Book: Вокруг пальца



Вокруг пальца

Йон Колфер

Вокруг пальца

Eoin Colfer

Screwed


© 2013 by Eoin Colfer

© А. В. Филонов, перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава 1

Клойстерс

Округ Эссекс, Нью-Джерси


Великий Элмор Леонард[1] однажды сказал, что нипочем не следует начинать рассказ с погоды. Вольно же мистеру Леонарду говорить, а всем его приспешникам строчить в своих молескиновых блокнотах, но порой рассказ начинается с погоды, и ему начхать, что там рекомендует легенда жанра, даже если это сам Э. Л. Так что если вначале погода, так лучше поставь ее, или окажешься по щиколотку в щепках истории без малейшего понятия, как склеить их обратно.

Так что ждите, что аккурат посреди первой главы разразятся некие серьезные погодные условия, а если под руку подвернутся детишки и животные, их тоже не миновать, и начхать на этого архаичного кинозвездного субъекта с сигарой и прищуренным глазом. Рассказ есть рассказ.

А раз рассказ есть рассказ, давайте его начнем…

Я лежу в кровати с красивой женщиной, наблюдая, как утреннее солнце воспламеняет ее волосы, будто некий электрический нимб, и думая в надцатый раз, что я ближе к счастью, чем когда-либо смогу подобраться, и на несколько ступеней ближе, чем заслуживаю после всей той крови, что я вынужден был пролить.

Женщина спит, и это, говоря по правде, лучшее время, чтобы на нее глазеть. Когда София Делано не спит, ей не по нраву, что на нее таращатся. Небрежный взгляд еще ничего, но по истечении пяти секунд визуального контакта ее опасения и фобии вырываются из-под спуда, и вдруг обнаруживаешь, что имеешь дело совсем с иным зверем, особенно если она забыла принять свой литий.

Разнообразные психозы – вовсе не часть натуры Софии. Они вскормлены. Еще будучи девушкой-подростком, София была психологически скультивирована Кармином Делано, своим жестоким супругом, пока не начала выказывать симптомы биполярного аффективного расстройства, шизофрении и деменции, и в этот момент принц Кармин подумал про себя: «Сучка рехнулась» – и купил билет в дальние дали, предоставив своей юной женушке сидеть дома и тосковать. Его же с той поры и след простыл. Ни уха, ни рыла.

А тосковать, как София Делано, не умеет никто. Будь тоска видом искусства, София по этой части – Пикассо. Отвлекается она лишь на то, чтобы изводить жильца этажом ниже, каковым по случаю оказался я. А потом с полгода назад я оказал ей довольно пустяковую услугу по дому – и бац, она уже убеждена, что я ее давно запропастившийся муж, не всплывавший на поверхность два десятка лет. В последний раз София была искренне счастлива, когда впервые пошла на свидание с Кармином в конце восьмидесятых, и потому иголку Софии заело на этом десятилетии. Ее прикид а-ля Мадонна жжет, ее Синди Лопер ошеломляет, но я бы сказал, что над Чакой Хан ей надо еще поработать.

Пару раз мы с ней поладили, но положа руку на сердце дальше этого я пойти не могу. Я знаю, что пары частенько воображают из себя кого-то других, но если один из партнеров искренне верит в это – наверное, в таком есть нечто противозаконное.

Но поцелуи-то в порядке вещей, правда?

А целоваться – боже, как же она целуется! Будто выпивает сердце из моей груди, а потом вкладывает обратно. А эти глаза? Большие, синие, чересчур подведенные тушью… Ради таких глаз любой мужчина заберется в порожнее брюхо деревянной лошади.

Один раз моя ладонь задела ее сиську, но чисто случайно, честное слово.

Порой мне кажется, что она знает, кто я. Может, вначале я и был Кармином, но теперь… По-моему, забрезжило.

Однако если я так чертовски благороден, как вышло, что я в одной постели с этой заглюченной дамой? Прежде всего, в жопу вас с вашими грязными мыслишками. А во-вторых, я лежу поверх покрывала, а София уютно и безопасно прикорнула под пуховым одеялом. Это единственный раз за полгода, когда я остался, потому что вчера вечером мы разделили бутылку красного, в котором было довольно танинов, чтобы свалить слона, и посмотрели «Амели»[2] – пожалуй, лучший фильм без насилия, какой я когда-либо видел.

Мы много смеялись.

С французским акцентом.

Помнится, я думал: «Вот так бы всегда».

Я обнаружил, что задеть Софию за живое способны пилюли плюс два бокала вина. Тогда я попадаю в фокус, и мы можем наслаждаться кино, как двое влюбленных среднего возраста.

А я влюблен в нее. Влюблен, как старшеклассник в королеву школьного бала.

Саймон Мориарти, время от времени вправляющий мне мозги со времени моей службы в ирландской армии, говорит, что я одержим чем-то недостижимым, а потому чистым навечно. Да где ему, к черту, знать? Нет на планете парня, способного лежать там же, где я, и не чувствовать, как занимается сердце.

И уж поверьте, София вовсе не недоступна. Она по-своему в лепешку расшибается, чтобы стать доступной, с тех самых пор, как мы свели приятельские отношения. Но я не могу сделать этого, и лежание на кровати вместе ничуть такому делу не способствует.

София открывает глаза, и я думаю: «Боже, пожалуйста, признай меня!»

И она говорит с таким придыханием, что прямо мурлычет:

– Эгей, Дэн. Как дела?

Вот оно: идеальный момент, так что я фотографирую его взглядом, прежде чем ответить.

– Просто отлично, – говорю я, и это правда. Любой день, когда я не Кармин, – замечательный день для Д. Макэвоя.

– Почему ты там? – спрашивает она, проводя пальцем по моему лицу, цепляясь ногтем о мою щетину. – Иди сюда, тут тепленько.

Я бы мог. Почему бы и нет? По взаимному согласию и все такое. Но София может в мгновение ока переключиться, и кто я тогда?

Кармин?

Чужак?

А этой девушке не нужны больше ни травмы, ни игры разума.

Так что я говорю:

– Эй, а как насчет того, чтобы я принес тебе кофе?

София вздыхает:

– Дэн, через пару месяцев мне будет сорок. Часы тикают.

Я пытаюсь улыбнуться, но выходит какая-то гримаса, и София проникается ко мне жалостью.

– Ладно, Дэн. Давай кофе.

Она закрывает глаза и потягивается, выгибая спину, и одна длинная нога выскальзывает из-под одеяла.

Я думаю, что, пожалуй, и сам не откажусь от кофе.

* * *

Когда я ухожу, она опирается на подушки с чашечкой капучино из пакетика и экземпляром «Карибского круиза»[3], который читала сотню раз, хотя за последние двадцать лет покидала здание считаное число раз. Перед моим уходом мы обмениваемся обещаниями. Я присягаю прийти, когда закончу у себя в казино, чтобы посмотреть «Манон с источника», не принадлежащий к числу моих любимых DVD, а София клянется, что проглотит пилюли, которые я оставляю в чашке на ее комоде.

Я полон оптимизма, что сегодня могу удостоиться очередного лоскутка рая.

Это может быть началом чего-то хорошего. У Софии голова встанет на место, а я ухвачу пару-тройку слов по-французски. Казино держится на плаву, и никто не пытался убить меня уже полгода. А что лучше всего, не считая пары алкашей, которых пришлось проводить из клуба пинком, мне уже давненько не приходилось причинять никому ничего.

Я очень даже мог бы к этому привыкнуть.

Люди могут умиротвориться. Такое возможно. Я видел их в парках и перед театрами. Господи, да я даже знаком с парочкой умиротворенных людей лично. Может, настал и мой черед…

«Не впадай в счастье, – осадил я себя. – Вселенная не может терпеть счастье долго», – что вряд ли станет заглавием книжки из серии «Помоги себе сам», которая появится на полках магазинов к следующему Рождеству.

Не успеваю я пройти я и пяти кварталов, бдительно высматривая умиротворенных людей, чтобы подкрепить свой аргумент, когда мой сотовый звонит. Я не глядя знаю, что звонит Зебулон Кронски, один из горстки моих друзей. Я знаю это, потому что он самолично установил «Доктор Бит» в исполнении «Майами саунд мэшин» в качестве его персонального звонка.

Эта небольшая деталь много говорит вам о моем друге Зебе. Стоит пять секунд послушать кубино-флоридскую полифонию – и на вас снизойдет прозрение, даже если вы с ним не встречались. Так вот, само собой, Зеб – доктор. Считает себя музыкантом, отсюда и крутой ретромотивчик Майами, а еще ему хватает наглости влезть в чужой телефон и помудрить с настройками. Кому ж такое понравится? Телефон человека – вещь личная, и нефиг в нем колупаться. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь сказал: «Эй, да ты поковырялся с моими обоями. Клево!»

Все это правда; Зебулон Кронски – засранец-хирург-косметолог, считающий себя музыкантом. И познакомься мы при нормальных обстоятельствах, наверное, я бы выскочил из комнаты со сжатыми кулаками, чтобы не вышибить из него дух, но мы познакомились, когда были в силах миротворцев ООН в Ливане во время войны, испытывая давление океанских впадин, так что нас связали узы крови и шрапнели. Порою фронтовой друг – единственное, что помогает пережить мирное время. Тот факт, что мы были по разные стороны Ближнего Востока, погоды не делает, мы оба чересчур стары, чтобы доверять сторонам. Сейчас я доверяю людям. Да и то немногим.

И строго говоря, я не был на какой-нибудь стороне. Я был посередке.

Я жду, пока Глория Эстефан закончит такт, а затем вскидываю свой «Айфон».

– Алло, – говорю я, придерживаясь ирландской максимы, что не следует выдавать информацию добровольно.

– Добренькое вам утречко, сержант, – говорит доктор Зебулон Кронски, раздирая мне уши своим голливудским ирландским акцентом.

– Доброе, Зеб, – отвечаю я уныло и с опаской.

У меня есть армейский дружок, который даже не признает факт утра, чтобы это не помогло засечь его позицию.

– Ты практиковался в этом акценте? – осведомляюсь я у него. – Он хорош.

– Правда?

– Нет, неправда, мудила. Акцент настолько скверный, что отдает расизмом.

Этим я наступаю на любимую мозоль, потому что Зебулон только-только начал посещать актерские курсы и воображает себя хара́ктерным артистом.

«Со мной чудна́я штука, – однажды признался он после бутылки чего-то противозаконного из Эверглейдс, то ли содержавшего аллигаторов пенис, то ли нет. – Я вроде как малость Джефф Голдблюм, а отчасти этот тип, что Монк. Понимаешь, о чем я? Я однажды был статистом в «Полиция нравов: такой-то гребаный город». Режиссер сказал, что у меня интересное лицо».

Интересное лицо? Ну-ну, браток. Вроде как нормальное лицо сплюснули между двумя полотнами зеркального стекла. Опять же, и мое лицо особых описаний не заслуживает. Угрюмый вид крутого парня впечатывался в него так долго, что так и остался и когда ветер переменился.

Моя расистская колкость Зеба не задела, и в ответ он обрушивает сокрушительную новость, не трудясь подсластить ее:

– Миссис Мэдден умерла, Дэн. Мы пребываем в überпросрации.

Мы с Зебом оба ценим словечко über[4], так что в эпоху небрежных «потрясающ» и полной путаницы по поводу терминов «чумово», «ужасно», «жестоко» и «радикально» мы приберегаем über для глаголов и существительных, действительно того заслуживающих.

Мое сердце дает сбой, и телефон вдруг кажется тяжелее кирпича. Нечего было мне раздумывать об умиротворении; вот так оно и кончается.

Миссис Мэдден умерла?! Уже?

Это неправильно. Как раз сейчас в моей жизни ни малейшего пространства для маневра. Мои проблемы упакованы плотнее, чем патроны в магазине.

Она не может умереть.

– Херня, – говорю я, но это лишь отсрочка, дающая моему сердцу шанс снова войти в ритм.

– Не херня, ирландец, – возражает Зеб. – Я сказал über. А с über не выёживаются, это наш код.

Вообще-то я не расстраиваюсь, когда не знакомая мне лично дама, хотя бы и родом из Ирландии, слетает с катушек, но мое собственное благоденствие сильно зависит от того, достаточно ли жива миссис Мэдден, чтобы раз в неделю звонить сыну.

Вот в чем тут штука: Майк Мэдден, возлюбленный сын, – большая рыба в нашем крохотном прудике, а под большой рыбой я подразумеваю самого свирепого жопиного сына-гангстера в нашем тихом городишке. Майк заправляет всей шпаной из клуба «Медное кольцо» на центральной улице Клойстерса. У него где-то с дюжину хулиганов с излишком оружия и дефицитом школьных аттестатов, и все так и рвутся поржать над ирландскими анекдотами Майка и причинить увечья всякому, кто бросит разводной ключ в машину Мэддена. Он и в самом деле смехотворен, этот кельтский хрен липовый с его ойрландскими переливами напрямки с «Тихого человека»[5]. В войсках я навидался хлопцев вроде него; полководцы районного масштаба с манией власти, не отличающие кулаков от мозгов, но долго сохранять корону им не удавалось ни разу. Неизменно выносило на поверхность очередного крутого типа с мерзким норовом и АК под кителем. Но Майк здесь, в Клойстерсе, попал в питательную среду, потому что уж больно городишко мелкотравчатый, чтобы хоть какой уважающий себя супостат сунул сюда рыло. Майк не так богат баблом, как прочие боссы, зато и не выбегает на стрелку неделя через вторую. Плюс к тому он может трепать языком с утра до вечера, и никто и шепнуть не посмеет: «Ой, бараться-всраться!»

Никто, кроме меня.

У нас с Майком в прошлом году был междусобойчик по поводу небольших фатальных трений, возникших у меня с его подручником. Зеб был тоже замешан, что пришлось всем участникам против шерсти. В результате я был вынужден попросить одного из своих ирландских сослуживцев изобразить вооруженного до зубов гнома в саду его мамаши в Балливалу, только чтобы гарантировать, что мы с Зебом продолжим вдыхать воздух округа Эссекс.

Источая угрозы матери этого типа, я чувствовал, как частичка моей души увядает. Ниже этого я не ползал, но никакого другого способа выпутаться не видел. Каждый день с той поры, как заключил эту сделку, я честно верил, что часть радиоактивных осадков от сделки с дьяволом заключается в том, что ты перестраиваешься по его образу и подобию. Были времена, когда выставлять на кон угрозы матери субъекта было немыслимо ни при каких обстоятельствах, особенно учитывая, через что пришлось пройти моей собственной маме.

«Я бы нипочем не исполнил эту угрозу, – твердил я себе что ни день. – Я не настолько плох».

Может, я сумею выкарабкаться и стать таким же, как был. Может, с Софией, лежащей обок меня в кровати с волосами, подсвеченными нимбом утреннего солнца…

Послушайте меня. Вещаю, прям как Селин Дион на корабле.

Как бы то ни было…

Ирландец Майк Мэдден обещал не выпускать кишки Зебулону и мне лишь до той поры, пока жива его мамочка, а вернее, обещал прикончить нас, как только его мамаша отправится на тот свет. Подоплека, как таковая, не важна. По сути, теперь, когда его мамаша почила, этот тип Майк привяжет нас с Зебом к бочке со спущенными штанами и полупинтой «Кей-Уай Джелли», трясущейся у него на ладони.

Метафорической смазкой.

Надеюсь.

По поводу этого последнего оборота мнение у меня неоднозначное. Я ощущаю знакомое утомление мозгов, возникающее, когда меня опять швыряет в бурлящий котел боя, но еще я самую крохотку чувствую облегчение, что миссис Мэдден померла и мне не придется ничего предпринимать по этому поводу. Во всяком случае, я надеюсь, что мне не придется ничего предпринимать по этому поводу. Уж лучше позвоню своему гному, когда перепадет минутка, потому что мой бывший сослуживец, приглядывавший за миссис Мэдден, славится своими упредительными ударами. Может, капралу Томми Флетчеру просто осточертело приглядывать за ней.

Я слышу голос Зеба в ухе:

– Йо, парень на букву «Д»? Ты сомлел на тротуаре?

Йо? Зеб обожает свою приемную культуру. На прошлой неделе он назвал меня «сьюка», и мне пришлось крепенько врезать ему костяшками в лоб.

– Ага. Я здесь. Просто скверные новости малость вышибли меня с рельс.

– Ай, Иисусе. Мы ж еще не кормим червей.

– Так что же случилось с матерью? Естественные причины, а?

Христе-боже, пусть это будут естественные причины!

– Отчасти естественные, – говорит Зеб с баламутящей неопределенностью.

Надобно признаться, я долго считал, что «баламутить» означает нечто другое.

– В каком это смысле отчасти?

– Ну, снег и молния.

– Продолжай. Расскажи, я же знаю, что ты прям помираешь от желания.

– Жаль, у тебя нет «FaceTime». Без видео это трудно оценить по полной.

Зеб уже всерьез задел меня за живое. Мне не следовало недооценивать его актерское мастерство.

– Зеб, очерти же!

– Очертить? Ты что, черненький чумазенький чертенок?

Я ору в динамики телефона:

– Что стряслось с гребаной матерью?!

Я проиграл, а значит, Зеб выиграл.

– Угомонись уж, ирландец. Какого дьявола?

Зеб без ума от игр. Его любимая – дергать за мои ниточки, но у меня и своя игра есть. Армейский психиатр малость просветил меня насчет манипуляций, что вообще-то в плане занятий не стояло, но он подумал, что это может пригодиться, увидев, что я перебираюсь в Нью-Йорк.

– Лады. Я спокоен. Но сейчас мне надо рвать когти – встреча в казино. Перезвони мне с доскональным отчетом попозже.

Я слышу копошение: Зеб заерзал на своем сиденье.

– Да брось, Дэнни, дружок. Есть у тебя время. Может, это последняя байка, которую тебе доведется услышать.

– Знаешь, что я тебе скажу: наговори на автоответчик, а я прослушаю потом.

Я переборщил.

– Пошел на хер, Дэнни. Треклятая встреча, хрен по всей роже… Ты меня почти достал, но я сжалюсь над тобой. Почтенная леди Мэдден отправилась покататься на лыжах, можешь в это, на хрен, поверить?



Я заключаю, что вопрос риторический, но Зеб ждет ответа.

– Нет, я не могу в это поверить, – без спешки отвечаю я.

– Что ж, поверь в это, ирландец. Эта старушка пристегнула лыжи и пустилась через вельд.

– Вельд. Поле. Это не иврит, а?

– Раз ты знаешь, что нет, так к чему перебивать? Ты вроде как меня ненавидишь.

Если и есть нечто более изнурительное, чем беседа с доктором Зебулоном Кронски, то я выстрелю себе в лоб, прежде чем испробовать это.

– Ну, это не горные лыжи, этого я не говорю, даме было восемьдесят пять лет, господи помилуй, но она вместе с собачкой отправляется через поле повидаться со старшей сестрой. – Зеб радостно хихикает. – Старшей сестрой. Вы, ирландцы, сделаны из вулканического материала или какого другого дерьма.

– Продолжай.

– Назревает буран. На холмах лежат большие угрюмые тучи, так что мамаша Мэдден решает срезать. Как выясняется, роковое решение.

Мне приходится сесть во время этого представления. Выбора нет.

«Роковое» и «угрюмые», охренеть…

– Она карабкается через перелаз, из-за чего мне пришлось потратить какое-то время на выяснение, что за черт этот перелаз, позволь тебе сказать. Так что старушка форрест-гампирует через ров, вскинув свою лыжную палку вверх, когда самый натуральный удар молнии попадает в ее палку, отправляя мамашу Мэдден прямиком в мир иной. Удар молнии, итить ее мать.

Удар молнии, итить ее мать. Вот вам и ссылка на погоду, да простит нас Элмор.

– Ты что, шутишь надо мной? – спрашиваю я совсем не риторически. Я и правда хочу знать, не прикалывается ли Зеб надо мной. Он проделывает подобное дерьмо все время, не зная никаких рамок. В прошлом году прямо посреди моей собственной процедуры по трансплантации волос он заявил, что у меня рак черепа. И талдычил это добрых три часа.

– Я не шучу над тобою, Дэн. У нее глаза сварились вкрутую прямо в глазницах. Один шанс на миллион.

Новость скверная. Хуже некуда. Майк никогда не держал меня за парня, владеющего паями в бизнесе «прости и забудь».

– Может, у Майка более широкая натура, чем мы думали, – говорю я, постигая ситуацию в целом. – Может, он осознает, что клуб – хороший источник доходов, и спустит это дело с нами на тормозах.

Зеб хмыкает:

– Ага? А может, если б у моего дяди Морта была голощелка, я бы нюхал кокаин с его жопы и перил его. Майк ни за что ничего не спустит на тормозах.

Мы с дядей Мортом чокнулись бокалами пару раз, так что теперь Зеб повинен в очередном гротескном мысленном образе, который мне придется подавлять.

Я вдруг нутром ощущаю леденящий ужас, охватывающий, когда случайно отправишь «мыло» о первоклассной заднице этой же первоклассной заднице.

– Зеб, поведай мне, что понесший тяжкую утрату Майк не сидит напротив тебя, слушая твои бреди о его несчастной, недавно почившей матери.

– Знамо, нет, – говорит Зеб. – Я ж не полный болван.

– Так откуда ж ты знаешь, что он ничего не спустит на тормозах?

– Да уж знаю, – вещает Зеб, спокойно, как слон, – потому что Майк прислал одного из своих трилистных шмендриков[6] захватить меня. Как раз сейчас я на заднем сиденье и меня везут в «Медное кольцо».

– Лучше мне двигать туда, – говорю я, прибавляя шагу.

– Именно так шмендрик и сказал, – говорит Зеб и вешает трубку.

* * *

Я искренне тревожусь, что мой сторожевой пес капрал Томми Флетчер перешел в оперативный режим и подключил старушку к автомобильному аккумулятору. Насилие никогда не было для него проблемой, хотя профиль в «Фейсбуке» описывает его как обаятельного плюшевого мишку. Дойду до того, что скажу, что некоторые самые памятные остроты Томми были вдохновлены моментами крайнего насилия. Взять для примера одну ночь в Ливане пару десятков лет назад, когда мы с ним были миротворцами ирландской армии, безвыходно застрявшими на слякотной крыше вместе со своим полковником между сторожевой вышкой и бункером, слушая, как над головами свистят гаубичные снаряды «Хезболлы». Я был готов Христом Богом присягнуть, что слышу в свисте снарядов мелодию «Ревнивого парня»[7], и думал про себя: «Слякоть?! На Ближнем Востоке не должно быть никакой слякоти!»

Но слякоть была не главной заморочкой. Хуже этой скользкой размазни и даже артобстрела был страх смерти, исходивший волнами от патруля из трех человек, и то, как он проявил себя в нашем командире. Полковник, настолько зеленый, что решил сопровождать своих парней в патрули, рассуждал, что его там и быть не должно, а потому ему никак нельзя погибать.

«Неужто эти тупые ублюдки не понимают?! – повторял он все более и более визгливым голосом. – Я прибыл лишь выказать капельку солидарности, бога ради! Нельзя же убивать человека за это».

Полковник оказался прав – «Хезболла» его не убила, боевики только выкололи один глаз и отрезали одно ухо, что подтолкнуло Томми к одной из своих бессмертных цитат в казарме пару часов спустя: «Типичный офицер. Зайди к нему не с того боку, и он ничего не слышит, ничего не видит».

Когда доходит до ярких сентенций, Оскар Уайльд рядом с капралом Томасом Флетчером отдыхает.

* * *

Я решаю припустить в «Медное кольцо» трусцой. Деловой район Клойстерса – всего пара квадратных кварталов, а такси пришлось бы следовать свежеиспеченной мэром системе одностороннего движения, призванной превратить честных граждан в буйнопомешанных в ходе их повседневных поездок в город и обратно. Как бы то ни было, пробежка дает мне возможность прочистить мозги, хотя шаркающий ногами неандерталец в кожаной куртке неизбежно провоцирует людей, на долю секунды проникающихся уверенностью, что их сейчас ограбят, глядеть с видом «какого черта?!».

Вообще-то субъекты моих габаритов быстро двигаться не должны, не считая боя в клетке, и обычно я веду себя чинно, не угрожая настарбаксенным цивильным, но сегодня ситуация квазиэкстренная, так что я топочу по тротуару к «Медному кольцу». Я говорю «квази», потому что почти уверен, что Майк не станет предпринимать никаких зверств в собственном заведении, плюс если б он хотел убить меня, Зебу вряд ли дали бы возможность уведомить меня загодя.

О наборе моих специальных навыков, как выразился бы любой другой долговязый ирландец, Майку известно все, и у него есть для меня предложение. Готов побиться об заклад, что этот жирный липовый ирлашка планирует, как лучше его изложить.

«Вот увидишь, паренек. Я бизнесмен. И то, что у нас нарисовалось, – коммерческая перспектива».

Вот только он говорит «пресс-перктива». По какой-то причине он не может произнести слово правильно, да я бы и не против, но он втыкает его в каждое второе предложение. Ирландец Майк Мэдден говорит «пресс-перктива» чаще, чем папа произносит «Иисус». А папа произносит «Иисус» очень часто, особенно когда люди захватывают его врасплох.

А мелочи достают меня взаправду. Я могу снести прямой удар в челюсть, но когда кто-то стучит ногтями по столу или снова и снова неправильно произносит какое-то слово, это бесит меня до чертиков. Я однажды выбил кофе из рук парня в метро, потому что он каждый раз дышал через чашку, прежде чем отхлебнуть. Казалось, что сидишь рядом с Дартом Вейдером, устроившим себе обеденный перерыв. И скажу я вам кое-что еще: три человека зааплодировали.

До «Медного кольца» с полмили по ровной местности, так что я вполне мил и расслаблен ко времени, пока добираюсь туда. Я не думаю, что придется разбивать чьи-нибудь черепа, но никогда не повредит заранее размять мышцы. После того как человеку перевалит за сорок, он не может ринуться в бой сразу же. Было время, когда я запросто тащил шестидесятифунтовый рюкзак по пыльному проселку на Ближнем Востоке; теперь же страдаю одышкой, когда выношу мусор. Ну, пожалуй, тут я преувеличиваю. Я могу прекрасно вынести мусор, но просто пытался донести мысль. Уже все из нас не так молоды, как раньше, за исключением мертвых. Они не стареют. А я могу присоединиться к их рядам, если не буду чертовски сосредоточен и не перестану пускаться по этим ментальным касательным.

Пыльные проселки Ближнего Востока? Боже правый!

Майк купил «Медное кольцо» по бросовой цене после того, как предыдущий владелец обнаружил в своей персоне несколько лишних дырок. Заведение классом примерно не уступает прочим клубам в Клойстерсе, округ Эссекс. Фасад выдержан в топорном морском стиле, коснувшемся деревянной облицовки и окон-иллюминаторов, но не тронувшем дверь из крацованного алюминия с несколькими массивными замками, пялящимися сквозь металл, как часовые оправы.

Снаружи стоит мужик, курит. Не такой уж крупный, но злобный и издерганный. А еще этот головорез не так уж рад моему появлению, потому что я как-то раз сделал ему больно. На самом деле повыбивал дерьмо почти из всей шайки-лейки Майка в тот или иной раз, так что если в этом клубе меня и встретят с распростертыми объятьями, то это будут объятья пираний, чующих свежее мясо.

– Йо, Недди, – окликаю я, помахав ему, будто мы приятели по теннису. – Майк меня ждет.

Недди Уилкок дергается, будто ему влепили затрещину, и я решаю, что ему припомнилась наша прошлая встреча.

– Просто успокойся на хрен, Макэвой, – говорит он, стискивая ладонью воздух перед своим нагрудным карманом. Это потому, что он горит желанием выхватить свою пушку и пристрелить меня, но ему приказано не светиться с оружием на публике.

– Я спокоен, Недди, а вот ты выглядишь малость взвинченным. Тебя тревожит, что вашего численного превосходства надо мной маловато будет?

– У нас твой друг там, внутрях, и в рожу ему целят из пистолета, – выпаливает Недди прямо на улице.

Долго смотреть на этого парня я не могу из-за его бороды. Он обзавелся одним из этих веников а-ля фолк-сингеры из «Мидлейк»[8], густо растущих на лицах крутых в наши дни, и тут все лады, у меня с этим никаких напрягов, я и сам носил расчудесную бороду в девяностых. А морщиться меня заставляет факт, что смахивающие на проволоку волосы из-под носа такой длины, что вплетаются прямиком в бороду, и получается, будто борода у него растет прямо из носа. Я вовсе не удивлен, что Майк держит его у дверей; кто же сможет заниматься своим делом, когда эта назальная бородища метет по округе? Да вдобавок борода у этого мудака рыжая, так что издали вид такой, будто Недди накостылял себе по роже и теперь весь в кровище.

Кровоточивая носопаточная бородища? Люди – звери.

По пути я искоса бросаю на Уилкока через плечо долгий взгляд, просто чтоб напомнить ему о былых болячках. Нипочем заранее не знаешь, не пойдут ли переговоры наперекосяк; глядишь, он и решит сделать ноги.

В «Медном кольце» чудесный ковер – шоколадно-коричневый с золотым люрексом. Бархат – самое подходящее слово. А стойка бара тешит глаз полированным грецким орехом, внушая пьянице веру в бармена еще до того, как тот попадется на глаза. Ирландец Майк и восемь его ребятишек сидят в баре, выложив стволы прямо на стол перед собой. А посередке восседает Зебулон Кронски, плетя одну из своих военных баек. По-моему, о том, как мы встретились на восточном базаре около казарм ООН в Ливане, где Зеб организовал подпольный кабинет косметической хирургии, снабжая религиозных фанатиков дермальными филлерами.

– Так вот, ваще. И едва я нацеливаюсь всадить шприц жира в хер мужика из ополченцев, как вваливается Дэниел хиляк Макэвой.

Майк смеется, но его головорезы – нет, потому что увидели, как я вхожу. Они вскакивают со своих мест, хватаясь за оружие. Двое мужиков попутали свои волыны и переругиваются, как дети, пока один не доходит до того, что достает фотку своей пушки, которую хранит в бумажнике.

Ситуация очень неловкая.

Майк порывается встать, но осаживает себя. Как ни крути, он все-таки босс.

– Дэниел, паренек! – говорит он. – Присаживайся.

Я крейсирую между столами, обходя их и картографируя местность, фиксируя положение стульев на случай, если мне придется швырнуть пару-тройку из них.

Майк на взводе.

– Да садись же, какого хера! Ты ж не спаниель.

В былые деньки его ребята при этом оборжались бы, но сейчас я величина известная, а это все едино, что горилла без поводка в помещении.

Я сажусь между Майком и баром с прямым видом на дверь и Зебом слева на случай, если мне придется звездануть по его дурной башке, чтобы заставить этот кусок дерьма скатиться вниз.

– Майк, – говорю я, предъявляя ему скорбную физиономию, – весть о твоей матери доставила мне искреннее огорчение.

У Майка к лацкану приколот портрет его старой мамаши в креповом бордюрчике. Если это и ирландский обычай, то я ни разу о нем не слыхал, а я там прожил лет двадцать с лишним.

– Ага, она была замечательной старушкой.

– А почему ты все еще не в самолете?

Майка бросает в краску, будто я сделал деликатный упрек, что он предпочитает торчать здесь, разбираясь со своими обидами, чем погребать на родном пепелище родную же мать. Конечно, именно это я и сделал. Специфика этой ситуации в том, что почти все козыри на руках у Майка. Единственное, что ему неподвластно, – это мой настрой, так что я не намерен сдавать этот последний козырь, пока не припрет.

– Мне в Ирландии будут не так уж рады. У них в таможенной будке есть моя фотка. У меня были кое-какие дела насчет семтекса[9] с ребятами. – При слове «ребятами» он мне подмигивает, и я понимаю, что он говорит о Республиканском движении, хотя упоминание о семтексе и так сориентировало меня в этом направлении.

– Ага, это осложняет дело. Почему бы нам не перейти прямиком к той части, где ты скажешь, зачем я здесь?

Майк любит покрасоваться, так что это требование малость уязвляет его. Боль от этого укола написана у него на лице, хотя картофельная рожа Майка, вылепленная потасовками в барах, при этом смахивает на жирную старую губку, стиснутую какой-то исполинской дланью.

– Все не так-то просто, паренек, – говорит он, касаясь портрета мамаши Мэдден на лацкане. – Я горюю. Меня прошибает потом, дерьмом и перепадами настроения. Я не просыхаю со вчерашнего дня.

Его мужики сочувственно бубнят. На слух – будто монахи где-то там вдалеке.

Тут вякает Зеб:

– У меня есть средство на этот счет. Три капсулы два раза в день. Правда, суппозитории, так что совать их надо прям туда.

Тарантино, конечно, мужик, но я вообще-то ни разу не купился на его перестрелки по треугольнику, которые он воткнул пару раз. Кто же может осерчать настолько, чтобы открыть пальбу, когда ствол целит в его собственную башку? Но теперь я начинаю думать, что при наличии где-то в этом треугольнике Зебулона Кронски всем прочим на собственные жизни становится начхать. Зеб может довести далай-ламу до отстрела дельфинов. Вот он я здесь, пытаюсь выцарапать хоть какой-то плацдарм, а он влезает с каким-то дерьмом насчет суппозиториев.

– Сделай мне любезность, Майк, – поспешно говорю я. – Убери этого гузнососишку отсюдова, пока никто не сорвался.

Майк щелчком пальцев подает знак Недди.

– Ты офигенно прав. Я уже едва не удушил его трижды. Однако жена его любит. Ее чудотворчик Зеб.

Что-то в голове у меня щелкает.

Зеб больше не на крючке.

Только я.

Зеб расстарался, не только обесценив себя в глазах Майка, но и сделав себя со своей ботоксной иглой незаменимым для миссис Мэдден. Может, он все же относится к собственной жизни не так безалаберно, как я думал.

Недди выволакивает Зеба прочь, а тот всю дорогу пытается встретиться со мной взглядом, но я – ноль внимания, фунт презрения. Зеб уже вел игру, и все время играл так, будто мы с ним на одной лунке.

– Да брось, Дэниел. Дэнни, дружок. В чем дело-то?

В голосе Зеба появились ноющие нотки вины. Он знает, мля. Хотелось бы мне, чтобы он знал, что я знаю, какого рода типичные инфантильные отношения мы поддерживаем, так что я выдаю ему вспышку своего гнева.

– Вашему брату, что, Иисус не нравится, правда? А как насчет Иуды? Он-то в ваших книжках есть?

Надо воздать Зебу должное, актер он неплохой. Он разыгрывает, что «шокирован» и «уязвлен до глубины души» весьма приемлемо. Сперва вся его голова отдергивается под напором моих слов, затем глаза его наполняются болью. Не так уж убого.

– Что ты там сказал, Дэн? Отвечай.

Вот тут-то представление Зеба и расползается по швам. Всякий, кто знаком с доктором Кронски, прекрасно знает, что его отклик на любое огульное обвинение являет собой двуязычную ектению из вариаций выражения «мять твою мать».

Я смотрю ему глаза в глаза.

– Ты выпадаешь из роли, Зеб. Ты потерял мотивацию.

Он все еще разевает рот, когда Недди выпихивает его из вертящихся дверей, и я не могу поверить, что несколько раз рисковал собственной головой ради этого неблагодарного. Благодарности я не жду, но был бы признателен за капельку солидарности.

Когда Зеб удаляется, изрядная толика крейзы удаляется с ним вкупе, и даже можно уверовать, что мы с Майком можем потолковать mano a mano[10], когда Майк вдруг говорит:

– Дэниел. Я понимаю, что мы малек увязли, но по-моему, мы должны высматривать тут пресс-перктиву.

Пресс-перктива. Я скриплю зубами. Мне надо заключить тут наилучшую сделку, и лопаться от злости из-за неправильного произношения – какое-то ребячество. Так что я не хлопаю Майка по его сальным брылям. А вместо того говорю:



– Майк. Ты горюешь, мужик. Ты только что утратил маму, а это серьезная травма для всякого, но только для нас, ирландцев, это сокрушительное потрясение.

Довольно хорошо, а? Я отрепетировал это по пути сюда.

– Вот именно, Дэн. Сокрушительное. Не в бровь, а в глаз. – Майк ощупывает креп на лацкане. – Но мы в долгу перед мертвыми, и этот долг – продолжать жить. Мы уважаем тех, кто идет дальше, вцепившись жизни в глотку, так сказать.

Смахивает на то, что репетировал не я один. Я немножко киваю, вроде как впитывая мудрость слов Майка, но на самом деле прикидывая, удастся ли мне запустить пальцы в его жирную шею, прежде чем его парни меня расстреляют. Сомнительно. Нас разделяют стол и расстояние в десять футов.

– Вот как обстоит, Дэниел, – говорит Майк. – У меня имеется предложение. Это настоящая пресс-перктива для тебя выбраться из ничтожества.

Он снова это произнес, и лицо у меня передергивается, будто мне дали оплеуху.

– Из ничтожества? И до какого величия?

– Из такого ничтожества, что мне больше не придется тебя убивать.

– Ты хочешь сказать, меня и Зеба?

Майк кривится-ухмыляется, как будто не владеет собой.

– Ну, не то чтобы так уж Зеба. Он вроде ручного докторишки миссис Мэдден. Теперь у нее больше друзей. Все победители. Но ты – тебя можно списать в расход.

Изумительно. Меня можно списать в расход. А когда со мной было иначе? Это накорябают на мешке для трупов, в котором меня похоронят. Как-там-его списан в расход.

– Вот оно что? Тебе больше не придется меня убивать? А как же «крыша» для клуба? Она не на кону?

Майк смеется:

– Нет. Даже близко не лежала. У нее даже почтовый индекс не тот, что у долбаного кона.

Это хорошая новость, потому что если бы Майк не ожидал, что я переживу отказ от его предложения, он не выставил бы на обсуждение месячное жалованье. Почему бы и нет? Опять же, мною могут и играть.

Майк откашливается для пространной речи.

– Ты должен вопросить себя, Дэн, а почему мистер Мэдден дает мне пресс-перктиву свести счеты?

Полная неразбериха: Майк говорит о себе в третьем лице, зато обо мне в первом.

– Стоит ли мне принять эту пресс-перктиву? – продолжает Майк. – Или мне надо швырнуть эту пресс-перктиву ему в лицо?

Наверное, ты надо мной издеваешься. Я чувствую биение жилки на виске.

– Потому что пресс-перктивы вроде этой подворачиваются не каждый день.

А-а-а-а! Надо с этим покончить. Надо заговорить.

– Майк, позволь мне задать тебе вопрос.

В голове Майк уже на два абзаца опережает свой монолог, так что от этого у него перехватывает дыхание в горле. Я спешу пропахать дальше, прежде чем он сумеет найти очередной благовидный предлог сказать «пресс-перктива».

– Что ты тут делаешь?

Майк щурит свои глазки-бусинки, и на миг они совершенно скрываются в его физиономии, покрытой лопнувшими сосудами.

– А что любой из нас тут делает, Дэниел?

– Нет. Я имею в виду, что ты делаешь тут? В Клойстерсе. Нью-Джерси – штат итальянский. В Джерси нет ирландских банд. Ты как чирей на жопе супермодели, Майк. Ты не вписываешься.

Стул Майка скрипит, когда он откидывается на спинку, и я могу окинуть взглядом всю его корпулентную фигуру, которая лет пять назад могла внушать страх. Теперь же я вижу стареющего запойного пьяницу, втиснутого в дорогой костюм, пропитанный его по́том до полной потери класса. Он еще силен, но если злоупотребит своей силой, его может хватить инфаркт. По моему непросвещенному мнению, у Майка в запасе от силы лет пять, прежде чем его сердце лопнет от беконного сала. Может, я мог бы ускорить этот процесс, просто оставив Зеба в этом зале.

– Итальянцы не хотят елдыкаться со мной, – наконец говорит он, действительно отвечая на мой вопрос, хоть и неискренне. – Городишко у нас тихий, паренек, и он не стоит кровопролития.

– Ага, пожалуй, – бросаю я небрежно, подразумевая, что Майк в самом деле мог бы причинить итальянской шайке серьезный урон.

Ну, может показаться, что этот незатейливый комментарий не в ладах со вздорными аргументами, которые я изливаю, но у меня есть метод. Еще в промежутке между турне по Ближнему Востоку с ирландской армией приписанный ко мне мозгоправ доктор Саймон Мориарти дал мне пару советов, как попытаться справиться с имевшимися у меня проблемами с власть предержащими. Прямо так и вижу его вытянувшимся на кушетке в кабинете, где следовало бы лежать мне, курящим толстую сигару и стряхивающим пепел в кружку, балансирующую на его фанатской футболке группы «Рэмоунз»[11].

«Видишь ли, Дэн. Твой средний начальник проложил дорогу наверх кулаками и локтями, так что в глубине души считает, что не заслуживает этого положения. Так что сперва выдай ему парочку тщательно выстроенных оскорблений, просто чтобы показать, что ума тебе не занимать. Затем, когда он будет хорошенько запуган, начинай по капле выдавать комплименты. Пару недель подобной байды, и он будет есть у тебя с ладони».

Пары недель у меня нет, так что придется положиться на то, что оскорбительный фундамент Зеб уже заложил.

– Не, итальянцы сюда не заявятся, – продолжал Майк, подравнивая свою плоскую кепку на манер, наверное, призванный передать его беспощадный настрой по отношению к итальянским гангстерам. – Это вроде как со спартанцами. Сразу много их сюда набиться не может, и мы можем валить спагеттиО день-деньской.

СпагеттиО. Миленько.

– Люди у тебя определенно имеются, – говорю я, встраивая очередное оскорбление в комплимент.

Люди Майка играют мускулами, заставляя свои куртки поскрипывать.

– С другой стороны, я повыбил дерьмо из большинства этих мужиков в одиночку, дважды, раненый, пару месяцев назад. Наверное, сейчас смогу вырубить четверых или пятерых из них, если придется.

К этому Майк готов.

– О нет, паренек. Больше нас за шкирман не схватишь. Келвин прямо сейчас нарисовал на твоем черепе красную точку.

И вовсе не в буддистском смысле, прикинул я.

Келвин. Я его помню. Молодой парнишка, весь в своих полицейских процедурах. С невозмутимым видом мелет вздор вроде «трасологические улики» и «типирование ДНК». Майк его обожает. В прошлом году он повысил мальчонку до номера второго. И вдруг я готов поклясться, что чувствую на затылке лазерную точку.

– Лады, тогда давай прямо к сути. Что я здесь делаю?

– Ты имеешь в виду метафизически? – говорит Майк, доказывая, что люди всегда могут тебя удивить.

– Нет. В смысле, зачем я сижу в твоем новом клубе, когда должен находиться в своем, занимаясь реконструкцией, чтобы ты мог поднять свои тарифы?

– Ты здесь, потому что я задолжал тебе убийство. Ты задержал всю мою деятельность на многие месяцы. Дьявол, паренек, ты отправил моего подручника в землю. Ты видел пресс-перктиву сделать мне больно, и ты воспользовался этой пр…

Я не могу этого снести. Будь он проклят, мой вспыльчивый нрав.

– Погоди-ка секундочку, паренек. Думаешь, я хотел угрохать твоего парня? Думаешь, это не лишило меня сна? Я дал ему все шансы уйти на своих двоих – так нет, твой звезданутый подручник полез на меня с заточкой, и мне пришлось обороняться. Я увидел пресс-перктиву выжить и воспользовался ею.

Келвин хихикает и тотчас же извиняется:

– Извини, Майк. Он сказал то слово. Ну, знаешь, которое ты говоришь, прям как ты говоришь.

Майк расстроен, что вся беседа катится не так, как он рассчитывал.

– Какое слово, Келвин? Какое это еще елдыканое слово?

Я спасаю задницу Келвина.

– Да ты заноза, Майк, знаешь ты это? Всегда пытаешься найти предлог для своего фуфла. Ты собираешься убить меня и сжечь мой клуб, если я не сделаю чего-то там для тебя, правда ведь? Так что просто скажи мне, что такое это что-то.

В этот момент я явно бросил свою психологическую тактику. Надолго меня не хватило. Преждевременное раздражение.

– Может, я просто убью тебя, – говорит Майк, осерчавший, что оказался предсказуемым. – Об этом ты никогда не думал?

– Нет, Майк. Потому что если б я был нужен тебе в виде трупа, тогда четверо или пятеро твоих парней оказались бы в больнице, а у меня заимелись бы неглубокие раны. Быть может.

Эта реплика переполняет лимит дерьма Майка, и он на секунду прикрывает глаза. А когда открывает их снова, мы лицезрим Темного Майка. Майка Беспощадного. Этот тип сбросил лоск цивилизации, как змея сбрасывает мертвую кожу. Ирландец Майк несет в себе расовую память кровавой революции, тюремных протестов и пырялова в темных переулках, и пара десятков лет в Нью-Джерси с вклиненными периодическими паломничествами на бродвейские представления надолго затушевать ее не могут.

– Лады, знаешь что? Пошел ты на хер, Дэн. Пошел на хер. У меня разыгрывается херова мигрень слушать твое херово дерьмо.

Какая уйма херов ни с того ни с сего. Когда я был вышибалой на полную ставку, я выдвинул гипотезу, утверждавшую, что между числом «херов» в предложении и неотвратимостью того, что херомёт полезет в драку, существует четкая корреляция. Четыре хера, и пора вытаскивать руки из карманов.

Атмосфера явственно накаляется. Мальчики Майка клонятся внутрь, будто высокие цветы, тянущиеся к солнцу. Они чуют, что время отрабатывать свою зарплату не за горами.

– Вот как все обстоит, понял? – говорит Майк. Губы его покрывают капельки слюны. – Этот город принадлежит мне, а ты мне невдупленно задолжал, Макэвой. Поворачивай это, как знаешь. Так вот, у тебя есть два способа выбраться из этой ямы. Либо Келвин продырявит тебе башку прямо сейчас и мне придется мыть пол «Хлороксом», либо мне нужен болван для доставки пакета парню по фамилии Ши в Сохо, который может быть малость вспыльчив. Вот. Два варианта. A или B, никакого C. Ой, вообще-то погоди. Есть вариант C. Вариант C – это Келвин сперва стреляет тебе по яйцам, а потом стреляет в голову.

Похоже, вариант B менее чреват незамедлительной ликвидацией, чем остальные. Впрочем, выглядит чересчур просто: доставить пакет к типу, который может быть малость раздражителен?

Малость раздражителен. Бьюсь об заклад, это преуменьшение века.

Все это чушь собачья.

Вероятно, Майк выдвигает меня на роль величайшего козла отпущения в истории. Я могу кончить с более одурелым видом, чем троянские мужики, которые приволокли полую деревянную лошадь в свой до недавнего времени осажденный город, дали страже выходной, а себе устроили пьяную оргию. Впрочем, есть тут и плюс: одуревшим я буду выглядеть недолго, потому что скорая смерть наверняка будет наступать зачинающемуся одурению на пятки.

– Нет, Майк. В жопу это. Попытаю судьбу прям сейчас. Почему бы нам не разыграть сценарий про бой насмерть? Я буду класть твоих ребятишек по паре зараз.

Майк лезет в карман и достает пакетик кокаина, высыпает на ладонь и просто слизывает, будто осел, лопающий сахар.

– Мне нужно было как-нибудь снять напряжение, – говорит он после минутной отключки. – А иначе, паренек, я просто убил бы тебя и насрал на это. Думаешь, я не знаю, что ты срешь мелким бисером? Ты можешь хамить мне хоть до Судного дня, но правда в том, что ты напуган, и чувствовать себя так сейчас – самая умная штука.

Блям. Похоже, кокаин прочистил Майку мозги.

– Ага, я напуган, но я не стану скакать из этого огня да прям в твое полымя. Мне нужно больше подробностей. Что в пакете? Откуда мне знать, что этот тип Ши не пристрелит меня на месте?

– Пакет могу доставить и я, мистер Мэдден, – говорит Келвин, жаждущий любой ценой вскарабкаться обратно на лестницу популярности после злополучного «пресс-перктивного» смешка.

Майк трет глаза своими толстыми большими пальцами.

– Нет, Келвин. Ты мой парень, и ты нужен мне здесь. Ши – просто оголенный провод под напряжением, так что мне нужен миротворец. – Он смотрит на меня. – Ты ведь миротворец, а, Макэвой?

Майк вытаскивает из выдвижного ящика конверт, достает его содержимое и разворачивает веером на столе.

– Облигации на предъявителя, Макэвой. На сумму двести тысяч долларов. Это лучше наличных. Я задолжал этому типу Ши, и именно так он хочет получить оплату. Этим херовинам полсотни лет, и они повидали больше крови, чем залив Свиней, – и все же они чисты до скрипа, а возить их легче, чем деньги. Я хочу, чтобы ты взял эти облигации и доставил их мистеру Ши в этот отель в Сохо посреди дня. Вот так вот просто. Сделаешь одно только это без своих хитрожопых приколов, и по-моему, ты уже на двадцать пять процентов выбрался из ямы.

– Двадцать пять процентов – туфта, – говорю я. – Пусть хотя бы пятьдесят.

– Конечно, – откликается Майк с кривой усмешкой. – Насрать, пусть будет пятьдесят.

Проклятье, Майк Мэдден мной играет.

– А что, если я твое предложение отвергну?

– Сам знаешь что.

– Скажи мне. Выкладывай, тут никаких подвохов, а?

Майк вылизывает складки ладони, и я впервые замечаю, что этот человек горюет вполне искренне, на свой извращенный лад. Когда некоторые типы впадают в тоску, им нипочем не полегчает, пока они не увидят, что кому-то даже хуже, чем им.

– Если ты не сделаешь этого для меня, то я уж тебе кое-что сделаю, или этой вольтанутой Софии, что ты пригрел под крылышком, а может, этому твоему напарнику. Не знаю. Что-нибудь. Сейчас я об этом толком подумать не могу, но это будет что-то жестокое, абсолютно несоразмерное тому, что ты задолжал. Вернее этого только облигации на предъявителя. – Зрачки Майка сужаются в булавочные проколы. – Так что стереги эти облигации, будто от них зависит твоя жизнь.

Как и есть на самом деле.

Говорить ему это не обязательно, я и сам могу додумать.

Глава 2

Мой день только что невероятно осложнился, и я не могу избавиться от ощущения, что в изрядной степени благодаря чаше яда дружбы с доктором Зебулоном Кронски. Но моему языку придется взвалить часть ответственности и на себя. Всякий раз, когда мне приходится сталкиваться с Майком лицом к лицу, я обнаруживаю, что не могу не огрызаться и не глумиться. Когда я слишком на взводе, мой язык вроде как начинает действовать независимо от сознания, съеживающегося, как кусок вырезки на раскаленном камне. Саймон Мориарти, мой бывший мозгоправ, прокомментировал эту тенденцию во время одного из наших сеансов, когда я претендовал на юмор, чтобы приукрасить собственный боевой посттравматический синдром.

– У тебя две проблемы, сержант Макэвой, – сказал он мне, пока я стоял у окна, озирая плац.

– Всего две? – помнится, сказал я. – Наконец-то мы стронулись с мертвой точки.

– Ты наблюдаешь одну из своих проблем прямо сейчас. Сплошной треп. Словесный понос.

– Словесный понос? Обосраться, – произносит мой язык.

Саймон хлопнул в ладоши.

– Ну вот, опять. Профессиональным языком говоря, эта навязчивая реакция называется отрицанием. Ты используешь ее как механизм адаптации.

– Отрицание… Слово слишком сложное для ничтожного сержанта, доктор.

– Время от времени ты бываешь отчасти занятен, но как раз сейчас ты попусту тратишь собственное время.

Я смягчился:

– Лады, Саймон. Поведайте же мне.

– Отрицание – классический оборонительный механизм. Он защищает эго от вещей, совладать с которыми индивидуум не способен. Так что пациент, по существу, отказывается поверить, что переживает стресс, и могу вообразить, что ты сыплешь остротами в любой стрессовой ситуации, даже не сознавая этого. И чем опаснее ситуация, тем больше ты ерничаешь.

Я поразмыслил над этим. Несомненно, я вправду частенько спускаю язык с поводка и стреляю себе же в ногу. Я-то думал, что это бравада, нечто эдакое, чем остальные неохотно восхищаются.

И тут меня осенило.

– Эй, док! Вы сказали, что у меня есть и другая проблема?

– Совершенно верно.

– А мне-то поведать планируете?

Подкатив к окну в своем офисном кресле, Саймон закурил черуту, выпустив дым за окно.

– Твоя вторая проблема в том, что получается не очень смешно, а народ терпит ерничанье лишь тогда, когда оно забавляет.

Это меня уязвило. Про себя я украдкой всегда считал себя остроумным.

* * *

Зеб в коридоре умоляет Недди врезать ему в живот.

– Ну же, мужик, садани мне, – уговаривает он, задирая рубашку, чтобы явить взорам живот, столь же рельефный, как полиэтиленовый пакет с молоком. – Просто так. Я работал с DVD-дисками Зум Супермастера «Тренер звезд». Ты не сможешь сделать мне больно, даже если захочешь. Этот пресс тверже камня.

Я вижу, что мозги Недди Уилкока просто плавятся. Обычно люди не просят нападать на них, однако наняли-то его как раз делать людям больно. Я вывожу обоих из затруднения, по пути походя заехав Зебу в солнечное сплетение. Он рушится бездыханным мешком, и я не могу сказать, что на губах у меня не играет усмешка.

– Тебе следует попросить деньги за эти DVD обратно, Зеб, – бросаю я на ходу, и снимай это кто-нибудь на пленку, выглядело бы круто.

Меня подмывает остановиться и поглядеть, как Зеб извивается на ковре, но с меня довольно и услышать, как он блюет.

Я успеваю отойти на два квартала, прежде чем он ухитряется поравняться со мной на своем «Приусе». Кто-то ляпнул Зебу, что Леонардо[12] водит «Приус», и этого оказалось достаточно.

– Какого хера, ирландец? Ты испытываешь нашу дружбу на прочность.

Я шагаю дальше. Не лезь в дебаты с Зебом Кронски, а то рехнешься. Что не мешает мне думать, что я мог бы ответить.

Я испытываю нашу дружбу на прочность?! Я?! Из-за тебя мне придется доставить разнесчастный конверт раздражительному типу в Сохо. Из-за тебя я снова влип, зависнув между жизнью и смертью. А жизнь-то моя – да и смерть, наверное, тоже.

– Я-то думал, мы команда, Дэн. Semper fi[13], брателло.

Semper fi, бодать мою ирландскую сраку. Он был медиком в израильской армии, а я – миротворцем ООН. Никаких морпехов между нами.

Я шагаю вдоль квартала, а он катит рядом, как сортир на колесах.

– Это из-за старушки Майка? Ладушки, я тут пытался наладить отношения, но потом я собирался ввести тебя, чтобы заложить изумрудную трубу[14]. Я делал это для нас обоих.

Я скриплю зубами. Правда? Для нас обоих? Так как же получилось, что у меня в кармане этот конверт, а ты целишься впрыскивать домохозяйкам Джерси дешевый японский филлер? Как-то оно несправедливо.

Зеб закуривает толстую сигару, наполняя интерьер «Тойоты» голубым дымом.

– Я думаю с дальним прицелом. Я пользую сучек Майка уже пару лет, и мы в шоколаде. Как насчет того, откуда я знаю, что миссис Мэдден устроила себе долбаное электроубийство?

Еще пара кварталов, и я в казино, а Зеб обнаружит, что в «Слотц» ему вход закрыт.

– Прям не верится, что ты мне врезал, – вещает Зеб, напрочь не способный предаваться раскаянию слишком долго. – Я-то думал, что ты мой бобеши.

Я уж начинаю верить, что Зеб выдает эти невероятно непрорубаемые заявления, просто чтобы спровоцировать меня на драку. Если план в этом, то срабатывает он всякий раз.

Я делаю два стремительных шага к окну «Приуса».

– Не можешь поверить, что я тебе врезал? – ору я, привлекая взоры кучек утренних перекурщиков на тротуарах. – Ты умолял, чтобы тебе врезали. Господи правый, ты даже рубашку свою задрал!

– Я же не просил, чтобы мне врезал ты, – возражает Зеб. – Тот, другой тип был просто рулет с вареньем. Его удар мой пресс выдержал бы.

Я меняю галс.

– А бобеши? – интересуюсь я, хлопнув ладонью по «Тойоте». – Это-то вправду?

– Эй! – вскидывается Зеб. – Полегче с машиной! Ты что, против окружающей среды?

– Я долбаный ирландский католик, но даже я знаю, что «бобеши» значит «бабушка». Теперь я твоя бабуля?

Зеб ни капельки не раскаивается.

– Пациентам нравится идиш, так что я время от времени втыкаю словечко-другое. Это придает мне мудрости, что ли. Я просто хотел затронуть гребаную семейную струнку, будто мы братья. Правду сказать, я скорее по части иврита, Дэн. Так ты что, из-за этого дуешься? Я не знаю идиш?

Спорить с этим типом – что бродить по чертову лабиринту. Будто держать угря, ежели простите мне коверкание метафор.

Я опираюсь на минутку на авто, чувствуя его мягкое тарахтение лбом, потом выпрямляюсь.

– Лады. Ступай домой, Зеб.

– А мы в порядке?

– Ага. В шоколаде. Как угодно. Просто выбрось из головы.

Зеб стряхивает пепел на асфальт.

– А как мой акцент?

Я уложен на лопатки, и он это знает.

– Твой акцент?

– Ты сказал, что мой ирландский акцент – отстой. Я над этим работал, мужик. Я смотрел «Далеко-далеко»[15] дважды. – Он кроит рожу, призванную изобразить Тома Круза. – Ты приколист, Шеннон, – интонирует он. – Какой же ты приколист.

Мне впору рухнуть на асфальт. Я могу к ночи отправиться на тот свет, а этот елдак носится с ушибленным эго.

– Это хорошо, – говорю я ради мира. – Просто жуть.

Взгляд Зеба устремлен вдаль.

– Я мог бы сыграть эту роль просто обубенно.

– Может, они сделают перезапуск, – бросаю я.

Мне этот термин знаком, потому что мы с Зебом массу своего времени, как два холостых козла среднего возраста, проводим за просмотром телика. Насколько это круто и авангардно? Большинство наших цитат и любимых эпизодов принадлежат вопиюще отмененным сериалам «Терьеры»[16] и «Дэдвуд»[17].

«Шалав трахают».

Классика.

Какого черта кому-то пришло в голову снимать с показа «Дэдвуд»? Если этот тип когда-нибудь заявится в мой клуб, ему лучше прихватить с собой рейтинги популярности.

Зеб вскидывается:

– Перезапуск. Ыгы мля!

– Ыгы мля, – устало соглашаюсь я.

Узрев эту перспективу перед собой, Зеб дает «Приусу» по газам и несется по улице со скоростью четырехлетки на роликах, а я уже не в первый раз гадаю, не будет ли моя жизнь без него менее жалкой.

Ыгы мля.

* * *

На обшарпанном конце переулка ночных клубов Клойстерс находится «Слотц». Мое царство. Где-то без двух минут бордель – большинство ночей.

Я выиграл аренду этого заведения в покер пару месяцев назад и подумал, что мог бы заодно занять квартиру, расположенную над клубом, раз уж я и так за нее плачу. Предыдущий арендатор жил в другом месте, но держал апартаменты в качестве, как он нежно выразился, траходрома. Можете смело поставить последний цент на то, что я привел команду профессиональных уборщиков с пароочистителями, дабы они выгребли дерьмо из комнат, прежде чем переехать, но оставил себе водяной матрас и джакузи, работающую – подумать только – от монет. Держу пари, если б Майк знал о джакузи с монетоприемником, он непременно захотел бы отхватить кусочек. Я понимаю, что крыша – неизбежное зло, но эти субъекты, похоже, не осознают, что на дворе рецессия.

Зеба идея джакузи не вдохновила.

«Гребаные малафейные бассейны, – проинформировал он меня однажды ночью, когда сумел закадрить в клубе классную дамочку, и я галантно предложил обоим горсть мелочи, чтобы побарахтаться в моей люксовой моторизованной ванне. – Как ты думаешь, что там творится под этими пузырями? И часто ли ты чистишь трубы? Эта перламутровая слякоть, наверное, уже проникла в систему водоснабжения. А мы там заглатываем головастиков какого-то типа, облизываемся и говорим “ням-ням”».

Наверное, чтобы быть врачом, ум не требуется.

Я пытаюсь относиться к «Слотцу» с позитивом, но это трудновато, потому что призрак сраной дыры все еще витает над ним. Это заведение было помойкой десяток лет, а еще два десятка до того – сортиром, но мы пытаемся переломить ситуацию. Я и мой деловой партнер Джейсон Дайал.

Надо воздать Джейсону должное, изрядную часть работы тянет он. Этот парень стал для меня открытием и даром божьим. А если это и малость чересчур, то лишь потому, что Джейсон – гей, и я склонен перехваливать его, только бы выказать, как мне на это обстоятельство накласть. Я смущаюсь, когда он начинает муссировать словечки вроде «пидор» и «гомик», но Джейсон говорит, что в этом деле так давно, что считает себя вправе теперь малость попидорасить.

«В безопасном окружении я принцесса, Дэнни, – сказал он мне пару месяцев назад. – Так что сейчас ты насладишься лицезрением настоящего меня».

«Отымись», – отрезал я, замахиваясь, отчего он застыл как вкопанный.

С той поры я воздерживаюсь от рукомашества.

Так что как бы там ни было, Джейсон был моим партнером несколько лет с той поры, как мы стали придве́рными в этом заведении. Я всегда знал, что на него можно положиться, но не знал, что у него еще и прирожденная деловая сметка, и притом он умеет обращаться с инструментом – и это не эвфемизм. Я простоял рядом с этим мужиком на крыльце добрую часть десятилетия под дождем и снегом, придерживая двери для торчков и извращенцев, и ни черта о нем не ведал. Опять же, и он обо мне ведал квадратный корень из ни черта. Но теперь мы бизнес-партнеры, заинтересованы в будущем друг друга, так что в уравнение вошло взаимное доверие. На повседневной основе это тешит душу, но в долгосрочной перспективе дело скверно, потому что теперь Майк привлек наказывать меня за грехи кого-то другого.

Итак, София, моя типа подружка по хорошим для нее дням.

Доктор Зеб, мой приятель мирного времени из ливанского района боевых действий.

И Джейсон, мой помавающий инструментами бизнес-партнер.

Уже три друга. Я превращаюсь в мисс Популярность.

Заметив меня входящим в парадную дверь, Джейсон спускается со стремянки и приветствует меня.

– Эгей, начальничек. Наконец вернулся, а то я уж разволновался.

– Поменьше язвительности, Джей. Да к тому ж теперь мы партнеры, забыл разве?

В джинсе́ и каске Джейсон смахивает на футбольного полузащитника, и я знаю, что будь Зеб здесь, он бы непременно спросил, привел ли Джейсон в клуб остальных «Виллидж пипл»[18], и Джейсон хохотал бы до усрачки. Мне же остается лишь уповать достичь подобной непринужденности.

– Ага, партнеры. Я делаю всю работу, а ты удостаиваешь нас своим присутствием, когда день уже на исходе.

– Извини, Джей. Больше не повторится.

Джейсон отлепляет от шлема листочек «Пост-ит», вероятно наклеенный туда Марко – его возлюбленным и нашим старшим барменом.

– Вот список дел на сегодня.

Я вешаю свою кожаную куртку на стойку.

– Изложи вкратце, Джей. Мне надо умыться и бежать. Проблема от Майка.

Джейсон рычит, и я вижу брильянтик, сверкающий в его резце; и не думаю, что есть на земле хоть одна живая душа, способная употребить термин «принцесса», чтобы описать его прямо сейчас.

– Этот тип Майк – заноза у нас в заднице, Дэн. Брось. Мы кое-что умеем; думаю, мы можем позвать пару человек и убрать его.

Джейсон знает уйму всего о бухгалтерии и реконструкции интерьеров и, может быть, способен очень даже недурно раскалывать черепа, но он ни фига не знает о тактике, и я имею в виду не нажатие на спусковой крючок, а способность примириться с самим собой после этого.

– Никто никого не будет убирать, Джей. Мне надо выполнить поручение Майка. А ты продолжай тут разгром.

Джейсон надувает губы, что для меня в новинку.

– Это не просто разгром, Дэнни. Когда мы закончим, эта помойка станет дворцом. Во всем помещении будет открытая планировка. Клянусь, я мог бы разодрать эти перегородки собственными зубами, и самое приятное, что нам даже не требуется разрешение, потому что на исходных чертежах их нет.

Роль партнера стала для Джейсона настоящей дозой в вену. Он делает все с энтузиазмом пятилетки, подсевшего на «Скиттлс».

– Замечательно. Так что же у нас на сегодня?

Это безумие; я треплю языком, будто это самый обычный день, когда мне надо доставить двести косарей в доисторической валюте, прожигающей у меня в кармане дыру. Мне приходит на ум, что с Майка станется послать за мной кого-нибудь, чтобы стибрить его собственные облигации и подставить меня перед Ши. Так он одним махом избавится от долга перед этим типом и переложит риск подкрадываться ко мне на кого-то другого.

Джейсон расхаживает со мной, будто мы пребываем в коридорах власти, и я пытаюсь сосредоточиться на том, что он говорит.

– Сегодня мы проламываемся из задней комнаты к рулетке. Это практически удваивает нашу площадь. Я привлек пару ребят помочь. Чудненько подмалевать зеленой и желтой краской. – Он многозначительно смотрит на меня. – Тебя устраивают эти цвета, так?

Прямо сейчас оттенки эмульсионки стоят где-то в самом конце списка моих забот.

– Разумеется. Почему бы нет? И при этом к пятнице мы все равно откроемся?

– Будет малость не закончено, но открыться мы можем, разумеется.

– Хорошо. Молодца!

Это правда. Джейсон молодец. Без него и его сети доброй воли мы не могли бы позволить себе обновить краску.

Я собираюсь позволить себе секунд на пять мыслить позитивно, так что имитирую прямой удар, а Джейсон имитирует блок.

– Я полон высоких чаяний, Джей. Не исключено, что мы сможем заработать на хлеб. Все мы.

– Насрать на хлеб, – отзывается Джейсон. – Мы сорвем банк.

Я морщусь. Это ирландско-католический упреждающий укол совести любому выражению оптимизма. Гордость приходит перед падением. У еврейской нации то же самое, как выражается Зеб: «Как только начинаешь залупаться, тебе сразу делают обрезание».

Как и многие высказывания Зеба, тщательного рассмотрения оно не выдерживает, но мысль доносит.

Плюс к тому даже банки в наши дни банка не срывают.

* * *

У меня есть что-то типа плана по поводу ситуации Майк-облигации-на-предъявителя. Смотаться наверх в свои апартаменты, помыться и обуть говнодавы. Метнуться на автобусную станцию, выбрать ствол из моего тайника и автобусом доехать до города. Может, сойду на Спринг и перехвачу кусок в «Бенс»[19], но это не на первом месте и удастся, только если я буду жив, а очередь из туристов не будет виться вокруг квартала.

План весьма поспешный и неряшливый, но я полагаю, что в автобусе у меня будет уйма времени вылизать его до тонкостей.

Однако срываются даже самые тщательные планы, а уж состряпанные кое-как – и того быстрей. Душ и переодевание проходят в точности как виделось, но этап «ствол-автобус-пицца» моей стратегии выдерживает ровно пять шагов от клуба, когда я замечаю полицейский седан без опознавательных знаков, тарахтящий на холостом ходу у гидранта напротив. Двоих «фараонов» внутри я опознаю по форме голов. Парочка дуроломов-детективов по фамилии Кригер и Фортц, о которых лейтенант Ронел Дикон однажды проинформировала меня, что они не способны найти собственные елды с помощью зеркал и елдоскопа, что меня тогда прикололо. Сейчас же уровень их некомпетентности кажется мне зловещим. Фортц выглядит так, будто нахлобучил шлем, а Кригер со своей длинной шеей и крохотной черепушкой вполне мог бы носить на плечах электролампочку.

«Может, они ищут не меня», – думаю я.

Ага, и может быть, если бы у Зебова дядюшки Морта была голощелка и так далее.

Заметив меня в зеркале, Кригер предпринимает попытку небрежно выбраться из машины, что сделать трудновато, когда твой партнер припарковался аккурат у гидранта. Кригер успевает порядком побить дверную панель, прежде чем соображает, что заперт.

Если б мне хотелось перекинуться с этими ребятами словцом-другим, это стало бы прекрасной отправной точкой, но после утреннего обмена любезностями я чувствую себя малость пообтрепавшимся, да плюс в нагрудном кармане у меня лежит конверт с крупными номиналами, каковые почти наверняка приобретены не по легальным каналам. В свете этих соображений я решаю играть с этими отморозками в открытую, какую бы пургу они ни несли.

Фортц выскальзывает с водительской стороны, но держит дистанцию. Наверное, словечко о том, что я умею недурно вырубать, уже разлетелось.

– Утро, – бурчит Фортц, пряча свою тушу за дверцей. – Или уже день?

– Послезавтрак, – отвечаю я, весь из себя культурный.

– Ничего так, – констатирует Фортц, распахивая бумажник, чтобы я вволю налюбовался его удостоверением. – Я детектив Фортц, а этот болван, пытающийся выбраться из машины, – детектив Кригер, – говорит он, запустив большой палец под ремень и держа одну руку поближе к кобуре. – А вы Макэвой, правильно?

Особого смысла отрицать нет.

– Это буду я, полицейский детектив Фортц. Чем могу служить?

Фортц – ходячее доказательство того, что эволюция идет в обоих направлениях. У него вышеупомянутый вид головы в шлеме, причем скальп у него сияет, будто отполированный шар для боулинга. Насколько могу видеть, у него нет ни волоска, а этим чертам место на куда более мелком личике. Будто голова у него продолжала расти, а вот глаза, нос и рот решили на это забить лет в пятнадцать. Когда он молчит, язык у него чуточку высовывается, а другая моя придверная гипотеза гласит, что высовыватели языков склонны к рукоприкладству. Когда-нибудь я запишу все эти самородки для будущих поколений придверных и привратных. Может, приобрету статус гуру и попаду на «Доктор Фил»[20]. Мне бы это понравилось – сидеть в кресле напротив Фила, как раз достаточно близко, чтобы вмазать этому самодовольному мудозвону по харе. Наверное, я не стал бы и пытаться, но мечты делают жизнь сносной.

Заменив бумажник на телефон, Фортц смотрит на экран, чтобы продемонстрировать мне, как он всем нужен.

– Вас хочет видеть лейтенант Дикон, – сообщает он. – Это важно.

– Вы теперь в кавалерии на посылках?

Фортц ухмыляется:

– Просто малек помогаем. Мы ведь одна команда.

Я велю себе не паниковать. Ронни добродетельней Робокопа, а я сегодня еще ничего плохого не делал.

– Скажите ей, что я позже буду в клубе, пусть зайдет.

– Не, – возражает Фортц. – Она отправила нас подвезти вас, ясно?

В моем воображении конверт сияет сквозь ткань моего пиджака.

– Какого рода это приглашение? – спрашиваю я, будто бывают такие приглашения по-хорошему.

– Думаю, это навроде дегустации пончиков, – заявляет Фортц, и его мелкие черты трясутся от радости, будто остатки желе на дне миски. – Ну, заберетесь вы на заднее сиденье или мне пора задуматься почему?

Кригер прекратил попытки выбраться из машины, и по его плечам видно, что он дуется.

– Ладно, забираюсь. Только скажите своему партнеру, чтобы не стрелял в меня. Это не я запер его в машине.

Фортц закатывает глаза, говорящие о капризных отношениях с партнером, подпорченных годами перебранок в наружном наблюдении из-за кофе не того сорта.

– Вот думаю, не пристрелить ли мне его самому, а повесить на вас. Как оно вам?

Он усаживает меня на заднее сиденье, все еще подхихикивая.

Отморозки. Клоуны все до последнего. Я где-то читал, что «фараоны» вырабатывают макабрическое и неуместное чувство юмора, только чтобы выжить на такой работе, но мне кажется, что по большей части эта склонность таится где-то у поверхности, только и дожидаясь случая выскочить на белый свет. Как тролль в темном колодце.

* * *

Кригер не тешит взор даже сзади. У него на затылке торчат этакие причудливые колтунчики, будто сальные сталактиты, а воротничок впивается в жирную шею, что диковинно, потому что остальные части тела у него тощие, как спички.

Пока Фортц ведет, Кригер сидит скрестив руки и излучает ледяные флюиды. Фортц мирится с этим минуты две, а затем…

– Да брось ты, – говорит он, склоняясь, чтобы дать легкого тумака партнеру по руке. – Дерьмо с гидрантом – это ж смешно! Да и подъехать туда не хухры-мухры. «Талладегские ночи»[21], чувак.

«Выдал – получи», – думаю я.

Кригер отмахивается от тумака.

– Смешное дерьмо? И сколько раз ты собираешься его проворачивать? Мне до смерти обрыдло колотиться в дверь. Ты знаешь, что у меня клаустрофобия, Фортц, жопа ты такая?

– Само собой, знаю. Потому-то и озвезденеть как смешно.

Как бы мне ни хотелось считать этих парней полными идиотами, я должен уйти в глубокое отрицание, чтобы не расслышать в их перебранке сходства с нашими с Зебом пикировками на ежедневной основе. Это малость угнетает.

– Эй, мужики, – старательно разыгрывая веселье, говорю я. – Вы правда хотите, чтобы гражданское лицо выслушивало ваши семейные разборки?

Кригер разворачивается, сунув руку между подголовником и сиденьем. Я невольно замечаю в его кулаке тазер и мигающий зеленым огонек заряда.

– Нет, – бросает он. – Пожалуй, не хотим.

И стреляет мне в грудь, окрасив для меня вселенную в цвет электрик. Сквозь неоновое сияние я еще слышу, как голос Кригера произносит:

– Олух сам напросился.

Интересно, кто этот олух?

Глава 3

Итак, я, утратив подобие какого бы то ни было достоинства, дергаюсь в конвульсиях на заднем сиденье полицейского авто, а поскольку нить повествования сплетает искренне ваш, традиция требует в этом месте дать поток сонных образов, а может, краткую ретроспективную вспышку. Набросать пару абзацев, навести лоск на предысторию. Прекрасная пресс-перктива, правда? Не считая того, что я вроде как не могу отключиться полностью.

Это дьявольски типично. В Ливане мы ради прикола время от времени «тазили» друг друга. Обхохочешься, правда? Послать пятьдесят тысяч расслабляющих мочевой пузырь вольт через парня посреди его еженедельного телефонного звонка своей невесте. Как же мы ржали! Это продолжалось не один месяц, пока штаб-сержанта не хватил сердечный приступ до такой степени, что он отправился в почетную отставку на родину, не пользуясь правой ногой. Суть тут в том, что меня поджарили дюжины раз, не вырубая меня напрочь. В точности как сейчас.

И вот я скриплю зубами достаточно жестко, чтобы выщербить эмаль. Все мое тело залубенело, как гладильная доска, а вокруг моей башки зудит гало мученика.

Мне бы следовало вырубиться. Боль просто несносна.

Сосредоточившись из всех сил, я плюю три слова в лицо Кригеру:

– Садани… мне… снова.

Кригер – мужик верный и просьбу исполняет.

* * *

В отключке у меня возникают видения. По большей части о Софии Делано, чего и следовало ожидать, потому что между нами гудит такое сексуальное напряжение, что впору подключать холодильник для пива.

Инцидент, проносящийся у меня в сознании, открывает многое обо мне самом и моих разнообразных подсознательных страхах. Я в своей старой квартире, этажом ниже Софии, и, выходя из душа, обнаруживаю ее стоящей там в спортивной форме, держа мое полотенце на пальце.

– О, малыш, – говорит она, и голос ее преисполнен чувственностью годов потребления «Джеймисона» и «Мальборо». – Ты выглядишь замечательно.

Мне как-то не кажется, что выгляжу я замечательно, да и никогда не казалось. Но вот в моей ванной женщина, напоминающая Оливию Ньютон-Джон в «Ближе к телу»[22], заявляет, что я замечательно выгляжу, а это всегда недурное начало дня.

– Спасибо, София, – говорю я, пытаясь прикрыть причиндалы, не пользуясь руками. Хитро́. – Ты тоже выглядишь замечательно. Потрясающе.

Она смеется:

– Малыш, ты даже не представляешь. Я отправляла домой враскоряку мужиков и покрупнее тебя.

Это нечестно. Это женщина самого подходящего для меня возраста, то есть вписывающаяся в мои параметры плюс-минус десять лет, развязна ровно настолько, насколько надо, сексуальной привлекательности ей хватит до последнего дня жизни, но она думает, будто я ее давно сделавший ноги мудила-муж.

Она пятится с полотенцем, и мне не остается ничего иного, как следовать за ней.

– О, малыш, – придыхает она, альвеолярными взрывами согласных заставляя меня ощутить легкое возбуждение, собственную низость и бесхребетность.

«Я не смею злоупотреблять доверием женщины в бредовом состоянии», – вещает моя ангельская сторона.

Другой наплечный демон парирует: «Ага, но будет ли здесь хоть одна жертва? Да ты делаешь даме любезность!»

Я отчасти ожидаю от Софии очередного комплимента мне на погибель, но она вместо того заявляет:

– Я думала, он был больше, Кармин. Разве он не был больше? Тебе следует посмотреть, какой у Дэна.

Хоть я и не знаю, кто из нас должен чувствовать себя уязвленным, но возбуждение выходит из меня, как воздух из проколотого надувного животного, и я бормочу какую-то неуклюжую шутку насчет аспекта зрения. София не смеется, а вместо того вовсю пускается в иносказания:

– Все теперь кажется меньше, как места моих детских игр.

Глубоко. Чересчур глубоко для мужика на полувзводе, выбравшегося из душа.

А на Софию нисходит момент просветления.

– Мне надо бежать, Дэн. Кармин может позвонить, а ежели меня не будет у телефона, начнется обубенный фейерверк.

Выхватывая полотенце из ее пальцев, я киваю. Мне хотелось, чтобы она ушла, но теперь, когда она действительно вознамерилась, я чувствую себя обманутым.

София целует меня так крепко, что мой срам забывает об оскорблении.

– Вот так-то лучше, малыш, – приговаривает она с улыбкой, которая может предназначаться даже мне.

Когда она скрывается, я возвращаюсь в душ.

* * *

Я чувствую, что всплываю на поверхность, но взгляд глаз Софии еще со мной. Вот только не небесно-голубых, а скорее грязно-бензинных.

«Это не глаза Софии, – подсказывает мне подсознание. – Обрати внимание на эти густые брови, не говоря уж о резиновой маске для садо-мазо».

С подсознанием у меня отношения довольно открытые. Даже малость нездоровые. Мы много беседуем, что вроде как опровергает то, ради чего его и назвали в первую голову подсознанием.

И тем не менее мой внутренний голос прав. София не щеголяет густыми бровями. Я трепыхаюсь, пытаясь врубиться в ситуацию.

Чувствую стул под собой. Способность вспомнить слово «стул» не обязательно свидетельствует об отсутствии повреждений мозга, но я полон оптимизма. Сквозь туман просачивается все больше информации. К примеру, офисный стул вроде как приковал меня к себе, а в комнате, вмещающей нас со стулом, с потолка ниспадают полотнища розового атласа. А еще я вроде бы совсем голый, не считая розовых кожаных стрингов, которых определенно с утра не натягивал. Может, это не на самом деле? Может, тазер таки перетряхнул мне мозги? Проморгавшись, я возвращаю миру четкость, в чем тотчас же раскаиваюсь.

Двое мужиков – предположительно Кригер и Фортц, – одетых в маски для садо-мазо и резиновые фартуки, радостно отплясывают джигу по обе стороны от установленного на табурете ноутбука. Пол застлан пластиком.

Что стряслось с человечеством? Некогда Мэрилин Монро, державшая яблоко, представлялась пикантнейшей штучкой на свете. А теперь у нас «фараоны» среднего возраста в масках для садо-мазо?

Я несколько раз кашляю, от чего мой мозг будто раздувается, после чего говорю:

– Знаете, мужики. Что бы ни случилось, мы хотя бы сохраним достоинство.

Отрицание. Вот это что.

– Эй, – говорит Фортц, и я знаю, что это он, не по единственному слогу, а по форме головы в виде котла донышком кверху и факту, что его узко посаженные глаза не совсем совпадают с отверстиями для них в маске. – Поглядите-ка, кто проснулся!

Кригер присвистывает:

– Благодарение Христу! Я-то думал, вторая стрелка могла его прикончить.

Фортц дает тумака партнеру в голое плечо, покрытое пушком.

– Так зачем же ты всадил в него вторую стрелку, олух?

– Был зол на тебя, Дерк, – говорит Кригер, язык тела которого прямо вопит: «сука». – Ты доставал меня всю неделю.

Дерк Фортц снова закатывает глаза:

– Блям, Криг. Мы же партнеры. Доставание идет в комплекте. – Он оборачивается ко мне: – Ну, ты здоров, если выдал такое. Еще ни разу не видел мужика, трепавшего языком после того, как его звезданули.

У меня позади глаз затаились полумесяцы боли, и мне ужасно хочется покемарить, но я соображаю, что поддержание разговора отсрочит надвигающийся на меня шквал дерьма.

– Смотря какое оружие. В прошлом году, когда в меня долбанули пятьдесят тысяч вольт, меня прям из шкуры вытряхнуло. Что у вас там? Тридцать?

Фортц вытягивает губы дудочкой через дыру в маске.

– Не, пятьдесят. Ну, так сказано на стволе. С этими херовинами нипочем не угадаешь, правда? Пуля есть пуля. А тазеры, насколько понимаю, могут пуляться звездной пылью.

– Долбаное электричество, – добродушно соглашаюсь я, впадая в обратный стокгольмский синдром. – Паскудно невидимое дерьмо.

Кригер прерывает наш сеанс спайки.

– Дерк, мы уже дошли до пятнадцати штук, – стучит он по экрану ноутбука. – Пора уже натереться маслом.

Из-за маски чуток трудновато разбирать, что говорит Кригер. Я искренне надеюсь, что он сказал не «натереться маслом».

– Пятнадцать штук, – повторяет Фортц, хлопая в ладоши. – Двадцать – наш потолок, ты должен гордиться вовсю. Еще пять, и всё в ажуре.

Всё в ажуре? Что до меня лично, то не вижу в этой ситуации ничего ажурного. Я догадываюсь, что тут происходит, и половина меня почти не хочет, чтобы мои подозрения подтвердились. А вторая выпаливает:

– Какого черта тут происходит, Фортц?

Детектив чешет свое пивное брюхо, пропустив вопрос мимо ушей.

– Ты, наверное, решил, что мы снимаем в этом здании порнуху, Макэвой? Мой друг позволяет мне пользоваться помещением от случая к случаю. Ты знаешь, что они отсняли в этой кровати у тебя за спиной целый сериал «Двенадцать в постели»? Санни Дейз дебютировала в этой самой комнате.

– Не может быть, – поражается Кригер. – Ты ни разу мне не говорил. Я люблю ее киношки. Особенно «Хорошая Дейз и плохая Дейз».

– Это классика, – говорит Фортц, на момент погружаясь в благостные воспоминания.

Я предпринимаю еще попытку.

– Да бросьте, мужики. Что я-то тут делаю?

Фортц берет со стола скальпель.

– Дикон сказала, что ты смышленей, чем с виду, так что угадай, а? Давай рассмотрим подсказки: ты прикован наручниками к стулу в порностудии. Два парня в резине смотрят ставки, растущие на ноутбуке со встроенной веб-камерой. Как думаешь, что творится? Покерный турнир?

Ассортимент довольно недвусмысленный, но легавые славятся тем, что стряпают замысловатые сценарии, чтобы вытянуть у подозреваемого признание. Мой старый армейский приятель Томми Флетчер рассказал мне, как двое стражей порядка из Атлона однажды вырядились под «Аль-Каиду», чтобы попытаться заставить его продать им мусорный бак на колесиках, битком набитый «Стингерами», стоявший, по их глубокому убеждению, прямо у него во дворе.

«Да я бы и продал им этот бак, – признался он. – Но они чуток перебрали с виски в рюмочной, и бороды у них поотклеивались. Сразу пара красных флажков».

Томми. Что за долбаный шизик.

– Может, вы пытаетесь меня подставить, – закидываю я удочку. – Заставить в чем-нибудь сознаться.

– Тебе есть в чем сознаваться? – интересуется Фортц.

– Ни в чем эдаком, что заслуживало бы такой уймы хлопот.

– Вот и лопнула гипотеза, – констатирует Кригер.

– И всё? Вы просто хотите выставить меня на онлайн-аукцион?

– Угу, – подтверждает Фортц. – Люди с радостью заплатят, чтобы залогиниться и полюбоваться, как мы запытаем тебя до смерти. Сколько же там извращенцев, ты просто не поверишь.

В другой день не поверил бы.

Хуже этого со мной еще ничего не случалось. Могу честно сказать, что если б София не зависела от меня, я предпочел бы смерть. Говорят, благородных способов умереть не бывает, но как раз сейчас инфаркт выглядит вполне привлекательно. А при том, как сердце колотится у меня в груди, приступ вполне достижим, если я только дам своему страху сорваться с цепи.

– Да бросьте, мужики. Мы наверняка можем тут как-нибудь поладить. Живой я вам больше пригожусь, чем мертвый. У меня есть кое-какие навыки.

Фортц смеется:

– Только послушать этого Лиама Нисона недодрюченного! Кое-какие навыки!

– Он может сказать нам, где груз, – докидывает Кригер свои два гроша. – Это кое-чего стоило бы.

Груз? Откуда им известно о конверте Майка?

Я начинаю со стандартной первой базы.

– Какой груз?

– Если не знаешь, – пожимает плечами Фортц, – то не знаешь, и нам от тебя никакого проку, окромя аукциона.

Тут мне ловить нечего. Чтобы найти конверт, этим олухам только-то и надо, что обыскать мою одежду. Что-то не верится, что они еще не сделали этого, слишком торопясь натянуть свои резиновые фартуки.

Может, они достаточно глупы, чтобы я провернул какой-нибудь шахер-махер…

– Детективы. Вы делаете двадцать штук? Это мелочишка на молочишко по сравнению с тем, что могу предложить вам я.

Эти отморозки даже не удосуживаются ответить, вновь сосредоточив внимание на итоговой цифре, растущей на дисплее.

Я позволяю себе уронить голову на грудь, издавая животное пошмыгивание – нечто среднее между хихиканьем и всхлипами.

Держись, солдат. Ты еще не покойник.

Фортц ущипнул партнера за талию.

– Девятнадцать штук. И поднимается.

Хихикнув, Кригер скачет прочь.

– Дерк, кончай!

– Лады, – говорю я, немного оправившись. – Давайте займемся тем, ради чего собрались здесь на самом деле.

– То есть? – любопытствует Фортц, подступая поближе.

Мы здесь из-за алчности двоих служащих, и может статься, мне удастся воззвать к этой стороне их натуры.

– Переговорами, – говорю я.

Фортц укоризненно машет мне скальпелем.

– Переговорами? И про чего ты надумал переговариваться, ирландец? Кому достанется отрезать тебе яйца?

Эти небрежно брошенные вопросы обрушиваются на меня, будто удар под дых, и я чувствую, что дышу учащенно. Мне уже доводилось бывать в тугих переплетах, но теперь ситуация настолько беспросветная, что я на волосок от безоглядной паники.

Фортц постукивает мне скальпелем по щеке.

– Эй, Дэн! Дэнни! Ну же, ну-ка, давай! Выдай мне парочку приколов, какими славишься. Пусть извращенцы за свои деньги получат по полной программе.

Я всасываю панику обратно.

– Груз у меня в кармане пиджака вон там, на полу.

– У тебя груз в кармане пиджака?

Фортц поддает Кригеру локтем под ребра.

– Этот мужик серьезно?

– Босс сказала, что это вилами по воде писано.

– Значит, груза у него нет. Ну и что? Нам платят с обеих сторон.

Меня оскорбляет, что они сомневаются в моей искренности.

– У меня есть этот груз. Я должен был доставить его по поручению Майка Мэддена. Почему бы вам не вынуть его, чтобы поглядеть, что у нас там?

Кригер и Фортц переходят к стандартной процедуре.

– Почему бы нам не сделать это?

– Ага, почему бы нам это не сделать?

– Звучит разумно?

– Совершенно разумно.

Говоря, Фортц дирижирует скальпелем.

– Нам нужно быть совершенными retardo[23], чтобы не внять и не последовать твоему предложению.

На слово retardo Кригер отзывается смехом – вероятно, это новый нюанс в их комическом дуэте.

– Как по-твоему, Макэвой, похожи мы на retardo? – настоятельно вопрошает Кригер.

Это смахивает на вопрос с подвохом.

– Нет. Слушайте, он у меня в кармане.

Я думаю, что если улизну от Кригера с напарником, то и попозже смогу тревожиться из-за угроз Майка прикончить меня. А заодно, если я улизну, то вернусь обратно почти тотчас же и выбью из этих двоих клоунов все дерьмо до последней капли.

– Мой груз тянет на двести косарей, а это чертовски больше, чем вы тут огребете. А там, откуда это взято, еще не в пример больше.

Чтобы продать ложь, подпусти немного правды.

– Побереги дыхание, Макэвой, – заявляет Кригер. – Оно тебе пригодится, чтобы визжать.

Фортц с молчаливым одобрением хлопает Кригера по плечу: мол, продолжай в том же духе.

– Думаешь, мы выхватили тебя наугад, Дэнни? – спрашивает он и сам же отвечает: – Нет, нам было велено забрать тебя и узнать, не знаешь ли ты, где груз. И мне очевидно, что если ты думаешь, что груз уместится в карман твоего пиджака, тогда ты даже не догадываешься, что такое груз. В данном случае мы собираемся избавиться от тебя, как сочтем уместным, позаботившись, чтобы труп никогда не нашли.

– Тебя не найдут, – добавляет Кригер для полной уверенности, будто это может меня беспокоить.

– Мы читали твое досье, – продолжает Фортц. – Нам все известно про твои спецназовские увертки. Я сейчас начну шарить у тебя в пиджаке в поисках какого-то там пакета, а он взорвется, окатив меня кислотой или каким там другим дерьмом. Нет. Не тут-то было. Мы сделаем свое дело, а потом не торопясь добудем твой конвертик пинцетиком. Впрочем, эй, спасибочки, что просветил нас насчет его родословной. Эта информация может очень пригодиться, когда мы будем вести переговоры.

Ублюдок. Обратить высказанное человеком слово из пяти слогов против него же.

– Эгей, – встрепенувшись, замечает Кригер. – Да теперь нам платят с трех сторон! Босс, извращенцы и его груз.

Подбросив скальпель в воздух, Фортц аккуратно его подхватывает.

– Кому ж не по нраву по-доброму сообразить на троих?

Я свалял дурака, и Фортц меня запалил.

Ты паникуешь, Дэн. Становишься размазней.

В прошлой жизни, когда я жаждал послужить родной стране, убравшись из нее к чертовой бабушке, мой армейский мозгоправ устроил мне ролевую игру в заложника. Ясное дело, миротворцев ООН умыкали с такой же регулярностью, как Робина у Бэтмена, то бишь где-то раз в неделю. К сожалению для нас, выживали мы далеко не столь регулярно.

«Всегда веди переговоры с позиции силы или хотя бы с позиции предполагаемой силы, – поучал Саймон Мориарти. – А если лопухнешься с этим, имей в виду, что просто диво, сколько этих недотеп не умеют толком завязать узел».

В данный момент ко мне не относилось ни то ни другое, поскольку я был скован и по рукам, и по ногам и, строго говоря, заложником не был. Я был предметом потребления, чья жизнь продается за нал капля за каплей, а яйца приберегаются напоследок.

– Нельзя же похитить мужика посреди улицы и думать, что никто этого не заметил, – вещаю я, стараясь не блеять. – Мужики, вы же «фараоны», господи боже мой. Вы когда-нибудь слыхали о видеорегистрации наружки?

– Ага, слыхали, – с ехидством отвечает Фортц, – каждая камера в городе известна нам наперечет. Чего ж еще мы припарковались там, где припарковались, как по-твоему?

– Но будут же свидетели? – Уже определенно блеянье. Я определенно смахиваю на козленочка.

– Не исключено, – признает Кригер. – Но ко времени, когда хоть кто сообразит, что ты пропал, мы, как пребывающие на боевом посту копы, даже и не вспомним, как с тобой говорили. Ты не помнишь, видел ли этого типа, партнер?

– Какого типа?

– Ирландского.

– Какого ирландского типа?

– Вот именно.

И они стукаются потными грудями, а я замечаю налипание жиденьких волосенок с одной груди на другую.

Их торжество прерывает ноутбук, внезапно принимающийся пронзительно чирикать, как канарейка. Фараоны встречают эту нежданную трель с внезапной приглушенной почтительностью, будто трубный глас архангела Гавриила.

– Долбаная канарейка! – шепчет Фортц, а Кригер заставляет его заткнуться.

– Погоди, Дерк. Не сглазь. Дай проверить.

Бросившись к компьютеру, он смотрит на экран. И приглушенным тоном сообщает:

– Приватный просмотр.

– Тити-мити! – ликует Фортц, воздевая скальпель к небу, как Экскалибур. – Ну же, рассказывай.

Кригер выговаривает настолько отчетливо, что его согласными можно резать яблоки.

– Сто тысяч долларов от Гражданина Боль[24].

Гражданин Боль? Спорим, на сайтах знакомств он этим именем не пользуется. Если мне удастся как-нибудь выпутаться из этой мерзкой комнатенки, я непременно выслежу доброго Гражданина и преподам ему пару уроков боли.

– Я знал, что Боль будет упиваться видеоанонсом, – говорит Фортц. – Он обожает спецназовские типажи. Этот тип – раб собственной елды, мужик.

– Подтвердить?

– Заключай сделку, партнер.

Кригер вертит пальцами, как Оливер Харди, играющий со своим галстуком, а затем ниспосылает указательный палец в пике к клавише ввода.

Щелк.

– Заключено и доставлено, – сообщает он. – Мы приняли предложение, деньги на нашем счету.

«Заключено и доставлено, – думаю я. – Они говорят обо мне. О моей персоне».

Я буквально содрогаюсь при мысли о том, что содержалось в видеоанонсе, который они, должно быть, сняли, пока я пребывал в отключке.

– Когда выходим в эфир? – спрашиваю я, отчего бы и нет.

– А хрена ли, прям щас, – отвечает Фортц. – Как только я заклею твой жирный ирландский рот.

Разумеется. Скотч. Эти ребятишки не хотят, чтобы их имена разлетелись по Интернету. Даже при отключенном звуке всегда найдется хитрожопый спец, читающий по губам.

Чтобы воспользоваться скотчем, Фортцу надо подойти поближе. Это мой последний шанс дать представление.

– Присмотри за этим хренососом, – распоряжается Фортц, вытаскивая рулон липкой ленты из своего рюкзачка, стоящего под столом.

Ага, Кригер присмотрит за мною будь здоров, но теперь, когда я стал объектом частного просмотра, дважды подумает, прежде чем стрелять.

Я внутренне подбираюсь, отыскивая фокус в сердцевине своего существа.

Единственный шанс. На что ты способен, солдат?

Мои пальцы ухватываются за край сиденья офисного стула, нащупывая жевательную резинку и рычаг регулировки сиденья. Если дернуть за этот рычаг, стул резко опустится, если только исправен.

Кригер нацеливает в меня пистолет, но половину его внимания поглощает компьютер. Фортц приближается ко мне по сужающейся спирали. Настороженно, будто гиена, кругами подбирающаяся к издыхающему льву.

Я чую едкий запах смеси талька, нервов и «Спид Стика» Фортца, приближающегося ко мне сзади; капли его пота орошают мне голову.

На меня падает тень, и локти Фортца опираются о мои плечи. Его бледные кисти опускаются, деликатно держа полоску скотча кончиками пальцев в старании не затронуть липкую сторону. Липкой стороны следует избегать, даже связывая жертву похищения.

Увидев скотч у себя перед носом, я нажимаю на рычаг. Сиденье падает где-то на фут, и я вместе с ним. Фортца, опиравшегося о мои плечи, внезапное падение выводит из равновесия, и я чувствую спиной всю его массу. От ног мне сейчас толку мало, я стреножен, но может быть, они способны внести в ситуацию элемент хаоса. Я разворачиваюсь на стуле так, что туша Фортца оказывается между мной и пистолетом Кригера, после чего фокусирую всю свою энергию в коленях, взрываясь движением кверху, насколько пускают оковы, чего оказывается довольно, чтобы катапультировать Фортца в сторону напарника.

Через плечо я вижу, как Фортц тяжело и неуклюже рушится, в качестве бонуса вышибая ряд зубов о клавиатуру ноутбука. А заодно сшибает Кригера, как кеглю, и тот валится, молотя конечностями и роняя оружие.

У меня секунд пять, прежде чем меня подстрелят. А отдать концы, будучи втиснутым в эти стринги, определенно попадает в верхнюю пятерку «Не дай себе кончить подобным образом», как раз над случайным употреблением отбеливателя внутрь и под нырком в ледяное озеро ради спасения щенка, чтобы выяснить, что это грязная тряпка, тем более что девушка, на которую ты пытаешься произвести впечатление, собак ненавидит.

Как видите, я продумал этот список довольно тщательно. Доктор Мориарти сказал бы, что я анально-сексуален, и мой текущий прикид как-то не способствует опровержению этой гипотезы.

С сиденьем в самой нижней точке слабины моих пут достаточно, чтобы ковылять в полусогнутом состоянии. Мои руки и ноги сцеплены наручниками вокруг центральной стойки стула, а у этой дешевки даже нет роликов, так что мне приходится ковылять, как… мазохисту. Не смешно, что я мазохирую, а этим разряженным садо-мазилам не приходится? Навряд ли. По-моему, это просто невезение.

Фортц стащил маску и сунул руку в рот в неуклюжей попытке остановить кровотечение из десен, но что важнее, Кригер шарит по полу в поисках своего оружия.

Пора найти выход.

В этой комнате окон нет и только одна дверь, путь к которой преграждают двое жирно лоснящихся легавых, так что мне придется пройти сквозь стену.

Пройти сквозь стену?

Даже в мыслях это выглядит нелепо. Тем не менее или это, или вышеупомянутое усечение яиц. Я по-крабьи перекатываюсь через постель, и инерции как раз хватает, чтобы снова встать на ноги.

– Эй, – булькает Фортц сквозь кровь. – Стоять! Полиция!

Как говорил щеголявший в налобных повязках, кучерявый и легендарный Дж. Макинрой[25]: «Ты чё, фули, серьезно?!» Готов спорить, когда Макинроя не снимали, он всегда говорил «фули». Так и видишь, как это срывается с его губ.

Я подскакиваю на кровати, чтобы набрать разгон, слыша за спиной шарканье и щелчок. Держу пари, это Кригер нашел свою пушку. Может, «фараон» он и дерьмовый, но дерьмовые «фараоны» – обычно лучшие стрелки.

В стойку стула с лязгом впивается пуля, толкнув меня на шаг вперед, и я решаю воспользоваться этим импульсом кинетической энергии, дабы ринуться к стене, мысленно вознося молитвы, чтобы та оказалась однослойным гипсокартоном. Хотя, если день будет продолжаться, как начался с утра, я звезданусь головой о водопроводную трубу.

Да и употребление глагола «ринуться» было чересчур оптимистичным. Честней было бы сказать «заковылять».

Хвала всем святым, горе не беда – стена оказывается хлипкой перегородкой, и я проламываюсь сквозь нее прямо в троицу. По крайней мере, я насчитываю только троих. Только что я был в комнате с двумя решительно потерявшими форму легавыми, а тут вдруг оказываюсь в компании крайне фигуристых молодых людей, вроде бы любящих свою работу.

В голове у меня выскакивает реплика из «Охотников за привидениями»: «Не пересекай бегущий поток; это сулит беду».

Поднырнув под нечто – надеюсь, это предплечье, – я кубарем качусь на пол.

Съемочная группа стоит у изножья кровати, и режиссер вскакивает на ноги – сплошь конский хвост и надутые губы.

– Евнух? Евнуха я не заказывал!

Проиграв это в голове позже, я почувствую себя оскорбленным.

После мгновения невозмутимости мое внезапное появление сеет столпотворение. Даже в самой знойной порнографической сцене никто не ждет, что сквозь стену вломится полуголый мужчина среднего возраста. Ради бога, я даже не намаслен.

Парни теряют самообладание вкупе с кое-чем еще, а девицы издают визг, куда более натуралистичный, чем звуки, которые они издавали за пару секунд до того.

– Извините, – автоматически говорю я. – Мне бы только пройти.

Вне декораций дожидается «дрочилка» – пожилая ассистентка, главной обязанностью которой является поддержание боеготовности самцов, с тележкой, забитой различными аксессуарами. Она здесь единственная, кого мое появление не выбило из колеи. Взгляд ее утомленных глаз с тяжелыми веками говорит, что в свое время она навидалась куда более диких вещей.

– Вы не можете снять с меня наручники? – спрашиваю я с пола, лихорадочно тряся перед ней своими цепями.

Женщина с прищуром разглядывает мои кандалы, пока режиссер вопит «стоп» снова и снова все более паническим тоном, а жутко дорогой с виду осветительный прибор на алюминиевой стойке валится, взрываясь дождем белых искр.

– Что это у нас за наручники?

Я бросаю тревожный взгляд на дыру в стене.

– Полицейские. Стандартного образца.

Она смеется:

– Полицейские браслетки? Да я их языком открыть могу. – Полный рот бурых от никотина зубов сделал эту идею еще более неаппетитной.

– Меня и ключ устроит, дорогуша, – поторапливаю я грымзу.

Отыскав ключ, женщина возится с моими кандалами. Тем временем на кровати у меня за спиной новая вспышка деятельности: сквозь дыру пытается пролезть Кригер.

– БДСМ?! – верещит режиссер. – Я не снимаю садо-мазо! У нас что тут, тысяча девятьсот девяносто второй?

Я изворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из племенных жеребцов, мускулистый до неприличия, наносит хук правой, едва не сносящий Кригеру башку.

– У этого всуесоса пушка, – объясняет он, и этого довольно, чтобы старлетка с визгом вылетела из павильона.

Кригер обвисает в дыре. Сто шестьдесят фунтов мертвого веса.

А еще пару щелчков спустя я свободный человек.

– Да кто вы такой, черт возьми?! – вопит режиссер. – Какого черта тут творится?!

Я где-то читал, что мужчине допустимо визжать, как девчонке, если он кинорежиссер или испускает дух на электрическом стуле.

– Народ, всё в порядке, – говорю я, вскарабкиваясь на ноги и пытаясь напустить на себя серьезный вид, несмотря на легкомысленное одеяние. – Я из полиции. Под прикрытием. Эти двое планировали нелегальные съемки. Просто сложите все свои лицензии и свидетельства о рождении на стол, и я отпущу вас через пять минут.

В комнате воцаряется безмолвие, и я слышу, как Фортц булькает в соседнем помещении, будто младенец, ищущий титьку.

– Могу я еще чем помочь, милый? – вопрошает моя спасительница, своими нахмуренными бровями давая понять, что все мое словоблудие не провело ее ни на йоту.

Я сую ключ от наручников в стринги – мало ли что, – а затем окидываю взглядом ее тележку в поисках чего-нибудь полезного.

– Можно позаимствовать дилдо? – интересуюсь я.

Вообще-то просьба довольно расплывчатая.

– Разумеется. Какой именно?

– Большой, – бросаю я.

* * *

Я подумываю, не прикончить ли Кригера и Фортца, честное слово. Ублюдки этого заслужили. Несомненно, это не первое их родео, так что бог весть сколько жизней я спасу, отправив их в землю.

Впрочем, убивать их – не мое дело, как бы легко ни было его оправдать.

Может, весь этот эпизод выглядит малость комично вкупе со стрингами, порносценой и так далее, но на самом деле я еще ни разу не испытывал такого испуга или омерзения. В Ливане бывали случаи, когда я подвергался весьма мучительным измывательствам, но в этой комнате мою психику покрыл совершенно новый пласт рубцовой ткани.

Я впихиваю Кригера обратно в комнату, плюхнув его на кровать, и карабкаюсь следом. Фортц все еще барахтается на полу в луже жира и крови, до сих пор матерясь из-за своего изувеченного рта, будто судьба сдала ему безмазовую карту. Ему еще хватает мозгов полезть за стволом Кригера, так что я, примерившись фаллоимитатором, прикладываю его по виску достаточно крепко, чтобы вырубить.

– Тебе повезло, – ору я обмякшему в беспамятстве «фараону», – что я воспользовался этим орудием как дубиной, а не на манер, для которого оно так реалистично отлито.

Пульс у меня под двести, что для мужчины моего возраста уже в зоне риска, но чувствую я себя чуток получше. Непосредственная угроза миновала, и теперь мне надо тревожиться лишь из-за поручения Майка и того, что эти два извращенца ринутся за мной, когда придут в себя.

Я одеваюсь, оставшись в стрингах, потому что съемочная группа порнушников, вероятно уже сообразившая, что я на самом деле не «фараон», подглядывает через дыру в стене. Потом машу конвертом Майка Мэддена у Фортца перед носом.

– Видишь это? – говорю я, хоть и сомневаюсь, что он слышал вопрос. – Груз у меня. Я тебе говорил, а ты не слушал.

Снаряжение «фараонов» демонстрирует уйму оружия, и я с радостью его принимаю. Четыре пистолета: два официальных «Глока-19» и парочка малышей «Кел-Тек» в кобурах дяди Майка на щиколотку.

Парные пистолеты. Держу пари, Фортц решает даже, какое оружие им брать.

Я распределяю этот арсенал по карманам, а вот фаллос назло оставляю в подергивающихся пальцах Кригера, сделав фотку на свой телефон, чтобы запостить на веб-сайт полиции.

«Этим ребятам повезло, – твержу себе я, в первый и последний раз покидая эту комнату кошмаров. – Если я увижу этих мусоров снова хоть одним глазком, прикончу обоих».

И решаю потом прилепить стринги себе на зеркало в ванной на манер Рокки, чтобы каждое утро при взгляде на них напоминать себе, на какую ненависть способен, – на случай, если мне ее когда-нибудь потребуется выплеснуть.

И вся эта лабуда, чтобы потешить извращенцев.

Чем старше я становлюсь, тем меньше мне нравится этот мир и тем больше я ценю все хорошее.

Вроде Софии.

Глава 4

Как только дверь за мной захлопывается, я чувствую себя слабым, как котенок в мешке. Праведный адреналин уходит в пятки, и мне приходится упереться лбом в стену, чтобы меня не стошнило. Ощущение тазера так печет грудь, будто она дымится, а мысли вдруг бурным водоворотом сливаются в канализационную трубу коры моего запутавшегося мозга.

Во всяком случае, ощущение именно такое.

Может, мне следует туда вернуться и пришить этих мусоров, потому что они первым делом ринутся за мной? У них ведь просто нет выбора.

На сугубо практическом уровне это хороший аргумент. Просто порешить Кригера с Фортцем – и дело с концом, но убийство «фараонов» – практически верная гарантия, что до суда мое дело не дойдет, даже несмотря на приятельские отношения кое с кем в департаменте.

Пару месяцев назад я провел ночь в городе в компании Дикон и ее капитана, и кончилась наша эпопея в задней комнате «Слотца» с бутылкой «Джека Дэниелса» и дурацкими ухмылками на лицах. Разговор крутился вокруг идиотских отговорок, которые «фараоны» предают бумаге, чтобы оправдать применение оружия.

«А еще один парень утверждал, что ему пришлось пристрелить подозреваемого, потому что у него на майке была надпись, – поведал капитан, положа руку на сердце в прямом смысле. – И надпись была, цитирую, «не по-американски», а этот новобранец, жертва пьяной акушерки, думал, будто видел где-то словечко «джихад». – Кэп умолк, чтобы отхлебнуть виски, и мы поняли, что приближается кульминация. – И рекрут вообразил, что не может позволить этому типу жить, потому что до аэропорта было не больше пяти миль. А оказалось, что надпись из «Властелина» долбаных «колец». Говно какое-то, эльфы, что ли…»

А Ронел подсказала: «Эльф был, да весь вышел»[26].

Как же мы надрывали тогда животики в пьяном угаре! Сейчас эта байка вовсе не кажется мне смешной. Если Кригер и Фортц когда-нибудь меня настигнут, то уж свои отговорки продумают загодя.

Ронел Дикон – блюститель блюстителей. Настоящий больной зуб для ее дедушки, одного из редкостных афроамериканских служащих техасской полиции, да еще и входившего в знаменитую группу, в семьдесят седьмом штурмовавшую башню университета, чтобы захватить «Техасского стрелка». Ронни приняла жезл из рук отца, совершавшего пешие патрули по Рандберг-лейн, где черному человеку в синем требуется немало пороху, чтобы сделать хоть шаг. Ронни воспитали суровой, но честной. В возрасте двенадцати лет она увидела, как папочка делает в гараже жим лежа. К четырнадцати она уже и сама жала сотню фунтов, а к двадцати двум стала новобранцем в Нью-Йоркском полицейском управлении, усердно трудясь над своим процентом арестов и еще усерднее – над учебниками, чтобы к тридцати выйти в детективы. И ухитрилась перевыполнить программу на пару лет.

Как раз моей дружбой с Ронел Кригер и Фортц в первую голову и воспользовались, чтобы заманить меня в машину. Им следовало бы сообразить, что она будет первым человеком, которому я позвоню, когда руки у меня перестанут трястись. На то, что они «фараоны», Ронни насрать – она ненавидит скурвившихся «фараонов» хуже преступников. Так что она теперь тоже в расстрельном списке. Фортц как-то не показался мне добрячком, оставляющим болтающиеся концы. Они непременно ринутся за мной и подстроят Ронел смерть, смахивающую на несчастный случай.

Надо это уладить.

Я звоню Ронел, но меня сразу переключают на автоответчик, так что я оставляю лаконичное послание, пытаясь сделать так, чтобы от слов исходило ощущение безотлагательности, но не отчаяния.

«Ронни. Это Дэн. Надо встретиться. Я в überжопе».

Надеюсь, по моему тону ясно, что дело действительно серьезное. До меня вдруг доходит, что Ронни насчет über ничего не известно, и в таком случае сообщение может смахивать на легкий розыгрыш. Остается уповать, что она догадается по интонации. Но более чем вероятно, что ни фига Ронни не догадается. Выслушает слова и вложит в них обычный смысл. У меня есть ужасное обыкновение вычитывать подтексты, которые больше никто не видит или их попросту нет. В моем сознании все будто высказываются метафорами или транслируют свои намерения микроскопическими движениями, а я пытаюсь докопаться, что же они имеют в виду на самом деле. Вот что бывает, когда тебя воспитывает жестокий родитель: всегда пытаешься высмотреть знаки, предсказать настроение, чтобы убраться подальше до того, как разразится гроза.

Но рано или поздно вдруг сознаешь, что когда люди моргают, они чаще всего просто моргают, а не передают сообщения каким-то шифром, или когда отодвигаются от тебя в кровати, то не потому, что больше тебя не любят, а потому что у тебя острые локти.

Порою тигр, о тигр, светло горящий[27], – просто тигр.

Я это знаю, но годы взбучек сделали для меня этот обычай рефлекторным.

Высматривай знаки. Все что-нибудь да означает.

В каком-то смысле иметь жестокого родителя на руку. Вину практически за любой мой дурной поступок можно перевести на папулю большой жирной стрелкой.

* * *

По какой-то причине мне казалось, что я нахожусь в особняке, где-то далеко на отшибе. Может, в саду. Где-нибудь, где соседи ужаснутся, если обнаружат, что там порностудия.

Прямо не верится! В этом доме всегда было так тихо. Они держались сами по себе, никаких гулянок.

Но как только я оправляюсь достаточно, чтобы принять шок, то осознаю, что мое восприятие пространства, вероятно, было сбито с толку звукоизоляцией порнопавильона. Я в коридоре нью-йоркской высотки, тут уж никаких сомнений. Сужу об этом по уличным шумам, яростно толкущимся в шахте лестницы. Уличное движение и плотные толпы прохожих. Нью-йоркцы выкрикивают в свои мобилы краткие сообщения, туристы восторженно воркуют, впервые узрев золотую башню Дональда или «Эппл стор», – помесь ближневосточных диалектов, какой и в Гуантанамо не сыщешь. Да и запахи знакомые – уличной еды, горячего асфальта и резины миллиона покрышек.

Нью-Йорк. Эти клоуны запроторили меня в Нью-Йорк.

Слева от меня тесная кабинка лифта, который может спустить меня к черному выходу, но я решаю не устраивать себе из него мышеловку. Вопреки тому, в чем нас пытаются убедить кинофильмы, зачастую там нет никаких удобных люков в крыше, да еще не запертых на случай бедствия, требующего героических свершений. Застряв в лифте, ты в нем, как говорят геймеры, капитально попал.

За подростковым жаргоном не угонишься. Я недавно сказал в клубе «амба» юному качку, а он на меня вылупился, будто я в черно-белом изображении.

«Танго и Кэш», малыш. Купил бы ты DVD, что ли.

Так что в лифт я не сажусь именно по этой причине. Но еще и потому, что одержим фантомным воспоминанием, как меня заталкивают в эту шахту под ехидный смешок Фортца, брызжущий мне в ухо слюной, и один лишь вид этих стальных дверей бросает меня в дрожь.

Насрать. Мне надо просто их прикончить.

Нет. За жизнь я наделал массу отчаянных вещей, но ни разу не убил человека, если был другой выход. Хоть один. Какой бы то ни было.

Этой сраке Фортцу следует учиться на собственных ошибках, потому что при следующей встрече я не могу обещать, что буду так же держать себя в руках, особенно когда у меня будет время обмозговать, как со мной несправедливо обошлись.

Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, я направляюсь на лестницу. Три пролета вниз мимо маникюрного спа и мясного рефрижератора – и я на улице. Поворачиваю направо и иду, пригнув голову на случай, если тут есть какое-нибудь видеонаблюдение. Главное сейчас – отойти от этого здания подальше. Когда сердце перестанет так отчаянно колотиться, попытаюсь сориентироваться. Это не так уж трудно. Всего-то надо поинтересоваться у собственного телефона.

Как выясняется, я нахожусь на Манхэттене, на углу Сорок второй и Восьмой авеню, а этот район я недурно знаю с той поры, как работал вышибалой в клубах Большого Яблока. Можно запрыгнуть в мотор до Сохо и забросить этот проклятый конверт, но мне нужно немного воздуха, чтобы избавиться от понемногу накатывающего тремора посттравматического боевого невроза, да и поесть было бы недурно. Уже третий час, а у меня и крошки во рту не было.

Третий час?! Ни черта себе, как такое могло случиться?

Должно быть, в машине Кригер мне что-то впрыснул, чтобы я наверняка не очнулся. Еще один повод прикончить этих типов. Я решаю попросить Зеба тщательно меня осмотреть, если доберусь до дома, дабы убедиться, что в крови у меня нет никакой чуждой химии. Уйма седативных препаратов дают побочные эффекты, если их не выгнать из организма. Даже дни спустя после укола может проклюнуться что угодно – от амнезии до паранойи. Последнее, что мне нужно, – это тыкаться куда попало в уверенности, что меня пытаются убить, но не иметь возможности припомнить, кто именно.

Наверное, я могу даже попросить помощи у «фараона», и этим «фараоном» окажется Дерк Фортц.

Я пешком отмахиваю с дюжину кварталов до «Паркер Меридиен», радуясь плотному людскому камуфляжу на улицах, и занимаю маленький столик в знаменитом ресторане завтраков «Норма».

Дерк Фортц. Что это за идиотское имя? Как будто родители не могли решить, из «Династии» они или из «Звездных войн».

Этот тип достал меня до нутра так, как никто другой прежде. Он хотел не просто меня убить, а пойти куда дальше.

Руки у меня трясутся, и когда приходит официантка, я прячу их под столик. Пардон, не официантка. Менеджер по обслуживанию. Менеджер лет на десять моложе меня, так что вполне может претендовать на роль предмета вожделений, с открытым лицом и глазами, сияющими от здоровой скорости или проворства.

– Меню не требуется, – говорю я. – Я здесь уже бывал. Принесите кофейник и французский тост со всем причитающимся.

Улыбка менеджера настолько широка, что заставляет поверить в ее искренность. Если американцы и умеют что делать хорошо, так это заставить человека поверить, что ему рады.

Мля, я чувствую тут себя завсегдатаем, а ведь не наведывался уже много лет.

– Французский тост, – повторяет она, записывая заказ в блокнот. – Чуток утешительной пищи, а?

– Угу, – подтверждаю я. – Сейчас мне чуток утешения не помешает.

Я тут частенько тешил себя завтраком после трудных ночных вахт у дверей. Таблички «Лучший завтрак в Нью-Йорке» выставляют в своих окнах многие заведения, но «Норма» свою вполне заслужила.

Я читаю имя на бейджике менеджера.

– Ничто так не утешает мужика, как французский тост. Мэри, вы ирландка?

Вопрос Мэри польстил.

– О боже мой! Я вроде как полная ирландка. Мой прадед приехал из графства Уэльс.

Я рад, что появился повод улыбнуться.

– Это замечательно. У меня в графстве Уэльс кузены.

Мэри не без решительности выпячивает грудь.

– Ну, кузен, надеюсь, вы голодны. Потому как этот тост будет достаточно велик, чтобы накормить целую армию.

Мэри мне уже нравится, и если б меня совсем недавно не звезданули током и не похитили, я бы даже мог тут чуток расстараться. Но в кармане у меня лежат облигации на предъявителя, да и Мэри, правду говоря, наверное, просто отрабатывает чаевые, а даже если и нет, я безумно верен Софии, как и двухполюсный ангел, сидящий у меня на плече.

Мэри направляется в кухню, и я кладу руки на стол, позволив им трястись.

«Разберитесь с этим, задницы, – лучезарно ухмыляюсь я им. – Вам предстоит работка».

«Норма» куда шикарнее, чем моя обычная закусочная, но порой ради тоста приходится смириться с толикой роскоши. Даже в без малого три часа дня зал с высокими потолками наполовину заполнен бизнесменами, ослабляющими узлы галстуков и расстегивающими пуговки, и горожан, явившихся сюда ради знаменитых блинчиков. Держу пари, девушка вроде Мэри может тут наскрести чаевыми лишних пару сотен в день.

Может, я предложу ей работу.

Пока я представляю совершенно непомерные восторги моей менеджера по поводу воображаемого приглашения на работу, в реальном мире у Мэри времени более чем достаточно, чтобы захватить кофейник и вернуться к моему столику.

– Эй, кузен, – начинает она и тут же цепенеет, уставившись на мои руки. Нет, не на мои руки, а на нечто у меня между руками. Опустив глаза, я вижу, что выложил один из «глоков» на стол. Вот уж не помню, как сделал это. И с какой радости мне пришло это в голову в ресторане? Я чувствую, как поры на шее выдавливают холодный пот.

Но потрясение Мэри скоропреходяще. Эта девушка работает в Нью-Йорке.

– А, ухватила! Ирландец, правда? Значит, ты «фараон»?

Как мило, когда люди изобретают оправдания за тебя. Вот было бы так почаще.

– Это полицейский пистолет, – честно признаюсь я, убирая «глок» со стола. – Я просто хотел проверить, поставлен ли он на предохранитель. Не хотел подстрелить кого-нибудь из ваших посетителей.

Склонившись поближе, Мэри наливает мне яванского, и по аромату я понимаю, что кофе высшего класса.

– Видите вон тех двух типов в углу, выпячивающих перископы всякий раз, когда моя задница сверкнет поблизости? – шепчет она.

– Ага, вижу, – отвечаю.

Конечно же, теперь, когда она сказала «задница» и «сверкнет», у меня глаза тоже будут как перископы.

– Если хотите, можете пристрелить обоих, офицер, – говорит Мэри, и ощущение ее дыхания у меня в ухе почти изглаживает воспоминание о том же в исполнении Фортца.

Тост ничуть не хуже, чем помнится, да еще и вдвое больше, погребенный под фруктами, сливками и сиропом, да еще и подслащенный деликатным толчком бедер Мэри, которым она меня одаривает по пути мимо. Все равно что бросить косточку утопающему псу. Я благодарен ей за этот жест, но вообще-то он моего положения не улучшает.

Я берусь за тост, и тот настолько хорош, что я поневоле им наслаждаюсь, хотя любая передышка лишь временна.

«Это топливо, – твержу я себе. – До заката предстоит уйма дел. Тебе еще надо наведаться в Сохо».

Отложив столовые приборы, я подумываю, не пренебречь ли этой сделкой. После столкновения с не той ветвью закона я не могу удержаться от мысли о том, чтобы вытащить оружие из тайника на автостанции и уладить эту ситуацию с Майком Мэдденом самостоятельно. Ирландское правительство потратило уйму денег, натаскивая меня на мокрые дела и тихие дела, и было бы жаль дать этим инвестициям пропасть втуне.

Из двух зол выбирай меньшее, верно? Этот вспыльчивый тип из Сохо может оказаться каким-нибудь добродушным мудилой, которому насрать на мой не задавшийся день.

Я снова берусь за тост и наливаю себе еще чашку кофе, чувствуя, как кофеин раскрывает дроссель моего сердца на полную.

Ага. Просто убрать всю банду Майка, почему бы и нет? Только-то и потребуется, что полдня времени и пара патронов.

В зоне боевых действий – быть может. Но речь-то идет о Нью-Джерси! Уйма камер и сознательных граждан.

А если проколешься?

Тогда Майк заблокирует выходы из клуба и подожжет его. Джейсону, Марко и девочкам конец.

А София? Не забывай о Софии.

Ага. Софию можно считать покойницей.

А как насчет просто прикончить Майка? Отрубить змее голову?

Не-а. Келвин поджидает с фланга. Может, и Недди тоже. Там, откуда появился Майк, змей еще предостаточно. А эти типы любят устраивать наглядные уроки.

Я решаю эсэмэснуть Софии без какой-либо практической цели, кроме как почувствовать себя лучше.

И посылаю:?

И все, только вопросительный знак. Раньше это было: «Эй, как оно? Как ты там?» Но теперь мы выработали сокращение, и, пожалуй, это прогресс.

Минуту спустя я получаю в ответ:?

Что означает: Я в порядке. А ты?

Так что я шлю: Потом?

И получаю в ответ большой смайл.

Что хорошо. Это означает, что София приняла свои лекарства или по меньшей мере не впала в один из почти суицидальных пароксизмов и хочет увидеться со мной позже.

Я чувствую легкие угрызения совести, назначая свидание, на которое могу и не явиться или явиться неузнаваемым, – но порой, чтобы снести передряги дня и не скиснуть, одного французского тоста бывает маловато.

И раз уж телефон и так у меня в руках, я проверяю пропущенные звонки и вижу шесть от Майка и три от Зеба.

А пошли они оба!

Моя злобная половина уповает, что Майк возьмет Зеба в заложники, чтобы поторопить меня. Легонькая пыточка пришлась бы этому пареньку очень кстати. Никакой угрозы для жизни, но насколько я знаю Зеба, на цыпочках он ходит редко.

Иконка моего «Твиттера» чирикает, сообщая, что поступил твит от моего психиатра, теперь раздающего мудрость в онлайне, уверяя меня, что это было неизбежно, так что он вполне может выступить в авангарде. Вообще-то я никогда не твитил, но отслеживаю доктора Саймона и Крейга Фергюсона, одного забавного кельтского свистобола.

В твитах есть нечто принудительное, так что я читаю последний из выданных Саймоном:

Помни, моя фобийная ватага: темнее всего перед рассветом, если только не затмение.

Интересно, кого это призвано утешить?

Я прокручиваю экран обратно к лаконичному последнему сообщению Софии, и один лишь вид этого простого эмотикона согревает меня на пару градусов.

София. Выпадет ли нам хоть шанс?

Блям. Эдак скоро я стихи буду писать.

* * *

Мое чувство пространства дребезжит, и я понимаю, что передо мною кто-то стоит. Не глядя, знаю, что это женщина. Подсознание подбрасывает подсказки: духи́, шаги, предшествовавшие этому мгновению, звук дыхания. Женщина, но не Мэри.

Так что я поднимаю глаза и не далее трех футов от себя вижу богатую даму, пялящуюся на меня так, будто узрела собственную служанку в «Тиффани». Этой девице лет сорок минус десять, стертые начисто с помощью спа и спорта. Блестящие светло-русые волосы обрамляют изумительное лицо – малость лошадиное, но по-хорошему, а спортивную фигуру прекрасно облегает красный велюровый спортивный костюм – держу пари, с какой-нибудь провокационной надписью большими буквами на заднице. О ее богатстве мне говорит большущий брюлик на пальце и факт, что стайка официантов маячит в шести футах позади, тревожась, что с ней может что-нибудь стрястись.

Понятия не имею, что сие значит, но времени на это у меня нет.

Вхожу в упреждающее отрицание.

– Леди, – произношу я. – Что бы вы там ни думали…

– Мистер Макэвой? – обрывает она меня. – Дэниел Макэвой?

Вот так сюрприз! Обычно богатая публика меня не узнает, поскольку я как-то не возобновлял членство в элитных клубах с тех самых пор, как рухнул «Энрон».

– А кто спрашивает? – спрашиваю я. Вид такой, будто мы в кинонуар.

Дама без приглашения отодвигает стул и усаживается напротив.

– Дэниел, – сообщает она. – По-моему, я могу оказаться твоей бабушкой.

Должно быть, мы смотрим разные фильмы.

* * *

Мэри наливает мне еще кофе, подкрепляя прежний толчок бедрами глубоким аналитическим обзором своего декольте, потому что как профессионал знает, что, по статистике, даже простое присутствие другой женщины уменьшит чаевые от меня на 5 процентов.

Держи себя в руках, солдат. Девушка наливает кофе, а тебе сорок три года.

Ничего не могу поделать. Я считываю глубинные подтексты в действиях каждого, кто меня окружает. Пожалуй, это потому, что порой кажется, будто все, кто меня окружает, питают дурные намерения по отношению к моей особе. А как однажды сказал мне мозгоправ Саймон: «Быть параноиком – не смертельно, а вот не быть им…»

Гламурная бабуля соскальзывает на стул напротив меня и решительно отключает звук телефона, чтобы нам не помешали. Заказывает у Мэри грейпфрутовый сок, даже не взглянув на мою очаровательную менеджера, а затем пускается в рассказ.

– Я тут хожу в спортзал. Вправду хороший. А еще тренер приходит ко мне на дом. Пабло просто фантастичен. Я сейчас более гибкая, чем была в двадцать.

Я воздерживаюсь от комментариев; как бы ни были эффективны приемы Пабло, это только преамбула.

– Ты тоже хорошо выглядишь, Дэниел. Солидно. Ты женат? У тебя есть дети?

Я однократно трясу головой, покрывая оба вопроса разом.

– У меня тоже, – сообщает она. – Вообще-то. Больше нет.

Три коротких предложения. Все три перегружены смыслами.

– Я искренне сожалею… э… бабуля, но у меня сегодня малость напряженка.

Она дает себе легкую пощечину, подняв облачко пудры, хотя я был готов поклясться, что макияжа на ней минимум.

– О боже мой! Я напрочь забыла о манерах! – Протягивает руку для пожатия под странным боковым углом, будто особа королевских кровей. – Я Эдит Викандер Костелло.

Она произносит «Эдит» на ритм «Beat It» Майкла Джексона.

Я пожимаю руку. Честно говоря, не столько пожимаю, сколько легонько встряхиваю, но чувствую под мягкой сухой кожей силу.

– Костелло? – переспрашиваю я. – Значит, вы вышли за старину Пэдди?

– Жена номер четыре, – сообщает она. – Первая, кто его пережил.

Свершение немалое. Пэдди Костелло всегда казался высеченным из гранита.

– Значит, вы мне не кровная бабушка?

– Нет. Я более поздняя модель. Версия четыре точка ноль.

– А откуда ты знаешь обо мне, Эдит? Да и как ты вообще меня опознала?

– Я искала тебя, Дэниел. Полгода я пускала по твоему следу ирландских детективов. И вдруг ты объявляешься тут, в двух кварталах от моих апартаментов на Сентрал-Парк-Саут.

– А зачем ты меня искала? Неужто старина Пэдди оставил мне толику?

Эдит смущенно складывает свою салфетку.

– Нет. Ты лишен наследства вкупе со своей матерью. Я искала тебя, потому что Эвелин пропала, а она – единственный член семьи, оставшийся у меня.

Эвелин Костелло. Один лишь звук этого имени забрасывает меня обратно в Дублин тысяча девятьсот семидесятых. Младшая сестренка моей матери, девочка, которая вопреки воле собственного отца пересекла Атлантику, чтобы погостить у нас. Девочка, сказавшая моему отцу, что «насадит его сосиску на вертел, если он еще хоть раз случайно забредет не в ту комнату».

Круто. У нас даже не было вертела. И ни у кого из моих знакомых.

Эвелин Костелло. Моя первая героиня. Я не одну неделю экономил каждое пенни, просто чтобы на случай ее нового визита вертел имелся в доме наверняка.

Моя тетушка Эвелин, неизменно водившая меня в плавательный бассейн за исключением случаев, когда не могла этого сделать по каким-то таинственным женским причинам, которых я не понимал тогда напрочь, да и теперь постигаю не в полном объеме.

– Эвелин пропала?!

Эдит начала складывать мою салфетку.

– Да. У нее возникли проблемы с зависимостями, как и у ее матери. После последнего рецидива мы поместили ее к Бетти Форд[28], но ты же знаешь Эвелин – мол, не загоняйте меня в угол, правда? Она выписалась, и мы не видели ее уже больше двух лет. Она пропустила даже похороны родного отца.

Если Эдит ожидает, что мое лицо изобразит «ох ты», то просчиталась. Я вовсе не питаю к «отцам» такого же благоговения, как ситкомы 1960-х. Сто процентов моих образов отца являют надравшиеся озверевшие дьяволы, разгуливающие по земле.

Эдит осознает, что не задела меня за живое.

– Разумеется, у них были разногласия, но Эв любила отца, и Патрик ее любил. Просто трагедия, что она может даже не ведать о его смерти.

Она знает, если только не забилась под какой-нибудь камень, но даже в подобном случае – большинство камней в наши дни подключены к Сети. Когда сердце Пэдди Костелло наконец разорвалось в его груди от сокрушительного взрыва обширного инфаркта, видеонекрологи в эфир пустили все ведущие студии. Великий Пэдди Костелло – последний магнат. Человек, построивший Америку или еще какое дерьмо в том же духе.

Мой дед.

В Ирландии мы знаем об империях всё. В армии я даже видел парочку. Я так смекаю, если человек хочет сколотить порядочное королевство, то должен поддерживать лазерную фокусировку на этой вершине всех стремлений, испепелив все, что может от нее отвлечь. К примеру, своих конкурентов. К примеру, собственную семью.

– Я думала, она могла связаться с тобой, Дэниел. Вы ведь были близки, правда? Она толковала о тебе.

Это правда. Мы были близки, хоть она и навещала нас, наверное, раз с дюжину. Дух Эвелин всегда был на высоте. Когда мне было четырнадцать, а ей – шестнадцать, вернувшись однажды вечером домой со свидания с юнцом, распустившим руки, Эвелин задала мне строгую лекцию о том, как надлежит обращаться с сиськами девушки. Мальчику такого не забыть нипочем. Ни за что и никогда.

– Ага, мы были близки. Эв была для меня как старшая сестра.

Эдит кивает:

– Именно. Она так и говорила. Старшая сестра Дэнни. Она за тобой приглядывала. Вот я и подумала, что, может быть, ты слыхал что-нибудь…

Глаза Эдит Костелло потуплены. У нее в жизни столько огорчений, что она ограждает себя от очередного. Ненавижу быть гонцом, несущим никакие вести, но…

– Нет, Эдит, извини. Я не говорил с Эвелин уже лет двадцать. Она прислала мне пару писем, когда я служил в армии, но это был просто невинный треп. Пару лет назад услыхал, что она в «Бетти Форд», и отправил ей открытку с пожеланием выздоровления. Но не имею ни малейшего понятия, где она.

Эдит приходится взять себя в руки, чтобы не согнуться в три погибели.

– Конечно. Да и с чего бы? Ну, хотя бы можно отозвать этих сыщиков, правда?

– Ага. Они не смогли даже сузить зону поисков до одного материка.

Мы улыбаемся, но я в стрессе, а она огорчена, так что светлей в помещении от наших улыбок не становится.

Эдит проводит пальцем вниз по стакану.

– Мистер Макэвой. Дэниел. Может, позвонишь мне, если Эвелин выйдет на связь? Ей не обязательно видеться со мной, если ей не хочется, я просто хочу знать, что с ней ничего не стряслось. Если ей нужны деньги, их для нее уйма. – Эдит прикрывает веки до половины, будто окидывает мысленным взором груды золота. – В буквальном смысле уйма.

Я отчасти уповаю, что в этом предложении найдется оговорка и для меня – то есть «уйма и для тебя», но моя сводная бабуля свое отговорила.

Я беру карточку, которую она добыла бог весть откуда, а потом замечаю кармашек на молнии в ее повязке для пота. Я и не знал, что такие делают. Удобненько.

– Разумеется. Позвоню. Но столько воды утекло…

Эдит так подтянута, что встает, даже не отодвинув стул.

– Знаю. Это выстрел наудачу. Но порой выстрелы наудачу приносят удачу.

Я гляжу ей в глаза. В них застыло выражение отчаяния, как у заядлого игрока на бегах.

– Слушай, Эдит, – говорю я, еще не веря, что сам прыгаю в очередную волчью яму. – На этой неделе на мне висит пара дел. Важных, а то я не стал бы откладывать твое в долгий ящик, но на следующей неделе я смогу сделать пару-тройку звонков. Может, Эв отправилась в Ирландию. Это тебе в голову не приходило?

– Да, конечно. Она любила Дублин. Я велела своим сыщикам высматривать и ее. Тщетно.

Я отодвигаю свое блюдо в сторону. Лучше бы вместо этой детской еды были картофельные оладьи с беконом.

– Похоже, эти твои детективы не очень-то землю роют. Не смогли даже продетектировать, что я покинул старушку родину много лет назад. Я знаю парочку ребят, держащих руку на пульсе. Я с тобой свяжусь.

– Спасибо, Дэниел, – говорит Эдит, рефлекторно втягивая свой почти несуществующий живот, чтобы я разглядел сквозь велюр ее грудную клетку. – Ты не пожалеешь о потраченном времени.

Мне надо сделать что-нибудь благородное, чтобы по окончании встречи я не выглядел трескающей блины деревенщиной.

– Это не потребуется, – заявляю я, надеясь, что подбородок мой не измазан завтраком. – За любезность членам семьи счет предъявлять не принято.

Мой широкий жест производит впечатление на Эдит, и она, подавшись вперед, целует меня в щеку и удаляется с сиропом на губах.

Мы оба игнорируем это обстоятельство, а она по пути к дверям утирает лицо влажной салфеткой.

Я просто клизма.

Моя «твиттер»-пташка чирикает. Прокрутив экран телефона, я читаю:

Не следует все подвергать чрезмерному анализу. Знаешь, какие у анализа первые два слога?

Я не могу не заметить, что на жопе спортивного костюма моей бабули ничего не написано.

Стильно.

* * *

Я даю Мэри троекратные чаевые, и она вознаграждает меня улыбкой, почти способной заставить человека забыть, что его пытаются прикончить. В послесвечении этой улыбки я решаю, что если София когда-нибудь отфутболит меня на обочину, то я непременно выберусь на Манхэттен, чтобы проверить, не удастся ли соблазнить эту даму составить мне компанию в другом ресторане, где она и сама сможет посидеть.

Эта мысль вызывает у меня легкий укол совести, но в моем возрасте уже пора малек наследить, правда? В море теперь не так уж много одиноких рыбешек.

Перед выходом я наведываюсь на очко, и правильно делаю, потому что меня вдруг пробирает такой мандраж, что все это блинное месиво выметывает наверх, прежде чем оно успевает толком проскочить вниз.

Треклятые Фортц и Кригер. Сто буев им в жопы.

Что за больные индивидуи прихватывают людей на обочине для потокового ширялова? Я добрую минуту раскаиваюсь, что позволил этим даунам остаться в живых, пока корчусь над раковиной. Просто удивительно, как один короткий, резкий шок может переменить воззрения человека на смертоубийство.

Дауны? Это слишком мягко сказано. Как минимум всуесосы.

Плюс же этой гигиенической паузы в том, что позыв к рвоте совершенно чистый. Я извергаю все за один заход и тотчас же чувствую себя лучше.

Французский тост. Может, это было чересчур претенциозно.

Старательно умывшись, я взбегаю по ступенькам в фойе уверенно и энергично, будто никакой рвоты в роскошных «удобствах» даже в проекте не было. Впрочем, чувствую я себя малость уязвимым и подверженным паранойе и убежден, что каждый турист, таращащийся пустым взором на экран своего мобильника, на самом деле фоткает здоровенного головореза, только что проблевавшегося в клозете.

Вполне возможно, что я уже в розыске и мой портрет анфас и в профиль уже запостили на веб-сайте лягашей. Может, каждый обладатель значка в этом громадном городе уже располагает на своем смартфоне моим фото и досье.

Пожалуй, я бы поставил на то, что Фортц попытается сам подчистить болтающиеся концы, упрятав этого Макэвоя в воду, прежде чем довериться товарищам по оружию.

На хвосте у меня самый минимум двое «оборотней с бляхами».

Хватит этого бреда сивой кобылы. Мне надо сделать дело.

Но как только облигации будут доставлены, придется заняться этой ситуацией Кригер-Фортц вплотную.

Тут мне сможет помочь только Ронни.

Подхватив из миски в вестибюле горсть леденцов, я проталкиваюсь через вертящуюся дверь в манхэттенский день. По моим ощущениям, в самую пору быть полночи, но все родовые муки этого дня умудряются уложиться в продолжительность бейсбольного матча – да простит Бог мои слова, более скучного занятия на спортивных полях не придумаешь, кроме разве что их уборки. Когда я пошел на игру впервые, половина толпы ушла, прежде чем я сообразил, что игра окончена. На игру притащил меня Зеб и бо́льшую часть времени показывал мне игроков команды гостей, болеющих сифилисом. Очевидно, у половины скамейки запасных был триппер.

Я слишком вымотан, чтобы добираться общественным транспортом, и потому голосую такси на углу Бродвея и велю водиле ехать прямиком в Сохо. Можно подумать, что этот мужик должен писать кипятком от такого лакомого куска, а он лупит кулаками по рулю, будто я только что признался, что освежевал его матушку.

Обычно я очень щепетилен по части чужих настроений, даже когда человек полный мудак, но сегодня день необычный, так что я стучу по пластиковой перегородке.

– Две вещи, приятель, – говорю я ему. – Во-первых, выруби свой мини-телик. Мне накласть на чувство стиля Леди Гаги с прибором. – Это не совсем правда; Гага занимательна, да и горло драть умеет. – А во-вторых, если не перестанешь стучать по рулю, я выстрелю тебе в башку одной из четырех имеющихся у меня пушек.

После этого субъект малость приходит в чувство, но если дойдет до опознания, укажет на меня как миленький.

* * *

Благодаря уличному движению в центре мне перепадает время позвонить Томми Флетчеру в Ирландию. Я просматриваю список контактов на телефоне, и вид миниатюрной стриженой головы рядом со сведениями напоминает мне о днях совместной службы. Я помню, когда была сделана эта фотка. В день, когда капрал Томми Флетчер лишился ноги во время разминирования ни свет ни заря. Томми матерился из-за жары и мух, летевших в лицо, будто пули. А мне пот заливал глаза, и я слышал шум собственной крови в каске и не мог поверить, что люди смотрят на меня как на командира. Детишки наблюдали, как мы движемся мимо, будто мы им уже наскучили, а старики в найковских трениках попивали свои крохотные стаканчики сладкого чаю, играя в свою версию нард и беседуя с надрывными интонациями, которые я раньше считал бранными, но теперь понимал, что это самый заурядный разговор и до нас им и дела нет.

Помню, думал: «Этот край должен быть раем. Отличная погода, океан, красивые девушки… Холера чертова, да у них тут лучший серфинг во всем Средиземноморье!»

А потом ракета из «Катюши» чиркнула из-за недостроенного верхнего этажа многоквартирного дома, со змеиным шипением оставляя за собой хвост водяных паров. По нам с Томми она не попала, но швырнула Флетчеру на ногу грузовик. Поднялась перестрелка, и мы вдруг оказались посреди свинцовой метели. Чтобы не сбрендить к дьяволу, я решил спасать Томми. Одна простая инструкция моим мозгам, позволившая вырваться из замешательства. Бросив оружие и ранец, я взвалил капрала Флетчера на плечо. А что там было после с этим героическим спасением, толком не помню, пока не очутился в госпитале. Когда санитар вспорол штаны Томми, нога у него отвалилась, а накачанный морфином по самые уши Томми принял это очень хорошо, сказав: «Боже правый, паренек, ты уж поосторожнее с ножницами». А позже заставил меня сесть на кровать рядом с ним, положив нам на колени оторванную ногу в мешке, чтобы сфотографироваться. Как раз это фото я и поставил в его контакт.

Я нажимаю кнопку вызова, и Томми отвечает после первого же гудка, будто бдел над телефоном.

– Чего хочешь? – говорит он с белфастским акцентом. Томми из Керри, но тамошним акцентом не испугаешь, если не видеть психопатическое лицо, его порождающее. Зато белфастский акцент как раз и следовало бы транслировать через спутники, чтобы отпугнуть инопланетян.

– Томми. Это я. Дэнни.

– Иисусе, сержант! – говорит он, возвращаясь к нормальному голосу. – Ничего себе! Я как раз набирал номер, чтоб позвонить тебе.

Цифровая связь чище некуда, старый товарищ будто сидит в такси рядом со мной.

– Ага? С чего бы это, Том? У тебя есть новости?

– Ты не поверишь, что стряслось с той вездеходной старушкой, что ты мне поручил.

– Я слыхал. Молния. Один шанс на миллион.

Томми тяжко вздыхает:

– Долбаная длань господня! А я-то уже искренне проникся к этой старушенции, срака у нее была шикарная.

Нипочем не поймешь, когда Томми врет. Вообще-то нет, сейчас это я соврал. А Томми врет всегда. Это его настройка по умолчанию. А вот чего не поймешь, как выудить из откровенной бредятины крупицы белой лжи.

И почему таких людей всегда ко мне тянет?

– Лады, значит, тебе не прискучило возиться и ты не брал дело в свои руки?

Томми охает:

– Что за возмутительное предположение, сержант! Разумеется, в свое время я отморозил пару штуковин, но убивать Мардж током?!

В голове у меня звучит сигнал тревоги.

– Мардж? Теперь она уже Мардж?!

Возникает небольшая пауза, пока Томми прикидывает, насколько сильно он прокололся.

– Э… милая старушка углядела меня, сержант. Глаза, как у долбаного сокола после лазерной хирургии. Начала оставлять для меня сэндвичи в саду. Отличные сэндвичи. Отличные.

И тут до меня доходит. Томми трахал ирландскую мамулю Майка.

– Боже правый, Том!

– Что?

– Боже правый, в бога душу мать! Ты хоть в какой-нибудь ситуации можешь застегивать молнию?

Томми славился тем, что все задания буквально на колу вертел. У рейнджеров[29] ходит легенда, что благодаря тщательной инфильтрации капрала Флетчера в ячейку ИРА дело кончилось тем, что Томми – настоящий отец нынешнего члена парламента от «Шин фейн».

– Молнию?! Как ты мог такое сказать?!

– А что?

– У меня в трусах монстр, сержант. Это всякий знает. С таким прибором, как у меня, пользоваться молнией – все одно, что напрашиваться на несчастный случай. Ширинка только на пуговицах.

Отличный пас в сторону. И, пожалуй, сколько бы я ни допрашивал Томми, к жизни этим миссис Мэдден не вернешь.

– Она определенно мертва, Томми? Ты видел труп?

Том вздыхает:

– У бедняжки был металл в бедре, и она изжарилась на хрен, как на вертеле. Я видел достаточно, чтобы понять, что с этим заданием покончено. А еще снял на свою мобилу небольшое видео, которое может тебе пригодиться.

Я закрываю телефон. Металл в бедре? Поджарилась на вертеле? Такое видео мне не требуется.

Неудивительно, что Майк ссыт кипятком.

Пять минут спустя видео прибывает. Не могу его смотреть. Бедная старушка была чьей-то матерью, даже если этот кто-то – Ирландец Майк.

* * *

Остаток поездки в такси я провожу в раздумьях. Пытаюсь сосредоточиться на логове льва, куда я вскоре прогуляюсь по доброй воле, но мысли разбредаются и вскоре обращаются к Ирландии и моей матери.

Господь ее любит, несчастную бедняжку.

Так говорили мне потом.

Маргарет Костелло была мятежницей. Она восстала из огня да в полымя. Мама вошла в возраст на хвосте поколения свободной любви, когда главное было держаться мужика. А кто был воплощением мужика в Нью-Йорке? Пэдди Костелло. Ее строящий империю, ломающий профсоюзы, сговаривающийся за кулисами бесподобный сукин сын папаша. Пэдди прогнул столько добрых мужчин, угрожая их детям, что собственные отпрыски казались ему потенциальными брешами в броне Костелло. Он ожесточил свое сердце против них, запроторив Маргарет и Эвелин в монастырские школы с высокими стенами, суровыми монахинями и длинными панталонами.

Но тревожиться Пэдди было не о чем. Никто не угрожал его детям, он ухитрился сделать это собственноручно. Эвелин вслед за матерью подсела на алкоголь и таблетки, а Маргарет вышла замуж, возомнив, будто любит парня, потому что папочка его ненавидел.

Может, я чересчур упрощаю. Может, моя мать и любила Артура Макэвоя в первые пару лет или около того, пока он не стал лупить ее всякий раз, стоило ей только переступить порог кухни.

Мистер и миссис Макэвой переехали обратно в Дублин, где папа сидел сложа руки, ожидая, пока на него посыплются деньги из траста. Он верил, будто «оседлал свинью», как говорят в Ирландии.

Пэдди, как говорят в США, в это говно не играл. Раз его дочь сама связалась с атавистическим алкашом как раз из тех, которые и испортили репутацию ирландцев на новой родине, то пусть сама и выкручивается. Перед замужеством Маргарет предупреждали: «Выбирай. Семья или этот человек».

Бунтарка Маргарет выпятила челюсть и заявила: «Я нашла свою семью».

Вот так она стала отрезанным ломтем.

Артура Макэвоя такой оборот не смутил. Внуки переломят решимость любого человека, рассуждал он и быстренько настрогал пару сыновей, дабы вовеки сплотить Макэвоев и Костелло. Даже настоял, чтобы второго мальчика назвали Патриком.

Куда уж пресмыкаться откровеннее?

А Пэдди все не снисходил, и брак скатился до пьяного насилия – не мало-помалу, как обычно, а просто за день.

Однажды утром Маргарет пробудилась с обаятельным негодяем, а легла с пьяным дьяволом. Маргарет Макэвой чувствовала себя так, будто рухнула с утеса. Обаятельный негодяй так больше и не показался. Мне трудно поверить, что он вообще когда-либо существовал. Я решительно не помню, чтобы встречался с ним хоть раз. Когда мы втроем лежали, прижавшись, в одной кровати, мама нашептывала нам с Пэтом всякие истории. Как наш папочка пел ей в барах прямо на глазах у всех. Как наш отец однажды взобрался на высокий дуб на поле Карти, чтобы снять ее шарф, унесенный ветром, с самой высокой ветки. Я любил маму, но никогда не верил ни слову из этих рассказов.

Моя мать сделала выбор в пользу жизни с детьми, и это вкупе с визитами младшей сестренки поддерживало ее, пока в дымину налакавшийся Артур не наехал в семейном «Моррис Майноре» на осла под Далки, убив всех, кроме меня и осла. Осел отлетел в кювет, машина врезалась в стену, а меня вышвырнуло прямиком в армию.

Потому что это самое разумное, когда вся твоя семья погибла в травмирующем инциденте из-за алкоголика-социопата, – присоединяйся к кучке гомофобов в тесной палатке и учись убивать людей.

И все же должен признаться. Я был пустым сосудом, и армия наполнила меня через край понтами, стволами и клинками.

Чертов осел!

Именно подобная мура вкупе с последней лажей про лыжи и гром небесный придает всей стране вид некой утонченной трагикомической сказочности. И не думайте заводить мне про «Проделки старины Неда»[30]. Благодарение Христу, у нас есть пара-тройка серьезных фанфаронов вроде двух Джимми – Хини и Шеридана, – чтобы придать стране чуток солидности. Долбаные лепреконы, риверданс, домики под соломенными крышами, шиш с маслом и маком, «Тихий человек» и прочая туфта.

* * *

В общем, конверт для этого типа у меня, и я знаю, какой напрашивается очевидный вопрос:

С чего бы, ради Святой Девы, мне не рвануть в Мексику, прихватив двести штук?

Потому что Майк дал мне обещание.

«Это важная транзакция, паренек, – сказал он мне в «Медном кольце». – Усмотришь пресс-перктиву удрать, лучше подумай дважды, потому что это непременное условие сделки, и я займусь твоими ближайшими и дражайшими. Первой визита удостоится миссис Делано».

Ближайшие и дражайшие.

Это был мой младший брат. Мы делили одну комнату всю его жизнь.

Даже спустя столько лет при мысли о малыше Пэте я испытываю укол боли. Я помню, как он улыбался, показывая кривые зубы, будто старый морской волк, но глаз его никак не вижу.

Шмыгнув, я думаю: «Эдит. Настроила меня на слезливый лад, когда мне нужно быть как сталь».

Водитель такси подает голос:

– Эй, кореш! Ты чё там, плачешь?

Я беру себя в руки.

– Для тебя я мистер Четыре Ствола, малый. Еще не приехали?

Водила стучит по окну:

– Мы уж десять минут как там. Тебя чё, на воспоминания пробило или как? Ты, часом, не из тех мудил, которых вышибает в Нам[31]?

Вышибает в Нам? Сколько мне лет, что он себе думает?

«Нам» звучит как-то уж слишком чудно́. В наши дни ретроспективные вспышки относятся к «Буре в пустыне». Эти ветераны «Бури в пустыне» самодовольны и актуальны, но иракские ребятишки скоро сотрут ухмылки с их физиономий, как только сработает посттравматика.

– Не волнуйся. Если я стреляю, то вполне сознательно.

– Приятно слышать, – отзывается водила, яйца у которого совсем опустились. – С тебя двадцать два пятьдесят, приятель.

Я уже испытываю к этому парню некоторую приязнь, так что даю ему полтинник на случай, если не выйду из этого отеля. Не хочется мне, чтобы подонки обчистили мой бумажник.

– Спасибочки, мужик, – говорит тот. – Хочешь подожду?

Я подвигаюсь по сиденью в сторону тротуара.

– Можешь, если хочешь, но больше чаевых не получишь.

Машина рвет с места, прежде чем я успеваю отпустить ручку дверцы.

Нью-Йорк, Нью-Йорк, где быть задницей в порядке вещей, если только ты местный.

Дэн Макэвой, придверная гипотеза номер три: ньюйоркцы безоглядно верят, что любое место, если это не Нью-Йорк, по определению уступает великой нации пяти административных округов. Морепродукты в Бронксе лучше, чем на Лазурном Берегу. Пляжи Статен-Айленда превосходят все, что может предложить Рио-де-Жанейро, не говоря уж о том, что ни одна торговая аллея на планете не смеет даже свечку держать рядом с манхэттенской Пятой авеню. Посему большинство ньюйоркцев не путешествуют – на черта оно им? А те, кто рискует наведываться в бескрайнюю заурядность, – либо бизнесмены, либо интеллектуалы и вряд ли затеют неприятности. Не считая типов из Ист-Виллидж. Эти художественные натуры пребывают в благопристойном режиме über-ПК настолько долго, что ежатся при виде декольте. Мы с Джейсоном всегда приглядываем за субъектами с конскими хвостиками. Эти ублюдки могут ухватить менеджера по обслуживанию за сиськи и твердить, что лишь пытались добиться ее социального освобождения.

По-моему, довольно очевидно, что мы с Джейсоном располагали уймой свободного времени, когда были вышибалами в «Слотце», а заняться, кроме бесчисленных приседаний в вестибюле клуба, было совершенно нечем.

Глава 5

Оказавшись на улице, я сразу чувствую себя уязвимым. Тут по-прежнему масса прохожих, но не настолько много, чтобы снайпер не смог пронизать толпу пулей. Я наверняка смог бы без проблем снести с крыши башку кому-нибудь. Толпа здесь другая – более бдительная, кроссовок явно меньше, и даже свет более косой – почему-то не так лупит в лицо в согласии с деликатными нравами обитателей Сохо.

Раньше я разгуливал по этим окрестностям, попусту растрачивая уйму мыслепространства на ощущение превосходства и основательности, но прямо сейчас я отдал бы пару лет жизни, только б оказаться типом, рыскающим по укромным магазинчикам в поисках модных шмоток.

Лучше всего, решаю я, убрать свое дородное тело в отель «Шедевр».

Вроде бы чересчур претенциозное название для бутик-отеля – «Шедевр», правда? Но поскольку я уже бывал тут прежде, мне известен тот факт, что это прозвище дали зданию местные за вычурный фасад из чугунного литья.

«Шедевр». Я был здесь пару лет назад вместе с Зебом во время «Нью-Йорк Фэшн Вик», когда Зеб мотался по вызовам с ботоксом, а я рассекал перед ним толпу. Эта роскошная – и, честно говоря, мне не по рангу – сеньорита нацеливается в баре на меня, и не проходит и двух лимонных «Джинджерино», как уже липнет ко мне, будто пищевая пленка к сэндвичу. Тогда я носил эспаньолку, пытаясь отвлечь внимание от экспансии лба к макушке, а эта девица – звали ее в честь какой-то травы, что ли – вдруг заявляет, что мои усы подавляют мою бороду. Потом-то она проговорилась, что просто воспользовалась мной, чтобы досадить своему дружку, трепавшемуся с überмоделью, в то время как она сама всего лишь супермодель. Как же мы с Зебом потом угорали над этой субклассификацией, когда добирались домой сами по себе. А еще я там и подцепил словечко über, о котором вам уже говорил.

Колюрия, вот как ее звали.

В фойе темно и сумрачно, уйма плавающих световых сфер и волновых машин. Если я когда-нибудь повстречаю дизайнера этого интерьера, предварительно приняв пару пива, то наверно проговорюсь, что это местечко напоминает мне стрип-клуб в Йобурге, где я как-то стоял при дверях, вот только юбки у стриптизерш были подлиннее, чем у здешних девушек.

Стол консьержки представляет собой клубок исковерканной стали со стеклянной столешницей, меняющей цвет каждые несколько секунд, отчего молодая дама за ним морщится при каждой свежей волне цвета. Должно быть, это скверно для мозгов, так что я стараюсь быть предельно любезным.

– Привет. У меня конверт для мистера Ши.

В серо-стальном блузоне девушка выглядит строго-очаровательной, но если не выйдет из-за этого стола, то еще до двадцати пяти заработает морщины между бровями.

– Можете оставить его у меня. Курьеров мы в частные лифты не допускаем.

Мы не допускаем. Она что, еще и пайщик?

– Я еще и вроде как гость, – добродушно настаиваю я. – Не можете ли вы позвонить мистеру Ши и сообщить, что пакет от мистера Мэддена доставлен?

Мистер Ши. Очередное ирландское имя. Говорят, ирландо-американцев 20 миллионов, и смахивает на то, что еще до заката я напорюсь на бо́льшую часть из них.

– Вы мистер Мэдден? – уточняет она, снимая трубку того же цвета, что и ее блузон.

– Нет, я… – обшариваю мозг в поисках термина, жалующего мне достойный титул, – нарочный мистера Мэддена.

Надеюсь, девушка интерпретирует мою кривую усмешку так, что я принижаю собственную роль во всем этом предприятии по доставке. Как бы не так.

– Мистер Ши, – говорит она в трубку, хмурясь от позеленения стола. – Тут нарочный от мистера Мэддена.

Пять секунд спустя она вручает мне электронный ключ от лифта, будто в насмешку изготовленный в форме настоящего, и сообщает:

– Апартаменты в пентхаузе. Частные лифты в дальнем конце.

Насмешливые отели. Только на Манхэттене.

* * *

По пути наведавшись в «удобства», я оставляю в нужнике один из «Глоков» – просто на случай, если надо будет расчистить себе путь к выходу в духе Дикого Запада. И под «Диким Западом» я подразумеваю Лимерик, а вовсе не Техас. О’Коннелл-стрит после часа выдворения по выходным становится малость нервной. Остальные три ствола я оставил на себе в надежде хоть один пронести дуриком через обыск, несомненно, ожидающий меня на верхней площадке.

Я лезу в эту ситуацию вслепую, даже не догадываясь, какого рода сценарий поджидает меня там. Не знаю выходов; не знаю, сколько там враждебных элементов. Оружия, намерений, переговорных позиций. Ничегошеньки.

Шансы на то, что в пафосном заведении в Сохо никакой эскалации не будет, не так уж плохи. Каким идиотом надо быть, чтобы затеять перестрелку в заведении вроде этого «Шедевра»?

Двери у лифта зеркальные, и я разглядываю себя, пока огоньки подбираются к отметке ПХ, пытаясь решить, какую версию Дэниела Макэвоя я представлю тем, кто по ту сторону дверей.

Продемонстрирую им ледяного профессионала, решаю я, но тут же передумываю. Пусть эти типы меня недооценят. Сыграю большого и недалекого, будто парень, пытающийся выглядеть профессионалом, но на самом деле едва барахтающийся на такой глубине. Буду держать рот на замке. Говорить только когда спрашивают и не огрызаться. Вот что советовал Майк:

«Помни, разыгрывай из себя дурака, Макэвой. Пусть мистер Ши считает, что это письмо забросил пес облезлый. Так что обойдись без своих обычных дерзостей. Чем более глупее ты будешь, тем быстрее тебя отпустят. Если будут задавать вопросы насчет подробностей про мою деятельность, ты понятия не имеешь. Ясно?»

Более глупее? И этот тип руководит организацией?!

* * *

Я провожу в лифте небольшой бой с тенью, чтобы разогнать кровь, потом примеряю выбранный вид перед зеркальными дверьми. Я хочу, чтобы мистер Ши увидел крупного туповатого парня, из кожи вон лезущего, чтобы выглядеть еще крупнее и не таким тупым. Пора признать, что быть проглоченным хочешь не хочешь придется, и пустить в ход все умения, какие есть, чтобы выйти с той стороны.

Иначе говоря, мне нужно снова стать солдатом.

Лифт вещает мне самым сексистским голосом на свете, что мы добрались до пентхауза. В этот момент большинство лифтов звякнули бы, но этот просто-таки воздыхает, едва не нарушив мою сосредоточенность.

«Ты солдат, – говорю я себе. – Настала пора тупого солдата».

Двери открываются в коридор с красной бархатной дорожкой вроде тех, что выкатываются из самолета королевы, и тремя парнями на часах.

Парни не из военных, двое просто сидят, господи боже мой. Один из сидящих ест курицу. Но третий часовой прямо у меня перед носом, ждет у двери с широкой улыбкой наготове. Такие сердечные улыбки обожают люди на государственных постах. Они включаются, как лампочки, но тепла лишены напрочь.

Я оцениваю его, прячась за своим «тупым, старающимся не выглядеть тупым» взглядом. Он крупный, но рыхловат, ему бы пора увеличить размер рубашек, но он упорствует, удушая пуговицы петлями. Лицо у него плоское, с диковинным созвездием каплевидных веснушек, будто он в упор расстрелял кого-то из дробовика и его забрызгало. Ноги у него легкие, на плечах и руках бугрятся мускулы. А еще, как ни горько мне это признавать, в его взгляде немалый интеллект, а это самое лучшее оружие из всех на близкой дистанции. А вот издали хороший прицел и крепкие руки побивают интеллект всякий раз.

– У меня пакет, – произношу я, стараясь говорить погрубее. – Для мистера Ши.

Парень отзывается, и я с удивлением слышу настоящий «ирландский ирландский» первого поколения. Может, эмигрировал из-за рецессии, хотя вряд ли. Бьюсь об заклад, он швырнул пару шмоток в вещмешок и ускакал из страны, чувствуя, как лазерные взгляды блюстителей правопорядка поджаривают ему седалище.

– Мы ждем тебя, Дэниел. Уже пару часов. Мистер Ши уже весь извелся.

Я даже не утруждаюсь подсунуть какую-нибудь банальность. Просто пожимаю плечом, что может означать «уличное движение», «пошел на хер» или и то и другое разом. Вот это мне и нравится в пожатиях плеч – их неопределенность.

Парень жестом велит мне выйти из лифта, и при выходе я запинаюсь носком о порожек, что вроде как портит разыгрываемый образ крутого парня, зато дает мне благовидный предлог неуклюже шагнуть вперед и сунуть один из легковесных «Кел-Теков», спрятанный в моей лапище, в карман его пиджака.

– Но-но, полегче, здоровяк, – говорит он, будто я жеребец, которого ведут в стойло, мягко отталкивает меня, а потом поднимает обе руки, шевеля пальцами.

– Пытаешься меня леветировать? – спрашиваю я, рассчитывая, что неправильное произношение переводит реплику в разряд «тупица, разыгрывающий умника».

– Просто подыми, – велит он, и я подчиняюсь. А он берется за тщательный шмон. Обыскивать этот парень умеет, в этом ему не откажешь. В некоторых культурах нам после этого следовало бы пожениться. Ему нужно пять секунд, чтобы отыскать два оставшихся ствола, и еще пара минут, чтобы окончательно убедиться, что больше ни одного нет. И никакого деликатничанья. Тут мне не аэропорт Кеннеди. Никто не станет подавать иск о покушении на растление.

– Ты пришел наготове, – замечает он, передавая мое оружие одному из сидячих головорезов. Тот успевает измазать куриным жиром всю кобуру, прежде чем кидает ее в ведерко у себя под стулом. Терпеть ненавижу жирные пальцы на моих вещах и сдерживаюсь лишь потому, что эти пушки были в моей собственности недостаточно долго, чтобы я счел их своими.

– Всегда Готов – мое второе имя, – говорю я. По-моему, это достаточно глупо, чтобы изгладить впечатление от остроты о левитации.

Тепла в смехе моего шмонающего немногим больше, чем в улыбке.

– В самом деле? Как мило, Дэниел… Ну, почему бы не доставить твою готовую сраку в кабинет мистера Ши?

Срака. Ну, вот словечко, которого не наслушаешься.

– А может, я просто отдам этот конверт тебе? – Отчего бы не спросить.

– Не-а. Этот случай из числа лично в руки. Мистер Ши жаждет с тобой познакомиться.

А я жажду больше не знакомиться сегодня абсолютно ни с кем.

– Лады, давай поскорей с этим покончим.

Я иду к двери, и каждый шаг полон обреченности. Понимаю, звучит это мелодраматично, но именно так оно и чувствуется. Желудок скрутило от напряжения, и меня охватывает почти непреодолимое желание снять группу часовых, а потом распахнуть дверь пинком и представиться этому Ши. Сидящие подскакивают по стойке «смирно», будто считали угрозу по моей ауре, и одаривают меня злобным прищуром. Может, я слишком поспешно судил об этих двоих из-за того, что они сидя давились курятиной. В вертикальном положении оба выглядят довольно внушительно. Мой порыв к насилию улетучивается, и я решаю дать этой ситуации разыграться чуток далее.

– Мужики, оставайтесь здесь и следите за лифтом, – велит Брызга своим парням. – И на цыпочках, будьте любезны. Больше никаких сраных «Кей-эф-си».

Они остаются снаружи. Это хорошо, если только в комнате не готовится нечто такое, что Брызга хочет разыграть без лишних свидетелей.

Штука со свидетелями в том, что начинают они отнюдь не в качестве таковых. Люди ничего не видят и ничего не знают, пока блюстители правопорядка не заставят их вспомнить. Большинство людей можно принудить переметнуться, и хороший босс это знает. Так что если предстоит причинить летальные травмы, чем меньше людей это видят, тем лучше.

Дверь литая, чугунная, и я понимаю, что она воспроизводит фасад отеля в масштабе вплоть до арки входа.

– Это маленький отель, – говорю я, щедрой горстью меча глупость.

– Это верно, Эйнштейн, – говорит Брызга, плечом отпихивая меня с дороги, что дает мне секунду непосредственного соприкосновения, необходимую для извлечения миниатюрного девятимиллиметрового из кармана его пиджака. Он ничего не почувствовал, и теперь я сроднился с крохотулькой «Кел-Теком»; этот пистолет воистину мой, раз мы провернули этот кунштюк вместе.

«Теперь у меня семь сюрпризов для мистера Ши и его ребят, – думаю я, пряча легкий как перышко пистолет в собственный карман. – Семь и один в стволе».

Я не хочу никого убивать, если только не придется, но, честно говоря, я не такой противник смертоубийства, как вчера. Если запахло паленым, пора снимать резину, простите за выражение.

* * *

Этот день превращается в длинную серию противостояний со злыми людьми. Похоже, как бы высоко в пищевой пирамиде ты ни стоял, главный бугор всегда оказывается сосудом комплексов неполноценности, так и алчущим, чтобы какой-нибудь бедный лох недооценил его важность. Это заведение – «Шедевр» – чуть ли не самый высший класс, но держу пари, что этот Ши, «великий и ужасный», припас процедуру устрашения, которую пускает в ход против всех и каждого, вплоть до разносчика пиццы. Я еще ни разу не встречал босса или офицера, чувствующего себя в собственной шкуре уютно.

Входя в двери, я живо представляю себе, как оно будет. Хоть Ши и выхаживал все утро из угла в угол, ожидая, когда я появлюсь с его драгоценным пакетом, он, наверное, заставит меня ждать, пока доест свои блины с семгой по-русски или доорет в свой «Айфон» «продавай, продавай, продавай».

Я не прав в корне.

Этот тип, подскочив с одного из этих диковинных табурето-кресел, бежит ко мне со ртом, полным хумуса.

Прямо не верится. Это мой третий пунктик: шумное прихлебывание кофе, жирные пальцы, еда с открытым ртом.

Знаете что? Люди – животные.

«Ты же не обезьяна, – хочется мне сказать этому типу. – Закрой свое треклятое хавало».

Напряжение чересчур велико. И потому я хихикаю.

– Давно пора, Макэвой… – начинает он, но тут слышит смешок, и его навороченные кроссовки с визгом тормозят на деревянном паркете. – Что?! Ты надо мной смеешься?!

В жидкой эспаньолке Ши застряли крошки пищи. Как же мне относиться к этому субъекту всерьез?

Я напоминаю себе, что притворяюсь тупым. А вернее, более тупым, чем на самом деле. Не будь я тупым, разве я очутился бы тут в первую голову?

– Нет, сэр, мистер Ши, – лепечу я. – Это у меня такое состояние. Это от стресса, говорит мама. Это как А… Д… чего-то там и еще Д. У меня есть фигня вроде лекарства, но у нас кончились овсяные колечки, и я его не принял. Вы тут устроились что надо, мистер Ши, а я ни разу не был в пентхаузе. Вы знаете, что у вас дверь, как отель, только махонький?

Я боюсь, что переборщил, разыгрывая карту пентюха, но Ши моя тирада повергает в смех.

– Ты слышал эту бредятину, Веснушка? – спрашивает он у Брызги. – Майк сказал, что он отморозок, и хоть на этот раз оказался прав.

Теперь в моем распоряжении свежий фактик и умозаключение; кликуха главного громилы Веснушка, откуда по закону обратной пропорциональности следует, что он подлее змеюки.

Ши извивается, вписываясь в свой эрго-табурет, и я взираю на него из-под полуприкрытых век, пытаясь покамест смотреть сквозь хумус, хотя и не исключаю, что потом снова вытащу его на свет.

Ши немногим старше подростка. Года эдак двадцать два, одет прямиком от Аберкромби – вероятно, стоит в очереди с другими детишками по выходным. На лбу следы угрей, на славу кондиционированные блондинистые волосы, искусно нацеленные торчком сразу во все стороны. Если этот юнец – глава организации, штаб которой расположен прямо здесь, то очутился здесь буквально на днях.

Может, король умер и этот мальчонка вдруг оказался на троне?

Немного побарабанив пальцами по столу, Ши кивает, чтобы я сел.

– Слушай, Макэвой, значит, вот что произошло.

Я не хочу слушать, что произошло. Выяснение того, что произошло, редко кончается тем, что живешь долго и счастливо.

– Вы можете мне сказать, коли хотите, мистер Ши, – говорю я, гадая, долго ли они еще могут вестись на эту личину придурка. – Но ежели надо будет повторить, говорит мистер Мэдден, запиши на телефон.

Ши ухмыляется Веснушке, и я понимаю, что в жопе.

– Не надо ничего записывать, Макэвой. Ты не повторишь ни хера.

– Тада ладно.

Ши возобновляет свой рассказ, по ходу разговора запихивая в рот еду из картонки.

– Майк. Мистер Мэдден. Мой папа позволил ему вести свой малый бизнес в пригороде, потому что задолжал Майку любезность-другую. Майк со своим предприятием мелкая сошка, так что насрать, правда? Но теперь, когда папа нас покинул, а у нас наступила рецессия, настала пора слияний мелких сошек. Если собрать сто центов, будет доллар, верно?

– Это верно, – изумленно мямлю я.

– Я отправил представителя потолковать с Майком. Своего друга. Чудесного парня, растил шикарную травку. Окончил Гарвард, как я, знаешь ли. – Ши крутит пальцем, и я вижу гарвардский перстень, усыпанный бриллиантами. – Какую школу? Полную звезду на всю стрит.

Я киваю в такт его болтовне, дожидаясь сути.

– Так вот, возникло недоразумение с одним из людей Майка, и теперь мой мальчик выведен из действий минимум на полгода, и нервы у него теперь ни в звезду, ни в армию, что лично мне доставляет уйму неудобств. Мои плановые вечеринки вошли в легенду, мужик. Ты хоть раз слыхал о моих вечеринках, Макэвой?

– Нет. Ни разу не слыхал. А что, меня пригласили?

Это возмутительная бредятина, но теперь они на крючке. Я слышу хмыканье за спиной.

– Я хочу уделать Ирландца Майка, – продолжает Ши. – Но Веснушка убеждает меня уладить дело, потому как он со стариной Майки в доску.

Гарвардский акцент Ши сбоит, и я слышу, как сквозь него пробивается гнусавое бруклинское «вау-вау».

– Так что Майк соглашается на партнерство, обещает мне возмещение за мои неприятности и в качестве искупительной жертвы присылает мне в конверте имя человека, вырубившего моего паренька. Конверт у тебя, Дэниел?

Теперь недоумение у меня во взгляде вовсе не наигранное, потому что я отнюдь не уверен, что Майк не подставил меня в роли мужика, вырубившего его гарвардского приятеля. Ему-то следовало бы знать, что уложить меня не так легко.

Ши щелкает пальцами, и хумус шмякается на стол.

– Ну, ученый-ракетчик. Мой конверт у тебя?

Я медленно сую руку в карман.

– Тута где-то. В этом пиджаке уйма карманов, но мой другой в химчистке. Вообще-то он у мамы, но мне не хочется признаваться в этом перед мужиками, вот я и говорю, что он в химчистке.

Ши кивает Веснушке:

– Похоже, мы беседуем с самым тупым типом на свете.

Веснушка стучит пальцем по виску:

– У него не все дома, босс.

– Не зови меня боссом! – вскидывается Ши. – Боссом был мой отец. Будто какой-нибудь плантатор… Зови меня сэром.

– Да, сэр. Мистер Ши. Расслабьтесь. Я просто старый пес, знаете ли.

Ши кивает – дескать, чистейшая правда.

– Что ж, мы знаем, что бывает со старыми псами.

О! Здрасьте-приехали. Внутренние напряги.

Ши снова барабанит пальцами по столу.

– Конверт, пожалуйста.

Я подсовываю его и начинаю прикидывать свои действия. Веснушка чуть сместился, скрывшись из моего поля зрения, так что он, как сказали бы мои приятели-рейнджеры, первичная угроза. Ши – просто молокосос, и по его позе видно, что с физподготовкой у него не очень, но сбрасывать его со счетов все равно нельзя. Снайпера или метателя ножей с виду и не распознаешь. Может, он вырос на «Дюке Нюкеме» и может обезглавить крысу с пятидесяти шагов.

Я все еще не разобрался, что к чему. С какой радости Майк швырнул меня в эту мясорубку? Я – просто хаос и непредсказуемость. Если Майк хочет подлизаться к этому универовскому отроку, то наверняка должен пожертвовать одним из этих козлов, которых содержит при «Медном кольце». Уж он-то должен знать, что рано или поздно я увижу подходящий шанс, пойду на прорыв и явлюсь домой под покровом тьмы.

Пересчитав облигации, Ши подвигает одну мне.

– Вот это слово, бестолочь, – говорит он, стуча пальцем по облигации. – Что тут написано?

– Податель, – озвучиваю я слоги.

– Знаешь, что это означает?

Могу догадаться, но даю ему ответ, на который он рассчитывает.

– Что-нибудь насчет прислуживания за столом?

– Это означает, что ты – податель, тот самый. Не знаю, на самом ли деле ты тот мужик, но Майку ты не нужен. – Ши подталкивает пустой конверт в мою сторону, будто черную метку Джону Сильверу. – По-моему, твой босс пытается прикончить двух зайцев одним выстрелом, мистер Дэниел Макэвой, и ты – один из этих зайцев.

На меня вдруг нисходит момент прозрения, доходит как до Луны, и нарисованное Майком ви́дение будущего разворачивается передо мной как на ладони. Ирландец Майк туп как пробка, но у него есть черта, делающая его очень опасным: он искренне и вопреки всем свидетельствам обратного верит, что хитроумен. Великий стратег.

И по-моему, он напоролся на другого тупорылого умника.

И вот что я думаю: Веснушка и Майк сговорились.

Веснушка попросил Майка прислать «паровозника», чтобы Веснушка мог пристрелить Ши, свалить вину на «паровозника» и занять вакантный престол. А злополучный студиозус наследства лишится.

Но заодно Майк ведет еще и собственную игру. Вместо того чтобы прислать какого-нибудь неуклюжего недотепу, он присылает отставного Дэниела Макэвоя в чаянии, что мне придется убить обоих парней лишь затем, чтобы остаться в живых.

Вынужден признаться, он провел меня этой чушью насчет «пятидесяти процентов – и выбрался из ямы» как младенца.

– Ты все неправильно понял, пацан, – говорю я в нормальном темпе в уповании, что он заметит перемену. – Я не один из этих зайцев. Я – пуля.

Реплика и вправду хороша, так прям и вижу, как ее произносит киногерой в рекламном трейлере, но на Ши она особого впечатления не производит.

– А, так теперь ты заговорил поживее? Что, поумнел вдруг ни с того ни с сего?

– Лады, народ. Главное, чтобы мы все сохраняли спокойствие. Я очерчу, что здесь, по-моему, разыгрывается, и пока не закончу, остальным лучше подержать свои приборы в штанах.

– Ты очертишь? – вскидывается Веснушка. – Да что ты за елда? Черненький чумазенький чертенок?

Во второй раз за сегодня. Еще раз, и мне это может осточертеть.

– Что это ты городишь? – говорит Ши. Он не встревожен, но хотя бы прислушивается.

– Ши, сосредоточься сейчас на мне. Забудь обо всех прочих. Ситуация может вот-вот усугубиться.

– Ага, усугубиться вплоть до твоей смерти.

– Мне нравится, как ты подхватил мой глагол и употребил его повторно. Получилось удачно, но теперь слушай. По-моему, тебя тут разводят.

Ши разражается гоготом, аж жратва из глотки летит во все стороны.

– Разводят? Мистер, да это слово придумал я! Я пришел из мира бизнеса. Большие белые акулы, мужик. Я работал на площадке на Уолл-стрит. Это медвежья яма, мужик. Не этим бандюганам меня разводить.

Этот тип замкнулся в своем пузыре. Достучаться до него времени у меня нет.

Я разворачиваюсь на стуле, чтобы приглядеть за Веснушкой.

– Спорим, если ты попросишь Веснушку вывернуть карманы, то найдешь где-нибудь пистолет с глушителем.

Ши юн и потому считает себя бессмертным.

– Ага? Ну и что? Пули-то для тебя!

– В самом деле? Ты чё, малой, уже кончаешь мужиков в пентхаузе?

Ши хмурится:

– Заткни хайло, болван. Глушителя у Веснушки нет. А, Веснушка?

– Факт, нету, мистер Ши. Этот козел вам вкручивает.

– Я думал, он дурак.

– Я тоже. Майк сказал, что он беспросветный, как жопа барана.

Я откидываюсь на спинку стула, чтобы в случае необходимости получить дополнительный импульс.

– Майк развел нас всех, джентльмены. Он на сто процентов сознает, что в этой комнате я буду самым опасным субъектом, и все-таки поместил меня сюда вкупе с обоими своими потенциальными партнерами. – Я вижу, как по лицу Веснушки пробегает тень сомнения, и веду свое дальше. – Ах да, старина Майк выигрывает, как ни поверни. Если тебе удастся по-тихому прихлопнуть меня и своего босса, выставив меня «паровозником», то он больше не на крючке у пацана, запанибрата с новым боссом, да еще и со мной рассчитался. Если же я разберусь с вами обоими, тогда в замешательстве о нем позабудут и его скромный кустарный промысел в Клойстерсе останется независимым.

Ши все еще ест, но уже отчасти прислушивается.

– Но ведь у тебя нет глушителя, правда, Веснушка?

Взгляд Веснушки испепеляет меня лучами смерти.

– Нет, нету ни хера. Зато пушка есть. Можно, я пристрелю этого ссыкуна, ну пожалуйста?

Я нацеливаю палец на пацана.

– Стоит ему достать оружие, и тебя больше нет, Гарвард.

– Так твой пистолет, он ведь без глушителя, а? – спрашивает Ши.

Теперь акцент у него чисто бруклинский, университета как не бывало.

Веснушка на миг сдвигает брови, и я вижу, что он принимает решение, и решение это гласит: «А, полабать!»

– Нет, – бросает он, вытаскивая пушку из кобуры за спиной, а потом – глушак из кармана и искусно накручивая его на ствол. – А вот теперь – да.

Ему требуется три оборота, чтобы накрутить глушитель на ствол пистолета, что дает мне уйму времени, чтобы поднырнуть под его руку с оружием и вынырнуть уже с «Кел-Теком» в руке. Я втискиваю коротенький ствол в его мягкую плоть под подбородком достаточно жестко, чтобы порвать кожу, и вкрадчиво вещаю:

– Тссссс.

Веснушка застывает, будто уселся на фугас, а поскольку кивнуть сколько-нибудь заметно не может, дважды мигает, чтобы показать, что понял. Ему незачем знать, как получилось, что мой пистолет нацелен ему в мозг, – ему достаточно знать, что нацелен.

– Хорошо, – говорю я. – А теперь брось оружие.

Какого черта я творю?

Брось оружие?

В реальном мире бои ведут совсем не так. Если мужик алчет пристрелить тебя, ты его укладываешь, а вовсе не выстраиваешь ситуацию намеренно так, чтобы этот парень мог дышать и дальше.

Ствол Веснушки пару раз лязгает, упав на пол, но не настолько громко, чтобы привлечь внимание ребят из-за двери.

– Колись, – говорю я Веснушке, и если он выдаст мне хоть один слог дерьма собачьего, то, помоги мне бог, я отправлю его вместе с дерьмом на тот свет.

– Силовая политика, – говорит он. – Мы с Майком. Я его продвигаю.

Как я и думал. Веснушка и Майк – двое шекспировских честолюбцев, плетущих хитроумные сети.

Я киваю Ши, прекратившему жевать и сидящему с отвисшей челюстью.

– Из первых уст, – констатирую я.

И не успевает Ши отыскать слова, как я уже в точности знаю их смысл:

– Такой человек, как ты, мне пригодился бы.

Затем:

– Казни этого всуесоса.

О, Гарвард! Летуч твой лоск, аки роса под солнцем утра…

Мне бы следовало прикончить и Веснушку, и Ши. Я мог бы запросто провернуть это при помощи пушки с глушаком и, вполне может статься, убрать «Кей-эф-си» вкупе с напарником в холле, но это уже бойня. Массовое убийство.

А если уж мне придется пойти на массовое убийство, я предпочел бы переть до упора. Достать Майка с его ребятами, да и Кригера-Фортца заодно, раз пошла такая свадьба.

А с такими цифрами я уже подбираюсь к разряду военных преступников.

А я люблю твердить себе холодными ночами, когда у меня перед взором прокручиваются все призраки кровопролитного прошлого, терзающие мою бессонную душу, что Я Не Такой Уж Плохой. Я понимаю, со стороны это выглядит по-детски, но для трех часов утра мантра вполне хороша.

Я Не Такой Уж Плохой. Порой я пою ее на мотив «Во имя любви» «Ю-ту». И пытаюсь не забывать воздерживаться, если кто-то спит рядом.

– Я могу тебе заплатить, Макэвой, – бурчит Веснушка, делая неизбежное контрпредложение. – У меня в машине чемодан денег. Аварийный фонд. Сто штук.

Я даю ему крепкий подзатыльник, опрокидывая на стол в позиции, которую вышибалы называют позой для введения.

– Еще бы, Веснушка. Спасибо за подсказку.

Ши смотрит на Веснушку крысой.

– Ты гребаный говнюк. Я же тебе верил!

В голове у старика стоит звон, и галиматья Ши его не интересует.

– Пошел ты на хер! Ты даже не мужчина. Я не должен тебе ни хрена.

– Застрели его, Макэвой. Веснушка – мой служащий, так что у меня больше средств, чем у него. Вполне логично.

Подняв пистолет Веснушки с глушителем, я тычу ствол ему в срачную булку.

– Вполне логично, Веснушка. Чем ты, эмигрант из Донегола, можешь поднять ставку?

– Можешь взять деньги и машину. Ключи у меня в кармане. – Он вертит сракой, и ключи бренчат. Для него это унизительно. Не годится, чтобы человек в возрасте за пятьдесят вынужден был вертеть сракой. Нужно принять такой закон.

Ориентируясь на бренчание, я отыскиваю кольцо с ключами, стояночный билет и телефон. Никаких ключей от машины.

– Это ключи от дома, Веснушка.

– Это брелок, Макэвой. Дистанционный стартер.

Ну, это удобно.

– Это удобно, – говорю я, прикарманивая ключи, билет и телефон.

Теперь я вижу привлекательные стороны грабежа. Просто приходишь с пушкой и берешь что хочешь.

– Так ты застрелишь этого ссыкуна? – упорствует Веснушка. – Он гробит бизнес.

Ши берет горсть хумуса и размазывает Веснушке по щекам.

– Так ты перейдешь прямиком к гребаному убийству? Может, договоримся?

Пацан все еще порхает в краю воздушных замков. Мне бы надо малость встряхнуть его, чтобы он дважды подумал, прежде чем потом пускаться за мной – если, конечно, выживет. Сделав два стремительных шага вокруг стола, я вмазываю его башку в картонку со жратвой и вожу физиономией по месиву.

– Как ты договаривался со мной? – приговариваю я. – Ты это имел в виду?

– Я просто пытался тебя запугать! – возражает он.

– Фуфло. Ты просто был уверен, что говоришь с трупом.

– Ты и был полным трупом, – подтверждает Веснушка. – Мы всё расписали, Макэвой. Этот ссыкун хотел застрелить тебя самолично, пойти на складку, если так еще кто-нибудь выражается.

У меня двое типов – один мордой в стол, а другой сракой кверху. Ситуация шаткая. Мне нужна стратегия отхода.

– Лады, к окну, вы оба.

– Но… – вякает Эдвард Ши, так что я трахаю его по макушке глушителем Веснушки.

– Заткнись, пацан. Будешь болтать, быстрей загнешься. К окну!

Они идут, злобно зыркая и пихаясь локтями, как дети. Веснушка бурчит и бесится, но знает, что я могу вернуть ему ствол, сунуть одну руку в карман и все равно излупить его в дерьмо, так что он будет поджидать благоприятного случая.

Окно приводит к результату, на который я и надеялся. Солнечный свет затеняет их черты, так что трудно разглядеть, кто есть кто.

– Лады. Теперь снимайте штаны.

У Веснушки яйца есть, и он не хочет показывать их мне.

– Отсоси, Макэвой. Я не спущу штаны, если только меня не собирается отперить Дженнифер Энистон.

Губы Веснушка раскатал недурно, но придется ему признать, что говорить такое как минимум несколько амбициозно.

Я взвожу курок.

– Я звоню Дженн. Так что готовься.

Веснушка начинает возиться с пряжкой в форме классического силуэта кролика из «Плейбоя». Она наверняка произведет на мисс Энистон адски сильное впечатление.

Представить только: суперзвезда перит гангстера Пэдди.

– А ты, пацан? У тебя тоже какие-нибудь условия?

– Само собой. Почему бы тебе не отперить меня?

Браво, пацан! Может, у него тоже кишка не тонка.

Но он выпутывается из своих хипстеровских джинсиков, и – обуреть можно, просто не верится – на обоих одинаковые трусы. Белые брифы с желтой обтачкой.

Я весь день балансировал на грани истерии, и этого довольно, чтобы столкнуть меня с края. Секунд на десять я захожусь кашляющим, рваным смехом и утираю слезы с глаз, потому что затуманенный взор, когда держишь противника на мушке, – это для дилетантов.

– Вы что, издеваетесь? Не пойму, чего вы, ребята, цапаетесь, у вас ведь так много общего!

– Я ношу эти трусы уже много лет, – угрюмо бурчит Веснушка. – То есть не эту пару.

– Ага, правильно, – подхватывает Ши. – Я вломился к тебе в дом и спер их.

– А мне-то откуда знать, долбаный в рот, а? – заявляет Веснушка. – Разве поймешь этих юнцов в наши дни? На днях смотрел кино, где этот козел с пилой кроит лица. Ну и что это за дерьмо?

Веснушка выказывает инициативу, апеллируя ко мне как к старичку ровеснику, но я – ноль внимания.

– А теперь беритесь за руки, – приказываю с каменным лицом. Я знаю, что они будут возражать, а терпеть это свыше моих сил, так что я простреливаю в табурете Ши дыру, опрокинув его. Падение табурета поднимает больше шума, чем выстрел.

– Держитесь за руки, девочки. Сожмите их обубенно крепко.

Разве есть у них выбор? Они берутся за руки. Интересно, а поцелуются ли, если я буду настаивать?

Грохот привлекает к двери головореза. Тот деликатно стучит.

– Эй, босс! Всё в порядке?

– Не зови меня боссом! – верещит Ши – наверное, рефлекторно.

– Извините, мистер Ши. Вы разобрались с типом… ситуацией?

Я слегка взмахиваю стволом, Ши улавливает смысл и успокаивается.

– Ага, всё путем. Зайдите, оба. Тут надо поднять кое-что тяжелое.

Я пячусь, целя одним пистолетом в сторону окна, а другим – в дверь. Трюк хитрый, все равно что жонглировать на канате яйцами, уж такие цирковые метафоры. Сплошное очковтирательство, пыль в глаза и в окна. И два сраных клоуна снаружи.

Клоуны входят вразвалочку, развязной походкой крутых парней, и вдруг замирают как вкопанные, узрев картину в рамке окна.

– Какого… – начинает «Кей-эф-си».

– …хера? – досказывает его напарник, подгадав момент с такой комичной точностью, что Феррелл и Радд просто обосрались бы от зависти.

Я ловлю себя на том, что жду, чтобы посмотреть, как эти двое интерпретируют увиденное, так что решаю встрять.

– Лады, парни. Пушки на стол.

«Кей-эф-си» приходит в движение чуть быстрее, чем я ожидал, вильнув влево и бросившись в укрытие, в результате чего я попадаю ему в бедро, а не в ступню, и он грохается лицом о стол, оглушив себя. Его напарник оцепенел, не зная, что предпринять, и пока он сотрясается на месте, возможность упущена. Ссутулив массивные плечи, он начинает всхлипывать от омерзения к самому себе, достает свой пистолет и кротко кладет его на стол. Обшарив «Кей-эф-си», я нахожу единственный ствол и нож. Нож оставляю при себе в уповании, что в ближайшее время не буду проходить через металлодетекторы, стремительно превращаясь в ходячий арсенал. Ствол кладу на письменный стол.

Сграбастав «Кей-эф-си» за шиворот, я вздергиваю его на ноги и говорю, указывая на пулевое ранение:

– Лучше наложи жгут.

– Ты покойник, мужик, – цедит он, но только ради форсу. Лицо у него бледное, он на полпути к шоку, но координации ему еще хватает, чтобы вытащить свой ремень и затянуть рану.

Собрав всех у окна, я выдаю им речь.

– Позвольте мне резюмировать ситуацию. Вы, ребята, какие-то хулиганы. Наркота, деньги, чего бы там ни было, я о вас и слыхом не слыхал.

– В основном наркота, – сообщает «Кей-эф-си», малость одурманенный своим состоянием. – Живем с народа и говна.

– Отлично. Ладно. Мы все на одной странице. Итак, вот что случилось: меня втянули в гущу разборки. Веснушка должен был пристрелить пацана, а меня сделать «паровозником».

«Кей-эф-си» поднимает руку.

– Что значит «паровозник»?

Я не ожидал, что будут перебивать.

– Козел отпущения.

– Нет, – говорит «Кей-эф-си». – Не врубаюсь.

Может, этот тип косит под дурачка, разыгрывая надо мной мою же шутку?

– Ты что, глумишься?

«Кей-эф-си» уязвлен.

– Э, мужик. Ты меня подстрелил. У меня в башке малость мутится от боли и всякая такая тряхомундия.

Всякая такая тряхомундия? Этот парень мне нравится.

– Лады. Суть в том, что Ши и Веснушка хотят прикончить друг друга. Это достаточно ясно?

Все кивают. Даже Ши с Веснушкой.

– Так что в ваших рядах разброд, народ.

«Кей-эф-си» тянет руку. На такое у меня времени нет.

– Ссора, – втолковываю я ему. – Раскол в рядах. Лады?

«Кей-эф-си» опирается на свои окровавленные костяшки.

– Ага. Врубился. А ты не мог стрельнуть мне в руку? То есть моей карьере кранты?

– Сейчас я могу стрельнуть тебе и в руку. Заткнешься ты, к дьяволу, или нет?

«Кей-эф-си» соображает, что правильного ответа на этот вопрос нет, и потому мудро решает промолчать.

Я возвращаюсь к сути.

– Суть в том, что эта группа не работает как одна команда. Я не знаю, кто кому верен, но вам, парни, нужно побыть наедине, чтобы разобраться с этим. Ну, знаете, мозговой штурм, оптимизация бизнес-процессов или чего там еще. Меня это не касается, так что я удаляюсь.

Ши бьет мандраж. Наверное, гадает, не перекупил ли Веснушка этих ребят.

– Забери пушки, Макэвой. Тебе нужно защищаться.

– У меня масса стволов, – развожу я руками. – Эти два я оставлю там на столе. И вообще, не люблю излишков. Я убиваю только то, что могу съесть, вроде апачей.

Ши уже взмок.

– Ты не можешь меня тут бросить. Я не один из этих типов.

Пацан уже считай что труп и понимает это. Интересно, буду я чувствовать угрызения совести по его поводу? Возможно. Но если б ирландский католик принимал решения, исходя из принципа уклонения от чувства вины, то не вставал бы по утрам с постели и уж наверняка не баловался бы с собой в постели по утрам.

Я пячусь от этой группы, мысленно раздавая каждому шансы на выживание. Я бы поставил на Веснушку, но у него гандикап по причине спущенных штанов. «Кей-эф-си» ранен в ногу, зато рука у него уже на столе. Ши – покойник, если только не выпрыгнет из окна или не будет в ближайшие десять секунд похищен инопланетянами, а второй амбал до сих пор хнычет. Так что в общем и целом я бы держался Веснушки.

Я пячусь за дверь, продолжая целиться из обоих стволов.

– Никому не двигаться, пока я не войду в лифт, а после сами решайте.

Ситуация напряженная. Веснушка пытается подтянуть штаны, сгибая колено, а ладонь «Кей-эф-си» ползет к оружию. Я выстрелом проделываю дыру в столе, чтобы помешать ему сграбастать пистолет.

– Не-а-а-а, – выговариваю я, будто детсадовская воспитательница нетерпеливому карапузу. – Жди двери лифта.

Ши рыдает взахлеб, сжимая руку Веснушки, будто тот – его первая любовь. Мне жаль мальчишку, но у него физиономия измазана едой, и это идет ему в минус. Я вдруг осознаю, что больше осерчал на Ши из-за хумуса, чем из-за покушения на убийство.

Блям. Все шиворот-навыворот.

Но еда с открытым ртом – это не просто чавканье. Она возглашает: «Я спесив. Мне насрать. Мне на тебя настолько глубоко наплевать, что я даже не утруждаюсь закрыть пасть».

По моему мнению, если видишь индивида, едящего с открытым ртом, то этот индивид, вполне вероятно, как минимум психопат.

Надо бы провести более обширные исследования, прежде чем публиковаться.

Ткнув костяшками в кнопку лифта, я слышу, как запускается двигатель, и тросы скользят в шахте. Недалеко, прикидываю я. Наверное, этажом ниже.

– У вас есть выбор, – говорю я четверке. – Можете все просто разойтись.

Это лабуда, я знаю, но пытаюсь одурачить самого себя, что, дескать, не принял пассивного участия в убийстве как минимум половины из этих людей. Я дистанцируюсь от кровавой бани, которая вот-вот разыграется. Это как в игре «Семь шагов до Кевина Бэйкона»[32], только наизнанку, со смертоубийством и только одним шагом.

Лифт вздыхает, и я проворно заскакиваю в кабину, тыча в кнопку фойе глушителем. Перестрелка возобновляется, прежде чем зеркальные двери успевают схлопнуться и дать мне полюбоваться на себя, когда я этого ожидаю меньше всего. Я морщусь при каждом выстреле, будто стреляют в меня. Но морщусь я еще и потому, что в этом нежданном отражении ловлю себя на том, что похожу на отца.

Я пытаюсь сдуть пухнущий в голове пузырь, пронзив его остротой.

– Не следовало тебе раскрывать рот, пацан, – бормочу я под нос.

Я Не Такой Уж Плохой. Нет-нет, я не такой уж плохой.

Хрена лысого.

* * *

Парковщик почти и не смотрит на меня; наверное, после тридцати лет челюстно-лицевых злоключений все ирландские мордовороты на одно лицо. Он просто считывает билет ручным сканером, и пять минут спустя я пристегнут в «Кадиллаке», упакованном круче, чем гордость ВМФ «Энтерпрайз».

Телефон Веснушки синхронизируется с бортовым компьютером, осведомляющимся, не хочу ли я отправить сообщение, и это наводит меня на мысль, как выиграть немного времени. Я диктую текст от Веснушки Майку Мэддену, гласящий просто: «Готово, партнер».

Хочется надеяться, Майк ударится в традиционную праздничную попойку до усрачки и не поймет, что на него обрушилось, когда я свалюсь как снег на голову, – а теперь я просто обязан так поступить. Может, когда-то я просто нацелил бы машину на запад и давил на газ, пока радиатор не лопнет, но теперь я принял на себя ответственность.

София. Джейсон. Даже Зеб. Все они просочились сквозь трещины в моей броне.

Будь моя броня настоящей, осязаемой, я бы отнес ее обратно в магазин и сказал бы продавцу брони пару ласковых.

* * *

Вообще-то покататься вокруг Сохо на автомобиле и стряхнуть любой появившийся хвост – стандартная процедура противодействия наблюдению. Насколько я понимаю, федералы интересуются людьми Ши, и может статься, меня загребут за рулем автомобиля, дверные панели которого набиты контрабандой, но времени на шпионские игры у меня нет. Люди в опасности, потому что я не лег и не издох, как предполагалось, так что придется разобраться с угрозой.

Я прошу авто позвонить Софии, и оно уточняет:

– Позвонить Софии Доминатрикс?

Доминатрикс?! В телефоне Веснушки моей Софии нет. Но на досуге он не скучал.

– Нет. Сброс. Отменить звонок! – кричу я, отнюдь не желая ввязываться в перебранку с затянутой в кожу путаной.

– Звонок отменен, – сообщает авто голосом, в котором я после секундных раздумий опознаю Клинта Иствуда.

Ого. Веснушка (был?) крутой мужик. У него даже софт может зад надрать.

Я диктую номер, поворачивая «кэдди» в тоннель Холланда, и барабаню пальцами по рулю, ожидая, когда София снимет трубку.

Три гудка, а затем:

– Добро пожаловать в Дом Иисуса. Могу ли я заинтересовать вас нашей новейшей публикацией «Жизнь в Доме Иисуса без квартирной платы»?

Это стандартный ответ Софии. У нее целый арсенал ответов, рассчитанных на то, чтобы звонящий тотчас же бросил трубку. Вот еще из классики: «Это автоматизированная система обслуживания; пожалуйста, говорите, и вас перенаправят на линию дебет-кредитных карт». Но мой любимый позаимствован из «Охотников за привидениями». София одаривает несчастного абонента десятью секундами душераздирающих воплей, после чего рычит одно слово: «Зуул».

София называет эту методику «реверсивным иеговизмом». Однажды я поинтересовался у нее, к чему она утруждается и не проще ли отключить номер, на что она ответила:

– Ты такой унылый тип. Неужто тебе не хочется посмеяться, когда можно?

С этим не поспоришь.

– Из дому я теперь выхожу нечасто, – продолжала она, тыча пальчиком мне в грудь и загоняя в угол. – А у тебя это дурацкое проклятое казино. Так что мне остается только отвечать на ненужные звонки и прихорашиваться. Тебе нравится, как я сегодня выгляжу, малыш?

Мне понравилось, как она выглядела. София надела кожаное пальто, стянутое поясом на талии, дизайнерски драные тайтсы и серьги – настолько большие, что могли принимать сигналы из космоса. По-моему, источником вдохновения ей могла послужить Пола Абдул.

– Ты выглядишь великолепно. В самом деле.

Погладив мою щеку, София зарделась, как девственница.

– Если я выгляжу так великолепно, почему бы тебе не предпринять что-нибудь по этому поводу?

Я задал тот же вопрос, что и всегда, когда намечается что-то подобное:

– Как меня зовут? Кто я?

Взгляд Софии помутился, и она затопала каблучками.

– Почему ты вечно задаешь мне этот вопрос, Кармин? Мы что, недостаточно долго женаты? Я трачу столько сил, а ты экзаменуешь меня взад-вперед… Ты не должен задавать мне никаких вопросов, если только ответ на них не «о, малыш!».

София прильнула ко мне, как лава, заполняя все мои пустоты.

Я же только человек, господи боже!

Мне нужно было остудить ее, и я знал, как именно это сделать.

– София, ты приняла свой литий?

Она с отвращением оттолкнула меня.

– Литий? Ты сам влез в эту передрягу, а меня спрашиваешь о лекарствах? Боже, Дэниел!

Вот так этот колодец и пересох.

Как выходит, что я всегда Дэниел, когда похоть у нее проходит?

Если София распаляется очень уж жарко и ярко, я спрашиваю, что случилось с Кармином. Это остужает ее очень быстро, и единственный ответ, когда-либо прозвучавший из ее уст, гласил: «То же будет и с тобой, если не перестанешь спрашивать о нем».

Что не сулит нашим неоперившимся отношениям ничего хорошего.

* * *

Я говорю в микрофончик на козырьке – наверное, громче, чем следует, учитывая круговую направленность этих штуковин в наши дни:

– София? Это я, Дэниел.

– Пароль, Дэн?

Я и забыл о паранойе Софии Делано. Еженедельным паролем обычно выступает название одного из хитов танцплощадок восьмидесятых.

– София, дорогая. Я не помню пароль.

– Что ж, тогда перестань мне звонить, или я перешлю по этой линии какое-нибудь вуду, от которого твои яйца усохнут, как изюм.

Угроза очень наглядная, и суеверный Пэдди во мне клянется, что его равиоли действительно чуточку зудят, что подстегивает мою память.

– Пароль: «И попавши в крутой оборот, крутой все стремится вперед»[33].

– Дэн, милый, – голос Софии теперь сплошь мед и обещание. – Где ты?

Девушки, приговаривающие детским голоском, обычно заставляют меня морщиться, но София делает это с таким посылом и убеждением, что растопит даже самое ледяное сердце. Если б старина Пэдди Костелло хоть раз встретил кого-нибудь вроде Софии, то смог бы даже наслаждаться своей жалкой жизнью обладателя несметных богатств.

– Я в пути, – докладываю я в микрофон. – И буду с тобой через девяносто минут от силы.

Я еду по Ньюарк-тернпайк, и движение медленное, но стабильное, лучше не бывает, так что могу уложиться и в час двадцать.

– Малыш, тебе неймется?

Может быть, София Делано искренне верит, что заслуживает внимания только из-за секса. Этот говнюк Кармин порядком затрахал ей мозги. Судя по тем крупицам, что мне удалось выудить из соседей, он был ревнивым субъектом, обратившим жизнерадостную девушку практически в отшельницу – вообразите кошатницу без кошек, – а когда люди годами систематически изнывают от нехватки внимания, они пускаются во все экстремальные тяжкие, только б его добиться. Помню, в детстве, проходя медосмотр, я надеялся, что голова у меня болит от опухоли, потому что отцы всегда любят больных детей, правда ведь?

Так я понимаю, типа того.

Пару месяцев назад я пытался отследить Кармина, чтобы покончить со страданиями Софии. Даже приставил к делу приятеля Джейсона – компьютерного гения, – но Кармин исчез с лица земли, будто приглянулся инопланетянам. Этот тип, скорее всего, труп или застрял напрочь в клоаке какой-нибудь мексиканской тюрьмы. Однако ничего не могу с собой поделать, продолжаю тревожиться. Какашки имеют скверный обычай демонстрировать высокую степень плавучести.

– Нет, София. Всё не так. До моего прихода к тебе могут наведаться кое-какие люди. Я хочу, чтобы ты закрыла дверь на засов и не открывала никому, кроме меня.

– Это плохие люди, Дэн?

В голосе ее нет испуга, скорее даже легкое нетерпение, и я тревожусь, что она не запрет дверь, потому что обрадуется компании. Майк может отрядить пару бесчувственных убийц, а моя девушка приготовит им мартини. С другой стороны, она может выпустить им кишки и предсказывать по ним будущее. Я преувеличиваю что так, что эдак, но суть в том, что когда заходит речь о внимании, София не способна отличить добро от зла.

– Да, это плохие люди, София. Так что уж доверься мне и запри дверь. Какое оружие у тебя есть?

София форсирует интонации маленькой девочки, и я понимаю, что она лжет.

– У меня нет никакого оружия, Дэнни. В этом доме никаких пушек.

– Я знаю, что у тебя есть как минимум одна пушка, София. Я наткнулся в мусоре на коробку от патронов.

– Так я просто люблю выжигать на ковре узоры, и это не тянет на однозначное доказательство наличия огнестрела.

Орать на дам дурно, так что я не позволяю себе дойти до этого.

– Пожалуйста, София. Позаботься о самозащите, пока я не подъеду. Делай все, что придется.

– А что придется?

– Что угодно.

Раздается стук – София бросила трубку. Значит, она в таком возбуждении, что забыла положить ее на рычаг.

* * *

Я не совсем понимаю странную власть Софии надо мной. Есть старинное гэльское слово – geasa, точнее всего передающее то, что я пытаюсь растолковать. Мой класс узнал в школе все о geasa от мудака-учителя, преподававшего у нас один год, – мистера Фицджеральда, предпочитавшего, чтобы все дети звали его Фитцем. Он подмигивал девочкам и угощал мальчиков сигаретами. Жуткий субъект. В общем, Фитц задает вопрос о geasa, что они были такое и так далее. Это был действительно трудный вопрос, и разрази меня гром, если я не знал ответ.

– Эта ладонь прикреплена к твоей руке, Дэниел? – сказал Фитц, увидев, кто вызвался ответить. – Надо запечатлеть это на фото.

– Geasa – магические узы… – затараторил я, пока у меня это не вылетело из головы, – наложенные на мужчину, дабы связать его с женщиной, любящей его.

Фитц был ошеломлен, и я его не виню. За те три месяца, что он преподавал нам мифологию, «это не я» было единственным ответом, который он от меня слышал. Дело не в том, что я был тормозом; просто я не знал ответов.

– Ни хера себе! – сказал он, дугой выгибая мохнатые брови, будто гусениц.

Обхохочешься. Фитца временно отстранили, а я пропорол ему шины, и никто не стал в этом копаться.

Я знал лишь этот конкретный термин, потому что моя мама, поднаторевшая в ирландском фольклоре, как дано только детям эмигрантов, подозревала, что мой отец, наверное, развернул курс в обратную сторону и магически привязал к себе ее. Может, она и была права. Маргарет Костелло-Макэвой определенно так и не освободилась от мужа. Он даже в землю утащил ее с собой вместе. И когда его старшая дочь погибла, – даже тогда Пэдди Костелло не размяк и не помчался к ее могиле, чтобы утешить собственного внука.

Этот тип – богатый говнюк. Единственная разница между ним и обычными говнюками – рубашки с монограммами.

Итак, как я сказал, София Делано околдовала меня. И я думаю, главная причина, по которой я не вырываюсь на волю, в том, что на самом деле и не хочу. В глубине души я надеюсь, что она выкарабкается и у нас будет вечерний секс, а потом мы пустимся в приключения в кабриолете «кэдди».

Даже Зебу известно о душевных болезнях достаточно, чтобы понимать, что я не в меру оптимистичен, или, как он выразился: «Ты засунул голову в собственную жопу настолько глубоко, что разеваешь свой рот изнутри».

Может, я и понял эту метафору неправильно, а может, даже Зеб не знал, что несет, – он предпочитает наглядные образы. Среди его наиболее запутанных цитат описание его утренней эрекции: «Дэнни, у меня был стояк, как у мстительного бабуина, только что выигравшего лотерею джунглей».

Я понятия не имею, какого черта это означает, но лучше сбегу из страны, прежде чем спрашивать, потому что Зеб будет долдонить околесицу часами, чтобы оправдать свой подбор выражений.

Я знаю наверняка лишь, что не могу никому позволить причинить вред Софии из-за моего переплета. Надеюсь, доберусь до нее, прежде чем Майк расслышит, как его дерьмо ударится о мой вентилятор. Или, как мог бы выразиться Зеб: «Прежде чем Майк поймет, что его план опустили круче, чем депилированного барсука, идущего задом наперед через тусовку фламинго с медом на жопе».

Улавливаете, что я имею в виду? Одной мысли о том, что может сказать этот индивидуй, довольно, чтобы вызвать мигрень.

С Софией покамест дело улажено, и на этом фронте я больше ничего не могу поделать, пока не доберусь, так что обращаюсь мыслями к прочим холодным фронтам, подступающим с севера и востока. Джейсона я поднимаю по боевой тревоге короткой эсэмэской. Ему это придется по душе, он живо сколотит бригаду качков. Жаль мне гангстеров, которые теперь решатся постучаться в «Слотц». Парни Джейсона вышибут из них дерьмо, а потом подберут ему нужный колер.

Если у вас проблема со стилем. Если никто не может вам помочь. Попробуйте обратиться к Гей-команде.

Гомофобно ли это? Позволительно ли мне вообще прикалываться над чужой командой?

Лучше промолчать. Незачем напрашиваться на неприятности.

* * *

Я добираюсь до черты города чуть-чуть больше, чем за час, и торчу в пробке у съезда десять минут, пока там разбираются с мелким ДТП. Роль буфера между водителями исполняют двое «фараонов» на мотоциклах, так что я не давлю на клаксон, чтобы дать выход раздражению. Может быть, пацаны Майка уже на пути к апартаментам Софии, а я вынужден тут сидеть, глядя, как какой-то хедж-фондовый, разодетый у Армани и покрытый зимним загаром говнюк по-детски истерит из-за бампера своего E-класса. Меня изводит мысль, что я мог бы швырнуть его под откос и ехать дальше, так что я стискиваю руль, пока тот не затрещит, чтобы не дать себе привести мысль в исполнение.

К моменту, когда они разворачиваются, чтобы помахать нам жезлами, что можно ехать, я взвинчен настолько, что рву с места, как летучая мышь из пекла, по пути задевая жезл.

Вот так способ не лезть на рожон в краденой машине, балда!

Вот что творит со мной София. Вся рассудительность летит в трубу.

Я избегаю главных улиц Клойстерса, насколько таковые имеются, и пересекаю Сайпресс, совершая, строго говоря, противозаконный разворот, чем сокращаю дорогу на пару кварталов. Здание Софии настолько заурядное, что мне зачастую трудно поверить, что внутри живет она, что некая толика ее экстравагантности не просочилась наружу, покрыв стены неистовыми сполохами красок.

Ну и кто теперь психопат? Стены тебе под настроение? Мне в самом деле следует позвонить доктору Мориарти и просветить его насчет ряда моих новых теорий.

Бросив машину на желтой линии, я взбегаю на крыльцо через две ступеньки, сделав передышку, лишь когда мой бывший сосед, старик мистер Хонг, шаркает из парадной двери, волоча между выгнутыми колесом ногами свою хозяйственную тележку на веревочке, туго впившейся в то самое место, где лично мне веревка была бы крайне некстати.

– Мистер Хонг, – говорю я, рефлекторно проявляя вежливость.

– Яйца у меня аж горят, – сердито отзывается он. – Их прям как узлом связали.

В первые сто раз, когда он говорил это мне, я указывал на веревку, вгрызающуюся ему в причиндалы. Теперь же я просто гоню пургу.

– Это все свалка Нью-Джерси, – говорю я, особо не вкладываясь. – Исключительно вредно для яиц.

Хонг ворчит, достает откуда-то персик, сует его в рот целиком и начинает ежедневный марафон переминания персика деснами в пюре, пока тот не удушил его. Я проскальзываю мимо него в подъезд кирпичного дома, думая: «Все мы тут чокнутые».

Квартира Софии на третьем этаже, и я несусь по лестнице огромными скачками, врезаясь плечом в стену на каждом повороте вместо того, чтобы притормозить. На втором этаже пробиваю в штукатурке дыру, и мне приходит в голову, что рано или поздно придется за это заплатить, что меня беспокоит, потому что когда человек пытается спасти чью-то жизнь, ему должны давать отпущение, господи боже.

Главный удар инерции моего плеча на последнем повороте приходится на перила, разлетающиеся в щепки с достаточного громким треском, чтобы предупредить чужака, что я на подступах. Даже глухой противник ощутил бы вибрацию моего ураганного приближения.

А как же скрытность? Когда-то я был в ней специалистом.

Некогда осторожничать. Мое кельтское шестое чувство, предсказывающее только неприятности, бурлит у меня в нутре. Это вроде паучьего чутья, только пробивающего на дрисню, что сильно испортило бы имидж Питера Паркера, пролетающего над Манхэттеном.

Плохое уже случилось. Я опоздал.

Это ощущение подтверждает дверь Софии, стоящая нараспашку, еще поскрипывая, так что я опоздал на считаные секунды. Секунды.

«О, София, дорогая, – думаю я, опасаясь худшего, чего ж еще можно опасаться? – Я не защитил тебя. Я не спас тебя, чтобы ты стала моей».

Если она мертва, я выслежу этого ее муженька и займусь им не торопясь, обещаю я себе. Может, даже продам видео Гражданину Боль.

Я влетаю внутрь, инерция несет меня через всю комнату, совсем выведя из равновесия.

Безмозглый дилетант. Дурак.

Первым делом мои органы чувств улавливают липкое сопротивление, когда подошвы отрываются от пола. Моя жизнь – это вереница кровавых следов, так что я понимаю, что липнет к моей обуви. Но все равно смотрю, чтобы убедиться, и вижу сетку кровавых ручейков, следующих узору расшивки кафельного пола и образующих неправильный треугольник. На его острие – голова женщины, расколотая ударом, и волосы раскинулись вокруг нее веером, как нимб. София лежит в неудобной позе, и от нее разит каким-то перегаром.

Я забываю все, что знал о поведении в ситуациях, связанных с насилием. Я не категоризирую. Я не откладываю свое горе на потом. Вместо того я веду себя как штатский, с которого впервые сорвали шоры цивилизации, предъявив взору мир во всем его уродстве.

Я разваливаюсь изнутри, ковыляя вперед, пока мой мозг отключает все моторные команды. Я рушусь на пол, кляня людей, повинных в этом зверстве. Я кляну банкира на съезде. Майка Мэддена, Зеба, Веснушку. Всех этих типов. Холера им на головы, и чума на их семьи.

Конечно, все это туфта. Я один навлек это на бедную помешанную Софию. Целуя ее в губы, я зажигал ее, как маяк для нелюдей.

Так что я кляну себя и свои окровавленные руки. Кляну свой рикошетящий рассудок, не способный сосредоточиться на одном даже в самых экстренных обстоятельствах. Я оплакиваю все, что когда-либо случилось. Вереницу трупов, тянущуюся за мной из прошлого вплоть до спутанной груды конечностей в разбитой машине под Дублином.

Я – гнилой плод, сохранивший едва ли частицу неиспорченной мякоти. Еще укус, и я пропал.

Я лежу там на полу, с головой наполовину под канапе, глядя, как солнечный свет прочерчивает лазерные линии в кровавом узоре, когда рука Софии дергается, и я замечаю, что ногти обгрызены до мяса.

София больше не грызет ногти. Она гордится своими крашеными когтями. Она любит мурлыкать по-кошачьи и царапать воздух.

Не София? Не мертва?

Это для меня уже чересчур. Я чувствую себя одуревшим и отупевшим, не посвященным в соль шутки.

И перекатываюсь на колени.

– София? – хриплю я.

И она выходит из кухни – вся в черном, уйма карманов на армейский манер.

Джанет Джексон. «Нация ритма»[34].

– Эй, малыш, – говорит она. В руке у нее покачивается молоток с окровавленной полоской скальпа на загнутом клюве гвоздодера. – Ты был прав. Тебя и вправду пришли искать, но я сделала, что пришлось. Пушка не нужна.

Кто же на полу? Кто этот полутруп?

Мне нужны ответы, чтобы заполнить этот ужасный вакуум.

Ползти, похоже, в моих силах. Я ползу по полу, волоча колени через темнеющую кровь, с предельной осторожностью поворачиваю голову женщины и смотрю ей в лицо.

Я наконец рехнулся окончательно.

Это был лишь вопрос времени. Теперь мне надо быть повнимательней, потому что Саймон захочет знать подробности, когда мы дойдем в терапии до этого.

Женщина – моя мать.

Двадцать пять лет как умершая.

Моя милая мама. Выглядит не старше ни на день.

– Мама?

Я слышу это слово и понимаю, что его произнесли мои губы, но сам я сейчас пребываю малость вне пределов собственного тела. Забился в раковину на ракушечном пляже у моря на побережье Блэкрок, где мы гуляли.

Веки женщины, затрепетав, поднимаются, и она выкашливает целую тучу алкогольных паров мне в глаза, опалив их.

– Дэнни, – говорит она, будто мы беседовали только вчера. – У меня что-то с головой. Я снова забыла.

Моя долговременная память, поискрив, включается, и на меня обрушивается путаный шквал воспоминаний: вертелы, целомудренные поцелуи на сон грядущий, лекции о сиськах…

Это не моя мать. А ее младшая сестренка, достаточно похожая, чтобы обдурить мой потрепанный мозг.

Ясное дело, не твоя мать, идиот.

Эвелин Костелло протягивает руку; огрызки ее ногтей покрашены в цвет крови. Нет, не покрашены. Это настоящая кровь, ее собственная.

– Дэнни. Я тебя нашла. Ты относишься к девочкам с почтением, Дэнни?

Ее веки дрожат, и она снова отключается из-за травмы головы.

Ну и хорошо. Мне надо подумать.

Я чувствую Софию у себя за спиной.

– Кто это, Кармин? Ты украдкой завел какую-то потаскуху? Так?

Значит, я снова Кармин. Сходится.

На полу уйма крови.

– Нет, София. Это не какая-то потаскуха, это моя тетя.

Она фыркает, будто это какой-то вздор. Да и кто станет винить ее? Эвелин всего на пару лет старше меня.

– Тетя? Правда, малыш?

Не ее вина. София лишь делает что я велел, но я вдруг впадаю в гнев.

Я подскакиваю на ноги и выхватываю молоток.

– Ага, правда. Ты вышибла мозги моей тете.

София распознает ярость с первого взгляда и идет на попятный.

– Извини. – Она выставляет бедро и салютует. – Просто следовала приказу, Кармин.

Дэн-Кармин. Кармин-Дэн.

Может, я и есть Кармин? Неужто так уж трудно?

Все это чересчур смахивает на лабиринт. Слишком уж много направлений, чтобы я мог все отследить. Служба – дело простое. Враг у тебя один. Его лицо темнее твоего, и одет он в пустынное дерьмо. Никакого камуфляжа, настоящее пустынное дерьмо. Козлиные шкуры, грубые платки, винтажные «Ливайсы». Найди своего врага. Убей своего врага.

Но здесь и сейчас врагов моих легион, и выглядят они офигенно одинаково. Майк, Веснушка, Ши, «Кей-эф-си», Кригер и Фортц.

Мне нужен друг. Кто-то, способный перелукавить лукавцев. Человек с паранойей в жилах, обязанный мне жизнью.

В этой квартире чересчур светло. Все будто выцвело. Как такое может быть с крохотными окошками?

Эвелин стонет у моих ног.

Мне нужен врач.

Достав свой телефон, я звоню Зебу.

Ему лучше обойтись без отговорок. Я не в настроении.

Я выстукиваю номер Зеба, и пока телефон чирикает мне в ухо, возношу молитву о том, чтобы мой друг еще не был угрохан.

Глава 6

Итак, вот Эвелин Костелло, блудная наследница, школившая меня по способам маммопуляций (слова такого нет, а должно бы быть), опять вернувшаяся в мою жизнь спустя двадцать лет, всего через четыре часа после моей встречи с ее мачехой, которая лет на десять моложе собственной падчерицы.

Все это начинает смахивать на ковбойские мегатусовки: «Инда в трейлерном парке аж жуть как одиноко, прям ничё не остается, окромя как пялить свою ж сеструху».

Я знаю уйму народу, не верящего в совпадения, но я не из их числа. Совпадения случаются сплошь и рядом. Обычно это мелочовка вроде встречи двух парней по имени Кен в течение часа либо покупки DVD в тот самый вечер, когда кино крутят по кабельному. Как правило, совпадения не приносят незамедлительных и очевидных последствий, преображающих жизнь. Полагаю, вполне возможно, что Эдит и Эвелин нарисовались прямо посреди моего сумасшедшего дня по чистому совпадению, но это было бы чертовским вывихом судьбы.

Теперь, склонившись, чтобы осмотреть рану на голове, нанесенную Софией, я замечаю, что Эвелин пахнет в точности так, как я и помню. По-прежнему пользуется тем же шампунем. Женщины часто так – хранят верность продукту. Мужчины же вечно думают, что может найтись что-нибудь получше. Мужчины подобны Кармину.

Я промокаю рану тампоном с антисептиком, но этим и ограничиваюсь, потому что стоит сделать еще что-нибудь, и на Зеба нападет очередной докторский словесный понос насчет того, что я не профессионал, и не думаю ли я, что он потратил шесть лет на медицинскую школу, чтобы хирургией занимался какой-то пехотинец? Зебу нечасто выпадает возможность сыграть в настоящего врача, так что он просто взрывается, если кто-нибудь похитит хоть раскат его грома.

Моя иконка «Твиттера» чирикает и выплевывает самородок от Саймона:

Клингон22: Разумеется, в порядке вещей, что тебя влечет к ромуланам. Под латексом мы все одинаковые.

Я не знаю, кто такой Клингон22, но поменялся бы с ним местами, глазом не моргнув.

Я укладываю Эвелин на софу и все еще приглядываю за ней, когда является Зеб. Как обычно, Софию его физиономия отнюдь не радует, а Зеб, как обычно, пытается сделать заход на нее.

– Эй, София, детка, – говорит он, распахивая объятья. – Это же я, твой дорогой Кармин, вернулся с войны, на которой был последние пару десятков лет. Меня держали в застенке, детка. Вытворяли всякое говно с бамбуком. Выстоять и не расколоться мне помогала лишь мысль о твоей сладкой попке.

Кому-нибудь следовало бы написать книгу про Зеба и вереницу околесиц, из которых покамест складывается его жизнь. Книжка будет хороша, чего не скажешь о кино, потому что в кино должны быть сюжетные линии и красные нити. А какая красная нить получится из фразы «человек порет чушь что ни день»? Да никакая. Не очень-то разбежишься с развитием образа героя.

София смотрит волком на меня, как будто я виноват в этой клизме.

– У тебя есть стволы, Дэн. Почему бы тебе не облагодетельствовать человечество, пристрелив этого типа?

Зеб протискивается мимо нее.

– Мило. Вот что я схлопотал за попытку проявить джентльменство.

Мне бы не хотелось, чтобы Зеб выпендривался перед Софией, особенно когда она в настроении помахать молотком. Как-то раз он попытается поприветствовать Софию одной из своих женоненавистнических шуточек, и она расколет ему черепушку, как яйцо. И когда это стрясется, всей королевской коннице будет по-королевски насрать.

Зеб присаживается рядом со мной на корточки.

– Йо, кинозвезда, – говорит он, плюхая между ногами кожаный саквояж. – И что у нас тут? Живая плоть или мертвое мясо?

Меня тревожит, когда доктор не замечает, что его пациент дышит. Я решаю отложить обычную пикировку до поры, когда Эвелин будет подлатана.

– Ранение головы, – лаконично бросаю я, не давая ему, за что уцепиться. – Я бы сказал, пара швов.

Склонившись поближе, Зеб тычет грязным пальцем в рану Эвелин.

– Я согласен с вашим прогнозом, доктор Пэдди. Конечно, череп пациента мог треснуть, и в этом случае ее мозговая жидкость может вытекать. Она не бьется в конвульсиях? Не говорит на непонятных языках? Знаете, эта лажа из «Экзорциста»?

– Нет. Просто лежит. И не могли бы вы убрать свой палец из головы моей тети?

Устранив свой перст, Зеб разглядывает сгусток крови на его кончике.

– Тети? Так она свободна?

Не знаю, какого рода заниженная самооценка возбуждает у Зеба желание трахнуть все, у чего нету елды. Может, он просто извращенец. Я смутно припоминаю, что когда-то находил его неустанную похоть забавной, но как раз сейчас, в свете всех свалившихся на мою голову стресс-факторов, пребываю на волосок от того, чтобы врезать Зебу в висок, хоть он и единственный, кто может заштопать Эвелин.

– Зеб. В данный момент ты у меня в черном списке из-за дела с Майком, но если подправишь эту леди, мы квиты, уяснил? Тебе лучше согласиться, сделка выгодная.

Зеб мычит «Порочную любовь»[35] – а это одна из его песен для раздумий, – после чего достает из саквояжа у ног здоровенный охотничий нож.

– Славный ножичек, – замечает София, привлеченная блеском.

Зеб пытается крутнуть клинком, но преуспевает лишь в том, что роняет нож, едва не отхватив себе пальцы ног.

– Ага, спасибо, моя гойская принцессочка. Этот красавец – аутентичная репродукция клинка Джона Рэмбо из «Первой крови». Коллекционный экземпляр.

Меня чуток тревожит, что Зеб заходит со своей одержимостью кинозвездами чересчур далеко, но еще больше меня тревожит, что он собирается ампутировать половину скальпа Эвелин, когда тот нуждается всего лишь в паре стежков.

– Зеб, никаких ножей. Она и так порезана достаточно.

– Порезана? – вздыхает Зеб. – Я-то думал, ты киноман, Дэн. Неужто не помнишь сцену? Теперь все так делают, это вроде как штамп, но тогда Сталлоне совершал первые шаги.

Я помню. Нож с развинчивающейся рукояткой.

– Классика, – вынужден признать я.

– «Первая кровь» – кино? – интересуется София. – Я готова была присягнуть, что это по правде.

Зеб откручивает компас с рукоятки ножа, и внутри обнаруживаются игла с нитью, запечатанные в «СтериПэк».

– У Слая не было герметичного пакетика, – походя замечает Зеб, будто они со Сталлоне приятели по боулингу. – С другой стороны, ему не надо было трястись за свою лицензию.

Зеб до сих пор в фазе медового месяца со своей лицензией врача, недавно получив ее путем какого-то вопиющего отката, сопровождавшегося жирным конвертом, двумя членами комитета штата и безумнейшим уик-эндом уик-эндов в Атлантик-Сити. Зеб намекал, что имели место как минимум три из любовниц Тайгера Вудса[36], но более конкретные сведения, несомненно, будут растянуты на ближайшие годы.

– У тебя есть какие-нибудь анестетики?

Фыркнув, Зеб стучит Эвелин костяшками по лбу.

– Шутишь?! Да я мог бы ампутировать этой цыпочке руку, а она и не поморщилась бы.

Он протирает рану очень нерэмбовской влажной салфеткой для малышей, а потом штопает Эвелин. Две минуты – и Зеб перекусывает нитку. Надо отдать ему должное, гаденыш умеет быть эффективным, когда на него находит такой слог.

– Хорошая работа, Зеб, – констатирую я, наслаждаясь мгновениями искренней благодарности, которые тот наверняка обосрет, как только раскроет рот.

– Ага, так, может, когда тетенька очнется, я получу настоящее спасибо? Улавливаешь, обо что я, сержант?

Ну вот, надежнее швейцарского банка. Зеб тут же подливает масла в огонь:

– Как думаешь, у шизанутой есть что-нибудь попить? У меня в глотке пересохло, киногерой.

София, очевидно, ничуть не обеспокоенная ярлыком «шизанутой», идет на кухню, чтобы принести нам попить.

Я с облегчением вижу, что Эвелин дышит ровно. На миг концентрируюсь на этом, потому что у меня такая уйма экстренных проблем, что я не в состоянии взяться за решение ни одной из них.

Но тут что-то сказанное Зебом задевает меня, продравшись через мою прострацию.

– Эй, Зебулон, с какой радости ты зовешь меня «киногероем»? Это что-то новое.

Зеб буквально подскакивает на ноги и, спотыкаясь, отлетает на пару шагов назад, едва не столкнувшись с Софией и ее подносом.

– Ой, бляха-муха! Ой, усраться, Дэн! Так ты не знаешь?! Правда не знаешь?

Я испускаю стон. Это смахивает на крупную новость, так что запросто ее Зеб не сдаст.

– Нет. Так что сделай мне любезность, не говори. Пока что говна у меня на лопате и так хватает, ясно?

Я вовсе не прикидываюсь. Практически все мои кризисные танцы уже расписаны.

Зеб расхаживает взад-вперед, взбудораженный, будто ему нужно отплясать риверданс, но он сдерживается.

– Ладно, насрать. Я просто покажу, – выудив телефон, он открывает его. – Это в «Ю-тьюб». Пятьдесят тысяч хитов, и все прибавляется.

Желудок у меня подкатывает под горло, потому что подсознание уже все вычислило. Остальным частям моего организма надо посмотреть на экран.

Не смотри.

Я должен поглядеть. Как я могу не глядеть?

Я тебя предупреждаю. Это тебе не видео какого-нибудь огольца, обломавшегося после визита к стоматологу.

Так что я смотрю.

И это не шкет после стоматолога. И не кот, дерущий пса. И не какой-нибудь тинейджер, навернувшийся со своей доски.

Это я. Звезданувший «фараона» чудовищным фаллосом. Порногруппа отсняла весь эпизод. Может, Зеб не знает, что моя жертва была «фараоном».

– А ты знаешь, что это был мусор, а? – говорит он. – И вон тот тип позади, что хнычет. Еще мусор. Детективы Кригер и Фортц. Их отметили раз сто, по большей части другие полицейские, от смеха надрывающие свои киберзадницы.

– Я думал, этот дилдо был поменьше, – мямлю я, только бы сместить фокус с видео.

Но фокус Зеба непоколебим.

– Это вопрос перспективы. Фаллоимитаторы всегда кажутся меньше, когда их держишь.

Не в моем положении осуждать Зебулона.

Выхватив телефон из руки Зеба, София забивается в угол с бутылкой виски. Проиграв ролик пару раз, она отхлебывает из горлышка и говорит:

– Отличные стринги, Дэн. – А затем: – Это настоящий Рэмбо, а? Я чего-то в недоумении.

Я тоже. Почти все время.

Мой собственный телефон кирдыкает и выплевывает «твит». Я смотрю его, хотя экран в последнее время работает как-то не очень мне на пользу.

Жизнь не репетиция. Жизнь реальна. Никаких дублей. Так что отставь эту бутылку «Глухаря»[37] и займись безопасным сексом с кем-нибудь.

Никаких дублей. Никаких переигровок. Джинн вырвался из бутылки. Жаль только, что он облачен в розовые стринги и размахивает фаллоимитатором.

* * *

И тут я почему-то впадаю в сон, прямо стоя. Сновидение нисходит на меня ниоткуда. Секунду назад загривок у меня пылал от смущения, и тут же я вдруг пытаюсь проморгаться после крепкой отключки.

– А? – лепечу я, потому что коленвалу моих мозгов требуется добрая секунда, чтобы провернуться.

Небольшой совет: никогда не отвечайте на телефонный звонок, пробуждаясь от глубокого сна. Во-первых, потому, что голос ваш звучит так, будто вы лет двадцать опрокидывали стопки с Бобом Диланом и Родом Стюартом, а во-вторых, потому, что можете ляпнуть нечто, не вполне соотносящееся с реальным миром. Я познал это на трудном опыте, когда Томми Флетчер позвонил мне в ирландский период и я подскочил с постели, выпалив: «Террористические голуби, как бог свят, они обучали голубей».

Томми частенько поминает мне об этом, немало потешаясь со своей стороны. Так что советую: услышав телефонный звонок, потолкуйте пару секунд с самим собой, прежде чем снять трубку. Это поможет машинерии завертеться.

Очевидно, я болтал во сне, потому что Зеб полностью в курсе событий моего адского дня.

– Ну, ты додик, – говорит он, врезав мне по лбу основанием ладони. – Соскучился, что ли? Не мог просто встретиться с Майком, не превращая это дело в Армагеддон?

Я издаю сердитое сопение, но он прав. Я вроде как толкаю людей к насилию. Будто, пока я не объявился, они об этом всерьез и не думали.

Фуфло. Насилие у Майка в мозгах, как припарка. А Ши выбрал сценарий твоих похорон еще до того, как ты показался.

Это изверги, но я не могу отрицать, что общим знаменателем во всех их извращенных планах выступает Дэн Макэвой.

Доковыляв до софы, я пристраиваюсь у ног Эвелин. Если отвлечься от запаха шампуня, она смердит, как пивная бочка, но выглядит такой мирной… Пожалуй, я бы смирился с сивухой изо всех пор, чтобы быть настолько же мирным.

– Она оправится? – спрашиваю я, прикинув, что расстановка приоритетов – единственный способ выпутаться из этого бардака.

– Она будет в полном ажуре, – сообщает Зеб. – Зато тебя затрахают почище, чем мою кузину Аду на бат-мицве[38]. А трахается она – мало не покажется, потому что уж такая у нее млятская натура.

Ада – милейшее дитя на свете. Скорее всего, она отвергла поползновения Зеба или не дала ему в долг. И хотя наши взгляды на млятскость натуры Ады могут не сходиться, спорить с тем, что меня трахают, не приходится.

Я притрагиваюсь к голове Эвелин, и София рычит из своего угла.

– Выпутаться из этого можно?

При обычных обстоятельствах я бы ни за что не обратился к Зебу Кронски за тактическим советом, но он тип скользкий и чем теснее дыра, тем сильнее вьется, чтобы выскользнуть из нее.

Зеб предпринимает прогулку из угла в угол.

– Тут ты не властен, ирландец. У тебя тут сплошные обязательства.

На слове «обязательства» Зеб бесцеремонно указывает головой на Софию, и та в ответ поднимается из угла, сжимая бутылку виски за горлышко.

– Эй, в этот комплект я включаю и себя, – поспешно добавляет Зеб. – Мы все – пробоины в броне Макэвоя. Как только Майк выяснит, что его план не выгорел, он заявится сюда. А еще тебе надо тревожиться о легавых и о том, кто выжил в бойне Ши.

Я морщусь. «Клан Сопрано» и кокаин десенсибилизировали Зеба, и он считает, что бойни – это круто. Уж ему-то следовало бы быть умней, мы с ним оба из зоны военных действий. Занимался самолечением, к гадалке не ходи.

– А о легавых-то чего мне тревожиться?

– Что?! – переспрашивает Зеб. – Мужик, ты чё, серьезно? Ты только что устроил фалло-овер-избиение пары их ребят в высоком разрешении.

Я подозреваю, что использовать существительное «фалло-овер» таким образом не вполне корректно.

София чувствует, что мне может понадобиться глоток, и вручает мне бутылку. Я уже подношу ее ко рту, когда до меня доходит, что ясность мышления еще может мне пригодиться.

– Нет, детка, спасибо. Одного пьяного члена семьи достаточно.

Зеб прекращает выхаживать.

– Ладно. Ладно. Позволь тебя спросить, а с этой особой Эдит все чисто? Как-то веет от этого душком. Она спрашивает о побирушке Эвелин и твоя тетя тут же является?

Это мне приходило в голову.

– Ага, это мне в голову приходило. По-моему, Эдит в порядке. Ей нет смысла тащить Эвелин домой, если только она не сказала мне правду. Будь дело в деньгах, она бы позволила падчерице и дальше болтаться на дне.

– Ладно, – соглашается Зеб. – Если так, вот план: доставь тетушку домой и попроси убежища. – Он раскидывает руки, будто только что представил мне утраченный сонет Шекспира.

– И все? Ты хочешь, чтобы я поехал обратно в Нью-Йорк, где меня разыскивают и «фараоны», и гангстеры?

– Именно, – подтверждает Зеб, выхватывая бутылку у меня из руки. – Джейсон с мальчиками полностью укомплектованы, и во всяком случае Майк туда при свете дня и носа не сунет. Я возьму мисс Недотронутую на свое довольствие, а ты доставишь Эвелин к своей знойной бабуле. В частные апартаменты на Манхэттене никто не вломится. У богачей охрана покруче, чем у президента. Тебе там будет безопасней, чем в сейфе. Одном из тех, с вольфрамом и всяким говном на двери.

Я скребу щетину на подбородке. Вольфрам и всякое говно. Уж кто-кто, а доктор Кронски знает, как обосрать презентацию. Но если закрыть глаза на то, что он хрен моржовый, Зеб сделал вполне дельное замечание. Осталось прояснить лишь одну вещь.

– Куда ты возьмешь мисс Недо… Софию? Она не любит покидать здание.

София подступает к Зебу, и будь на нем очки, они бы запотели.

– Мисс Недотронутая не покидает здание, – твердо говорит она. – Никогда.

– Я могу дать тебе пилюли, – говорит Зеб, умеющий дергать людей за ниточки. – И тебе предстоит делать людям уколы… в лицо.

Глаза Софии стекленеют, и я понимаю, что она уже удалилась.

* * *

Перед разлукой София одаривает меня одним из поцелуев, срывающих мое сердце с кронштейнов. Поначалу я смущен поцелуем с дамой прямо так у всех на глазах, но затем София хватает мои волосы горстями и выдает 10 процентов сверху, и я забываю о времени. Я хочу насладиться происходящим, потому что каждый поцелуй может оказаться последним.

В конце концов залившийся краской Зеб решает проколоть романтический пузырь.

– Дэн, почему бы тебе уже не кончить в трусы, пока нас тут не перестреляли по твоей милости?

София отстраняется с легким хлопком, будто рвет магические узы.

– Дэн, – говорит она с сияющими глазами. – Я буду делать уколы людям в лицо.

– Рад за тебя, детка, – отзываюсь я. Это не сарказм. Все, что способно вытащить Софию на улицу, под солнышко, – уже хорошо.

Эвелин все еще лежит на софе без сознания. Я легко поднимаю ее, и она отрыгивает перегар мне в лицо. Обычно я воспринимаю отрыжку виски не так благодушно, но она член семьи и заслужила поблажку.

– Пошли, тетя Эвелин, – говорю я, закидывая ее руку себе на плечи. – Давай отведем тебя в машину.

Эвелин собирается с силами и держится достаточно долго, чтобы доказать, что ее чувство юмора не пострадало.

– Я поведу, – говорит она, после чего тяжело обвисает у меня на руках.

* * *

Усадив тетю Эвелин на пассажирское сиденье «кэдди» Веснушки, я для вящей уверенности крепко затягиваю ремень безопасности. Отправляться в подобную поездку на краденой машине – решение не идеальное, зато в данный момент идеал для меня лишь теплое воспоминание. По сравнению с пребыванием повязанным по рукам и ногам в пыточном кресле вести паленый автомобиль – не такая уж тягость.

Я делаю крюк, чтобы проехать мимо клуба, и с облегчением вижу у двери самого Джейсона с двумя своими строительными рабочими по бокам, бросающими грозные взгляды на любую публику вообще и играющими своими грудными мышцами так синхронно, будто внимают музыке, недоступной моему слуху.

Заметив, как я проезжаю мимо в большом «кэдди», Джейсон звонит мне на сотовый. Я вывожу звонок через громкую связь машины.

– Йо, босс. Как оно, ничё?

Это ирландское деревенское выражение Джейсон подцепил у меня. А когда хватает духу, подделывается и под мой акцент.

– Ага, оно ничё, но меня нонче сильно припекло, и надо держаться подальше от клуба. Ты достаточно крут, чтобы управиться с Майком, если тот покажется?

Джейсон рычит в телефон:

– Ага. Я так крут, что управлюсь с этим всуесосом в клеточку.

Скверно. Джей уже в режиме DEFCON 2.

– Эй, партнер, полегче! У Майка уйма тел, чтобы бросить их на это дело. А у нас – нет. Побьешь ты Майка или нет, он просто вернется с пушками. Так что нежно-нежно, comprendé[39]?

– Усек, Дэн. Ты-то провернешься, братан?

– Утвердительно, брателло. Я буду в ажуре, если смогу обернуться без палева.

Утвердительно. Брателло. Без палева?.. У меня ни стыда ни совести. С такими успехами скоро начну прикладывать к уху ладонь ковшиком и говорить «аюшки?».

* * *

Поездка в Манхэттен занимает всего два часа, но воспринимается, как будто отняла у меня лет пять жизни. Я вижу «фараонов» за каждым ветровым стеклом и на каждой крыше. Если у архангелов и бандитов и есть что-то общее, то это их желание излить свою месть на всякого, кто причинит небольшие телесные повреждения членам их братства. И добавление в коктейль фаллоимитаторов и видео на «Ю-тьюб» лишь усугубляет возбуждение обеих сторон.

Архангелы отомстят, и голову даю, месть будет совершенно диспропорциональной.

Мой мозгоправ Саймон Мориарти однажды сказал мне, что я одержим местью, на что я ответил: «Одержим местью? Кто тебе сказал? Я его прикончу».

Как же мы смеялись! Счастливые времена. Я грущу по тем дням, когда все мои неприятности ограничивались моей же головой. Теперь же проблемы исходят извне и вооружены до зубов.

* * *

Я делаю краткий звонок Эдит, чтобы дать ей знать, что я в пути с грузом, и мой треп приводит Эвелин в чувство. Она прохаживается двумя пальцами по своему скальпу, морщась, когда они наталкиваются на упругий гребешок швов.

– Боже, – говорит Эвелин. – Скверно дело. У тебя есть в этой машине что-нибудь выпить, приятель? Что-нибудь для девушки, чтобы поправиться.

Мне начинает казаться, что все женщины в моей жизни активно стараются забыть, кто я такой.

– Эвелин. Я Дэниел, помнишь? Сын Маргарет.

Искоса бросив взгляд на тетю, я вижу, как она распадается. Вся эта ненависть к себе губительна для внешности. Говорят, глаза – зеркало души, но лицо – путеводная карта былого, что оказалось бы недурной татуировкой для людей, любящих накалывать себе на руки целые абзацы.

Черты Эвелин вваливаются, будто ее ударили в лицо. Губы сморщиваются и поджимаются в ниточку, утаскивая за собой нос и подбородок. Лоб на миг разглаживается, а потом снова покрывается глубокими морщинами, будто переведя дыхание. Сухая кожа Эвелин лупится на носу, а щеки усеяны веснушками. Она сопит носом, как медвежонок, и вдруг принимается рыдать в голос. Я смущен, но вовсе не потому, что взрослым не пристало плакать. Я видел, как взрослые мужчины плачут на поле боя. Я и сам делал то же самое несколько раз, скукожившись в укрытии в ожидании снаряда с моим именем на нем, но взрослые не воют. Это хуже, чем не удержать кишечник.

– Эй, – окликаю я. – Эй, да брось!

Гений, правда? Мне следует быть профессиональным утешителем. Уж наверняка у меня в обойме отыщется еще парочка банальностей.

– Да ничего, Эвелин. Я же уже здесь.

Эти жалкие überтрюизмы только усугубляют ее причитания. Эвелин уже блеет, как коза, впиваясь пальцами в собственные ноги. Не знаю, что делать. Я в полнейшем тупике. Может, надо съехать на обочину и обнять ее или что-нибудь в том же роде?

И потому я ничего не делаю. Качу дальше, ожидая, пока из моей тети выйдет пар. Мало-помалу она успокаивается, туго натянув свою изношенную юбку, будто скрывая наготу, и говорит тоненьким от причитаний голоском:

– Дэн. Дэниел. Дэнни. Мне больно, племяш. Мы не можем остановиться у винного магазина? Мне нужно только вмазать. Раздавить стопочку.

Вмазать, раздавить, бахнуть… Сплошь термины, связанные с насилием. Почему бы это? Похоже, над этим мне стоит угрюмо поразмыслить как-нибудь в будущем, когда нападет сентиментальность. Может, это и важно, но, чтобы ухватить мысль, мне надо надраться.

Надраться. Ну вот, опять.

– Нет, Эвелин. Нам надо добраться до места. Находиться сейчас рядом со мной небезопасно. Ты выбрала неудачный момент, чтобы пойти на контакт.

– Извини, – бормочет Эвелин, чеша предплечье. – Я собиралась на прошлой неделе, но что-то случилось в Квинсе. Я встретила этого типа, и он мне крутнул динаму. Можешь поверить? Мужик мне крутнул динаму. Когда-то это я крутила динаму другим. Ну, знаешь, прежде чем все покатилось под откос.

– Ты в полном порядке. Выглядишь хорошо. Тебе только нужно провести выходные в одном из этих спа. Может, пара-тройка уколов тиамина… И будешь лучше некуда.

Это правда, выглядит Эвелин хорошо. Она – тощая пьяница без единой седой пряди в темных волосах. Я так и вижу, как она с помощью этого лица раскручивает мужиков. У нас с Зебом есть такой прикол с наблюдением за людьми, когда мы пытаемся определить, вправду ли девушка красивая или просто юная. Полагаю, мы в полном праве играть в эту игру, ведь сами-то мы просто дьявольски безупречны. Но суть в том, что некоторые лица наделены долговечной красотой. Другие же, едва достигнув тридцати, теряют привлекательность одним махом. Красота Эвелин не скоропреходяща. У нее тонкие черты и чистая линия шеи того рода, который люди фотографируют и показывают своему пластическому хирургу. И мне больно думать о том, что младшая сестренка моей матери пользуется своей внешностью, чтобы насшибать немного денег на пиво.

Эвелин причмокивает губами:

– Инъекции витаминов? Избавь меня, Дэн, ладно? Я пускалась по этому пути дюжину раз. Мне нужен только пузырь. Может, еще пара таблеток перкодана от этой проклятой головной боли.

Я обнаруживаю, что теряю терпение быстрее, чем обычно. Боже, я же был вышибалой половину своей взрослой жизни. Я разбираюсь с пьяньчугами что ни день. Но это ведь Эвелин. Милая, храбрая Эвелин, вылитая моя мать. Так что, шлепнув по рулю ладонью, я выпаливаю:

– Возьми себя в руки, тетя Эвелин. Ради бога, ты же младшая сестренка моей мамы. Ты – все, что от нее осталось.

Эвелин смеется. Несомненно, в трущобах она встречает субъектов и похуже моего.

– Ладно, племяш. Ого! Я все, что от нее осталось. Что за глубокомысленное дерьмо! А я-то тут думала, что сама по себе.

– Я вовсе не то имел в виду.

– Расслабься, Дэнни. Тебе не помешало бы выпить. Что скажешь, если мы съедем на обочину и опрокинем парочку? Поговорим о былых деньках. Помнишь эту штуку насчет вертела?

Она погубила это воспоминание в моих глазах. Замарала своей алкогольной неряшливостью. Долбаные алкоголики.

Эгоисты.

Тоже мне, болезнь сраная!

– Пожалуйста, Эвелин, посиди спокойно, лады? – Я уже умоляю; забавно, как быстро все возвращается на круги своя. «Пожалуйста, папа. Посиди спокойно. Давай сделаю тебе чашку чаю».

Эвелин дергает свой ремень.

– Особого выбора у меня нет, а, Дэн? Ты меня похищаешь?

– Эй, это же ты пришла ко мне, забыла?

– Я думала, мы сможем потусоваться. Чуток погулять, как раньше.

Первый глоток алкоголя дала мне Эвелин. Шерри для кулинарных нужд, как сейчас помню. Отвратная бурда, но в похищении ее из буфета было нечто гламурное. Однако теперь позолота поистерлась. Ничего гламурного в женщине среднего возраста с пятнами на нижнем белье нет.

– Ты нагулялась уже достаточно. Как ты меня нашла?

– Хранила твои открытки, Дэн. Последняя была из Клойстерса.

Что за глупый вопрос! Держу пари, мои эпистолы ободрения по-настоящему помогали Эв во время похмелья.

– Значит, так? Ты просто шла по списку?

Эвелин пятерней расчесывает свои спутанные волосы перед зеркальцем козырька.

– Шкет, ты и есть весь список.

– Значит, помощь тебе не нужна?

– Ага, помощь нужна, полюбуйся на меня. И я ее получу – может, через пару лет. Сперва мне надо еще погулять.

Эвелин чешет сухую кожу под глазом и тут вдруг замечает, что мы куда-то едем.

– Дэн, куда ты меня везешь?

– Домой, – отвечаю я, сворачивая направо, на Сентрал-Парк-Саут.

Я ожидаю, что Эвелин взбеленится, начнет вопить и метаться на сиденье, клясть память отца и твердить, что лучше умрет, чем переступит порог этих треклятых апартаментов, где ее жизнь была ледяным адом на земле. Но Эвелин лишь содрогается, будто проглотила свою первую в жизни устрицу, и говорит:

– Ага, пожалуй.

– Ты не против того, чтобы вернуться?

– Не, пора уж. Эдит – ничего. А спиртное у них там хорошее. Я слыхала всякое, Дэн. Истории о богатых алкашах, делающих полное переливание крови раз в год. Они могут функционировать, Дэнни. Управляют банками и все такое.

Наверное, некоторые из этих функционирующих банкиров в последние пару лет пили денатурат, думаю я.

– Так чего ж ты сбежала?

Эвелин закашливается на полминуты, прежде чем ответить.

– Сбежала? Наверное, по глупости. Бедная богатая девочка, правда? Я думала, я знаю жизнь… ну, не знаю.

Я киваю на это. Я с дюжину раз видел, как разыгрывается эта прискорбная история: богатый ребенок воображает себя крутым, так что живет пару лет на кредитную карту, потом кончает с побитыми конечностями и провалами в памяти. И если переживет дешевый самогон, бежит обратно в пентхауз быстрее, чем успеешь сказать delirium tremens – самое смешное, известная также как ирландская джига.

Когда заболевания, связанные с алкоголем, начинают называть в честь страны, понимаешь, что дела ее и вправду плохи.

– Честно говоря, Дэн, – Эвелин утирает нос рукавом, – я не помню, чего ушла. Ничего конкретного. Разозлилась на папу за что-то. Что-то важное.

Мы застряли позади конного экипажа, набитого туристами и направляющегося в парк. Меня всегда удивляет, как это люди могут жить нормальной жизнью, когда не более чем в десятке футов от них решаются вопросы жизни и смерти. Помню, видел в Ливане ребятишек, играющих в минометный обстрел шрапнелью от настоящих артиллерийских мин на минном поле, в качестве крови понарошку использующих кровь настоящих трупов.

Лады. Может, в конце я и перегнул чуток.

– Эдит за тобой приглядит, – обещаю я Эвелин. – Пора тебе остепениться.

– Завтра, – отзывается та с искрящимися глазами. – Сперва мне нужно сделать пару глотков чего-нибудь хорошего. Может, покемарить несколько часов. А завтра отправлюсь в клинику.

Меня это вполне устраивает.

– Ладно. Завтра.

Эвелин хмыкает, и от десятилетий виски и курева звучит это так, будто она восьмидесятилетняя старушка с эмфиземой.

– Ты знаешь, что Эдит моложе меня на пять лет с хвостиком? Моя собственная мачеха. Хотелось бы мне, чтоб она была сучкой. Правда хотелось бы; тогда, знаешь ли, мне хоть было бы кого винить, кроме себя. Но Эдит клевая. Мы никогда не устраивали семейных обнимашек, но она в порядке. Пару раз вносила за меня залог…

Крайне благодетельный поступок в глазах алкаша: залог за освобождение из обезьянника-вытрезвителя.

Вдруг мои глаза оказываются на мокром месте, и сантименты сбивают мою лазерную фокусировку. В последнее время такое случается со мной все чаще и чаще; на поверхность всплывает детское воспоминание, и я раскисаю. Помню, еще в Дублине мы с Эвелин прятались на крыше гаража. Она учила меня сворачивать сигарету, ведь подобное умение должно иметься в арсенале каждого подростка, а я думал, как она похожа на маму, а я всегда хотел жениться на маме, но, может быть, вместо того смогу жениться на Эвелин. Поэтому я ей так и сказал, что мы должны пожениться, и она ответила: «Разумеется, Дэнни. Мы можем пожениться, но ты должен обращаться с моими сиськами полегче, ладно?»

А теперь полюбуйтесь на нас обоих: алкоголичка и беглец. Где же это все пошло наперекосяк? У Зеба есть высказывание на все случаи жизни, в данный момент чрезвычайно уместное: «Порой гадкий утенок не становится лебедем, потому как он долбаный утенок. А знаешь, что бывает с утками? Их перят».

Вот это мы с Эв и есть – пара гадких утят. А я знаю, что бывает с утками.

* * *

Мне нравятся симпатичные четырехзвездочные отели, что-нибудь минималистское и модерновое, где канализация ни за что не сдаст под напором. Пятизвездочные навороченные заведения обычно навлекают на себя наплыв ничтожеств. Особенно вроде «Бродвей Парк Хаус», старосветского шикарного заведения на Сентрал-Парк-Саут со швейцарами в ливреях, давящими на меня косяка, когда вертящаяся дверь извергает нас с Эвелин в вестибюль. Пахнет здесь деньгами, мастикой и парами виски. Эвелин поводит носом, будто ищейка.

– Эй, Дэн, ты чуешь? – говорит она. – Почему бы нам…

– Нет, – решительно отрезаю я. Какую бы версию «всего одного глотка» она сейчас ни воспроизвела, я ее уже слышал. Я слышал их все.

Мимо обслуги в вестибюле проходит Эдит, и это хорошо, потому что швейцары образовали вокруг нас ненавязчивый кордон и понемногу затягивают петлю. Заметив Эвелин, она застывает, будто у нее вилку выдернули из розетки. На перезагрузку системы уходит пара секунд, а затем она по сверкающим полам несется к моей тете. Крепко обнимает ее, целует в лоб. Эвелин ухмыляется и поводит локтями, будто отбивается от щенка.

– Я даже толком не знаю эту суку, – хихикая, шепчет она мне.

Если Эдит и слышит этот комментарий, то не подает виду, но еще через две-три секунды суматошных объятий и поцелуев она отступает, поправляя юбку своего платья с запа́хом; по случаю, благодаря просмотру «Полиции моды», где безжалостная Джоан Риверз выпускает кишки знаменитостям с красной дорожки, я знаю, что это творение Дианы фон Фюрстенберг.

– Последний крик, – не к месту замечаю я. – Но мгновенно вошло в анналы классики.

– Спасибо, Дэниел, – отвечает Эдит, клянусь, чуточку зардевшись – не потому, что я обратил внимание на ее платье, но потому, что позволяет своим эмоциям проявляться на публике. Эмоции – анафема для верхнего 1 процента. Никому не дано обогатиться, нося сердце на ладони, – если только оно не чужое. И в первую голову это касается Пэдди Костелло, в доску расшибавшегося, чтобы превратить своих детей в Вулканов, а вместо того пихнувшего их куда-то слева от Чича и Чонга[40].

«Твоя мать – шлюха», – комментарий моего собственного отца о маминой политике хиппи. Помнится, в баре перед всеми его собутыльниками. «Она трахнулась с такой уймой мужиков, прежде чем ты выскочил, что я даже не уверен, что ты мой». А потом торжественно прошествовал вдоль всего бара, собирая фунтовые купюры у всех забулдыг, ставивших на то, что он не сумеет довести стойкого маленького терьера вроде меня до слез. Папаша был в таком восторге от себя, что даже поделился со мной одной из купюр. И я взял ее – для своего вертельного фонда. Пошел он в жопу.

«Терьеры». Какой шикарный сериал. Что за олух снял «Терьеров» с эфира?

Эдит успокаивает себя каким-то йоговским дыханием и буквально озаряет меня улыбкой. Зубы у нее белые и ровные, как шеренги мятного «Орбита», не считая чуть искривленного клыка. Я где-то читал, что в наши дни ортодонты ради более натурального вида оставляют какой-нибудь изъянчик.

– Дэниел, – говорит она, покачивая головой. – Прямо не верится, что это происходит. Ты мой спаситель!

Я и сам чуть ли не заливаюсь краской. Эдит откровенно на седьмом небе. Тут никакой липы. Я неплохо разбираюсь в людях, а с этой женщиной все мои уровни фейс-контроля дают зеленый свет. Может, она и не режет правду-матку, но один на один с Эвелин и со мной довольно откровенна.

– Я ничего и не делал, – отвечаю я, разыгрывая карту «ерунда, мэм». – Просто подвез свою тетю домой.

Домой. Это слово заводит Эдит по новой.

– Да, домой. Ты дома, Эвелин. Пожалуйста, останься. Умоляю. Кроме тебя, у меня никого нет. И ты тоже, Дэн.

А я-то уж думал, меня она так и не пригласит.

– Вообще-то я бы не отказался от убежища на несколько дней. В настоящий момент мои обстоятельства несколько осложнились.

– Конечно. Конечно. У меня масса места. Оставайся, сколько потребуется. У тебя есть багаж, Эвелин?

Та хмурит брови.

– У меня был мешок для мусора, полный вещей, пока этот тип, крутнувший мне динаму в Квинсе, не спер его, ублюдок. На кой черт ему колготки?

Эдит в замешательстве. В заявлении ее падчерицы слишком много элементов, взаимосвязь которых ей постичь не дано.

– Крутнувший тебя, как динамо? – чуть ли не с испугом переспрашивает она.

– Ага, – растолковывает Эвелин, – мне пришлось слегка покрутить подолом, чтобы насшибать на выпивку. – Она подмигивает. – Знаешь эту историю, праведная Эдит?

Один из маячащих поблизости коридорных хихикает, и я решаю, что настал идеальный момент увлечь мою тетю прочь, пока по ее милости нас обоих не вышвырнули прочь.

Я крепко беру Эвелин за пояс и конвоирую мимо хохотунчика.

– Лифты там позади, Эдит?

«Лабутены» Эдит («Полиция моды») цок-цокают по мрамору, пока она изо всех сил старается не отставать от моей маршевой поступи.

– Да. Большие золотые двери. Их не прозеваешь.

Это неправда. Прозевать их можно запросто. Все двери в этом здании большие и золотые, даже двери туалетов. Я делаю грамотную прикидку и выбираю набор золотых дверей с кнопками вызова.

* * *

Теперь, когда веревочки штор дергает Эдит, пентхауз Костелло стал более изысканным. Я помню, как был тут как-то раз, за год до того, как папа познакомил семейный автомобиль с бетонной стеной. Мне было пятнадцать, и мама привезла меня ради попытки примирения. Логика заключалась в том, что я был вылитый Пэдди в молодости, а взгляд в зеркало времени мог бы растопить сердце старика Костелло. Вообще-то мама не хотела быть здесь, но вообще-то не хотела она быть и где обычно, так что позволила Эвелин уговорить ее приехать.

«Отец хочет увидеть Дэна, – сказала ей Эвелин во время последнего визита к нам. – Дэн задира, а ты знаешь, что папа западает на лихих парней».

Помню, как сидел в передней, дожидаясь аудиенции и чувствуя себя немного не в своей тарелке из-за выражения «лихой парень».

В те дни апартаменты Костелло в пентхаузе напоминали кусочек Акрополя с самыми что ни на есть настоящими греческими колоннами и парой бюстов на постаментах. Декор был целиком тестостероновой школы, включая голову благородного оленя на стене и чучело горной гориллы, пугавшее меня до потери штанов немигающим взором, хоть я и знал, что глаза стеклянные. Помню, мама обняла гориллу и звала ее Кнопкой, но это сделало ее только более жуткой. Если б она в тот момент ожила и раздавила мою маму могучими черными пальцами, я бы ничуточки не удивился.

Нас заставили прождать полчаса, после чего лампочка над дверью кабинета мигнула зеленым, сигнализируя маме, что она может войти.

Пожав мне руку, она сказала: «Ладно, Дэн, я иду в логово льва. Не волнуйся, если услышишь крики. Просто Пэдди Костелло так общается».

Мама скользнула внутрь, перед высокими дверями выглядя совсем крохотной, и почти тотчас поднялся невероятный ор. Я ухитрился держать себя в руках, пока слышался музыкальный перезвон бьющегося стекла, потом подумал: «А ну его к чертям» – и вломился в святилище.

Роль защитника мне была очень по душе. Только на прошлой неделе я толкнул папочку так крепко, что тот треснулся спиной о стол; да еще я регулярно цапался с парнями куда старше себя. Уж со стариком-то я наверняка управлюсь.

Пэдди Костелло оказался вовсе не таким великаном, каким мне рисовался, на деле даже на полфута ниже меня, но энергия исходила от этого типа волнами, окружая аурой жесткого устрашения. Он напомнил мне козла своей бородой клинышком, жилистым телосложением и диким взглядом бегающих глаз. Этот взгляд метался от шкафа для трофеев, стеклянная дверца которого разлетелась вдребезги от брошенной книги, к моей матери, испуганно съежившейся в низком деревянном кресле, и наконец упал на меня. Мальчишку, посмевшего прийти на выручку матери.

Плюнув на собственный пол, дед указал костлявым пальцем на меня, будто возлагая вину за брошенную книгу. Я не знал, что сказать этому старику – я говорю «старик», хотя, по-моему, ему было лет пятьдесят, – но мне требовалось что-нибудь покрепче. Мой язык выступил по собственной воле, бросив: «Пошел в балду, старик!»

Адрес отправки Пэдди ничуть не побеспокоил. А вот обращение «старик» заставило взвиться.

– Старик?! Да я тебе башку снесу с одного удара.

На этот вызов отвечать я не потрудился. Я просто поставил ноги, как учил школьный тренер по боксу. Теперь ему оставалось или драться со мной, или заткнуться к чертям собачьим.

Пэдди не сделал ни того ни другого. Вместо того он хохотнул, показав полный рот кривых зубов, и позади стола прошел к шкафу для трофеев.

– Юный Дэниел. Говорят, плоть от плоти Костелло. Похоже, не проходит и дня, чтобы кто-нибудь не наполнил мне уши байками о юном Дэниеле.

Я ничего не сделал, но глаз с него не сводил. Вполне может быть, что он коварный ублюдок.

– Дэниел сообразительный и крепкий. Если не имя, то хоть бизнес Костелло он подхватить может.

Пэдди сунул руку в шкаф с трофеями сквозь дыру, окруженную острыми осколками, не обращая внимания на свежий порез на указательном пальце.

– Позволь сказать тебе кое-что, Дэниел, – произнес он, вытаскивая книгу. – Мне вовсе не нужно, чтобы кто-нибудь подхватывал мой бизнес или имя. Я проживу дольше всех на свете, а потом меня положат в землю. Тогда мне будет насрать на всю эту бодягу целиком. Весь мир может лететь в ядерный ад, а я об этом и не узнаю. Я ни о чем не жалею. Были вещи, которых мне недоставало, но я не задаю вопросов, потому что мне это понравилось, как бы оно там ни было.

Однажды мать сказала мне, что у ее отца бывает только два настроения – плохое и еще хуже. Я решил, что он показал краешек того, что похуже.

Пэдди швырнул книгой в меня, и я рефлекторно поймал ее.

– Вот тебе экзамен, мальчишка. Эта книга – первое издание «Источника»[41] с автографом. Ты можешь продать его сегодня за десять штук. На Пятьдесят девятой есть тип, который даст тебе за нее двенадцать. Но если ты придержишь ее лет на пять, она может стать раз в десять дороже. Выбирай с умом, мальчик, потому что эта книга – единственное, что ты от меня когда-либо получишь.

Я поглядел на книгу, в кожаную обложку которой впитывались капли его крови, затем на человека – моего деда, – давшего мне ее. Он хотел, чтобы я швырнул ее обратно ему в лицо, но я не стал, потому что когда малыш Патрик подрастет, за десять штук можно будет перебраться в Лондон. Подальше от нашего отца. Тогда я заберу с собой и маму, в точности как заберу ее сейчас отсюда. И потому сказал:

– Лучше отойди на пару шагов, старик, или отправишься в землю куда раньше, чем планировал.

Он не поверил в серьезность моих намерений, так что я разыграл школьную уловку, сделав ложный выпад. Старик не привык к подобному поведению. Наверное, давненько уже никто не замахивался на Пэдди Костелло, так что он шарахнулся, и я засмеялся ему в лицо. И увидел в его взгляде, что он прикончил бы меня, если б мог, прямо здесь в кабинете, и понял, что окончательно решил судьбу мамы как изгоя, но попасть в зависимость от этого человека было ничуть не лучше.

– Вон! – выплюнул он. – И забирай мою… свою мать с собой. И больше не возвращайся.

Так что я забрал свою мать с собой и больше не возвращался. До сих пор.

А книга? Я продал ее на следующий же день, припрятав десять штук в багажнике нашего авто, в аптечке. Когда папа врезался в стену, она сгорела дотла.

Я частенько напоминаю себе, что есть люди, которым похуже, чем мне, – в Ливане или в Калькутте. Но в сумрачные дни не могу не думать, что я из-за проклятья обречен влачить определенный образ жизни. Я стараюсь заботиться о друзьях и вести честный бизнес, но вместо того причиняю людям боль или напарываюсь на тех, кто хочет причинить боль мне. Может, рок уготовил мне сумрачную участь от рождения, а может, старая поговорка «ирландское везение» ко мне не относится.

Годы спустя я углядел подержанный экземпляр «Источника» на развале на улице Минги, бестолковом базаре рядом со штабом ООН в Бейруте. Я пытался сопротивляться, но в зоне боевых действий человек цепляется за все, что как-нибудь задевает его за живое. Так что я выложил десять баксов и прикарманил эту книжку в мягкой обложке вкупе с некоторыми сериями «Духа»[42] Уилла Айснера. «Источник» мне очень даже понравился, и я понял, что вся речь Пэдди Костелло под названием «Я не жалею ни о чем» позаимствована из книги. Тогда-то я и понял, что дед относил себя к тому же разряду принципиальных гениев, что и архитектор Говард Рорк у Рэнд.

Когда меня осенило, я хохотал до слез, пока парень с верхней койки не пригрозил отмочалить меня подушкой. Конечно, тогда я не смог перестать хохотать из принципа, последовали цапы-царапы, и, возможно, мне пришлось вывихнуть кому-то плечо.

Хотите – верьте, хотите – нет, но мне нравится думать о дедушке; это оправдывает мою ненависть к его призраку.

* * *

Так или иначе, Эдит вводит нас в апартаменты, где все следы Пэдди Костелло до последнего заменили вещи, которые Говард Рорк мог бы искренне одобрить, если б хоть раз отвлекся от своих благородных устремлений. В современном дизайне я толком не разбираюсь, но держу пари, что изрядная часть здешней мебели – из какого-то скандинавского магазина, не имеющего ни малейшего отношения к ИКЕА, а произведения искусства выглядят такими тупорылыми и угрюмыми, что должны стоить целое состояние.

Эвелин на последнем издыхании; обычно к этому времени она уже заправлена «Эверклиром»[43] и нацеливается на главный заплыв, но сейчас у нее и капли во рту не было уже несколько часов, и она страдает. Эдит ведет нас по коридору длиннее вагона метро в гостевую спальню, декор которой, наверное, обошелся дороже, чем оформление всего моего клуба. Впрочем, симпатичный. Со вкусом. Шоколадно-коричневые ковры на золотистом деревянном паркете, и королевская кровать в тех же тонах стоит как-то наискосок в углу.

Я кладу Эвелин на кровать; она тихонько скулит, умоляя меня о выпивке, и я волей-неволей припоминаю, какой она была.

Как оно там?

Сангвинической.

Сейчас же она алкоголичка, а у всех алкоголиков характер один – помесь коварства и убожества. Судя по виду, Эвелин уже на пределе, и мне приходит в голову, что скоро эта красивая комната будет выглядеть так, будто здесь взорвался биотуалет.

– Ей плохо, – докладываю Эдит. – Идет на парах. Ночка предстоит суровая.

Присев на кровать, она берет загрубелую руку Эвелин своими наманикюренными пальчиками, и даже этот коротенький стоп-кадр много говорит о том, как каждая из женщин провела последнее десятилетие.

– Доктор уже едет, Эвелин. Он о тебе позаботится.

– Одну стопку, – бормочет Эвелин. – Я ведь чертова наследница, не так ли?

Не так ли? Манхэттенско-хэмптонский акцент возвращается к Эв быстрее, чем пацан Ши катапультировал свой.

– Ну конечно, конечно, – увещевающим тоном приговаривает Эдит, подбираясь поближе, чтобы крепко обнять Эвелин, не обращая внимания на грязь, скопившуюся в складках одежды падчерицы, не обращая внимания на кислый, затхлый дух алкоголизма. – Все будет в порядке.

В моем пересказе все это смахивает на оптимистический рождественский трюизм, но в устах Эдит, с ее певучим выговором, это представляется чистейшей правдой. Мне и самому хочется в это поверить.

Может ли все быть в порядке? Возможно ли такое?

* * *

Эдит предлагает Эвелин пару легких седативов, и та заглатывает их прямо с ладони. Вы хоть когда-нибудь слыхали, чтобы торчок спрашивал: «А что это?» Не важно, убьет это или исцелит, только бы снять ломку. Уже сам факт, что она проглотила какие-то колеса, успокаивает мою тетю, и она укладывается на кровати, добродушно матеря нас в христа-бога-душу-мать, пока не погружается в дрему, храпя носом, выглядящим так, будто со времени нашей последней встречи его ломали.

Лишь тогда Эдит позволяет себе чуть ссутулиться и выказать тревогу взглядом.

– Видел я, как люди выкарабкиваются из состояния и похуже, – заявляю я. – У нее все зубы на месте, что уже хороший признак. Как только они начинают терять зубы, дальше им уже недалеко.

При этой мысли Эдит содрогается. В ее башне из слоновой кости люди теряют только те зубы, которые им не нравятся.

Она смеется:

– Знаешь что, Дэн? Мне надо выпить.

Я улыбаюсь:

– Знаешь что, Эдит? Мне тоже.

* * *

Я с удивлением обнаруживаю, что горилла Кнопка по-прежнему стоит на страже дверей кабинета.

– Вот уж не думал, что ты тащишься от чучел, – замечаю я, погладив нос примата на счастье.

Эдит проталкивается сквозь двери.

– Кнопка. Под конец она была единственной моей компанией.

Я не выражаю сочувствия, потому что не чувствую ни малейшего. Эдит – дамочка в полном порядке, но она знала, во что ввязывается, выходя за миллиардера, помнившего, как Джонни Карсон прибрал к рукам шоу «Сегодня вечером»[44]. Уж наверняка это стоило ей десятка лет жизни, но итог оказался для нее вполне недурен.

Эдит оставила свой отпечаток и на кабинете. Шкаф для трофеев сменил бамбуковый японский водяной фонтанчик, а на месте, где громоздился старый письменный стол Пэдди, теперь стоит нечто вроде утилизированных железнодорожных шпал на глянцевых стальных ножках.

Я бы здесь жить ни за что не смог. Даже мебель тут несет философскую нагрузку. Попытка интерпретировать обои довела бы меня до аневризмы.

– Виски сгодится, Дэниел? Ирландский, конечно.

– Конечно.

Эдит щедрой рукой наливает в два бокала из бутылки «Бушмилс», возрастом почти не уступающей мне самому.

– Тебе стоит запереть этот шкафчик, когда мы закончим. А еще лучше поручить кому-нибудь перебазировать его целиком. Запирание дверцы поможет секунд на десять.

Эдит вручает мне бокал, и мы чокаемся.

– Ты прав. Не тревожься, Дэн. Я ставлю это дело во главу угла. Эвелин будет обеспечено самое лучшее лечение. На сей раз никуда не буду ее отправлять, а лечить прямо здесь.

Мы усаживаемся на противоположных концах Г-образной софы с обивкой под зебру, наши ноги утопают в узорном ковре, вероятно перегруженном символизмом, для постижения которого я слишком груб, и потягиваем наши бархатные напитки цивилизованным манером. Я так рад, что тут нет Зеба, иначе он наверняка устроил бы ковровую бомбардировку этой изысканной ситуации дурацкими комментариями в попытке понудить Эдит либо переспать с ним, либо одолжить ему денег.

Зеб однажды сказал мне, что светские дамы любят «затрахивать», как он это называет. «Почему ж еще, по-твоему, Рапунцель упорно выбрасывала волосы из окна? Ты веришь, что прекрасный принц был первым рыцарем, забравшимся в эту башню?»

Ребенком я прочитал «Рапунцель» раз тысячу, и как раз такая мораль не пришла мне в голову ни разу.

Зато кое-что приходит мне в голову теперь. На это ушло какое-то время, но я не привык пребывать в компании приличных людей.

– Я восхищаюсь тобой, Эдит. Тем, что ты делаешь для Эв.

Моя «бабуля» разглядывает острые носы своих туфель.

– Она же родня, Дэн. Я без нее одна как перст, да и ты тоже.

– Возможно. Но, как Эвелин сама сказала, она наследница. Она возвращается, и ты покидаешь сиденье водителя, верно?

– О боже, нет, – смеется Эдит. – Я не настолько добродетельна. Пэдди Эвелин спуску не давал. Когда она скрылась, он оставил мне все, кроме трастового фонда на случай, если его транжира-дочь когда-нибудь вернется. Фонд немалый, пойми меня правильно, но в моем доме она практически гостья.

Это простое заявление утихомиривает мелочные сомнения на предмет Эдит, начинавшие копошиться у меня в душе. По-моему, я всегда питал к святым недоверие. Будь я плотник Иосиф и явись Дева Мария домой с заявлением, что ее осеменил Дух Святой, христианство пошло бы совсем другим путем.

– Заодно должен тебя поблагодарить, что позволила мне перекантоваться тут несколько дней. Я проблем не доставлю.

– Знаю, что не доставишь, Макэвой.

Макэвой?

Куда подевался Дэн, Дэнни, Дэниел, мой герой?

Да и тон изменился – не то чтобы враждебный, но определенно властный. В общем, право она такое имеет.

– Не тревожься, Эдит, – говорю я, крутя в бокале остатки виски. – Я не хочу навлечь беду на твой кров. Два дня от силы, и я уберусь отсюда.

– Я бы сказала, что это где-то на сорок восемь с половиной часов больше, чем меня устраивает, мистер Макэвой.

Подняв глаза от кружения своего шикарного алкоголя, я обнаруживаю, что Эдит даже не смотрит в мою сторону. Достав свой «Блэкберри», она отыскивает номер.

– Я сказала, что Пэдди оставил империю мне. Это правда. К сожалению, из-за рецессии многие из этих бизнесов в данный момент крайне стеснены в средствах. Я могу это поправить, но нужна финансовая инъекция, что и подводит нас к солидному трасту Эвелин.

Что здесь происходит? Теперь Эдит говорит как сучка, хотя не может ею быть.

Я разбираюсь в людях.

– Что же до тебя… Эвелин звонила мне пару недель назад попросить денег. Я пыталась ее зазвать, но она была не готова. Сказала, что добрый старый Дэниел с ней разберется.

Отыскав номер, она выбирает его.

– Ты же знаешь, что Пэдди лишил тебя наследства, верно? Но последний смех остался за Эв.

Последний смех. Это грамматически верно, но вообще-то никто так не говорит. Тут Эдит дала маху, потому что она шведка. В «Большом побеге»[45], происходи дело в Нью-Йорке с американскими нацистами, она бы на такой промашке погорела.

Американские нацисты? Да что творится у меня в мозгах?

– Дорогая тетя Эвелин внесла тебя в свое завещание. Если б с ней что-нибудь стряслось, ты получил бы весь трастовый фонд. Двадцать пять миллионов долларов.

Двадцать пять миллионов долларов всегда приятно получить по аистиной почте, как детей.

– К счастью, у меня на жалованье имелись двое продажных полицейских еще с той поры, как они работали на улицах, так что я отправила их захватить тебя и выяснить, не знаешь ли ты, где Эвелин.

Груз. Грузом была Эвелин, а не конверт Майка. Неудивительно, что Фортц посмеялся, когда я сказал, что груз у меня в кармане.

– Если нет, они должны были убить тебя в качестве меры предосторожности, – продолжает Эдит. – И ждать у твоего захудалого клуба, когда заявится Эвелин.

Мера предосторожности. Вроде презерватива. В Ирландии мы их называем «резиновыми джонни», с чем примириться довольно трудно, если тебя зовут Джон, а еще трудней, если тебя зовут Роберт Джон, потому что на слух что «раббер» – резина, что «Роберт» – все едино.

– Я так рада, что ты удрал от моих ручных полицайчиков. Я следовала за тобой от их пыточной камеры, и все сработало безупречно. Ты доставил Эвелин прямо к моему порогу. Прямо не верится. Нужно было сразу нанять тебя вместо Кригера с Фортцем.

Эгей! У нас с Эдит общие знакомые. Она знает Фортца, я знаю Фортца.

– Как только будете готовы, – говорит она в телефон, и я понимаю, что подзалетел.

Или, как сказал бы Зеб: «Отдрючен круче, чем главный дрючок Дрюквилля во время Дрюкапалузы дрюкнадцатого дрюкаря».

И что хуже – я сам доставил Эв в логово льва.

Логово льва с гориллой в нем. Это так уморительно, что я не могу удержаться от смеха.

Эдит смеется вместе со мной.

– Нет, – говорит она тому, кто ответил на звонок. – Не думаю, что теперь он доставит хоть малейшие неприятности.

По телику шла какая-то передача с тем парнем из Оливера, вот только у него была волшебная флейта, а звали его то ли Джимми, то ли Билли. В общем, дело во флейте. Было еще большое чудовище, но дружелюбное. И искренне дружелюбное, а не как гризли, который сожрет тебя, как только более мелкие источники пропитания исчерпаются.

Блин. Мне чего-то подмешали.

Я на главной сцене Дрюкапалузы.

Привет, Дрюквилль!

Сосредоточься, солдат. Спаси гражданского.

– Я предпочла бы просто отпустить тебя, – вещает Эдит. – Но Эвелин может отказаться изменить завещание. И потом, мои маленькие полицайчики не хотят, чтобы ты валандался на воле со своим длинным языком. А они были мне верными и полезными мальчиками. Так что…

Я щурюсь, вглядываясь в собственные ступни и пытаясь повелевать ими, но они где-то далеко на конце длиннющих тоненьких ножек, определенно мне не принадлежащих. Какой-то идиот уронил хрустальный бокал, кувыркающийся и падающий на бок…

Само собой, а на что же еще? На то он и бокал.

…бликуя резными гранями так красиво, что мне хочется плакать.

Что за чертовщину она мне подмешала?

Придется положиться на свои надежные руки. Я медленно валюсь вперед, на ковер, постичь который, как вижу, теперь вполне могу.

Конечно. Это же так просто. Смысл жизни скрыт в кончиках наших пальцев. Мне нужно только сфотографировать пальцы, чтобы увеличить фото и прочесть завитки.

Эдит элегантно поднимает ножки, убирая их подальше от осколков стекла, и через ее плечо я вижу гориллу Кнопку, стоящую в проеме двери.

Это переправляет меня прямиком в юношеские годы, и я понимаю, что Кнопка услыхала, как я угрожаю ее хозяину, и теперь только и ждет случая заставить меня прикусить язык напрочь. И вдруг я пугаюсь, как еще никогда прежде. В моих спутанных мыслях ни тени сомнения, что Кнопка намеревается сорвать голову мне с плеч.

Жизнь начинает мелькать у меня перед глазами, чего я вовсе не хочу, ведь все мы знаем, что это означает.

Нет. Еще нет. Я еще не готов.

Но мелькание все равно продолжается. Я вижу, как отец наклеивает на мое рассеченное колено полоску пластыря, приговаривая «хороший солдат, хороший солдат». Было ли это на самом деле? Я не помню, чтобы он вел себя по-человечески. Вот Пэт, мой младший братишка, с наволочкой, повязанной на шее, как плащ, и с кочергой в руке вместо меча. Потом он получит ремня за то, что перепачкал все вещи угольной пылью. Я хочу предупредить его, но на устах моих печать. Теперь я в машине, в той последней роковой поездке, и впервые вижу, что жив лишь потому, что заднее окно было открыто, чтобы выпускать дым от папиной сигареты. Я слышу визг шин и вижу, как стена несется на наш крохотный автомобильчик, а мамины волосы развеваются, как под водой. Я тянусь к Пэту, но он мертв, как тряпичная кукла, а я лечу по воздуху.

Кнопка, шаркая подошвами, вваливается в комнату, и я вижу рядом с ней фигурку поменьше; может, это Тарзан, а может, Маугли. Я боюсь смотреть и обездвижен химией, но вижу, что у Кнопки в ладони какая-то дубинка. Она присаживается рядом со мной на корточки, и я вижу, что горилла обута в ботинки.

– Не здесь, – говорит Эдит горилле. – Мне не нужны тут никакие улики, если наведается его легавая подружка.

– Помнишь это, Макэвой? – спрашивает горилла, помахивая дубинкой у меня перед носом. – Каждый коп в штате знает, что ты сделал мне этой долбаной штуковиной.

Я понятия не имею, о чем это толкует Кнопка. Я ни разу не прикасался к ней этим здоровенным фаллосом.

Кнопка убирает руку, и я слышу ее натужное дыхание, клокочущее мне в ухо.

– Теперь твоя очередь, – говорит она, и я закрываю глаза.

Я неплохо разбираюсь в людях, правда?

Глава 7

В каждой попадавшей мне в руки книге-нуар непременно есть фрагмент, где герой – частный детектив – приходит в себя после побоев. Мне никогда не нравились эти пассажи, потому что некоторые из писак стряпают свое дерьмо довольно хорошо, и парней вроде меня, получавших трепку достаточно раз, чтобы сдвинуть планку на шкале IQ вниз, это слишком задевает за живое. Я мог бы поклясться, что был даровитым ребенком, но сейчас едва дотягиваю до среднего благодаря тазерам, резиновым пулям, высокооктановым напиткам, ботинкам со стальными носами, а теперь еще и гребаному дилдо. Был еще случай с высокими каблуками и спиральной лестницей, но я ни с кем не поддерживаю достаточно близких отношений, чтобы поделиться этой историей. И никогда не хожу на представления гипнотизеров, чтобы случаем не проговориться.

Всякий раз приходишь в себя по-разному. Быстро или медленно. Легко или чертовски трудно, когда жалеешь, что не умер. Порой боль настолько всеохватна, что чувствуешь лишь одно: конец ей может прийти только вместе со всей Вселенной. И это будет как раз такой случай, я просто знаю. Нашпиговали колесами, да еще и фаллоимитатором приложили? Ничего другого, кроме кошмара, и быть не может.

Я чувствую, как всплываю на поверхность, и в глубине души рад, что жив, но большая часть меня хочет остаться здесь, в прохладной темноте, на какое-то время не подключаясь к сети; однако в данный момент парадом командует мое подсознание, и оно отмечает ряд красных флажков, требующих моего незамедлительного внимания, и гонит меня к сознанию, как пловца, из-за нехватки кислорода отчаянно рвущегося к поверхности.

Я слышу верещание – может, это какая-нибудь большая птица откуда-нибудь с Амазонки, – а тело мое энергично встряхивают. Я лечу на какой-то огромной амазонской птице? Возможно ли такое? Как могла моя жизнь дойти до такого? Но, осознав, что не могу дышать, я перестаю тревожиться о птице. Вообразите панику нашего пловца, когда он, вырвавшись на поверхность, обнаружит, что атмосфера для дыхания непригодна. Вот что я ощутил. Моими мотиваторами выступали боль и паника. Как мог я не понимать, как был счастлив в прошлом, когда мог свободно дышать, не испытывая непрерывную боль?

Веки распахиваются, позволяя моим глазным яблокам раздуваться и выпучиваться. Пожалуйста, никаких фотографий. Я на заднем сиденье машины, в заносе несущейся боком к отбойнику на шоссе. Протестующий визг издают четыре плавящихся шины, не предназначенные для поперечных скачков. Впереди две знакомые головы, вопящие в панике и лупящие друг друга ладонями, как детсадовские девочки в дворовой драке, будто это может поправить положение. Боковые окна заполняет высокая решетка радиатора «Хаммера», врезавшегося в нас. Я даже не знаю, кто сейчас пытается меня прикончить. Наверное, все в обоих автомобилях.

На все это мне нассать с высокой горки. Я лишь хочу вздохнуть. Кроме шуток. Почему я не могу дышать?

Лапая себя за горло руками в наручниках, я обнаруживаю, что привязной ремень крепко врезался в мой кадык.

Вероятно, дыхание тебе перекрыл ремень, впившийся в трахею, гений.

А почему я в наручниках? Неужели их надела мне Кнопка?

Ремень влип мне в грудь, как пластырь, я не могу даже палец подсунуть, так что передо мной дилемма: оставить ремень на месте и задохнуться или сорвать его и погибнуть от удара. Это закон Мерфи, выбор Хобсона или уловка-22? Я всегда их путал. Я практически уверен, что закон Мерфи имеет какое-то отношение к картошке. Если эта черная полоса продолжится, в мою честь даже могут придумать выражение – посмертно, разумеется.

Дилемма Дэниела.

Броско.

Звучит эффектно.

Да пошло оно! Мне надо дышать. Мои пальцы подбираются к пряжке ремня безопасности, но выбор из моих рук вырван: машина врезается в энергопоглощающую бочку, расплющив ее почище неразложенного кофейного столика, выбросив воду через трещины с такой силой, что боковые окна разлетаются вдребезги. Ремень безопасности держится, но прорезает одежду насквозь до самой кожи. Карман рубашки вспыхивает, и я не могу понять почему, пока не вспоминаю о книжечке спичек, которую держу там, чтобы прикуривать сигары с мундштуком, как у нас Зебом принято праздновать, что мы остались в живых еще неделю. Не несет ли вспышка спичек какой-то символический смысл? Меня окатывает стеклом и водой – болезненно, но хотя бы огонь погашен. Как говорится, у каждой медали…

Ремень удержал меня на месте, но я по-прежнему не могу ни хера дышать. Ради всего, оставьте же меня в покое, на хрен! Бог, Будда, Ганди, Аслан[46]. Кто угодно. Я вспоминаю, что у меня есть руки, когда кузов машины оседает на своей покоробленной ходовой части и прекращает движение. Я отстегиваю пряжку, проскальзываю по сиденью и делаю жадный вдох, продирающийся через гортань, как битое стекло, но мне наплевать. Мой мозг был в считаных мгновениях от кислородного голодания, а у меня ни одной клетки мозга в запасе, чтобы их терять. Я снова вдыхаю, уже глубже, и чувствую, как моя паника отступает. Образовавшийся вакуум заполняет замешательство.

Что происходит?

Какая это часть моей жизни?

Я в Ирландии, Ливане или в Джерси?

Я толком не знаю, что за типы впереди, но догадываюсь, что они планировали причинить мне вред, так что радуюсь, видя, что они не шевелятся, а их головы обернуты грибами вспученных подушек безопасности. Может, они не выжили. Я думаю, что, раз я отделался достаточно легко, не потеряв сознания, вряд ли стоит надеяться, что им это не удалось.

Значит, это спасение? Неужели? Мои друзья перегруппировались, объединили свои ресурсы и пришли мне на выручку?

Сомнительно. Есть ли у меня друзья? На ум никто не приходит. Что-то там насчет Мадонны и «Би Джиз».

Двое уже мертвы. Какая трагедия, какая группа!

Слышится ужасающий скрежет терзаемого металла, и «Хаммер» сдает назад на пару футов, утаскивая боковую дверцу вслед за собой.

«Надеюсь, прокатный, – недоброжелательно думаю я. – Чтобы двоих этих скурвившихся «фараонов» оглоушили счетом».

«Фараонов»? Они «фараоны». Теперь я припоминаю. Кригер и Фортц.

На меня падает тень, и я с облегчением вижу человека, обрамленного дверным проемом, до недавнего времени шедшим в комплекте с дверцей. Я испытываю облегчение, потому что силуэт человеческий, а не обезьяний, хоть на нем и маска Обамы.

Обезьяний? Кнопка. На самом деле этого быть не могло.

Фигура стремительно наклоняется ко мне, хватая за грудки.

«Мой спаситель», – пытаюсь я сказать, но во рту у меня что-то твердое, и я позволяю ему выпасть мне на колени.

Зуб. Один из моих моляров. Столько лет возни с зубной нитью коту под хвост. А ведь я еще и терпеть не могу зубную нить.

Этот тип мне знаком.

– Спасибо за спасение, – говорю я. Что ж, я вовсе не хочу показаться грубияном.

– Да никакое это не долбаное спасение, отморозок, – произносит знакомый голос.

Веснушка. Помню.

Друг или враг?

Враг. Недвусмысленно и однозначно.

Я сплевываю окровавленный кусочек десны.

– Веснушка. Я за тебя болел, чувак.

Он выволакивает меня из машины, и мы оказываемся в непосредственной близости.

– Не зови меня Веснушкой, – рычит он. – Веснушкой меня зовут мои боссы, и знаешь что? Теперь босс я.

Разумное требование.

– Нет проблем. Как же тебя звать?

Веснушка подгоняет меня к вырубившемуся «Хаммеру». На шоссе пустынно – значит, час или очень поздний, или очень ранний. Как бы там ни было, архангелам потребуется не больше минуты-другой, чтобы нагрянуть сюда, а углядеть раздолбанный «Хаммер» не так уж трудно. Я вижу знак «Силверкап» у съезда. Такой может быть только один.

– Можешь звать меня мистером Ломаном.

Должно быть, он шутит.

– Тебя звать сломанным?

Веснушка вздергивает меня, так что мы стоим нос к носу.

– Совершенно верно. Руди Ломан.

Порой надо посмеяться, даже если тебя за это прикончат.

– Орудие Сломано? Хер мне в сраку. О чем только родители думали?

Кровь ярости бросается Руди в лицо, и веснушки совсем исчезают.

– Руди… Ломан. Никаких «С».

Я все еще не совсем в себе, если понимаете, о чем я. Лицо у меня будто освежевали, тело в говно, но мне кажется, что важно поддерживать беседу.

– Все знают, что в Руди нет никаких «С», Веснушка. Я тебе не тупое орудие… Без обид.

Веснушка наносит мне удар в солнечное сплетение, наверное, причинив какой-то ущерб, но уровень моей боли настолько зашкаливает, что на удар я попросту не обращаю внимания.

– «С» нет в Ломан. И в Рудольф.

До меня доходит.

– А, как сломан, только без «С».

Очевидно, для Веснушки это на одну согласную перебор, потому что он взвывает с отчаянием того особого рода, породить которое могут лишь десятилетия измывательств, и швыряет меня на заднее сиденье «Хаммера». Попутно я вверх ногами вижу водителя, и это пацан – Ши.

Я в недоумении.

Веснушка забирается следом за мной и захлопывает дверцу.

– Ты видел, Руди? – спрашивает пацан. – Я пригвоздил этих долбаных копов. Я раздолбал их на хер. И кто теперь студентик? У кого теперь кишка тонка?

А затем – прямо не верится – они по-настоящему дают «пять» друг другу. Эти ребята поладили. Будто смотрели «Улицу Сезам» и узнали все о толерантности и умении понимать чужую точку зрения.

Ши тычет в мою сторону большим пальцем:

– Скажи мне, что мы будем пытать этого всуесоса на старый лад.

Стащив маску, Сломанное Орудие стучит костяшками пальцев мне по виску.

– Знаешь же, пацан. Старая школа.

Старая школа? Помнится, раньше старой школой были «Ран Ди-Эм-Си»[47], а теперь пытки ирландского парня.

Гребаное фуфло – старая школа, полный рот хумуса, уловка-Мерфи-22.

* * *

Следуя указаниям Веснушки, Ши загоняет «Хаммер» в гаражный сервис в двух кварталах от «Джавитс». Я всегда гадал, кому это пришла в голову блестящая идея разместить крупнейший конференц-центр в подобных окрестностях. Каждый год десятки бухгалтеров и айтишников влетают по полной, потому что свернули не на ту улицу по пути обратно в свой «Холидей Инн» в центре. Счастливчики отделываются парой зуботычин и расставанием с бумажником, невезучих затрахивают по самое некуда. До меня доходил слух о бандерщике, держащем специализированную конюшню бывших библиотекарш, которых он забрал у банд и привел в порядок. Наверное, урбанистический миф.

Время поездки я использую с толком, чтобы немного привести себя в порядок, и к моменту, когда Веснушка выволакивает меня из автомобиля, я уже практически уверен, что наручники мне надела не горилла. В качестве же негатива действие средства, подсыпанного мне Эдит, заканчивается, и я понимаю, что в подобную передрягу еще не попадал. Мои синяки нахватали синяков, последние покрылись кровоподтеками, а мои мучения еще толком и не начинались. По-моему, левое ухо смахивает на кочанчик цветной капусты, а над одним глазом вырос какой-то дикий козырек, по ощущениям не похожий ни на одну из шишек, которые бывали у меня прежде.

Впрочем, обо мне уже беспокоиться поздно.

Будь моя воля, я выбросил бы полотенце прямо сейчас, избавив себя от остатка этого дерьмового дня.

Веснушка подталкивает меня через гараж, заставленный в основном люксовыми седанами, но с парочкой каннибализированных мопедов, валяющихся там, как изнасилованные Терминаторы. В нутре желтого такси копается автомеханик в комбинезоне «Тексако», но он даже не вытаскивает голову из-под капота. Наверное, не хочет быть свидетелем, что бы здесь ни происходило.

С грубоватым подбадриванием ствола пистолета Веснушки я нога за ногу шлепаю по луже масла в офисную зону, отгороженную рядом картотечных шкафов с одной стороны и грязной перегородкой с другой. Не отводя от меня прицел ни на миг, Веснушка усаживает меня на пластиковый стул, жалобно скрипящий от внезапной пытки моим весом.

Ши бредет следом, улучив минутку рассмотреть висящую на стене мисс Июль-1972, держащую гаечный ключ и прикусившую нижнюю губу, будто держать гаечные ключи – ужасно нервная работа.

– Чем ты так чертовски насолил этим копам, Макэвой? – интересуется Ши, покончив с пусканием слюней. – Что бы это ни было, это явно задело их до глубины души.

– Поработал над ними фаллоимитатором, – сообщаю я, и это едва ли не самое диковинное заявление в моей жизни. В подробности не углубляюсь, потому что не могу; энергии мне едва хватает, чтобы дышать. Попытайся я сказать еще хоть слово, и могу испустить дух от асфиксии.

Это вполне устраивает Эдварда Ши, потому что хотя все это дело с дилдо и невероятный повод для разговора, ему хочется вернуться к излюбленной теме – себе самому.

– Держу пари, не ожидал увидеть меня снова, а, Макэвой? – спрашивает он, взгромоздясь на уголок стола. И он прав – я бы поставил большие деньги против грошей, что именно этой мухи на моем торте уже не будет.

– Ага, держу пари, думал, что этот пацан Ши спит с рыбами.

Я киваю, и от этого больно мозгам, но все ж легче, чем говорить.

Он в самом деле только что сказал «спит с рыбами»?

– Хочешь знать, что было после того, как ты настроил нас поубивать друг друга?

Знать этого я вовсе не хочу. Почему бы этому юнцу не поиграть с самим собой или постоять где-нибудь в очереди за «Call of Duty»?

Минутку! Знать я хочу.

Кивать я больше не могу и потому мигаю. Один раз – да.

Ши начинает говорить, даже не заметив мой мигательный сигнал. К чему спрашивать человека, хочет ли он знать, если ты собираешься продолжать и рассказать ему во что бы то ни было? Отсюда до хумуса вещи, которые я хотел бы знать об этом пацане, исчерпываются.

– Ты сделал нам настоящее одолжение, Макэвой, – сообщает Ши. – Мы цапались и грызлись между собой с самой папиной смерти. Не правда ли, Руди Эл?

Руди Эл? Что за черт этот Руди Эл?

– Это правда, О-Шиник, – отзывается Веснушка, зардевшись от гордости при звуке своего нового позывного на мафиозный лад.

Прямо не верится, эти мудозвоны отмечают свое свежеиспеченное партнерство новыми приятельскими прозвищами. О-Шиник и Руди Эл? Лучше кокните меня прям щас.

– Но теперь мы выбрались из дерьма рука об руку. Это дерьмо сплотило нас, Макэвой. Ты покинул нас с двумя пушками на столе, помнишь?

Я мигаю один раз.

– Так вот, лифт закрывается, и все мы бросаемся рыбкой и барахтаемся, но не Руди Эл, потому что у него оружие на лодыжке.

Блин. Я был так занят поздравлением себя с устройством большой кровавой бани, что забыл поискать спрятанное оружие.

– Так что Руди наклоняется и выпрямляется уже при оружии.

– И я не знаю, в кого стрелять, – подхватывает Руди Ломан со смехом – чуточку горьким, будто он только что обнаружил, что надел непарные носки.

– Ага. Он не знает, в кого стрелять. Ржу-ни-магу.

– А я уж верняк недооценил этого парня. – Руди Эл шутливо тычет кулаком в плечо Ши. – Парень, которого ты подстрелил, захромал к двери, и это было единственное настоящее движение. Я увидал его и пристрелил его.

– Прямо в сердце, – добавляет Ши. – Да сзади, да по движущейся мишени, офигенный выстрел!

Я хочу указать, что офигенный выстрел был сделан с расстояния в три с половиной фута, не промахнулась бы даже одноглазая мартышка, но ничего не говорю, потому что это может обойтись слишком дорого, а реплика не настолько остроумная, чтобы терпеть ради нее новые муки.

– Так что там второй парень, Фрэнк?.. Ага, Фрэнк. Он бросается к столу, и я подраниваю его. Пока что я стреляю на хрен. Никакой стратегии как таковой.

Ши подхватывает повествование:

– Так что он валится, так обубенно вереща, что будит все здание. Веснушка… в смысле, Руди Эл обходит стол и приканчивает его.

– Мальца я даже в учет не беру, – поясняет Руди. – Насрать на мальца, вот что я думаю. У меня есть время в запасе. Но он мне показал. В наглости тебе не откажешь, О-Шиник.

Может, заставлять их держаться за руки было ошибкой.

– Я бросаюсь к пушке, – рассказывает Ши. – И когда Руди оборачивается с дальнего конца стола, то с удивлением видит, что он у меня на мушке, а я на мушке у него.

– Вот этот парень. Этот вот самый парень. Непоколебимый, как скала. Лицом к Руди Эл, репутация у которого не из худших, и даже не трясется. Это нельзя не уважать.

Ага, с равным успехом мне нельзя не уважать мюзиклы.

Вообще-то это несправедливо. Я наслаждался фигней из «Рока на века»[48].

– Так что эдаким манером мы стоим пару минут, – продолжает Ши. – И мне приходит в голову, что я ни фига не знаю, как заправлять практической стороной папиной компании.

Руди снова разражается своим ласковым смехом.

– И нечего и говорить, что я в бухгалтерии ни бум-бум.

Полагаю, употребление выражения «я ни бум-бум» практически гарантирует, что именно так и есть.

– Так что малец обходит вокруг стола и преспокойненько всаживает в парня, которого я подрезал, парочку, чем и приканчивает его. Теперь у нас обоих есть кое-что друг на друга, понял?

Должно быть, папаша Ши был нечестивой жопой, а у Руди своих детей не было. Они будто получили второй шанс на жизнь. Готов поклясться, у них даже есть планы в осенних тонах позапускать змея и прочая туфта в том же духе.

– Теперь мы повязаны, – резюмирует Ши. – Кровные узы. Мы – две стороны одной медали.

– Этот мудак, наверное, гадает, как мы его нашли, – высказывается Веснушка.

Честно говоря, мудаку уже до лампочки. Они меня нашли, и если я буду знать, как именно, я не стану ни капельки менее найденным. Вообще говоря, если б они меня не нашли, я бы уже был трупом.

– В моей машине есть GPS, лох, – сообщает Веснушка, стуча мне костяшками по лбу, будто я дурачок. – Я позвонил в мониторинговую компанию, и там мне сказали, где она припаркована. Мы обшаривали гараж отеля, когда появились эти двое копов и закатили тебя в зад своей машины. Вообще-то мне надо их поблагодарить. Выволакивать трупы из отелей – жуткая мутотень. – Он подмигивает Ши. – Как мы узнали на собственной шкуре, правда, О-Шиник?

– В точку, Руди Эл. Завтра у меня будет ломить квадрицепсы.

– Эта гребаная молодежь, – жалуется Сломанное Орудие. – Гребаные квадрицепсы и все такое. Придется учить совсем новый жаргон.

– Это просто аменция, – ворчу я, преподавая ему первый урок.

Ши хлопает себя по карманам, пока не находит энергетический батончик, и я думаю: «Нет, только не начинай есть».

Но он ест, прямо у меня перед носом. Превращая батончик в клейкую жижу, причмокивая своими мясистыми губами в обрамлении бородки, под этим углом, да простит меня господь за подобные мысли, смахивающие на мокрощелку.

Я думаю, не врезать ли Ши головой, но тогда часть его помоев может попасть мне на лицо, так что я, понурив голову, жду, когда же это закончится. И слышу, как он все чавкает и чавкает.

– Я прошелся по твоим карманам, Макэвой, – сообщает Веснушка. – Забрал свое. Проверил твои звонки. Похоже, единственная эсэмэска, которую ты отправил Майку, – подтверждение, что пацан убит. Это все, что известно Майки?

– Всем известно, – ухитряюсь пролепетать я. – У меня есть друг среди «фараонов».

– Не, – возражает Веснушка, – фуфло. Ты пытался выиграть немного времени. Насколько я знаю Майка, он в этом… как оно на хер? Клойстерсе? Празднует. Надирается. Следующие пару дней Ирландец Майк Мэдден, двурушная жопа с ручками, открыт как на ладони. И позволь мне сказать, я собираюсь вогнать кол прямо в эту открытую жопу.

При нормальных обстоятельствах перспектива чьего-то летального визита к Майку меня бы не сломила, но тут мне приходит в голову, что я буду мертвее мертвого еще до того, да плюс и Зеб может оказаться у Майка. Хотя если Зеб получит ранение мягких тканей или лишится половины яичка, я не так уж и расстроюсь.

– Клянусь, – говорю я, – я передал весточку. Вы, парни, в бегах.

Ши на это покупается.

– Руди, мы в бегах.

Но стреляного Веснушку на мякине не проведешь.

– Мой парень говорит, что на сканерах ничего нет, да и на веб-сайте тоже. Ни хера. Но для надежности придержим этого типа еще пару-тройку часов, если вдруг понадобится заложник. По-моему, если до утра ничего такого не услышим, мы чисты.

– Значит, нам надо только подождать, пока тачка будет готова, и прихватить нескольких ребят, чтобы свозили тебя на прогулку.

Веснушка – профи по части устранения трупов. Он не станет убивать меня здесь, потому как я массивный сукин сыночек и тащить мертвый груз им придется вшестером. Так что они подгонят навороченный катафалк. Видел я подобные дроги в Ливане. Помню, мы захватили обычный с виду «Рено» и обнаружили, что внутри он весь из себя напичкан холодильником для частей тела. Мальчики Веснушки отвезут меня куда-нибудь, заставят спуститься в готовую могилу и пристрелят на месте. Вполне рационально. Именно так бы я и поступил, будь я хладнокровным убийцей; может, докинул бы для полной меры Кригера с Фортцем заодно с парой кусков туш животных, чтобы у криминалистической лаборатории крыша поехала. А будь у меня лишняя минутка, нацарапал бы на лбу Ши маркером пару строф клингонской поэзии. Я мог бы загнать следствие в тупик на многие месяцы.

– Да брось, Руди Эл, – подает тут голос Ши, и я могу поклясться, в этом голосе нет и следов надлома, разве что возбуждение. – Давай сделаем это. Ты да я.

Это уже через край.

Ой, минуточку. Может, я неправильно понял?

– Давай закончим работу. Мы можем прикончить этого гребаного козла. Ты да я.

Благодарение Господу. Пацан просто хочет прикончить меня лично.

– Не знаю, – отвечает Веснушка. – Этому типу палец в рот не клади, а я не хочу, чтобы ты пострадал.

– Да брось, Руди. – Пацан уже умоляет, будто хочет нарушить правила Санты и открыть подарок еще до Рождества. – Завтра я возвращаюсь к корпоративной жизни, но сегодня вечером хочу побыть гангстером, как ты.

Ши приводит хороший аргумент. И подает его грамотно. Он окончательно скрепил сделку репликой «как ты» на конце. Держу пари, в Гарварде он входил в дискуссионную команду.

– Разве при виде этих глаз откажешь? Погляди на парня, Макэвой. Нам предстоит заправлять этим городишкой.

У меня нет сил ни на что, но мое тело спазматически дергается само по себе, и Сломанное Орудие принимает это за подтверждение.

– Ты будешь первым, кого казнит Эдвард Ши, не считая уже подраненного парня. Это большая честь.

Класс. Улет. Дождаться не могу.

Спасибо тебе, Дрюкапалуза. Клево прокатились.

* * *

Должно быть, я в шоке, а может, седатив, подмешанный Эдит мне в ви́ски, еще не покинул моего кровеносного русла, потому что я воспринимаю эту фигню насчет неминуемой смерти очень безмятежно. Я смутно осознаю, что не хочу умирать нынче вечером, но не нахожу в себе достаточно энтузиазма, чтобы поддержать эту идею. Мне знакома подобная апатия, эта свинцовая летаргия, этот распространенный симптом ПТСР[49], но ПТС уже далеко, я сейчас аккурат в окружении ТС. Может статься, С после последнего ПТС только-только обрушился на меня. Получается, то, что я чувствую, – результат видео с пытками. Я искренне надеюсь, что Кригеру с Фортцем прострелят потроха, когда они будут прорываться в Мексику. Ну не смешно ли, что мысль об их смерти вдохновляет меня больше, чем о собственной жизни?

Просто на всякий случай: есть пара-тройка человек, не догадывающихся, что означают буквы ПТСР, и потому скажу, что это вовсе не Педик Тычет Сраку Раком, как однажды предположил мой дружбан Зеб, хотя должен сознаться, что при этом посмеялся, хоть это и не очень культурно с моей стороны. Зеб обратил это в дежурную шутку. Когда я приволок его на Бродвей поглядеть со мной постановку «Рока на века», он утверждал, что страдает от постдраматического стрессового расстройства. По-моему, получилось малость натянуто.

Они оставляют меня в одиночестве на пару часов, время от времени наведываясь, чтобы убедиться, что я по-прежнему прикован к батарее подвернувшейся цепью, выглядящей так, будто ее доставили на север по подземной железной дороге пару столетий назад. Я чувствую себя виноватым, что не пробую сбежать, но у меня попросту нет ресурсов. Меня дважды вырубали, избили откровенно непристойной дубинкой и долбанули «Хаммером». Это уже тянет на рекорд.

Так что я дрыхну на полу, и даже тот факт, что по пробуждении я отправлюсь в путешествие без возврата, не может мне помешать отключиться. Однажды в приемной Саймона Мориарти я читал статью, где говорилось, что подсознание держит ключ наготове. В чем бы ни состоял вопрос, ответ на него уже таится у вас внутри. Так что, быть может, мое глубинное естество выдаст на-гора ключ к этой дилемме. Я скажу себе что-нибудь эдакое, чего не знаю. Что я буду в полном шоколаде, потому что обычно подсознание выдает мне лишь фобии и бихевиоральные тики. Хитрость в том, чтобы очнуться и проорать первое же слово, пришедшее на ум. Это называется аутоманифестацией или, цитируя Зебулона, «кусок психопатического боббемисеха». Я толком не знаю, что именно означает «боббемисех»[50], но могу представить, что ничего лестного. Хорошие вещи редко фасуются кусками.

В эти несколько часов прерывистого забытья мне что-то снится, не просветив меня ни в малейшей степени, если только добрый старый папаша, обматывающий мне голову техническим скотчем, приговаривая: «Хороший солдат, хороший солдат», не является ответом на молитвы мира.

Сны о папуле – вершина моего репертуара кошмаров, но этот нагоняет еще больший ужас, пинком в сраку выбросив прямо в бодрствование. Вздрогнув, я прихожу в себя, чтобы обнаружить, что О-Шиник и Руди Эл таращатся на меня, осклабившись до ушей, будто я Луи Си Кей[51] в свой лучший вечер.

– Что ты сказал, Макэвой? Ты вправду сказал то, что я подумал, что ты сказал?

Тьфу, дерьмо. И что же я сказал?

– Всуесос сказал «дрочилка», – докладывает Веснушка. – Гребаная дрочилка.

Ши порывисто переводит дух.

– Надо воздать тебе должное, Макэвой. Ты в десяти минутах от жуткой кончины, а все думаешь о своей елде. Может, ты и вправду настолько глуп, насколько притворялся…

Дрочилка? Чего-то я не врубаюсь.

– «Дрочилка»? – переспрашиваю я, с облегчением отмечая, что снова в состоянии говорить. – Точно «дрочилка»? Не «мочилово» или хотя бы «дурилка»?

Веснушка трясет своей тыквенной башкой.

– Не, именно «дрочилка», Макэвой. Я слышал этот термин достаточно часто, чтобы не спутать.

Дрочилка? И почему это мое подсознание выражается настолько смутно?

* * *

Когда меня конвоируют в гараж с О-Шиником и Руди Эл по бокам, или Мандарто́м и Брызгой, как я их называю про себя, мужик в комбезе протирает кузов такси тряпкой.

– Порядок? – интересуется Ши.

Кивнув, мужик швыряет ему ключи.

– Полный порядок, мистер Ши. Хочу только напомнить, что она нам нужна обратно, для албанцев.

Прикрыв глаза, Веснушка хмурится:

– Мля, я и забыл об этих задницах… И куда мы их денем?

– Думаю, к русским.

– А, ферма в Коннектикуте?

– Не, к свежим русским.

Веснушка набивает в телефоне напоминалку.

– Ладно, в технопарк. Усек. Надо подстраховываться, знаешь?

Ши полон понимания, и мне кажется, что у этой парочки есть все шансы наладить взаимоотношения.

– Трудно быть на вершине, партнер, – изрекает пацан.

– Эй, ну мы хотя бы можем разделить бремя.

Веснушка и Ши так лучезарны и оптимистичны, что рок наверняка обрушит на них кувалду в ближайшее время.

Может, я и есть кувалда. Почему бы и нет, чуть раньше я был камнем.

Милая мысль.

Комбез улепетывает, и Веснушка открывает багажник.

– Ладно, Макэвой. Запрыгивай.

Я еще не решил, стоит ли мне кротко улечься туда или назло им заставить прежде застрелить себя. Как выясняется, выбор увели у меня из-под носа.

– Мне сюда нипочем не втиснуться, – сообщаю я. – По-моему, кто-то забыл о своих обязанностях.

Багажник превращен в большой холодильник, который до краев набит частями тела, упакованными в мешки. Я узнал лицо «Кей-эф-си», обтянутое белесым пластиком, как второй кожей.

– Черта дьявола дрюченые яйца! – восклицает Веснушка. – О них должны были позаботиться.

Дрюченые яйца. Мило.

Ши тычет пальцем в лед, выискивая местечко.

– Этому всуесосу, смахивающему на Чубакку, нипочем здесь не поместиться. Так трудно найти хороших помощников в наши дни…

Мне кажется, что ради справедливости следует отметить:

– У тебя были хорошие помощники, О-Шиник. А ты их перестрелял.

Ши смущен, что его криминальная империя выглядит несколько ополовиненной.

– Заткнись, Макэвой. В чем дело, Руди Эл? Кто отвечает за уборку трупов?

Веснушка указывает на голову «Кей-эф-си»:

– Он. Обычно.

– По-моему, я понимаю, что тут произошло, – замечаю я, отчасти ожидая оплеухи от Веснушки, но тот занят умиротворением Ши.

– Не волнуйся, партнер. Может, я управлюсь со всем скопом за один заход. Малость рискованно держать Макэвоя сзади, но мы можем заехать в парк, вывалить мороженое мясо и вернуться сюда за час. А после этого я угощу тебя лучшим завтраком в Нью-Йорке.

– Ты говоришь о «Норме»? – интересуюсь я.

– Тоже знаешь, – отмечает Веснушка. – Ты брал там когда-нибудь блинчики?

– Обожаю их. – Я киваю Ши. – Слушай этого мужика, забудь о хумусе на денек. Поживи чуток.

– Блин, – говорит Ши. – Вот теперь я заинтригован. Так что давай уже отправим этот цирк на гастроли, чтобы я мог заказать себе гору блинчиков.

И таким коварным фасоном я заставил Мандарта и Брызгу вообразить завтрак настолько живо, что они, малость утратив бдительность, заталкивают меня на заднее сиденье, когда на самом деле им бы следовало сделать два рейса.

Теперь шанс у меня есть.

Веснушка пристегивает цепочку моих наручников к карабинам, приваренным к металлическим рамам передних сидений, и крепко их затягивает.

Мне становится очевидно, что надо было держать рот на замке. У меня было куда больше шансов сбежать, если б меня оставили здесь под охраной, пока Веснушка укатил бы с первым грузом трупов, вместо того чтобы сидеть прикованным на заднем сиденье.

Жопа.

Спасибо за помощь, подсознание.

* * *

Дрочилка.

Дрочилка.

Я верчу слово в голове так и эдак в уповании на момент прозрения.

Что делает дрочилка? Дрочит перед тем, как спустит.

А раз спускать будут курок, и они, а не я, – выходит, я должен что-то подрочить?

Веснушка ведет такси вдоль реки. Серое цунами авианосца «Интрепид» нависает над нами, и я вижу Юнион-Сити на другом берегу, ночные огни которого напоминают один из спилберговских космических кораблей-носителей. Вот уж не думал, что буду тосковать по Джерси, но прямо сейчас эти огни манят, будто обещание безопасности. По крайней мере, там у меня были бы пристойные шансы пережить день, но мы уже миновали тоннель, так что я прихожу к выводу, что омерзительный бизнес нынешнего дня будет осуществляться по эту сторону Гудзона.

– Эй, парни! – окликаю я своих похитителей. – Вы меня слышите?

Нас разделяет лист армированного стекла с крохотным запечатанным лючком в центре. Я вижу, как парни разговаривают, не слышу ни слова, однако они, очевидно, меня слышат: Веснушка нажимает кнопку на торпеде, и его голос с треском раздается из динамиков.

– Чего там тебе, Макэвой? Хочешь пи-пи? Почему бы тебе не потерпеть до поры, когда малец тебя шлепнет? Тогда так и эдак кишки опорожнишь.

Ши заинтригован.

– Он обосрется?

– Само собой. Очень даже может быть. Мужики частенько спускают. Какого я только дерьма с трупами не повидал! У пары парней вообще стояк был.

– Что? У парней, которые стреляли?

– Нет. У парней, в которых стреляли. Мертвы, как гребаные доски, а штаны колом.

– Ни хрена себе, Руди Эл… Стояк, о боже мой!

Видя, что они уже перешли на стояки, я решаю сделать свой дрочильный заход.

– Я только хотел дать вам знать, что в данный момент открыт для предложений. Искренне. В «Шедевре» вы видели, на что я способен. Я могу стать ценным пополнением вашей организации.

Ши в восторге хлопает в ладоши:

– Невероятно! Просто не верится!

Конечно, тебе не верится, срака с ушами, потому что это невероятно.

Я не высказываю этого вслух, потому что сейчас не самое удачное время еще больше настраивать Ши против себя.

Когда он заканчивает смеяться, Веснушка растолковывает мои мотивы, забыв выключить трансляцию, так что я слышу все от слова до слова.

– Видишь ли, это типичное поведение на пороге смерти. Сейчас этот мужик в отчаянии. Он даже предлагает работать на мужиков, которых вчера унизил. Что угодно, только бы слезть с крючка.

– И так бывает каждый раз?

– О, разумеется. Мне однажды итальяшка предлагал собственную дочь, если только я его отпущу.

– Ты пошел на сделку?

– Не. Перерезал ему глотку, как свинье. А потом все равно наведался к его доченьке.

– Эти итальянцы крутые, правда?

Веснушка пожимает плечами:

– Может, когда-то и были, но проторчали наверху слишком долго. Малость подраскисли, понимаешь, что я хочу сказать?

– Разумеется. Подраскисли. Папа ничего не говорил мне про эти дела. Так кто ж из парней крепче всех?

Только послушать этого пацана! Будто кто-то может быть крепче пули. Но Веснушка все раскидывает умом над вопросом, при этом всасывая воздух между губами с противным свиристением, за что при других обстоятельствах схлопотал бы от меня по роже.

– Как индивидуум, один человек per sé[52], – покончив с цыкающим мыслительным процессом, излагает он. – То есть самый крутой индивидуум в этом городе я. – Разозли Руди Эл – и я буду охотиться за тобой, как за долбаным псом. Но как группа. Коллективно per sé. Я бы сказал, самые крутые ублюдки в округе – русские. Эти мужики повидали настоящие трудности. Гребаная Сибирь. Видел я фотки. Их ничем не испугаешь. Что ирландцами, что итальянцами. Они их на конце вертели. А что до ирландцев-итальянцев, я бы сказал пятьдесят на пятьдесят. Во мне есть латинская кровь, хоть этого и не видно.

Этакая уйма per sé в одном заявлении.

– Ты учил латынь, Руди? – не могу я удержаться от вопроса.

– Я же тебе сказал, во мне латинская кровь. Вот тебе еще фраза насчет того, что я пялил твою мамочку. Vidi vici veni. Увидел, победил, пришел. Можешь унести это в могилу. Гребаный дрочила, жалкий мешок говна. Эй, может, твоя мама была дрочилкой?

И пока они смеются над собственными шутками, до меня доходит. Вернее, возвращается.

Дрочилка. Ну ё-моё!

* * *

В такой ранний утренний час на Двенадцатой авеню довольно тихо. Это сумерки нравственности между часами воровства и пробежек. У Веснушки где-то около получаса на свои дела, прежде чем паромы, усердно пыхтя, начнут вываливать на остров свой груз офисных гражданских лиц в белых воротничках. Еще ни лучика солнца, но ночь уже затаила дыхание, ожидая, когда свет дня окрасит верхушки небоскребов алым. Пока Веснушка развлекает юного Эдварда Ши омерзительными военными байками, я беседую с собственным подсознанием.

Где ты недавно видел дрочилку?

В порностудии.

А что она тебе дала, кроме консультации по пилюлям для увеличения пениса?

Ключ к полицейским наручникам.

А что на тебе сейчас?

Полицейские наручники.

Что стало с этим ключом?

Я сунул его в стринги, потому что мало ли что, правда?

Так пошарь же уже в своих стрингах, балда.

И когда ты перестанешь быть такой елдой?

Через секунду после того, как ты перестанешь быть таким идиотом.

Фетюк.

Мудозвон.

* * *

Ключ у меня в стрингах, и как только я вспоминаю об этом, то сразу чувствую металл, впивающийся мне в живот. Это шаг в правильном направлении – найти ключ и все такое, но путь впереди еще долгий. Даже если удастся сбросить эти браслеты, мне придется выбраться из машины и разобраться с Брызгой и Мандартом, сидящими впереди.

Но первым делом надо избавиться от кандалов.

Я стучу лбом в стекло.

– Эй, пацан! Сделай одолжение, почеши мне яйца.

Ни один живой человек не может проигнорировать подобную просьбу, просто переполненную потенциалом для потехи.

Челюсть у мальца буквально отваливается.

– Почесать тебе… Чё, серьезно?!

– Да брось, Ши. Я тут скручен, как младенец Иисус в пеленках.

Веснушка, недовольный моим выбором выражений, хмурится:

– Ой, кончай, Макэвой. К чему ты приплел сюда Иисуса?

– Я пытаюсь передать, как свербят у меня яйца.

– Уж кто-кто, а ты должен знать, что не стоит поминать Иисуса, мужик. Наши соотечественники уже семьсот лет убивают друг друга из-за подобного дерьма.

Теперь у Веснушки проснулась какая-то политическая сознательность. Наверное, если младенец Иисус в процесс никак не замешан, то убивать земляков в порядке вещей.

– И потом, может, у тебя какая-то парша на яйцах или что, – добавляет Ши. – Думаешь, кто-нибудь хоть пальцем притронется к твоей мошне?

Веснушка мудро кивает:

– Я знаю, что это. И когда проявились первые симптомы, Макэвой?

Никогда, думаю я, но вслух отвечаю:

– Не знаю. Наверное, с полчаса назад.

– Я так и думал. – Веснушка хлопает ладонями по рулю. – Весь этот зуд у тебя в голове.

Я выдаю очевидный факт:

– Вообще-то я совершенно уверен, что он у меня в яйцах.

– Не, это психосоматическое. Недуг смертного порога. Я уже видел такое дерьмо. Мужик понимает, что его билет вот-вот прокомпостируют, и его тело реагирует, откалывая диковинные симптомы, отвлекает рассудок от этого, понятно?

Ши заинтригованно кивает. Будь у него бумага, он бы конспектировал.

– Эй, Руди Эл. Это мои яйца, и ощущение от них такое, будто какой-то злобный гребаный гоблин малость их ободрал, чтоб они покрылись струпьями, а потом окунул их в перец. Так что пока не зайдет речь о твоих яйцах, оставь свое мозговедение при себе.

– Мозговедение? – переспрашивает Ши. – Есть такое слово?

– Нет. Но должно быть.

– Подвожу итог, – резюмирует Веснушка. – Чесать тебе яйца мы не станем. Может, если хорошенько попросишь, О-Шиник выстрелит тебе в пах, что может принести некоторое облегчение.

Ши хлопает себя по колену, чертовски наслаждаясь своим днем.

– Считай, что сделано, – говорит он.

– Ну пожалуйста, ребята, – умоляю я, дергая наручники. – Я не могу дотянуться и не хочу кончить паховой эпидермофитией.

– Вот уж действительно жалкая кончина, – смеется Веснушка.

И отключает громкоговоритель.

Теперь я получил лицензию покопаться в собственных трусах.

Я провел этих дураков. Провел себя прямиком на заднее сиденье такси-катафалка, направляющегося прямиком к моей собственной яме в земле. Ну не гений ли?

Вообще-то, учитывая «Кей-эф-си» и того другого парня в багажнике, я могу даже не удостоиться собственной ямы.

И это угнетает.

По-моему, мои яйца действительно засвербели.

* * *

Я буквально размазываюсь по стеклянной перегородке в попытке дотянуться рукой до трусов. Сквозь сгиб локтя вижу, что мы съехали с Двенадцатой и спускаемся к реке. Вижу этот странный оплавленный пирс, алтарь десятков разбитых досок и гниющих шин, наваленных у его основания. Проезжая мимо, я всякий раз гадал, что это за пирс, какова его история и всякое такое. Наверное, теперь я этого так и не узнаю.

Трагично, правда? Человек отправляется в могилу, не вооружившись доскональными сведениями о пирсе.

В общем, как бы то ни было, я едва не выламываю перегородку в попытке достать ключ, и Веснушка включает громкоговоритель снова, чтобы я слышал, как они гогочут. Беспокоиться-то им нечего, правда ведь? Веснушка обыскал меня очень тщательно, даже причиндалы пощупал. Так что они стопроцентно уверены, что я не вооружен. Но у меня есть ключ, а моя ладонь всего в паре дюймов от него.

Ха. Минутку. Этот пирс разрушен из-за пирсинга.

Фьють!

Вот тебе, Зебулон. Это оригинальная шутка. Я могу отослать ее Фергюсону[53].

Будучи по природе сдержанным оптимистом, я откладываю шутку в памяти на потом, если потом будет.

Мой указательный палец задевает за ключ. Так близко!

– О, – выдыхаю я, что вызывает у Веснушки новый приступ веселья.

– Послушайте эту задницу, – выдавливает он между взрывами смеха. – Нам следовало бы ехать до Коннектикута, чтобы посмеяться. Этот тип почище Говарда Стерна[54].

И они перекидываются на дебаты о диджеях. Очевидно, гарвардская девица, которую Ши однажды трахал в кабинке туалета, выразила мнение, что Говард Стерн – мизогинская задница, и Ши оказался с этой позицией согласен. Веснушка, со своей стороны, шумно возражает, несмотря на быстро ставший очевидным факт, что он не понимает термина «мизогин»[55].

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не подключиться к спору, потому что меня ждут дела – остаться в живых и так далее. Дотягиваюсь до ключа, вытаскиваю, зажав между указательным и средним пальцами и с облегчением сползаю на сиденье. Обычно я сажусь, не приплетая к этому никаких эмоций, но на сей раз слово «облегчение» вполне уместно.

Этап Один завершен.

Я опускаю взгляд на свои руки: ладони – сплошная лощеная мозоль, как у рыбака, пальцы согнуты, как у гориллы, и трясутся, будто через меня пропускают ток, но мне удается удержать ключ, и после минуты попыток я попадаю игрушечным ключиком в скважину размером со спичечную головку и ухитряюсь освободиться.

Поправочка: освободить руки.

До момента, когда я смогу считать свободным все свое естество, путь еще долгий. В идеале я мог бы просто выпрыгнуть из машины в следующий раз, когда Веснушка притормозит на повороте. Но центральная кнопка блокировки дверей находится спереди, а ручек открывания окон сзади нет. Мне придется спровоцировать Ши выстрелить в меня, чтобы отобрать у него ствол, и тогда рулить буду я.

Метафорически.

* * *

Я бодаю перегородку лбом, и благодаря тому, что за время поездки я зарекомендовал себя ценным развлекательным ресурсом, мои похитители намерены послушать.

– Че там у тебя, мудоскреб? – интересуется Ши. – На сей раз требуется скраб для задницы?

Недурно, но на это у меня нет времени. Мне надо спровоцировать пацана какими-нибудь возмутительными репликами. На сей раз это не отрицание и не механизм психоадаптации, а часть генеральной стратегии, состряпанной чересчур схематично, чтобы тянуть на звание плана.

– Слушай, шкет. С меня хватит хаяться муйней. Сделай себе любезность, отпусти меня. Тогда вы с Веснушкой сможете собрать свою большую грозную шоблу и поиграть в гангстеров с Майком.

Ши снова жрет – большой кекс с черникой, по виду лежавший у него где-то в кармане под задницей. Кекс расплющен, как печенье, и он обгрызает края, будто гребаная белка. Ненавижу этого юнца.

– Отпустить тебя? С бо́льшим успехом можешь рассчитывать, что я почешу тебе яйца. Я пристрелю тебя, Макэвой. Примирись с этим. Вообрази следующую инкарнацию или другое какое говно, мне насрать.

– Ты не пристрелишь меня, пацан. Не ты. Старик – еще куда ни шло, но ты-то? Не. Свидания с пулей мне не миновать, но на спуск нажмешь не ты.

Ши изворачивается в своем сиденье, чтобы оглянуться на меня, и я вижу первые проблески солнца у него за головой, отчего он приобретает сходство с одним из блеклых скандинавских кино-Иисусов, от которых люди были в таком восторге в пятидесятых.

– Ты у меня даже не первый, Макэвой. А тот, другой, мне нравился. Он был моим любимчиком.

– Может быть, но он был ранен и недвижен, типа того. Меня же тебе придется проводить от авто до могилы, и просто так я не пойду. В меня стреляли мужики и покрупнее тебя, прежде чем я их прикончил. Во мне больше дыр, чем в пятидесяти центах.

Насчет пятидесяти центов я сказал неправильно. Надо было «полтос» или как-то так.

Однако долг уважения к «In Da Club»[56], это классика. Мы с Джейсоном раньше играли в «Celebrity Beatdown»[57] у дверей: «50 центов» был единственным, кто без вопросов проходил в следующий раунд. Этот жеребец здоровенный, да еще и с этой хитро-без-умной искрой в глазах.

Ши уже слегка сердится, но исхитряется выдавить смешок.

– Ты послушай этого полудурка, – говорит он Веснушке. – Скован, едет на собственную казнь, а все разыгрывает из себя крутого.

Веснушка не сводит глаз с дороги – уж больно много выбоин. Да и бездомных тоже. У реки прямо светопреставление.

– Он просто доводит тебя до белого каления, малыш. Не обращай внимания. Минут через пять ты сможешь выстрелить прямо в его дурацкую пасть.

– Это дарит вам минут пять жизни, – бросаю я.

Выхватив свой пистолет, Ши приставляет его к перегородке.

– Не хочешь заткнуться к чертям? Может, я пристрелю тебя прямо здесь.

Я смеюсь с кровожадной радостью. Разнеси-ка стекло.

– Пристрелишь в движущемся автомобиле? Дилетант проклятый. Хочешь ему рассказать, Руди Эл?

– Рассказать мне что? – требовательным тоном вопрошает Ши.

Веснушка вздыхает:

– О-Шиник, ты первый день по эту сторону баррикад. Никто и не ждет, что тебе известно все.

– Так почему ж мне нельзя пристрелить этого хера прям щас?

Сообщить дурные вести выпадает мне.

– Потому что ты в бронированном автомобиле на неровной местности. Прежде всего, ты, скорее всего, промажешь, далее пуля срикошетирует от окружающего металла и, скорее всего, прикончит не того. А даже если и нет, то от одного грохота барабанные перепонки полопаются, и все мы кончим в Гудзоне.

У Ши есть контраргумент.

– Ага, вот как? Но ты-то в запечатанном отсеке, Макэвой, в окружении пуленепробиваемых стекол со всех сторон. Мне надо лишь просунуть пистолет через лючок, и миллион к одному, что рикошет сюда не долетит. Плюс и шум отразится от стекла.

Я стараюсь изобразить, что оглоушен ходом этих рассуждений. Местечко, из которого я выуживаю это выражение лица, отыскивается в каждом моем разговоре с Софией без изъятия.

– Ага… пожалуй.

Ши в восторге, что его юношеская логика попрала мою ветеранскую мудрость.

– Именно так, Макэвой. Я могу пристрелить тебя в любой момент, когда захочу. И знаешь что? Я хочу прямо сейчас.

Валяй, какашка. Вперед!

Ши отодвигает шпингалет форточки посредине стекла, через которую настоящие пассажиры платят за проезд. Форточка открывается с негромким шипением-хлопком разгерметизации.

– Улыбочку, всуесос, – говорит Ши, просовывая ствол пистолета в форточку.

Веснушка, заметив движение уголком глаза, выпаливает:

– Нет! Не надо!

Быть может, он собирался изложить более пространные инструкции в ключе: «Не предоставляй бывшему солдату доступ к оружию, потому что ему наверняка известна дюжина способов разоружить тебя».

Слишком поздно. Едва щелкает шпингалет, как моя рука взмывает кверху. Ши держится за рукоятку не так уж крепко и вроде как сам вкладывает пистолет в мою ожидающую ладонь.

Развернув его в обратную сторону, я отщелкиваю предохранитель, что О-Шиник сделать не потрудился, а затем просовываю руку через форточку.

Ши на миг цепенеет, а затем на лице его появляется раздражение правообладателя, будто помятая маска.

– Нет, – заявляет он. – Это моя пушка. Отдай.

Веснушке требуется пара-тройка секунд, чтобы измыслить план, так что он говорит:

– Он прав, Макэвой. Это его пушка.

Просто невероятная парочка!

– Вылезай из машины, – приказываю я Ши. Мне нужно разделить их, а то они могут попытаться перещеголять друг друга своей бравадой.

– Никуда я не пойду, – выпячивает нижнюю губу Ши. – А теперь верните эту пушку, сейчас же, мистер.

Я исполняю мечту всякого, кто хоть раз встретил Ши, кроме Веснушки. Я стреляю в него. Просто в предплечье, но шрам будет вызывать восторженное воркование на его легендарных плановых вечеринках. Шум громкий и отрывистый, будто сломалась сухая ветка, но по большей части остается в кабине, так что я не теряю ориентации, чего не скажешь о Веснушке. Ши тоже дезориентирован, но главным образом от шока и боли. Кровь отливает у него от лица через дырку в предплечье. Грубовато, признаю – стрелять в ребенка и все такое, но некоторые ничему не учатся, пока не получат публичный и унизительный урок.

– Вылезай, – повторяю я ему.

Губы Ши дергаются, тело сотрясается от напряжения, и я его не виню; пулевое ранение – едва ли не самое болезненное, что может случиться с телом, кроме деторождения. Главное, что человек постигает, как только его подстрелят, это что быть подстреленным еще раз он не хочет. Ши кивает:

– Ладно. Вылезаю. Можешь чуток притормозить, Руди?

Веснушка кивает больше раз, чем требуется.

– Угу, – твердит он. – Угу-угу. Так.

По-моему, он отвечает на вопросы в собственной голове.

– Притормози, Веснушка, – велю я ему. – Миль до тридцати.

Веснушка подчиняется, выстукивая пальцами на руле неистовый ритм. Вероятно, он вовсе не намеревался, но я готов поклясться, что он выстукивает ритм «Веры» Джорджа Майкла. При нормальных обстоятельствах я бы подпел или хотя бы насвистел, в зависимости от компании, но в данный момент я пытаюсь произвести впечатление на этих двоих своим несомненным профессионализмом, так что игнорирую ритм – сложный и отвлекающий.

Такси замедляется, и я вижу в дальнем свете фар поросль и потрескавшийся асфальт. Город справа от нас, а слева ряд грузовых пирсов, уходящих во тьму Гудзона. Готов поспорить, здесь погребено больше тел, чем на среднестатистическом кладбище. Будем надеяться, я не стану одним из них в ближайшее время.

– Пошел, – говорю я Ши. – Считаю до десяти.

Ши плачет, и я его не виню.

– Десяти? – бормочет он. – Да брось, мужик. Дай мне собраться.

– Три, – говорю я.

– Ты пропускаешь цифры! – пищит он.

– Девять, – говорю я.

Ши бьет по кнопке общей блокировки дверей, распахивает пассажирскую дверцу и вываливается мешком; кувыркается, как перекати-поле, и скрывается где-то позади, а ветер захлопывает за ним дверцу.

Наверное, он убился, но фактически я его не убивал. В худшем случае предполагаемое самоубийство.

Нет, нет, нет, Я Не Такой Уж Плохой.

Едва пацан скрывается, как Веснушка бьет по газам, и мы оба знаем зачем. Ему неизвестно о моей антипатии к смертоубийству людей, так что он убежден, что я не отпущу его живым. Если Ши выживет, с ним в этом мире теней покончено, но Веснушка никогда не отступится. Он ирландец, как и я, а уж мы-то знаем толк в затаенной злобе. Когда доходит до вендетт, сицилийцы рядом с ирландцами смахивают на канадцев. Веснушка не успокоится, пока не разнесет мне обе коленные чашечки и не скормит мне мои же глазные яблоки.

Глазные яблоки – если мне повезет.

А может накормить яичницей-болтуньей, вот что я имею в виду.

Знаю, мне надо бы обойтись без завтрака.

Так что недавно переименованный Руди Эл смекает, что его песенка спета, и вгоняет акселератор в пол, и единственное, что не дает мне улететь кубарем назад, это рука, застрявшая в форточке.

– Веснушка, притормози! – кричу я. – Мы можем договориться!

– Пошел на хрен, Макэвой, ты долбаный хрен, – отвечает он. – Долбать вас всех, долбаные дублинские ублюдки.

Согласно привратным правилам мата, теперь мы официально в красной зоне.

Просунув руку в форточку еще дальше, я ввинчиваю ствол Веснушке в висок.

– Может, я отпущу тебя с условием. Это тебе в голову не приходило?

Веснушка даже не трудится отвечать; вместо того лицо его окончательно омрачается, и он разворачивает машину на девяносто градусов против часовой стрелки.

– Скверная идея, – говорю я – то ли вслух, то ли себе под нос.

– Ну как, понравилось, Макэвой? Думаешь, у тебя одного есть яйца?

Я бью Веснушку по голове сбоку рукояткой, но удар слабенький, а дальше мне не дотянуться. Я вижу, что стрелка спидометра дрожит около девяноста.

Я мог бы выпрыгнуть, но на такой скорости я переломаюсь, как сухой прутик. Мне нужно было отвалить вместе с мальцом. Веснушка знает, что я не рискну пристрелить его, пока у него нога на педали газа.

Такси несется к одному из пирсов, выглядящему не самым прочным и ограждаемому знаком, гласящим «Вход воспрещен». Что ж это за защита? Такую меру безопасности обойдет даже дрюченый пацан на роликовой доске.

– Я готов, Макэвой! – верещит Веснушка, и по лицу я вижу, что на попятный он не пойдет.

Надо бы его пристрелить. Хуже уже не будет, даже если за рулем будет труп.

У меня нет выбора, этот пучеглазый рыжий кал-вместо-мозгов должен отправиться на тот свет сию же секунду. Вообще-то после «рыжий» следовало бы поставить запятую, а то может получиться, что у Веснушки рыжий кал, что для меня в сортире как-то совсем не в струю.

– Ты не сделаешь этого, Макэвой! – торжествующе кричит рыжий, кал-вместо-мозгов. – У тебя кишка тонка!

Задержись мы вне времени на минутку, я бы указал, что Веснушка готов убить себя, чтобы избежать смерти от моей руки, и уж наверняка есть более удачный способ разрешить наши противоречия.

Но оказаться вне времени нам не дано, так что мне придется стрелять или принять ванну.

Стреляй.

Ты уже стрелял в людей прежде. Помнишь тот раз в армии? Трудно будет уже потом.

Стреляй.

– Веснушка! – кричу я, перекрывая грохот шин, скачущих по гравию, и крови в моих собственных ушах. – Не заставляй меня делать это! Ты ирландец, мы уж наверняка можем все уладить!

Разумеется, будь у нас в запасе семьсот лет.

Слишком поздно. Мы уже на пирсе. Под нами рокочет барабанная дробь досок, моя челюсть отзывается барабанной дробью зубов, а затем наступает мгновение полета.

Веснушка бросает руль, будто у него хватит времени выскочить в воздухе или совершить иной откровенно немыслимый кульбит, если только он не получит пулю в свой сотовый, а самое пикантное на нем в тот раз, когда я проверял, у Веснушки было с Софией Доминатрикс. Он успевает высунуть ноги из двери, когда мы кончаем полет, и циклопический кулак воды захлопывает дверцу, перерубая его торс более-менее пополам.

Приводняемся мы жестко, катастрофическое торможение швыряет меня на перегородку, вышибая дух. Ветровое стекло выпячивается внутрь, а затем вылетает напрочь, впуская поток черной воды, заливающей передний отсек и труп Веснушки. Единственный пузырь воздуха остается в заднем отсеке, так что мы стремительно погружаемся.

Я потратил немало часов, вникая в ситуации, угрожающие жизни, но теперь проку от них ноль без палочки. Мне остается лишь уповать на благополучный исход.

Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не повинуются, и я на грани безоглядной паники. Я не хочу, чтобы меня не нашли. Я не хочу навечно числиться в списке пропавших без вести, если кто-нибудь потрудится меня туда занести. Есть что-то ужасающее в мысли, что ты можешь исчезнуть в силу обстоятельств, проглоченный землей, и ко времени, когда вода отпустит твое тело, от него не останется ничего, кроме обросших тиной костей.

Машина оседает на дно реки, и от толчка мои легкие начинают работать вновь. И теперь, когда к мозгу начал понемногу поступать кислород, я начинаю систематизировать собственное положение.

Все это нелепость какая-то.

Да брось. В такси смерти на дне реки, глядя на труп, плавающий в свете дверей нараспашку. Ил клубится в оконном проеме, и пара рыб, напоминающих не что иное, как какашки с плавниками, вплывают внутрь, чтобы оглядеться.

Рука у меня замерзла. Почему у меня мерзнет рука?

Потому что она застряла в форточке для оплаты, болван, иначе бы ты уже утоп. Я как тот голландский мальчик, сунувший пальчик в дамбу, только я в прокачанном такси, а вовсе не у дамбы. И я не голландец, и мальчиком меня никто не называл уже давненько.

Исковерканный труп Веснушки всплыл так, что оказался лицом к лицу со мной по ту сторону стекла. На нем так и осталось выражение маниакального торжества, заставляющего почувствовать себя лузером, хотя труп здесь он.

В кармане Веснушки что-то светится, и я с изумлением осознаю, что мой телефон до сих пор работает и у меня входящий вызов. К счастью, карман Веснушки в пределах моей досягаемости, так что я выпускаю пистолет и вытаскиваю свою трубку «Хелло Китти»[58]. Теперь самое хитроумное: надо выдернуть руку, уповая, что давление воды захлопнет форточку, а если не захлопнет, мне придется спешно ретироваться через боковую дверцу и рвать к поверхности.

Я вытягиваю руку, пока та не готова вот-вот выскочить из отверстия, и делаю пару глубоких вдохов, стараясь наполнить легкие до предела. Телефон все еще чирикает в затопленном такси. Кто-то пылко жаждет связаться со мной.

Лады. Хватит терять время.

Я вытаскиваю руку, и вода захлопывает полуприкрытую форточку до конца, обеспечивая достаточную герметичность. Вода все равно просачивается, но в значительно замедленном темпе.

Наконец-то фортуна повернулась ко мне передом.

Еще бы. Застрял в подводном гробу. О, счастливый день! Надо скорей бежать покупать лотерейный билет.

Но я никуда не бегу. Я даже не смогу открыть дверцу, пока давление не уравняется. И даже если б я смог открыть дверцу, ринувшийся внутрь Гудзон припечатал бы меня к сиденью. Так что мне придется сидеть здесь, глубоко дыша, пока задний отсек не заполнится водой, откуда следует, что я должен открыть форточку собственноручно, что вопиюще противоречит всем моим инстинктам выживания.

Я отвечаю на звонок. Почему бы и нет?

– Угу.

– Куда ты к чертям подевался?! – вопрошает Ронел Дикон, моя подруга-«фараон», работавшая в четырехкомнатном отделении в Клойстерсе (и две из этих комнат – туалетные), но недавно переехавшая и поднявшаяся на пост лейтенанта в отделе специальных расследований полиции штата Нью-Джерси.

– Где я? Ты не поверишь, боец.

– Ты, случаем, не занимаешься избиением легавых, нарядившись в розовые стринги?

– Хотел бы, – искренне признаюсь я. – А стринги были красные, лады?

– Для тебя это скверно пахнет, Дэн. Мои собратья по большей части вне себя.

– Ага, а у меня есть правдивая версия, если тебе интересно.

– Правда мне всегда интересна, Макэвой. Я – последний поборник истины. Мы можем встретиться?

– Может, и можем. Надеюсь.

– Где ты, Дэнни, черт тебя возьми? Прием ни к черту.

Мой тарифный план – просто чудо, если продолжает показывать «палки» даже под водой.

– Я тут в несколько стесненном положении, Ронни. Встретимся в «Помпоне», в «Кухне». Помнишь, где это?

– Еще бы, мы там разбирались с парнем из «Веселой компании».

– Ага, только не из «Веселой компании». Из «Большого ремонта»[59].

– Белые парни, убогий юмор… Какая разница? Когда?

– Как только сможешь, я буду там раньше тебя.

– А если нет?

– Если нет, прочешите реку.

– Прочесать реку? Какую реку? Что происходит, Дэн?

– Сейчас объяснить не могу, Ронни, но мы друзья, правда ведь? Ты бы сказала, что мы друзья, не так ли? Встала бы и поручилась бы за меня на панихиде или вроде того?

– Ага, мы друзья, – подтверждает Ронни, но настороженным тоном, будто отговаривает парня прыгать с крыши, так что я даю отбой.

Она сказала, что мы друзья, и с меня довольно.

Вода доходит мне уже до щиколоток, хотя по ощущениям это скорее ил, чем вода. Никто никогда не нырял поблизости в Гудзон, чтобы освежиться, но выбраться я еще не могу, так что придется обождать.

Телефон напоминает мне, что у меня еще одно непросмотренное видеосообщение.

Видео Томми.

Уж лучше смотреть его, чем созерцать плавающий труп Веснушки, так что я выбираю его и нажимаю на кнопку воспроизведения, и того, что следует, вполне достаточно, чтобы перетянуть чашу весов в ситуации с Майком Мэдденом, если я только выберусь из этого подводного гроба живым. Видеоклип увлекателен почти настолько, чтобы заставить меня забыть о своей горькой участи, но тут форточка вдруг распахивается, и затхлая речная вода льется потоком. Через считаные секунды ледяная вода поднимается мне выше коленей, а вокруг ног накручивает ленты Мебиуса рыба-какашка.

Я жду, пока не приходится дышать, запрокидывая лицо кверху, потом набираю полные легкие кислорода и наваливаюсь на дверь плечом. К счастью, Веснушка не нажал на кнопку блокировки дверей, когда Ши отвалил, так что дверца распахивается без труда. Я выскальзываю в темную толщу реки, и та проглатывает меня, как пылинку, как ничто. Если Гудзон заберет меня сейчас, по мне не останется даже мелкой ряби на поверхности.

С чего вдруг такая обреченность? И почему я вообще думаю о смерти? Бывал я в тренировочных бассейнах и поглубже этого, причем в полной боевой выкладке.

Я в темной воде, но в вышине сквозь мрак пробиваются алые лучи солнца. Медленно выпуская воздух, как учили, бью ногами, стремясь к поверхности, и обнаруживаю, что рассвет в таком ракурсе представляется весьма специфично.

Учитывая, что было со мною в последние двадцать четыре часа, любой гребаный рассвет должен быть нежданным и бесценным.

Я рвусь к поверхности, чувствуя, как мышцы, которые я не использовал годами, протестуют и надрываются. Наряд мой не очень подходит для скоростного подводного плавания, но мне жутко не хочется расставаться с ботинками, оставшимися у меня от армии, и кожаной курткой, которую я купил у парня по имени Анджел – румынского наемника, работавшего на христианскую милицию в Тебнине. Когда я покупал у Анджела что-нибудь, он обещал не стрелять в меня в этот вечер. Насколько мне известно, он обещания не нарушал. К сожалению, я не смог ответить ему любезностью на любезность, потому что под конец своего второго обхода прострелил ему ногу – мой патруль наткнулся на него с двумя приятелями, когда они пытались прорваться в наш лагерь. Я не собирался его убивать, но в ногах уйма сосудов, и одно ведет к другому. Не успел я и оглянуться, как срезал парня, с которым был знаком года два, из-за пары ящиков сгущенки.

Но куртку все-таки люблю. Мягкая, как масло.

Вода мельчает просто-таки стремительно, и ноги мои касаются дна еще до того, как я успеваю вынырнуть. Тогда я расслабляюсь и чуть отсрочиваю этот момент, просто чтобы внушить себе, будто хоть чуть-чуть управляю собственной жизнью.

Но я не в состоянии управлять трясучкой, охватывающей меня с головы до ног, когда выныриваю и бреду к берегу в окружении хлама, плавающего на воде гавани. Пенопласт и упаковочная фольга, шприцы и банки от газировки, доски, покоробившиеся и растрескавшиеся от многих лет в воде, темные полоски водорослей, тянущихся к тебе, как пальцы, коробки от хлопьев, кости – надеюсь, животных – и, самое странное, лошадиная голова, проглядывающая сквозь оболочку пластикового пакета для мусора.

Лошадиная голова, спящая с рыбами.

В «Мафия-Монополии» очки удваиваются.

Упершись ладонями в колени, я выхаркиваю из легких все речное, что удается. В толк не возьму, как оно туда попало, но тем не менее исторгаю из себя с пинту реки. Конечности мои вялые, как от отравления, язык саднит от химической сухости и ожога.

Старый бомж, сидящий на вершине своего королевства в магазинной тележке, курит невероятно тонкую сигарету. Вид у него довольно радостный – наверное, потому что хоть раз он может сравнить свое положение с чьим-то еще и не чувствовать, что все дерьмо выпало ему.

– Утречко, сынок, – говорит он. Голос у него как у медведя, посещавшего курсы риторики в Техасе.

– Утро, – отзываюсь я. Как ни крути, он в этом дерьме ни капли не виноват.

Он кивает в сторону реки.

– Нью-йоркские таксёры, а?

Это вызывает у меня улыбку, что уже казалось мне невозможным, так что я даю ему двадцать размокших баксов.

Карабкаясь на набережную, навстречу занимающемуся дню, я оглядываюсь на место, ставшее для Веснушки гробницей, и могу поклясться, что вижу желтый мочевой проблеск таблички такси из глубины.

* * *

Ши я настигаю довольно скоро, хотя на самом деле он просто потерял ориентацию и ковыляет мне навстречу. Мы встречаемся у насыпи шоссе – два индивидуума, не вполне владеющие своими эмоциями, так что может статься, вдумчиво поговорить нам и не было суждено. Он сущее пугало – залит собственной кровью из пулевой раны и сотни ссадин, должно быть, полученных, когда он впилился рожей в асфальт. Глупый писюн даже не умеет группироваться при падении. Справедливости ради я, наверное, выгляжу ненамного лучше после обработки фаллоимитатором и купания в речной слизи.

Увидев меня, Ши скулит, как квадратный мультяшка в штанах[60], и бросается к шоссе. Я чертовски устал, и мне не до гонок, так что я позволяю мальцу удрать. К его прискорбию, поскользнувшись на насыпи, он скатывается практически к моим ногам.

Эта небольшая любезность леди Удачи немного воодушевляет меня, и я чувствую прилив энергии. Наклонившись, беру его за лацканы и вздергиваю на цыпочки. Я не имею ни малейшего понятия, что польется из моих уст, но начинаю говорить все равно.

– Видишь пирс вон там? – спрашиваю я.

Ши смотрит. Пирсов там несколько.

– Какой пирс? – уточняет он, одновременно ужасаясь при мысли, что ему не позволено задавать вопросы.

– Какой долбаный пирс. Оплавленный. Рухнувший.

– Ага. Вижу. Весь скрученный и все такое.

– Ага, скрученный и все такое. Он самый, О-Шиник. Знаешь, что заставило этот пирс рухнуть?

– Нет. Не знаю.

– Мать твою за ногу, ты знаешь, из-за чего этот пирс рухнул?

Ши уже рыдает; ломается он очень легко.

– Нет. Извините, не знаю. Я клянусь!

Я выдерживаю паузу, а затем:

– Из-за пирсинга.

Он тупо таращится на меня, и по полному праву.

– Я… я не догоняю.

– Пирсинг, – повторяю я. – Ха ха-ха ха-а-а.

Я не знаю, в самом ли деле я хохочу как безумный или просто произношу «ха ха-ха ха-а-а». Что так, что эдак – это пугает Ши до синих чертиков, и это последнее, что в нем осталось непуганым, потому что остальное я испугал до усрачки еще в такси.

Я вздергиваю мальца еще чуть выше.

– Блин, извини, это шутка для моего друга. Что я хотел сказать: если я увижу тебя еще хоть раз, то прикончу. Если кто-нибудь в меня выстрелит, виноват будешь ты, и я приду разбираться. Понял?

– Понял.

– Хорошо, потому что моим любимцем был Веснушка. А ты даже пасть не закрываешь, когда жуешь.

– Я исправлюсь, – обещает Ши, и я понимаю, что он не причинит мне никаких проблем минимум еще пару месяцев. Это в его взгляде.

Я отшвыриваю его к набережной, где бетонная тумба прерывает его падение, и он сворачивается вокруг нее калачиком. Уходя, я слышу, как он рыдает. Ему бы надо обратиться в больницу, чтобы занялись раной, а то подхватит инфекцию.

Мне плевать. Придется сдавать куртку в химчистку, и в этом виноват он.

Глава 8

Лейтенант Ронел Дикон – единственный коп из знакомых мне, способная сыграть саму себя в кино, особенно если фильм будет одной из низкобюджетных негритянских киношек 1970-х. Свое афро она в передней части стягивает назад тугим узлом, зато позади оно расцветает этаким взрывом кудряшек. Чтобы носить подобную прическу, требуется изрядная уверенность в себе, однако в арсенале Ронни есть кое-что почище уверенности – ярость трепещет над ней, как знойное марево. Всякий раз, когда Ронел входит в комнату, всем присутствующим мужикам кажется, будто им по стояку врезали ложкой. Не поймут, то ли они на взводе, то ли в ужасе. Она – шуры-муры и шахер-махер в одном лице. Ходячий ребус.

Нас с Ронни столкнуло вместе в прошлом году во время одного из ее дел, попутно оказавшегося одной из моих проблем, и я пару раз спас ей жизнь, а она спасла мой окорок. Все обернулось как нельзя лучше: Ронни получила звание, а я получил возможность дышать воздухом свободы. О, а еще однажды ночью она завалила меня на сено для антистрессового перепиха, как она это назвала. Порой от этого между друзьями возникает неловкость, но между нами неловкости нет, потому что на самом деле Ронни не сводит дружбу, как нормальные люди, а просто не относит некоторых к категории подозреваемых в данный момент.

Лейтенант Дикон заставляет меня дожидаться в закусочной, но меня это устраивает, потому что я довожу сушилку в туалете до красного каления в попытке выгнать реку из рубашки. Со штанами даже и не пробую. Чтобы изгнать Гудзон из пары черных джинсов, настенного «Дайсона» маловато. Так что я сижу в кабинке, налегая на яичницу с беконом, в лужице слизи, ссыхающейся вокруг моих причиндалов, когда Ронни впархивает в дверь, будто с шиком опаздывает на церемонию награждения, и проскальзывает в кабинку, усаживаясь напротив меня.

– Макэвой, – говорит она, перекатывая зубочистку своими крепкими белыми зубами.

– Смахивает на то, что ты пытаешься изображать копа, – замечаю я. – Зубочистка – это уж чересчур.

Ронел сплевывает зубочистку на столик.

– Ага? Жаль, что я не могу сказать то же самое о твоей зубочистке.

– Прямиком на этот уровень, а? Никакого пятиминутного перемирия или чего там?

Ронел откидывается на спинку диванчика, распахнув свое длинное кожаное пальто пошире, чем открывает мне вид на пистолет и значок.

– У меня только один уровень, Макэвой. Уровень Дикон. Это где разгребается дерьмо.

– Ну вот тебе и твое кино, и рекламный слоган: «Уровень Дикон. Здесь разгребается дерьмо».

– Так вот зачем я здесь, Дэн? Чтобы ты мог постебаться?

Эти беседы всегда идут напряженно, потому что Ронни заводится с полоборота. Чего бы она ни хотела – чмокнуть меня или чпокнуть, – вкладывается в это она с равным пылом. И можете поставить свой любимый орган на то, что в ту уникальную ночь, когда у нас случилась рандевушка, я убрал ее пистоль подальше.

– Нет, у меня есть парочка-троечка славных наколок для тебя.

– Я слушаю.

– Помнишь ту украденную арабскую лошадку?

– Ятаган? Очевидно, этот одр стоил двадцать миллионов баксов. Кобылы строились в очередь, чтобы осемениться.

– Ага, можешь вполне отозвать собак. Старик Ятаган находится в мусорном мешке у пирса номер сорок девять.

Ронел делает пометку в своем телефоне.

– Наколка и вправду смачная. Вне моей юрисдикции, но я могу на что-нибудь сменяться. Что еще?

– Штокарило. На двадцать футов глубже, в такси. Трупы в багажнике, и готов поспорить, внутри багажника достаточно ДНК, чтобы закрыть дюжину «висяков».

На секунду Ронел впадает в девичество и хихикает:

– О-о-о! Как мне нравится, когда ты произносишь «штокарило». От этого всякая леди внутри аж трепещет.

На мой вкус, разговор становится малость легкомысленным.

– Я по уши в беде, Дикон, – выкладываю я ей. – По самое некуда.

Ронни кладет свой «Айфон» на столик и нарочито смотрит видео.

– Это я вижу, Дэн. Значит, ты носишь стринги?

– Значит, ты видела клип. Меня серьезно спровоцировали.

Ронни стучит по экранчику.

– Смахивает на то, что ты сам пошел на провокацию. Это двое наших братьев-офицеров, и ты их избил. Фортц дважды награжден.

– Награжден? Лучше бы он был дважды огражден.

Ронни улыбается, тут же напомнив мне волка, которого мне довелось видеть однажды.

– Огражден? Я прям лопаюсь, Дэн, – изрекает она, не выказывая ни малейших признаков потери целостности внешней оболочки.

– Мне нужна помощь, Ронни.

– Ага, для начала с гардеробом.

– Ронел, я серьезно. Под угрозой жизнь женщины. Не исключено, что уже поздно.

– Уж если говорить о рекламных слоганах, то вот твой. «Дэниел Макэвой – Розовые Стринги. Молитесь, чтобы он не опоздал».

– Розовые?! – Я ахнул кулаком о столик. – Да они красные! Любому идиоту видно, что они красные. Из-за блесток они при свете кажутся чуток розоватыми, и всё.

Ронни в восторге.

– Эй, притормози, Стрингер. Я же здесь, не так ли? Одна, как ты просил, и вопреки приказам и протоколу, могу добавить. Так чья же жизнь в опасности и как ты отчитаешься за это видео?

Я очерчиваю все в кратких чертах. Похищение, порностудию, мою тетю Эвелин. Рассказ славный, так что Ронни слушает во все уши. Может, у нее и малость не все дома, но Ронни полицейский на 100 процентов. Однажды она мне сказала:

«Я праведный коп, Дэн. Если ты меня порежешь, знаешь что будет?»

«Только не говори, что кровь пойдет синяя[61]».

«Нет. Кровь пойдет красная, но я зачитаю тебе Миранду[62], прежде чем измолотить тебя в говно за нападение на офицера».

Когда я кончаю рассказ, Ронни выдерживает минутку, чтобы усвоить его и рассортировать вопросы.

– А ты не гонишь мне лажу?

– Не-a. Как на духу.

– Потому что если гонишь…

– Я ничего тебе не гоню. Я разве похож на арапа?

– Зато пахнешь, как он.

– Это гребаный Гудзон. Небось подхвачу гепатит.

Ронел выстраивает приправы в ряд.

– Лады. Эта телка Костелло наняла Фортца и Кригера убрать тебя с горизонта?

– Ага. А пыточное порно, по-моему, – их собственная виньетка к плану.

Ронни опрокидывает соль и перец.

– Эти типы занимались ужастиками с тех самых пор, как покинули город, попав под подозрение. Сейчас они в бегах, в последний раз их видели ковыляющими прочь с места аварии близ «Силверкап».

Это меня огорчает, потому что я держал кулаки за то, чтобы Кригера и Фортца нашли бездыханными в их машине – обосравшимися, с членами колом и одетыми в манкини.

Ронни ставит кетчуп и острый соус на подставку для салфеток.

– Значит, твоя тетя застряла в пентхаузе с коварной мачехой?

– Моя тетя – кетчуп?

Ронел сдвигает брови:

– Нет. Твоя тетя – долбаный соус. Ты что, тормозишь?

– Извини. То бишь, майонез… Угу, где-то так. Моя тетя и Эдит в пентхаузе подставки для салфеток.

– Ты насмехаешься над моей диорамой?

– Что?! Боже, ни за что. Она что надо.

– Потому что это законная полицейская методологизация. А если она недостаточно моднячая для мистера Розовые Стринги, наверное, ему стоит поискать другого легавого приятеля.

Я понимаю, что Ронел играет мной, но все приправы на ее стороне.

– Нет. Диорама мне нравится. Она все кристаллизует.

Усилия, вложенные мной в глагол, умиротворяют Ронни.

– Кристаллизует, а? Ты и вправду в отчаянии.

– Да брось, Ронни, мне нужен лишь твой значок, чтобы войти в этот пентхауз. Тогда Эв сможет выйти оттуда по собственной воле.

Ронел обрывает бумагу с куска сахара.

– Это я? – интересуюсь я. – Кусок?

– Дело не только в тебе, Дэн, – отвечает она, закидывая сахар в рот. В большинстве дней, когда Ронни делает какую-нибудь неожиданную мелочь, это напоминает мне, как она исключительна, как поразительна. Сегодня утром я чувствую себя лишь беспомощным и обыгранным.

– Проблема в том, что ты разыскиваешься для допроса, – сообщает она. – Я должна в это самое время везти тебя в город.

Мне нравится, как строится это заявление. Уйма пространства для «но», так что я подсказываю:

– Но?..

– Но я знаю, как ты относишься к защите женщин на свой амбальский, альфа-фигенный, хреномашеский манер.

– И?..

– И если эта твоя тетя окажется мертвой, ты можешь вычеркнуть одну Д в наших парных татушках ДДГ.

ДДГ. Друзья до гроба.

– Может, и вторую заодно, – подыгрываю я.

– И мы поедем туда, потому что у меня наличествуют достаточные основания из надежного источника. Похищение человека или другая какая туфта. Довольно тебе этого?

– С лихвой, Ронел. Ты спасаешь мне жизнь.

Ронел упирает локти в стол, и это уже само по себе отпугивает официантку, собиравшуюся подлить нам кофе.

– Но если ты меня подставишь, Дэн, то я загляну чуть глубже в криминальное дерьмо, случившееся в твоих окрестностях за последний год.

На данный момент я готов на любые сделки.

– Лады, Ронни. Я подпишу хоть какое признание, если тебе понадобится.

– И обещай мне сейчас же: не махать кулаками, никаких твоих тайных операций и лажи с «мокрой работой».

Я начал извиваться, протискиваясь из кабинки.

– Никакой лажи.

– Смотри у меня, Дэн, – замечает Ронел, швыряя на столик двадцатку, хотя ничего не заказывала. – Я только что получила пост лейтенанта и покамест не хочу с ним расставаться.

После пребывания в реке мой телефон булькает, вместо того чтобы чирикать. Я невольно проверяю, что там.

Хватит ждать, когда к тебе на выручку придет белый рыцарь[63]. Ты сам свой белый рыцарь.

Я прикрываю телефон ладонью. Ронел подозрительно щурится.

– Что-нибудь интересное, ковбой?

– Не-a, – отвечаю я, выскальзывая из кабинки. – Ничего интересного и полезного.

Ронни выскальзывает со своей стороны, и вдруг мы оказываемся очень близко друг от друга, и я не знаю, следует мне сдать назад или нет. Ронни же подступает еще ближе и кладет ладонь мне на спину. Глаза ее как два шоколадных драже, а губы, когда она улыбается, могут принадлежать какой-нибудь милой особе. Сейчас она улыбается.

– Ронни, – лепечу я, но и только потому, что не знаю, что еще сказать, а еще ее ладонь скользит ниже, за пояс моих джинсов.

Все это весьма публично, но я не могу не вспомнить о той ночи, когда мы были вместе, а она – довольно-таки безумной.

Должно быть, на лице у меня что-то отразилось, потому что Ронни смеется:

– Не льсти себе, Макэвой, я просто проверяю кое-что.

Она просовывает два пальца под резинку стрингов и хорошенько ею щелкает.

– Ты все еще в них, а?

Я киваю, уповая, что никто из полудюжины ранних пташек в закусочной не наблюдает за этим представлением.

– День выдался хлопотный, а запасные я с собой не ношу.

– Это может составить проблему, – отмечает Ронни, салфеткой стирая с руки речную грязь. – Ты не можешь показаться в «Бродвей Парк», выглядя как дряхлый старый бомж.

Слово «старый» в этом предложении совершенно излишне.

* * *

Мы заворачиваем в круглосуточный «Кей-Март» на Бродвее, чтобы я обзавелся одеждой, от которой не смердит сточными водами. Убедительная демонстрация значка Ронел заставила менеджера уступить ключ от туалета с душевой для сотрудников, и я посвящаю несколько минут выскребанию грязи из складок собственного тела и разглядыванию себя в зеркале, поросшем каким-то грибком между стеклом и алюминием. Выгляжу я весьма потрепанным, эдакой зомби-версией себя самого, и «Триллер» Майкла Джексона, проигрывающийся через акустические системы магазина, только усиливает это впечатление, – а может, именно он в первую голову и вложил это впечатление в мои мозги. Я встал по стойке «смирно», когда дошло до куплета Винсента Прайса[64], который мне всегда нравился, и вдруг осознал, что никакая музыка через акустику не звучит – а на самом деле никакой акустики просто нет.

Мне надо pronto взять себя в руки.

Изрядную часть своих вещей я сую в мусор, изъяв из их числа ботинки и куртку, которые сую в мешок.

За стенами душевой дожидается азиат с чашкой в руках, так что я бросаю туда пятерку, смекая, что приму любую карму, какая мне по средствам, а тот говорит:

– Да пошел ты, лысый. Я жду очереди в сортир.

Млин. Прям некуда ступить.

– Звиняй, мужик. Я думал, тебе нужен бакс.

– Потому как я кореец, так ведь?

Я слишком измотан для этого и боюсь постоять за себя, чтобы не спровоцировать очередной конфликт.

– Я извиняюсь, ладно? В общем. Просто верни мне пятерку или оставь себе, как хочешь. Никакой вражды. Анниенгхи гисейео[65].

Старик остается патриотически равнодушен к тому, как я коверкаю его птичий язык.

– Хватит болтать, лысый. Твои слова ранят мне мозг.

По какой-то причине столкновение с этим античным корейцем вызывает у меня нечто вроде мини-срыва. По-моему, это отчасти из-за хаотичности происходящего – этот тип ни с того ни с сего мне перечит, – а отчасти из-за этой штуки про лысого. Конечно, лоб у меня с проектируемую новую взлетную дорожку в аэропорту Кеннеди, но благодаря хирургическому искусству Зеба плешь исчезла, так что я не ожидал, что мои волосы так уж бросаются в глаза. И все же этот злой старый суеглот, дожидающийся очереди в туалет с пустой чашкой в руках, обозвал меня дважды. Неужто Иисусу такой напряг направить в мою сторону пару-тройку приличных людей? Я знаю, что они есть. Один – Джейсон. Эвелин – второй, под слоем протравы.

Ага. И Эдит была тоже. Помнишь?

Я хочу разреветься, как пьяная тетя. Хочу скрежетать зубами, пока не сотру их напрочь, и колотить кулаками в стену, но не делаю этого, и от натуги удержаться меня начинает трясти с головы до ног. Мгновение мне кажется, что у меня будет сердечный приступ, но момент проходит, и я без сил валюсь на стул рядом с корейцем.

Он обнимает меня костлявой рукой за плечи и говорит:

– Сынок.

А я думаю: «Ого! Неужто этот тип собирается удивить меня, став стереотипом и наделив меня самородком мудрости?»

– Ни разу не видел, чтобы человека трясло после как опростается. – Он хлопает меня по спине. – Наверное, чертовски опростался. Прям напрочь опорожнился внутрях. Пожалуй, обожду здесь пару минут, пусть вытяжка поработает.

Умно, но не мудро. Я вытаскиваю свои пять долларов из его чашки и выхожу прочь, обратно в свою жизнь.

* * *

Предрассветный сумрак в Манхэттене длится чуть дольше из-за урбанистической топографии, и свет, нащупавший магистральное направление, пробивается таким поблекшим и истрепанным, что падает на тротуары серыми, вялыми пятнами.

Ага, знаю. Вы думаете, что мне, наверное, следовало сконцентрироваться на своих проблемах вместо того, чтобы раздумывать о предутреннем свете в Манхэттене.

Вялый? Долбать меня в сраку.

«Бродвей Парк Хаус» находится в точности там, где я оставил его вчера вечером, – стоит на страже Центрального парка, построенный на деньги настолько старые, что они поначалу были козами. Ронел резко останавливает свой «Линкольн», ударившись передним колесом о бордюр и давая швейцарам понять, кто здесь главный, даже не успев выйти из машины.

Опытные мужики, уловив послание, держатся поодаль, но один молодой козлик ощетинивается из-за того, как попран «Бродвей Парк», и подлетает пулей.

– Могу я припарковать ее для вас, мэм? – осведомляется он, произнося «мэм» так, будто его папашка где-то владеет плантацией.

Ронни на него даже не смотрит.

– Не смей даже прикасаться к моей машине, пацан. А если кто-нибудь ее хоть пальцем тронет, отвечать будешь ты. Понял?

Малец мог выпалить какой-нибудь ответ, но к тому времени мы были уже по ту сторону двери.

* * *

Угроза, исходящая от Ронни, особенно эффективна на почтах и в отелях. Когда люди отвечают за какое-нибудь дерьмо. Стоит им бросить лишь взгляд на рабочее выражение лица Ронел Дикон, и им сразу приходит в голову: «Не я, боже, пожалуйста, только не я».

Ронни шагает через вестибюль прямиком к столику консьержки и щелкает пальцами дамочке, пытающейся спрятаться за монитор.

– Эй, эй, милашка, – бросает она. – Позови-ка мне Эдит Костелло к телефону.

Дамочка предпринимает формальную попытку поддержать политику приватности отеля.

– Мисс Викандер-Костелло не желает, чтобы ее беспокоили. Она прислала распоряжение.

Ронни козыряет своим значком.

– Видишь это, милашка? Это топчет твое распоряжение в говно. Это выворачивает твое распоряжение наизнанку и выбивает из него говно. Это перегибает твое распоряжение пополам и…

– Очень хорошо, офицер, – говорит дамочка, справедливо рассудив, что Ронни будет продолжать свое попрание распоряжения, сколько понадобится. – Уже набираю. Смотрите, я набираю номер.

Эдит берет трубку, и консьержка говорит с нею с той смесью энтузиазма и почтения, от которых богатеям становится приятно, что люди им служат, а затем передает трубку Ронни.

– Мисс Викандер-Костелло любезно согласилась поговорить с вами.

Беря трубку, Ронни подмигивает мне. Не дружелюбно, как мог бы подмигнуть Фонзи[66]. Это подмигивание говорит: «Видишь, как я ловко справляюсь? А теперь помалкивай и дай мне заняться своим делом».

Ладно. «Дай мне заняться своим делом» малость стереотипно с моей стороны, но этот корейский тип заклинил мою стереосистему напрочь.

Ронни прижимает трубку плечом и делает скорбное лицо.

– Да, миссис Костелло, спасибо вам огромное, что согласились со мной поговорить.

Спасибо вам огромное?

Это совсем не та Ронел, что я знаю. Она затеяла какую-то игру.

– Меня зовут лейтенант Дикон, я из полиции штата Джерси. И дело в том, что мы нашли на территории порта вашего родственника. Согласно документам в бумажнике, это некий Дэниел Макэвой, и, хотите – верьте, хотите – нет, вы этому бомжу… э-э… тому мужику ближайшая родственница. Не можем ли мы с коллегой подойти и переговорить с вами о нем? Это займет не больше минуты, а затем ваше утро в полном вашем распоряжении. – Пару секунд Ронни кивает, затем улыбается своей опасной, прекрасной улыбкой. – Спасибо вам огромное, миссис Костелло. Как любезно с вашей стороны уделить нам время.

Повесив трубку, она нацеливает на меня выпрямленный палец. Может, я должен его пососать? Честное слово, больше я уже ничего не знаю. Очевидно, ни хрена я не могу читать знаки.

– Лады, коллега. Мы входим. Там говорю только я, и чтобы твоя рожа и не пикала.

Я рад, что сосать палец не придется. Я практически уверен, что это был бы неправильный шаг.

* * *

Дверь открывает не Эдит, а кто-то другой, что для меня новость хорошая, поскольку я получаю доступ в апартаменты. Открыватель двери – подтянутый засранец лет за тридцать в пеньковых шортах, и имя Пабло вспыхивает у меня в памяти. Может, Эдит проводит тренировку перед началом бизнес-дня.

Ронни лаконично кастрирует его.

– Это конфиденциальное полицейское дело, сэр, – говорит она. – Я хочу, чтобы вы указали нам в направлении миссис Костелло, а затем остались тут, в холле. Если мне будет нужен массаж ягодиц или еще что, я свистну, ясно?

На парне надета футболка с Буддой и пара фенечек, так что, наверное, он не привык, чтобы его пространство нарушали таким негативом. Я вижу по глазам, что он собирается выдать Ронни какую-нибудь реплику про биоэнергию, ци или спроси-у-вселенной, и это может кончиться для него больницей, так что я вмешиваюсь.

– Можно просто Пабло, ведь ты Пабло, да? Он миролюбивый, правда?

Пабло мигает:

– Да. Конечно. Мисс Эдит ждет в своем кабинете. Прямо по коридору.

– За гориллой, – добавляю я. – Я здесь уже бывал.

* * *

К лицу Эдит пристегнуто то же выражение отчаянной надежды, что и тогда в «Паркер Меридиен». Выражение удачное, каменеющее лишь на долю секунды, когда она видит, что субъект, вальсирующий в двери кабинета, ни капельки не мертв.

– Лейтенант Дикон, – произносит она. – У меня почему-то сложилось впечатление, что мистер Макэвой найден утонувшим в каком-то порту, что ли.

Дикон не трудится скрыть свою ухмылку. Ронни однажды сказала мне, что расстраивать планы богачей на день – серебряный призер в ее пятерке завлекаловок этой работы. А номер один – покупка побрякушек наркодилеров на полицейских аукционах. Пару месяцев назад Ронел отхватила инкрустированный драгоценными камнями самурайский меч за сотню баксов и прямо-таки жаждала устроить ему крещение кровью. С тех самых пор я к ней не наведывался.

– Не пойму, откуда вы сделали такой вывод. Уж я-то определенно не намеревалась создавать такое впечатление.

Заявление прозвучало очень по-накатанному, и у меня сложилось впечатление, что Ронни уже выдавала его прежде.

Эдит медленно кивает, неторопливо подписывая какие-то разложенные на столе контракты. Она одета в свою спортивную форму, смотрящуюся в кабинете как-то не к месту, но выглядит здоровой и спокойной, и если б все решало ее слово против моего, я и сам бы задумался на добрую минуту, кто тут врет.

Наконец она откладывает ручку в специальную ложбинку, вырезанную на столе.

– Итак, лейтенант Дикон, если мистер Макэвой на самом деле не мертв, что вы здесь делаете?

Богатство, выставленное вокруг напоказ, ничуть не пугает Ронни; на самом же деле она просто упивается конфронтацией на таком уровне, потому-то и вряд ли продвинется в полицейском департаменте куда-нибудь выше.

– Вы не догадываетесь, зачем я здесь?

Улыбка Эдит показывает, что она признает достойного противника.

– Нет. Почему бы вам не поведать мне это?

Смахнув бумаги в сторону, Ронни усаживается на уголок стола.

– Присутствующий здесь мистер Макэвой…

– Ваш коллега.

– Да, мой коллега, клянется, что вы наняли двух офицеров полиции для его похищения, а возможно, и убийства.

У Эдит имелось время, чтобы взять себя в руки, так что реагирует достаточно сдержанно.

– Разве полиция оказывает такие услуги? Уж конечно, нет.

– Я – нет, можете на это поставить, но некоторые из моих собратьев-офицеров не столь щепетильны.

– А что говорят сами рассматриваемые офицеры?

– Пока ничего, но расскажут, на это тоже можете поставить.

– Снова ставки? Похоже, вы слишком увлекаетесь азартными играми, лейтенант.

– Значит, вы отрицаете знакомство с этими офицерами?

– Вы – первый полицейский офицер, облагодетельствовавший посещением этот кабинет, не считая комиссара Салазара, но тогда это был светский прием.

В этом месте мне хочется встрять. Я хочу вцепиться этой бабе в глотку и вытрясти из нее правду. Я хочу укутать Эвелин в покрывало и отнести ее в больницу. Похоже, учуяв мое недовольство, Ронни бросает мне предупреждающий взгляд. Я отвечаю взглядом, говорящим: «Давай же, продолжай. У тебя пять минут».

А если у Ронни не ладится с интерпретацией взглядов и жестов так же, как у меня, он мог говорить ей: «Картошка, картошка, виски, картошка»[67].

И прежде чем я решаю вмешаться, Ронни меняет галс.

– У нас есть запись с камер наблюдения, как мистер Макэвой передает Эвелин Костелло в ваши руки вчера вечером. Вы это отрицаете?

– Очень сомневаюсь, что у вас есть запись чего бы то ни было, – возражает Эдит. – Впрочем, нет, не отрицаю. Дэниел вчера вечером привел Эвелин домой. И потребовал плату за свои услуги, можете себе представить?

Ронни пропускает это обвинение мимо ушей, что продвигает ее на пару позиций вверх по лестнице моих друзей.

– И вы держите Эвелин в плену?

Эдит достаточно уверена в себе, чтобы рассмеяться.

– В плену? Это дом Эвелин. Она вернулась в семью.

– А если она захочет уйти?

– Дверь в холле, но Эвелин пришла сюда потому, что хочет быть здесь.

Необходимость хранить молчание прямо убивает меня. Последние пару лет я дискутировал с Зебом Кронски. Они просто любители.

– Значит, мы можем ее повидать? Услышать ее версию событий?

Тут маска цивилизованности Эдит немного сползает.

– Нет. Об этом не может быть и речи. Эвелин больна и нуждается в отдыхе.

Ронни идет своим последним козырем.

– Я могу вернуться с ордером.

Эдит встает и обходит стол. Призрак Джоан Риверз вещает, что ее спортивный костюм марки «Эрмес», но я не могу измыслить способ, как обратить этот факт себе на пользу.

– Весьма сильно сомневаюсь в этом, лейтенант, – говорит она со скандинавским льдом в голосе. – Вы проникли сюда обманом и находитесь в нескольких почтовых индексах за пределами своей юрисдикции.

Мы теряем почву под ногами. Я собираюсь только ласково приложить Эдит и обыскать квартиру. Ронни кондрашка хватит, но как только я найду Эв, все уладится самым чудесным образом.

– Ладно, я не на своей лужайке, – соглашается Ронни, но теперь она идет на блеф. – Зато знаю уйму местных ребят, которые проведут для меня обыск. Позвольте мне увидеть Эвелин, и на том покончим. Почему бы вам не сделать одну простую вещь? Это внушает подозрения, леди.

Эдит подступает к Ронел нос к носу, а я не знаю даже пары мужиков, у кого для этого хватило бы пороху в крюйт-камерах.

– Мне ни маленькой капелюшечки не интересно, что вы чувствуете, Дикон. Почему бы вам вместе со своим коллегой-шантажистом не убраться в свою округу в Джерси, где наверняка есть кошечки, которых надо спасать?

Маленькой капелюшечки? Кто ж так говорит? Эмигранты из Швеции?

Ронни упирает руки в боки, и я вижу, что, может статься, Эдит приложу не я.

– Ага, вполне возможно, что у вас тут тоже найдется парочка кошек, нуждающихся в спасении.

Бессмыслица какая-то. Ронни с пылающим крылом срывается в штопор!

Тут открывается дверь и входит дама.

– Что тут за шум, Эдит?

Мне требуется целая секунда, чтобы понять, что дама – Эвелин, но не та же Эв, которую я подвез сюда. Другая. Более спокойная. Есть и косметические перемены. Волосы коротко подстрижены модным бобриком, выглядящим так, будто кто-то срубил их сзади томагавком, но на самом деле прическа стоит целое состояние. Брови приведены в порядок, а кожа сияет, как вазелин. На ней белый бархатный халат и тряпичные сандалии, но я чую свежий запах алкоголя за шесть футов. Значит, не совсем новая модель. Должно быть, стилисты потрудились над ней, пока она спала.

Я больше не могу оставаться в стороне от происходящего.

– Эв, ты не обязана тут оставаться.

При виде меня Эвелин изумляется, будто прошло много лет и она не может поверить, что я так сильно переменился.

– Дэнни. Дэн. Ты хорошо выглядишь. – Ее голос стал ровнее, менее скрипучим и на 100 процентов вписывается в манхэттенский пентхауз.

– Ты имеешь в виду, со вчерашнего вечера?

– Почему это со вчерашнего вечера? Кажется, что целый век назад; так много случилось…

Эдит вдвигает свое тело между Эвелин и мной, ограждая ее, касаясь ее локтя.

– Не волнуйся, Эвелин, Дэниел уже уходит.

Ронел переходит к сути дела:

– Эвелин… мисс Костелло, вы себя хорошо чувствуете?

Играть моя тетя не пытается, просто придерживается своего текста.

– Конечно, я себя хорошо чувствую. Теперь я дома. Я сделала несколько ошибок, но с помощью Эдит смогу пережить этот нелегкий период.

Ронел мерит Эвелин взглядом с головы до ног.

– Знаешь что, Макэвой? Сдается мне, эту леди уже спасли.

Я вижу, куда клонится дело, но должен попытаться.

– Эв, все это ерунда. Это сплошная показуха. Эдит пыталась организовать мое убийство.

На миг я вижу прежнюю Эвелин, будто блик от снайперского прицела, но затем робот возвращается:

– Дэниел. Какие ужасные вещи ты говоришь. Эдит – мое спасение.

Какая чудесная подстава, все готово для посадки.

– А ты – мое. – Эдит пожимает Эвелин руку – наверное, пропитанную парафином, прежде чем на нее наложили политуру.

Бах. Дело закрыто. Нас сделали.

Ради своей матери я должен предпринять последнюю попытку.

– Эв, тобой манипулируют, ты разве не понимаешь? Эдит нужен доступ к твоему фонду, так что она будет держать тебя здесь, заливая лучшим спиртным, пока ты не сломаешься. Тогда ты отправишься обратно в канаву.

Эв неспешно подходит к бару и наливает себе достаточно шотландского, чтобы замариновать свинью.

– Я была в канаве, Дэнни, и решила, что возвращаться туда не хочу. У нас с Эдит соглашение. Я инвестирую в несколько компаний, оказавшихся в стесненных обстоятельствах, в обмен на двадцать процентов доли в корпорации Костелло.

Мля. В стесненных обстоятельствах? Держу пари, она не употребляла это выражение уже давненько. Что ж, она может как-нибудь вечером улечься в своем номере «Мотеля 6» и сказать: «Как ни крути, но после всей этой бормотухи печень пребывает в несколько стесненных обстоятельствах».

– И тебе все равно, что она пыталась меня убить?

– Мне не все равно, Дэниел. Конечно, мне не все равно. Но я боюсь, что это может быть просто неправдой. Мы все знаем, какой ты после армии. Тебе всякое мерещится. Ты говоришь с собой. Ты не думал, что можешь страдать от ПТСР?

Вот оно. Последний гвоздь. Моя последняя родственница внушает мне основательное отвращение.

– Ладно, будь что будет. Вы обе заслуживаете одна другую. Пэдди был бы очень горд.

Эвелин опрокидывает половину своего стакана в один глоток. Ей полюбится жизнь здесь. Нескончаемый поток спиртного высшего качества, и даже не придется прибегать к приемам древнейшей профессии.

– Пошли, Ронни, – бросаю я. – Этой леди уже не поможешь.

Но Ронни еще не готова уйти. Достав телефон, она делает пару снимков Эдит и Эвелин.

– Сейчас вы тут все из себя надутые и торжествующие, но я найду Фортца и Кригера и состыкую их с вами. Держу пари, вы уже использовали этих типов прежде, еще когда они работали в городе. А если сможете сделать мне одолжение и устроить убийство Дэниела, раскрутить дело мне будет существенно легче.

Эдит и Ронни схлестываются взглядами. Сообщение передано; сообщение получено. По-моему, Ронел Дикон только что спасла мне жизнь.

* * *

В лифте меня малость прошибает на слезу.

Да что такое с людьми? Почему это Эвелин перешла на темную сторону? Неужто лекции о сиськах и вертельный заговор для нее ничего не значат? Может, когда-то и значили, но это было тогда, а тогда – это не теперь.

Юная Эвелин, похитительница шерри, еще не провела несколько лет, катясь под уклон, по пути сокрушая кастовые барьеры, пока не докатилась до ночлежек и лачуг великой американской белой горячки.

Меня будто в трясину засасывает. После того, что Ронни сделала для меня, она заслужила, чтобы я не отмалчивался.

– Извини, что будто воды в рот набрал, Ронни. Ты славно там поступила. Спасибо.

– А? – Ронни поднимает глаза от телефона. – Я проверяла почту. Ты сказал что-нибудь заслуживающее быть услышанным?

Пожалуй, что нет.

– Нет. Просто мелю языком, знаешь ли.

Ронни убирает телефон в карман.

– Что ж, хорошая новость для тебя в том, что нашли сайт, где тебя собирались порно пытать, вкупе с видеоанонсом. Это тебя обеляет. Ни одно жюри на Земле не приговорит человека за отоваривание в хлам двух извращенцев, похитивших его для снафф-съемок.

– Значит, я могу идти куда хочу?

– Агашеньки. Тебе все равно придется явиться для допроса, но это не так срочно. Может, ты хочешь принять перед этим долгий душ?

Лет на десять.

– У меня тут машина, так что увидимся в Клойстерсе?

Ронни выходит в вестибюль, но придерживает дверь.

– Насчет моих слов, что в виде трупа ты помог бы мне раскрутить дело…

– Я помню.

– Что ж, это правда, но, по-моему, оно того не стоит.

Золотые двери схлопываются, и я вижу собственное отражение, выглядящее глупым и потерпевшим поражение. Я замечаю, что на панели лифта есть две кнопки закрывания дверей, но ни одной кнопки удержания дверей открытыми, что несколько странно. Может, богатые люди вообще спешат. Наверное, сами по себе лица гликолевый пилинг не делают.

Что ж, это правда, но по-моему, оно того не стоит.

По-моему, это самое чудесное из того, что Ронни когда-либо мне сказала.

Лифт звякает о прибытии на ярус паркинга, и я втыкаю старую карточку видеопроката в полозья, чтобы не дать дверям закрыться.

Знаю, это ребяческая выходка, но я жажду хоть на минутку умастить мысли бальзамом легкомысленной шалости.

Мама и Эв.

Мертвы.

Для меня.

Зато с положительной стороны у меня есть «Кадиллак», набитый наличными, которые Веснушке не очень нужны там, где он припарковался.

Глава 9

«Кэдди» стоит в парковочном гараже там, где я оставил его с брелоком дистанционного запуска на два дюйма в выхлопной трубе. Не знаю, почему я решил припрятать ключи здесь; может, мое подсознание расшифровало Эдит прежде меня. Я выуживаю брелок и некоторое время просто сижу в машине, в объятьях кожаных сидений. Эти бархатные кожаные сиденья чертовски удобны, и мне хочется минутку потратить на то, чтобы просто насладиться, порадоваться хоть чему-то, даже если это украденная машина мужика, которого я только что видел под водой перерубленным пополам. Мне нужно уладить ряд дел, я это знаю, но какие-нибудь новости уже должны были просочиться к Майку. Он должен знать, что гамбит с «Шедевром» разыгран практически так, как он надеялся. Так почему бы не дать ему насладиться своим самодовольством еще чуточку, пока я сижу здесь и поглаживаю мягкое шевро.

Кожа настолько мягкая, что мне хочется плакать. Зачем ее нужно строчить? С какой стати такое кому-то пришло в голову? Столько иголочных проколов боли…

Блин. По-моему, у меня очередной срыв.

У солдат такой строй ума, что они должны быть крепче гвоздей в режиме двадцать четыре на семь. Так что мы копим весь яд у себя в груди, выковывая из него тошнотворное пушечное ядро, чтобы выпустить его как-нибудь потом, возможно, в людей, того не заслуживающих, в набитом людьми ресторане незадолго перед собственным разводом. С «Кланом Сопрано» дела идут капельку лучше. Эти сеансы терапии действительно помогли Тони, особенно во втором сезоне. А раз они достаточно хороши для дона мафии, то уж наверняка рядовых солдат нечего обвинять в слабости, если те купят абонемент на несколько сеансов.

Саймон Мориарти – мой спаситель. Если б не этот мужик, я навряд ли протянул бы целых шесть месяцев жизни штатского. Я не обращался к нему более шести месяцев, но теперь, по-моему, самое время.

Подключив свой телефон к системе «кэдди», я набираю ирландский номер. Международный двойной «брррп» звучит утешительно и капельку ностальгично, так что я малость забываюсь в ожидании, пока Саймон снимет трубку.

Я наполовину погружаюсь в сновидение, в котором звоню своему школьному другу и надеюсь, что трубку снимет его мама, когда вдруг осознаю, что кто-то на меня орет.

– А? – тогда говорю я. – Чего?

– Дэниел! – произносит знакомый голос. – Сержант Макэвой!

Будь я неладен! Это же голос Саймона Мориарти.

– Эй, Саймон. В чем дело?

– Нет, – отрезает он. – Это моя реплика. Это же ты мне звонишь, забыл?

Эти мозговеды так наблюдательны!

– Да. В техническом смысле это правда. Я тебе звоню.

На это бестолковое излишнее замечание Саймон не реагирует. Он просто ждет. Ожидание ему всегда по фигу. Мне не по душе вакуум в разговоре, так что я, как правило, вклиниваюсь со своим старым дерьмом. Однако не на сей раз. Я не зеленый новичок в вылеживании на кушетке.

Пошел на фиг, я тебя пережду, Саймон.

Саймон вешает трубку.

Вот срака. Мной вертят.

Я набираю номер повторно.

– Кто это? – говорит Саймон, заставляя меня почувствовать себя непослушным воспитанником детсада.

– Саймон, пожалуйста. У меня нет на это времени.

Я слышу бзынь-шварк зажженной «Зиппо», затем длинный треск раскуриваемой Саймоном одной из его сигар с мундштуком. Далее следует длительный, ужасный приступ кашля, пока Саймон отхаркивает пинту мокроты курильщика.

– Лады, Дэн. Я весь твой на десять минут. Нынче вечером со мной девочки, и я им обещал, что нас не будут прерывать.

Девочки?

– Я и не знал, что у тебя есть дочери.

– У меня их и нет, – сообщает Саймон с совершенно невозмутимым видом, как мне представляется, и я слышу два голоса на заднем плане, поющие «Мамму Мию» «Аббы», и гадаю, во что одеты обладательницы этих голосов. Должно быть, я слушаю на пару секунд дольше, чем следует, потому что из созерцания меня вышибают слова Саймона: – Дэниел! Ну-ка, поживее, солдат!

– О, есть, сэр. Извините.

Саймон любит по-павловски подкидывать толику условно-рефлекторного военного жаргона, чтобы подстегнуть события, хотя со своей прической «рыбий хвост» а-ля рок-звезда восьмидесятых, туфлях с кубинским каблуком и выцветшими футболками он чуть ли не самый далекий от военных человек из всех, кого я знаю. За все время, пока он меня лечил, Саймон ни разу не пришел вовремя или совсем трезвым.

Я не говорю, что Саймон Мориарти не знает своего дела. На самом деле я сомневаюсь, что есть кто-либо лучше его. Большинство мозгоправов, с которыми я имел дело, алчут великих откровений, зато Саймон прекрасно выдает совладающие стратегии, пригодные для немедленного употребления. И боже мой, именно они-то мне сегодня и нужны.

– Я повязан по рукам и ногам, Саймон. Не в буквальном смысле веревками и всем таким, но раз уж мы затронули эту тему, сегодня мне уже дважды надевали наручники.

– Тоже мне, проблема, – отзывается Саймон. – У меня одна нога прикована наручниками к столбику кровати прямо сейчас. – Тут он пару раз харкает; надеюсь, не в мой адрес.

Я гну свое.

– Тип, на которого я работаю, поручил сделать для него мерзкую штуку, что я и делаю, чтобы выбраться из-под него, но этому нет ни конца ни края. Мерзкая штука порождает еще более мерзкую штуку, и не успею я оглянуться, как еще свора парней жаждет расплатиться со мной за то, что даже не я затеял.

Саймон долго отмалчивается, и я слышу девичий кордебалет на заднем плане.

– Ты не мог бы выражаться чуть менее внятно? – наконец говорит он.

– Я понимаю, что почти не даю тебе за что уцепиться, но некоторые из вещей, которые мне пришлось делать, не совсем законны.

– Лады. Эти мерзкие штуки. Виден ли им конец?

Я пытаюсь вообразить, как Майк добродушно списывает мой долг, и картинка у меня в голове как-то не складывается.

– Нет. Нет, он ни за что не снимет меня с крючка.

– Лады. А у тебя есть какие-нибудь корни в обществе, куда ты мог бы обратиться за помощью?

– Мои корни. Знакомая девушка.

– Ах да, бредовая подружка… Как там София?

Я воображаю Софию с молотком в изящных пальчиках, с клюва которого каплет кровь. Эта картинка складывается без проблем.

– То лучше, то хуже. Время от времени она меня узнает, а это что-нибудь да значит, правда ведь?

– Это прогресс, – подтверждает Саймон. – Но вернемся к твоей проблеме. Этот человек, то есть, судя по нашим предыдущим беседам, Майк Мэдден, держит тебя в кулаке. Мы с тобой только и говорим, что об этом садисте Майке Мэддене. Сдается мне, ты пытаешься избавиться от симптомов, а не от коренной причины.

По-моему, Саймон пытается мне что-то сказать, не сказав мне ничего.

– Что-то я не улавливаю.

– Позволь поведать тебе историю. Притчу, если хочешь. Если они устраивали Иисуса, то устроят и меня.

– Аминь, брат.

– Жил-был мужик в палатке у куста.

Это становится по-настоящему загадочным.

– Лады. Палатка-куст. Усек.

– Только у мужика была аллергия на куст.

– Куст что, цветет?

Саймон вздыхает:

– Хватит хаяться муйней, Дэниел. Просто воспринимай все как есть, а я включу всю уместную информацию. Так что, если я этого не скажу, тебе и незачем это знать.

«Куст что, цветет?» Что за чертовщина со мной творится? Я путался с Зебом настолько долго, что превратился в занозу в жопе.

– Извини, Саймон. Продолжай.

– Спасибо. Значит, у парня аллергия на куст, и он каждое утро просыпается с головы до ног в крапивнице. Так что он начинает принимать пилюли, чтобы избавиться от крапивницы. Каждый вечер горсть пилюль. А это большие лошадиные пилюли, так что – мука мученическая.

– Лады. Это я представляю.

– Через какое-то время пилюли теряют эффективность, и ему приходится перед сном натираться мазью. Эта штука впитывается в простыни и воняет.

– Я и есть тот тип? Хотя бы это мне скажи.

Саймон пропускает реплику мимо ушей.

– В общем, пилюли и мазь, а со временем и укол раз в неделю. Этот куст портит мужику жизнь. Так что в один прекрасный день мужик звонит своему красавцу другу-сердцееду, живущему за океаном.

Ага, туман рассеивается.

– И говорит ему все о кусте, пилюлях и остальном своем все более сложном образе жизни.

– И что говорит друг?

– Прежде всего друг называет его орудием, а потом говорит мужику, что у того есть два варианта на выбор. Либо он спалит этот куст до корней, что не очень-то практично, так ведь?

– Либо?

– Либо переберется подальше от этого долбаного куста – туда, где пыльца до него больше не доберется.

До меня доходит. Я – мужик, а Майк – куст.

Саймон считает, что мне надо переехать.

Или он только что посоветовал мне спалить куст.

Другие интерпретации мне в голову не приходят.

Что ж, раз это устраивает Иисуса…

Глава 10

Пару часов спустя я вселяюсь в «Клойстерс Инн» через дорогу от автобусной станции. Я взял номер на двоих с одной кроватью для меня, а второй – для моего тайника оружия, обитающего в одной из камер хранения станции. Я нахожу, что хранить сумку с незаконным оружием дома не вполне благоразумно.

Мой клад оружия и чемоданов денег выложен на стеганое одеяло, и я сижу, таращась на него, будто доллары и стволы подскажут мне, что с ними делать.

«Потрать нас на дерьмо, которое тебе не требуется», – подсказывают деньги.

«Застрели суеглотов», – настаивает «Глок-9».

Маловато от вас проку, ребята. Почитай что никакого.

Винтовка «кастом шарпшутер», купленная мной в Чайна-тауне у алжирца – если можете поверить в такую комбинацию, – прочищает горло-ствол, чтобы заговорить. «Дэн. Тебе всего-то надо вогнать «Старлайт» мне в зад и дожидаться в саду Майка, пока он не покажет физиономию. И устроить этому ублюдку острейший приступ изжоги».

– Ты это слышал? – спрашиваю я у пристыженного «глока». – Вот это я называю настоящим советом. Я так рад, что ты здесь, «шарпшутер», потому что если б не ты, я выжил бы из ума.

Пять минут спустя я получаю эсэмэску от Саймона.

Дэниел. Надеюсь, ты не беседуешь со своими пушками. Помни, мы об этом говорили. Возлагать вину на винтовку – отнюдь не признак здоровья.

Что за нелепость! Я ни в жисть не возложу вину на «шарпи», ни за что. Во всем виноваты гребаные пули.

* * *

Я отправляю куртку в экспресс-чистку, выставляю ботинки наружу, чтобы их почистили, понемногу прокладываю путь через поднос с углеводами, а затем ложусь на свою кровать. Подумывал, не прикорнуть ли рядом с оружием и наличкой, но это выглядело бы странновато, если б вдруг нежданно нагрянула с уборкой горничная. Мне требуется какое-то время, чтобы прокрасться в туманный регион предзабытья, но когда сон неминуем, все мое существо с радостью расслабляется. Это мое любимое время суток – когда я не вполне бдителен и не могу сосредоточиться на своих проблемах. Чтобы добраться до этого места, обычно требуется:

2,5 л пива.

Одна таблетка снотворного.

Трансатлантический перелет.

Или телемарафон. Мы с Зебом однажды смотрели «24 часа»[68], весь третий сезон за один присест. По-моему, у меня образовались пролежни.

И как раз перед тем, как на меня нисходит сон, я осознаю, что сильнейшее чувство в сердце Макэвоя сейчас – одиночество.

Блин.

Я думал, номером один будет страх. Или гнев на всех, кто кидает разводной ключ в движок моего выживания.

Одиночество.

Ха.

– Одиночество, – говорю я «шарпи». – И хто бы удумал?

* * *

У меня есть несколько повторяющихся снов, приходящихся примерно на четыре из семи ночей. Три касаются папы и Дублина, и я просыпаюсь в ужасе, потому что бо́льшая часть тамошнего дерьма произошла на самом деле. Четвертый кошмар – мое подсознание, пытающееся проявить деликатность.

Это просто я, взрослый, сижу за партой, рисуя генеалогическое древо всех, кому я причинил какой-либо вред. Ко времени, когда я заканчиваю, генеалогическое древо уже разрослось за пределы бумаги и покрывает стены, моего учителя брата Кэмпиона, ласкает ягодицы моего друга Нэша и приговаривает: «Дэниел далеко пойдет, девочки и мальчики. Он пойдет далеко, потому что отдается работе всей душой. Прилежание – ключ к успеху».

Я пробуждаюсь от этого сна и каким-то образом оказываюсь поперек другой кровати, с «глоком», лежащим у меня на груди.

Вот почему, дамы и господа, я обычно принимаю снотворное.

Значит, деликатность? Что-то не похоже. Чтобы интерпретировать это видение, ученая степень не нужна.

Сев, я одним махом опустошаю целую бутылку десятидолларовой гавайской воды. Она дорогая, зато хотя бы бутылке найдется второе применение.

* * *

Я протираю и разбираю «шарпшутер», чтобы винтовка уместилась в кевларовый рюкзак. «Шарпи» не против того, чтобы быть разобранной, она к этому привыкла. «Глок» я тоже прихватываю, а еще парочку дымовых гранат, которые всегда беру просто на всякий случай, но почти никогда не нахожу случая применить на деле. Мне нравится воспринимать эти гладкие цилиндры на ощупь, и уже сами манипуляции с ними помогают мне настроить рассудок на боевой лад, а именно это мне и требуется. Бо́льшая часть моей одежды черная, а кожаная куртка настолько темно-коричневая, что без цветового веера разницу и не углядишь. К счастью, благодаря Джонни Кэшу[69] мужчина среднего возраста «весь в черном» – это круто, так что никто в отеле и бровью не ведет, когда я шагаю через вестибюль с рюкзаком и одетый так, будто собираюсь выпрыгнуть из самолета на высоте семи тысяч футов над Кабулом.

* * *

Как и следует ожидать, дом Майка достаточно показушный, с почти как живыми статуями рыжих ирландских сеттеров на столбах ворот и со стеной, вывезенной якобы прямо из Ирландии, как он частенько утверждает, где она была частью нормандской круглой башни. По-моему, это правда, потому что как раз подобную непомерную псевдоирландскую лажу Майк и принимает за патриотизм.

Впрочем, несмотря на все свое величие, это имение – далеко не «Ранчо Скайуокера». Майк не огребает таких бабок, так что резиденция Мэддена – лишь третий дом в этом шикарном тупике. Если будете когда-нибудь разыскивать его, это тот, где почтовый ящик в виде головы лепрекона, и письма отправляются ему в рот.

Готов спорить, соседи Майки любят.

«Бенц» Майка стоит на дорожке вместе с «Приусом» и розовым стретч-лимузином. Надеюсь, лимузин имеет какое-то отношение к биксо-мобилям, которые Майк гоняет по всему Джерси, иначе это может означать, что здесь какая-то вечеринка, а я не стану пытаться вогнать пулю между телами, скачущими в танцевальной зале.

Майк мог купить себе отсрочку приведения приговора в исполнение, сам того не зная.

Но раз уж я пришел, то могу и поглядеть.

Я припарковался на авеню, окруженной деревьями и ведущей в тупик. Уже темно, но света уличных фонарей достаточно, чтобы меня было видно, так что как только я выхожу из машины, моя задача – слиться с тенями могучих дубов и задами пробраться к лепреконову логову Майка.

Обойти дом сзади оказывается раз плюнуть. Я ожидал в отношении безопасности всех девяти ярдов: камер внешнего наблюдения с инфракрасными датчиками движения, а при отсутствии таковых хотя бы большущего дьявольского пса. Ни того ни другого. Наверное, сам дом напичкан сигнализацией по самое не балуйся, но на деле здание и прилегающая территория просто-таки созданы для незаконного проникновения. Уйма кустов и деревьев, за которыми можно затаиться, две больших стеклянных стены от пола до потолка в калифорнийском стиле, опоясывающие дом по всему периметру.

Я купил несколько бронебойных патронов на случай, если стекло окажется пуленепробиваемым, но, похоже, они мне не понадобятся. Откровенно говоря, Ирландец Майк меня несколько разочаровал. Какой же уважающий себя гангстер не заведет собаку во дворе?

Найдя себе чудесный насест на низком суку конского каштана, я разбиваю там лагерь. Шепчу ласковые слова «шарпи», чтобы та не выдрючивалась, пока я ее собираю, вгоняю «Старлайт» ей в задницу, а затем окидываю взглядом вечерние развлечения.

Первая комната представляет собой то ли кабинет, то ли студию с большим деревянным письменным столом и газовым камином из числа призванных изображать старинные кухонные очаги. Майк сидит за столом, читая комиксы в сегодняшней газете.

Идеально. Остается проверить другую комнату – и вперед. Я могу поспеть домой к вечернему повтору уморительной комедии восьмидесятых «Кувалда»[70]. Животик надорвете, уж поверьте мне и найдите.

Как видите, я пытаюсь подходить ко всей миссии эдак беззаботно, но никого мне не одурачить, даже себя самого. Я планирую уложить мужика в его собственном доме, возможно, всего в паре комнат от жены и дочери. И совершенно не важно, кто этот мужик такой – мои сегодняшние действия долго будут висеть на мне тяжким бременем, а может, и станут той самой соломинкой, которая подломит сраку лошади, везущей Дэниела Макэвоя на небеса.

«Сделай это, – твердит «шарпи». – Стреляй».

Я должен. Все готово. Свидетелей в комнате нет.

Нажми на спуск.

Мой палец завис над спусковой скобой, и я пытаюсь заставить свой мозг послать команду, но ничего не происходит.

Еще раз растолкуй себе, что другого выхода нет.

Не будет Майка – не будет и моих проблем.

Ах да! А как насчет второго номера Майка – Келвина? Думаешь, он не станет разбираться?

По крайней мере, я выиграю себе немного времени.

Ты выстрелишь мужику в голову, чтобы выиграть немного времени?

Келвин сможет расставить все по полочкам отнюдь не сразу.

Хочу отослать тебя к моей последней реплике насчет стрельбы мужику в голову.

Майк бы со мной не миндальничал.

Ты не Майк. Хочешь быть Майком?

Нет. Не хочу.

Я не хочу быть Майком, но выбора у меня нет.

Я чувствую, как кровь пульсирует у меня в висках и на глаза набегают слезы. Почему мой палец не делает, что велено?

Майк прямо там; кажется, что до него рукой подать. Если я нажму на спуск, должна произойти сотня вещей в надлежащем порядке, чтобы пуля из этой винтовки кончила путь в мозгу Майка. Шансы за то, что эти вещи произойдут в надлежащем порядке, не так уж плохи. То, что я нажму на спуск, почти и не тянет на роль причины этого результата. Истинная причина уходит в прошлое. На многие поколения. К силам, которые свели сегодня здесь нас с Майком.

Но хочешь ли ты быть Майком?

Это решающее соображение. Я с самого начала не собирался пристрелить Майка, хотя и думал, что собираюсь.

– Блин, – шепчу я.

«Ты сказал это, брат», – отзывается «шарпи».

Я сказал «блин», потому что плана Б нет.

Я слышу приглушенный перезвон женского смеха и звяканье бокалов-флейт для шампанского и поворачиваю прицел ко второй комнате.

Там идет вечеринка.

Дамы получают инъекции в лицо.

«Приус».

Зеб, ты хрен собачий. О чем ты, на фиг, думал?!

Вызываясь взять Софию с собой в разъезды, Зеб не удосужился упомянуть, что одной из остановок по пути будет дом Ирландца Майка Мэддена. Должно быть, миссис Мэдден притащила сюда с дюжину своих подруг, все они потягивают шампанское и выплясывают в ожидании своей очереди усесться в откинутое кресло «Лей-Зи-Бой» и дать Зебу или его прекрасной ассистентке впрыснуть им в лбы дозу ботокса. И Зеб, и София тоже прикладываются к спиртному, что, по моему глубокому убеждению, отнюдь не лучшая практика, медицинским языком говоря.

Одна из дам устраивается в кресле, София подступает к ней, зажмуривает один глаз и, подбадриваемая улюлюканьем остальных дам, вонзает шприц в морщину на лбу дамы.

Это безумие. Сумасшествие. Как нам выжить, если Зеб продолжает подсерать быстрее, чем я успеваю подчищать?

Мой телефон вибрирует, и, проверив его, я обнаруживаю эсэмэску от самого паршивца.

Ни за что не угадаешь, где я.

Я шлю ответ.

Я знаю, где ты. Я смотрю на тебя. Убирайся оттуда к дьяволу.

Я смотрю, как он читает текст и ухмыляется. Смотрит во тьму сада и показывает мне средний палец.

Минуту спустя я получаю: Остынь. Майк никогда не додумается искать Софию здесь. Насколько он знает, она моя медсестра.

Вот так Зеб демонстрирует мне, какой он гений тактики. В его представлении куда забавнее продефилировать с Софией по дому Майка, чтобы тот имел возможность не узнать ее, чем оставить ее в таком месте, где Мэддену и в голову не придет искать.

Я так зол, что он подверг Софию риску, что ошибаюсь в слове «срака», но, к счастью, мой телефон уже распознает его и помогает мне:

Срака. Срака. Срака. Вот-вот что-то будет. Как по-твоему, почему я в саду? Сваливай сейчас же!

Я наблюдаю, как его лицо вытягивается по мере чтения текста.

Ага, вот именно, мозги говняные. Как ты понимаешь, это всерьез.

Получу нагоняй позже, когда Майк окажется нестреляным.

Мое внимание привлекает мельтешение какого-то движения в окне кабинета Майка, и я поворачиваю прицел обратно. Мистер Нособород Недди Уилкок вводит в кабинет пару мужиков.

Мне трудно поверить своим глазам.

Кригер и Фортц.

Какое они имеют отношение к Майку?

Неважно. Теперь все мои тухлые яйца в одной корзине. Придется импровизировать, меняя план на ходу.

В голове у меня проносятся различные сценарии, но я знаю, что снять троих парней из винтовки отсюда невозможно, даже будь я достаточно хладнокровен, чтобы провернуть первоначальный план, а это явно не так. Первый выстрел вышибет окно, а если повезет, и первичную цель; может, удастся выстрелить еще раз в эту секунду паники, – но дальше туши свет. Пока переориентируешься, остальные парни уже попрячутся.

Что я должен сделать, так это покамест оставить Майка и последовать за Кригером и Фортцем, когда они уйдут. Выяснить, где они бросили кости, доложить Ронни, а затем позвонить Зебу, дабы убедиться, что он запроторил Софию в безопасное место.

Разобрав винтовку, я убираю ее, затем навожу трубку прицела на Фортца в попытке понять, что там происходит.

Тот какое-то время говорит, а Майк старательно исполняет роль мудрого кивающего дона Корлеоне. В конце интермедии Фортц вручает толстый конверт с купюрами, высовывающимися сверху, который Майк ловко смахивает в выдвижной ящик, и я понимаю цель этой встречи.

Фортцу нужно, чтобы меня нашли как можно скорее, а у Майка есть поисковые ресурсы, да вдобавок он и сам хочет меня найти. Мою жизнь обменяли на доллары, и уже не в первый раз на этой неделе. Не понимаю, с какой стати я еще тружусь удивляться.

И все же конверт с наличностью толстый, что доставляет мне какое-то извращенное удовольствие. Раз уж за мной охотятся, как за бешеным псом, то хотя бы я представляю собой приоритет для кого-то.

Надо кончать играть в Тарзана и вернуться в машину до того, как скроются Кригер с Фортцем. Вряд ли это так уж трудно; готов спорить, эти двое не так проворны после моей небольшой взбучки. Одной лишь мысли об этих золотых мгновениях довольно, чтобы я улыбнулся.

И все же для ностальгии не время. Мне надо запланировать тяжкие телесные повреждения.

Спрыгнув с дерева, я приземляюсь на нечто подавшееся под моим весом и чавкающее. Слышу пару щелчков ломающихся ребер, и мои ботинки покрываются чем-то липким.

Блин.

Так и знал, что у Майка была собака.

Низко пригнувшись, я огибаю полосу кустарника, ведущую к окну вечеринки. Единственный резон кому-то зарезать пса – чтобы тот не мешал спокойно заняться своим делом.

В саду еще один снайпер.

Надо предупредить Софию.

* * *

Я выскакиваю на открытое место длиной футов в шесть между листвой и стеной дома. Шесть футов – это где-то с полсекунды, но тем не менее снайпер успевает вогнать в этот промежуток пулю. Пуля попадает мне между лопаток, сшибая меня одной лишь своей скоростью. Я по инерции проношусь мимо окна вечеринки, брякаясь о стекло кабинета в неполных шести футах от трех человек, жаждущих моей смерти, соударение активирует датчик освещения, и меня озаряет, как Таймс-сквер в канун Нового года.

Я комично съезжаю по окну, оставляя смазанные следы контакта. Чтобы устранить их, служанке потребуется лестница, три тряпки и несколько часов усердного труда.

Привет, Дрюкапалуза.

Майк поднимает голову, ожидая увидеть большого глупого пса, снова врезавшегося в стекло, но вместо него зрит искренне вашего – человека, ставшего его немезидой.

Или, как выразился бы Зеб: «Ты – гребаный разводняк, сунувший ключ в машину Майка».

В чем я могу распознать комбинацию трех высказываний: про развод, про ключ в конвейере и о духе из машины.

Почему я думаю об этом сейчас? Приоритеты, идиот!

Без толку. Мне выстрелили в спину. От этого не отвертишься.

И ты хочешь, чтобы это было твоим последним интеллектуальным упражнением? Анатомирование словоблудия Зеба?

Что там насчет развода?

Майк недоуменно таращится на меня, не зная толком, как отнестись к явлению меня народу, но я могу насрать на его недоумение, потому что я умираю.

Или нет?

Лады, меня припечатало к окну, как игрушечного Гарфилда к ветровому стеклу. Но доводилось мне чувствовать себя и похуже – и остаться в живых.

Но как я мог пережить пулю между лопаток? Мое сердце не имеет права биться до сих пор.

Рюкзак. Он сшит из кевлара.

Мне всадили пулю в рюкзак.

Спасибо тебе, младенец Иисус.

Подумать только, я почти готов был отказаться брать рюкзак у алжирского парня, потому что тот хотел за него двадцать баксов. В конце концов он отдал рюкзак в подарок к светошумовым гранатам. Мне надо позвонить этому типу и выдать ему одну из этих правдивых клиентских историй для его веб-сайта.

Встав с кресла, Майк идет ко мне, морща лоб в попытке сообразить, что к чему. На его месте я бы очень обеспокоился здоровьем бедного ирландца, прилипшего к моему окну, помог бы забраться внутрь на чашку чаю, но Майк очень предсказуемо уклоняется с пути гуманизма, извлекая вместо того из-под мышки никелированный револьвер и нацеливая его мне в голову.

Я не знаю, кем себя воображает Майк, но хотелось бы мне, чтобы он выбрал какой-то один стереотип и придерживался только его. Я только-только привык к его роли пластикового пэдди[71], как ему втемяшилось, что он Джесси Джеймс.

Никелированный?!

Очевидно, Майк решил сперва стрелять, а уж после задавать вопросы через медиума, потому что он взводит курок и ставит ствол напротив моего глаза, брякнув им по стеклу.

Нелепость какая-то. Теперь он собирается стрелять сквозь собственное окно вместо того, чтобы отодвинуть дверь?

Позади него я вижу Фортца. По-моему, он ухмыляется, но может быть, просто вставил капу вместо выбитых зубов. Впрочем, когда он осознает, что только что уплатил Майку несколько штук за поиски человека, все время скрывавшегося у Майка в саду, радость его несколько поубавится. Как говорится, у любой медали…

Лучше б Софии тут не было. Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Если повезет, лицо будет неузнаваемым, а проверить мой член ей в голову не придет.

Шанс выстрелить Майку так и не выпадает, потому что кто-то его опережает.

Второй снайпер.

Я скулой чувствую вибрацию соударения от окна, а затем меня осыпает стеклом. Сквозь радужный шквал осколков я вижу, как голова Фортца исчезает. Выстрел я не слышу, как и второй, от которого разрывается сердце у Кригера.

Этот парень хорош. Три выстрела – три десятки.

Окно обрушивается внутрь, и я кубарем вваливаюсь в дом следом за ним. Майк уже накивал пятками, и секунды спустя я слышу рычание мотора его «Бенца»; он удирает. Попутно я осознаю, что из-за этого долбаного «Приуса» даже не узнаю, выбрались ли София с Зебом.

Я напрягаю слух, пытаясь уловить вежливое урчание электродвигателя, и мне кажется, что действительно слышу его, пока не замечаю холодильник для пива в углу кабинета.

Мля.

Так что я лежу там в позе для введения, дожидаясь, когда снайпер прикончит меня. Кригер находится у меня прямо перед глазами, и я вижу, что у него фингал под глазом от удара порнозвезды. Конечно, окруженный кровавым кольцом кратер у него в груди будет малость посерьезнее. Я велю себе отвести глаза, но слишком поздно, этот образ уже впечатался каленым железом в галерею ужасов моего рассудка.

Может, это и станет моим пеклом – слайд-шоу всех этих чудовищных вещей, что я повидал или сотворил.

Все еще жив.

Это правда. Парень до сих пор не прикончил меня. А мог бы, если б хотел, тут уж никаких сомнений. Снайпер ухитрился выпустить три смертоносных пули, прежде чем кто-либо успел отреагировать. Это просто-таки спортивная стрельба по мишеням.

Так почему ж я жив? Единственное, что приходит мне в голову, – потому что мой труп парню не нужен.

Ему нужны были Кригер и Фортц, и, наверное, он думал, что я собираюсь их предупредить. Может, он оставит меня тут в покое, и Майк сможет пристрелить меня, когда вернется.

Ой, минуточку.

Собака вдруг перестала выть. Главный на подходе.

Хотелось бы мне дать бой. Хотелось уйти как профессионал, но все, на что я способен, – это лишь лежать здесь пластом. Наверное, я мог бы сделать грандиозное усилие и немного потрепыхаться, но не хочу умирать, трепыхаясь. Есть в этом что-то дурацкое, а кто хочет умирать дураком? Я осознаю, что так и не наказал никому позаботиться о Софии. Может, Зеб позаботится о ней и будет держать свою мотню застегнутой…

Разумеется. Зеб – король гуманистов. Человеческое братство для него превыше всего.

Я чувствую крепкую ладонь, прижатую к моему рюкзаку. Затем рука перемещается к моему плечу, и мужик переворачивает меня на спину, будто последнюю карту в покере. Я вижу его руку в перчатке, с которой капает кровь, и понимаю, что он проводит зачистку. Прикончить меня ему – все равно что покончить со страданиями пса.

Парень весь из себя упакован, как ниндзя, не считая ботинок армейского образца, в точности как мои. Через плечо у него винтовка со сверхдлинным глушителем на стволе, что и объясняет, почему я не слышал никаких выстрелов. Я не узнаю тип винтовки, но выглядит она дорогой – топовая модель. Порой по вещи сразу видно, что она ценная. Впрочем, к вину это не относится. Нужно быть обалденным сомелье, чтобы определить цену бутылки исходя только из цвета содержимого.

Снайпер-ниндзя дергает плечом так, что винтовка сразу оказывается у него под мышкой, предохранительная скоба спускового крючка ложится в ладонь, а глушитель целит мне прямо в лицо.

Отличный прием. Отработанный.

Теперь я могу умолять, дыхалки мне хватит. Но этот тип – профи. С равным успехом я могу спорить с Арнольдом Терминатором из первого кино, где он был беспощаден, но не из второго, где Арни оказался хорошим роботом.

Затем что-то происходит. Парень вроде как узнает меня. Его голова отдергивается где-то на дюйм, и я вижу, как глаза его чуточку расширяются.

– Ты, – говорит он.

И это действительно я. Тут не поспоришь. Вопреки надежде я уповаю, что хоть раз в жизни быть мною для разнообразия окажется хорошо.

– Ага, – кашляю я, а это требует изрядного мастерства – кашлять и говорить одновременно. Кашлять я не собирался, уж как-то вышло само собой.

– Хреноглот, – замечает ниндзя, покачивая головой и издавая звук наподобие трех коротких выстрелов через глушитель – возможно, смеется.

Приставив кончик глушителя к моей переносице, он грозит мне пальцем в перчатке, забрызгав кровью, и значение жеста очевидно.

Не ходи за мной.

Ему незачем беспокоиться. Я и не собирался идти за этим парнем. Подстрелил меня раз – позор тебе; подстрелил меня дважды – позор мне, а я в этой жизни хлебнул позора – мало не покажется, уж поверьте.

И пока он грозит пальцем в четвертый, уже излишний раз, рукав ниндзи чуточку задирается, и я вижу дюйм кожи между перчаткой и манжетой. Желтоватой кожи с двумя цветными фенечками на запястье.

Я заставляю себя в данный момент об этом не думать. Не выказывать никаких признаков узнавания, потому что это может переменить мнение ниндзя насчет того, чтобы помиловать меня. Я зажмуриваюсь и веду себя так, будто совершенно и полностью раздавлен. Вообще-то я вовсе не играю.

Я считаю до тридцати, пытаясь сосредоточиться на числах. Ни на чем больше. Никаких выводов. Затем открываю глаза, вижу, что ниндзя скрылся, и думаю:

Пабло.

Долбать мой старый хрен, это был Пабло. Очевидно, личный тренер Эдит обладает парочкой талантов, полезных и за стенами спортзала.

Кригер и Фортц были болтающимися концами, а концы – в воду.

Почему же помилован я?

Глупый вопрос. Я помилован, потому как Ронни предупредила Эдит, что если со мною что-нибудь случится, она придет разбираться.

Пабло повезло, что он выстрелил мне в рюкзак.

Вообще-то это гениально. Эдит отправляет Кригера и Фортца домой к местному гангстеру просить помощи в поисках меня. Затем Пабло их убирает. Майк не захочет попасться с двумя продажными копами в своем особняке, так что, вероятно, избавится от трупов.

Мило и чисто. Вот только я сунул свой разводной хер в машину.

К счастью для моего разводного хера, на мне был кевларовый рюкзак.

* * *

Мне требуется минут пять, чтобы подняться на ноги и проверить комнату вечеринки. Пол усеян массой брошенных бокалов для шампанского, но там ни души. Для разнообразия Зеб поступил как велено и увез Софию отсюда к чертовой бабушке. Еще минут пять спустя я уже чувствую себя в состоянии одолеть восхождение через стену. Но прежде чем покинуть эту загородную скотобойню, мочусь в бутылочку от воды из гостиницы. Вообще-то меня пока не слишком поджимает, но я донес бутылку досюда, так что будь я проклят, если не воспользуюсь ею.

Глава 11

Я просыпаюсь в своем гостиничном номере от «твита» Саймона.

Если ты не уверен, как интерпретировать мои слова мудрости, пожалуйста, спроси. Уж чего мне никак не надо, чтобы пациенты вытворяли штуки от моего имени.

По-моему, Саймон заручается индульгенцией от того, что может отколоть выводок его пациентов.

Испытываете комплекс мессии? Звоните на пейджер доктора Иисуса.

Фраза малость чересчур. В смысле, кто же в наше время еще верит в Иисуса? А если хотите увидеть, как подростки ржут до усрачки, попробуйте растолковать им, что такое пейджер. Расскажите им про кассетные магнитофоны, и они подумают, что старый ублюдок в трусах с памперсами завирается.

Вот конспект моей беседы как-то раз с племянником Джейсона:

Я: Песни писали на длинную ленту. Шесть песен на сторону, потом надо было перевернуть.

Племянник: Что перевернуть?

Я: Ленту в аппарате, но только аккуратно, а то аппарат мог зажевать ленту, и ее пришлось бы разглаживать карандашом.

Племянник: Отгребись, Гэндальф. Ты всю эту лажу выдумал.

Пять минут спустя я получаю еще сообщение, на сей раз от Майка.

Сейчас же вали в клуб, паренек. Надо все закруглить. Приезжай к полудню, а не то…

Блин.

Я-то надеялся, что вчерашняя ночь травмирует Мэддена. Да и в вопросительном знаке в конце эсэмэски Майка нужды нет. Будто мы не знаем, что случится, если я не сделаю, как велено.

Я собираюсь выдать видео Томми. Смотреть ли его до самого конца – решать уже самому Майку.

* * *

Так что я пускаюсь в свой радостный путь навстречу с пулей в лоб. Если бы мне пришлось составлять список возможных травмирующих моментов в жизни ирландского мужчины, классический выстрел в голову был бы прямехонько там вкупе с экзаменом по вождению и поворачиванием папаши на бок, чтобы тот не захлебнулся блевотиной, особенно когда испытываешь искушение, чтобы рвота сделала свое дело. Это естественная причина, правда ведь? Кто ж обвинит десятилетнего пацана?

Может, я уже говорил вам, что все эти ретроспективные вспышки – не мое? Наверное, я ляпнул это как раз перед тем, как впасть в ретроспекцию.

Но у меня не ретроспекции как таковые, зато отличная память на все плохое. Подумаю о маме – и вижу, как она плачет в углу, прижимая к груди кухонное полотенце, чтобы прикрыть порванную блузку. Подумаю о малыше Патрике – и вижу его круглое лицо и кривые зубы, которым наверняка нужны скобки, лиловые кляксы синяков на его щеках и как он думает, что он плохой мальчик, что все это его вина.

А еще помню выстрел в голову. Угадайте, откуда? Из этого Ливана, вот так сюрприз, правильно.

Зеб говорит мне: «Что за фуфло насчет ЭТОГО Ливана? Просто из Ливана, усек? Ты ж не говоришь ЭТА Ирландия или ЭТОТ Израиль».

На что я нахожусь: «Ты же говоришь ЭТИ Соединенные Штаты».

Так продолжалось пару часов, пока Зеба не постиг один из его периодических стояков и ему не пришлось, извинившись, удалиться на двадцать минут. Этот тип прям как «Верный старик»[72], когда он только угомонится? Ему же уже за сорок, огурец ему в глотку!

В общем, мое воспоминание о выстреле в голову. ООН забросила нас в Дамур бросать строгие взоры на местных, свихнувшихся к чертям на мести милиционерам НФОП и ДФОП, только что надругавшимся над кладбищем, выкапывавшим гробы из аккуратных могил, казнившим уйму христиан и намалевавшим партизан «Фатх» с «АК-47» в руках на стене церкви.

Краткое отступление: у всех революционных групп есть свои умельцы по части настенных росписей. Вдохновенная настенная роспись способна на 10 процентов сократить число неопределившихся, не говоря уж о том, чтобы внушить революционерам уверенность в собственной правоте. Эти ребята не просто мазюкают стены краской – это такой же законный вид искусства, как граффити. Бэнкси[73] никогда не испытывал угрюмого злорадства по поводу автоматных очередей, вышибавших куски из его полотен. То, что художник, сотворивший массу славных вещей на Фолс-роуд, на самом деле был ольстерским юнионистом, в дни марша нацеплявшим свой оранжевый шарф, – в ирландских республиканских кругах секрет Полишинеля. Наверное, если окажешь ценные услуги, сойдешь за своего.

В общем, вернемся в Ливан. Вот мы, значит, въезжаем в кузове грузовика прямиком в гущу последствий резни. Я наверняка знаю – потому что мы провели опрос в грузовике, – что двенадцать и пять десятых человек из шестнадцати понятия не имели, что означает НФОП или ДФОП, не говоря уж о разнице между группировками. Откуда у нас в расчетах взялись пять десятых человека, даже не представляю.

В ходе прочесывания территории мы наткнулись на фалангистского милиционера, повязавшего в проходе выпотрошенной церкви полудюжину террористов Красной Армии Японии. Уже давненько поговаривали, что красноармейцы помогают Народному фронту, хоть я и всегда думал, что это казарменный треп. Но вот они, эти парни, на коленях, по большей части держатся стоически и готовы заплатить высшую цену за свою роль в недавней резне. Не знаю, как одинокий фалангист управился с логистикой, накладывая путы на шестерых вражеских солдат, но было вполне очевидно, что он собирается воспользоваться их беспомощным положением, дабы отправить красноармейских мальчуганов прямиком к жемчужным вратам или во что они там верят, яростно уповая, что там будет наблюдаться вопиющее отсутствие девственных гурий, вышедших их поприветствовать.

Секунду мы вроде как просто таращились – честно говоря, просто были малость ошеломлены. Да и заинтригованы, будто видели это все по телику. Миротворцы как таковые не выступают ни на чьей стороне, и уложи мы этого суперсолдата, это привело бы к уймище рапортов и разборов. Томми Флетчер выдал парню свой фирменный рев, пугающий коров, вслед за чем:

– Эй, дерьмоглот! Отвали от пленных.

В ответ фалангист испуганно вскрикнул, а затем выстрелил первому красноармейцу в голову. Тот секунду выглядел чуточку огорченным, будто у него машина не завелась, а затем повалился.

– Мля! – гаркнул Томми, бросаясь на стрелка. Мы все последовали его примеру, и последовала макабрическая версия игры в догонялки – мы орали какой-то вздор, пока фалангист метался между красноармейцами, стремясь уложить всех, кого сможет, прежде чем мы его усмирим.

К моменту, когда мы навалились на него, парень успел уложить пятерых и сумел бы завершить комплект, если бы его откровенно архаичный «люгер» не разнесло у него в руках, оторвав ему пальцы.

Забавный ли это случай в ретроспекции? Можно ли откопать крупицу юмора в цепочке домино японских террористов?

Только не для меня.

По-моему, она чересчур длинна, и яркость образов на самом деле утаскивает меня на дно. Парень с пистолетом, в ужасе взирающий на собственную изувеченную руку. Последний японский солдат, тонким, чистым голосом поющий простую мелодию. Я пытался отыскать эту песню с тех самых пор. Не знаю зачем. Звучало так, будто он повторяет фразу «Остави ны», но это навряд ли. Не тот язык. Воздух в церкви был прожарен до красноты и удушлив от влажности, и эти миазмы липли к нашей форме. А Томми сидел верхом на фалангисте, которому было лет восемнадцать, устроив голосование по вопросу, рапортовать ли обо всем этом или просто валить дальше, сделав вид, будто ничего не случилось.

Так что мы избрали путь непротивления. Мы отпустили уцелевшего пленника на свободу, воспользовавшись путами, чтобы связать фалангиста, чем, должно быть, заслужили неохотное одобрение богов иронии, и убрались к чертям от этой кровавой бани, потому что выпутаться из трехсторонней неразберихи иначе как воняя чем-то, кроме страха и смерти, попросту невозможно.

Кстати, однажды ночью в казармах мы разобрались, чем пахнет страх, и я по сей день придерживаюсь этой формулы: 50 процентов затхлого пота, 30 процентов кишечных газов и 20 процентов вони твоей собственной персональной адской дыры. Учуянный, когда стряслось то плохое, что с тобой стряслось.

Когда страх подбирается ко мне, для меня первым сенсорным сигналом становится смрад той церкви со связанными трупами, забившими проход, попирая призраки невест, шествовавших по нему в сопровождении своих гордых отцов.

Я голосовал в точности так же, как все остальные. Убираться к чертовой бабушке.

Остави ны.

Знаю. Смахивает на возвратную вспышку, но у меня ретроспективных вспышек не бывает.

* * *

Теперь осталась лишь одна горящая проблема. Это не моя проблема, и не я ее зажигал, но я должен ее потушить, пока эта метафора от меня не улизнула и никто не сообразил, что за чертовщину я несу.

Повестка проста: Ирландец Майк Мэдден считает, что я еще в долгу перед ним. После всего случившегося дерьма Майк по-прежнему считает, что у меня остались неоплаченные счета. Я начинаю думать, что этому типу всегда мало.

А еще я знаю инкриминирующие вещи вроде того, как он вкатил меня во все это дело с Ши и Веснушкой, будто какого-нибудь троянского коня – блестящего снаружи, смертельного внутри. Когда открываешь дверцу, ведущую внутрь, через дыру изнутри вырывается погибель, будто Ахиллес. Наверное, если образ надо растолковывать, то образ этот вроде как излишний. И все же, думаю, штуковина с троянским конем сработала бы, если б я оставил ее в покое.

В общем, теперь мне надо отправляться к нему и надеяться, что оборот событий в отношении Ши настроил его благодушно. Майк не только вышел из тени Нью-Йорка, но и идут разговоры, что он выберет слабину Ши, что сделает его настоящим игроком, а это пригодится, если кому-либо из «Джерсийских парней»[74] обрыднет слушать байки о том, что ирландцы действуют только на местах.

И возможно, Майк объявит, что мы квиты, и все мы сможем вернуться к своим делам.

Возможно, но с такой же вероятностью гиена выплюнет кусок красного мяса, который затем съест супермодель, что невероятно в первую голову потому, что гиены не едят мяса, да и супермодели не очень-то на него налегают; далее, вполне очевиден вопрос гигиены, а в-третьих, наличествует географический фактор, поскольку не так уж много супермоделей болтается в Африке к югу от Сахары.

Не считая Иман.

И Варис Дирие.

Невероятно, вот что я пытаюсь сказать.

Пожалуй, мой мозгоправ был мозго-прав. Может, я чересчур деконструктивен, но я бы настаивал, что на данный момент образовательная ценность просмотра «Полиции моды» несомненна.

В духе оптимизма по поводу будущего никаких стволов я с собой не беру. А еще знаю, что стоящий при дверях устроит мне обыск полостей.

По опыту мне известно, что не следует говорить с Майком, пока он не кинет первую вафлю – обычно около одиннадцати. И хотя кровь у Майка зеленая, он ярый сторонник брачного права чисто английских феодальных господ, так выводившего из себя Мела Гибсона в «Храбром сердце». Так что я вхожу неспешным шагом чуть после крайнего полуденного срока, чтобы дать Майку шанс сбросить пар. Признаюсь честно, пребывать на улице, где никто не целит в меня из пушки, мне как-то не по себе. Я то и дело совершаю обманные шажки в сторону на случай, если какой-нибудь парень смотрит на меня с крыши через «Цейс», и добираюсь до квартала Майка без единого выстрела в мою сторону, так что либо я просто параноик, либо мои зигзаги действительно работают.

Пожалуй, надо наслаждаться тем, что ты не мишень, пока лафа не кончилась.

Мистер Нособород Недди Уилкок стоит у дверей, демонстрируя миру свою лучшую физиономию крутого парня, хотя, по-моему, взмок как мышь в своем темно-синем костюме, которые Майк заставляет носить своих людей. Составьте вместе волосы на лице и костюм – и получите уйму тепла, излучающегося в крохотные мозги. Вот вам рецепт жестокой катастрофы.

Я приближаюсь к Недди медленно и нарочито, потому что, похоже, этот тип на грани, и это мой треклятый промах. Я не могу не цапаться с Уилкоком, потому что он не в меру искренне относится ко всему этому «гангстеризму». Он целыми днями изводится, как бы не уронить лицо или что кто-то его не уважает. Для Недди на каждой мелочи будто свет держится. Чтобы просто дойти до угла, он должен прямо ощетиниться угрозой. Кто-нибудь должен сказать Недди, что выглядит это так, будто у него запор. Когда Бог сталкивает тебя на пути с таким настырным типом, ты просто-таки обязан постебаться, как сказал мой достойный цитирования приятель Зебулон Кронски: «Когда находишь такую здоровенную елду, грех с ней не побаловаться».

Лучше и не скажешь.

Так что я стараюсь, чтобы Уилкок хорошенько меня рассмотрел, пока я поднимаюсь по ступеням.

– Эй, Недди, – говорю я, – как делишки сегодня? Борода выглядит хорошо. Травообильно.

Я понимаю, что слишком застебал этого паренька, а искренности он не узнает в упор.

– Какая, блин, трава? Отшибись, Макэвой. Я сотворю благо, когда отрежу твой член и вгоню его тебе в глотку.

Я бы поклялся, что это цитата из «Крестного отца» в упрощенной версии.

– Все мы хотим дожить до того дня, Недди, – отзываюсь я дружелюбно и перехожу к бизнесу: – Как там Майк? Как у него прошел утренний?..

Вместо того чтобы окончить вопрос, я дважды подмигиваю, что у блатных означает минет.

– Не, – говорит Недди. – Он прослушивает новую танцорку. Келвин ее привел.

Майк возглавляет пару клубов приватных танцев на веселой улице Клойстерса длиной ровно в два квартала. Он считает правильной практикой бизнеса устраивать каждой потенциальной работнице персональный смотр. Вдобавок он заправляет закусочной, но как-то не рвется интервьюировать официанток, потому что им предстоит носить в руках то, что Мэдден собирается сунуть в рот.

Так что Майк по-прежнему копит свое утреннее напряжение. Не самый лучший момент, чтобы выторговывать перемирие.

– Лады. Пойду возьму латте и вернусь через часок.

Недди смотрит на меня волком.

– И только попробуй не вернуться через час, блин.

Ну вот, поехали.

– Я только что сказал, что вернусь.

Недди наклоняет голову, чтобы окрыситься до максимума, и борода у него ощетинивается.

– А я только что сказал, что только попробуй не вернуться через час, блин.

Недди использует вековечный прием запугивания через повторение с добавочным выгребыванием (WINAWBSB[75]).

Я решаю огорошить его окончательно.

– Ага, а ты чего-нибудь хочешь, Недди-о? Латте? Нет, сдается мне, ты смахиваешь на костлявый тип мокаччино, правда ведь?

Как и следовало ожидать, экзотическое название напитка воспламеняет Недди. Я слыхал, он однажды врезал даме по горлу, потому что она спросила, читал ли он «Сумерки»[76].

– Какая, блин, мока? Фруктовый напиток? Ты называешь меня костлявым фруктом?

Надо сдать назад, или этот бандюга однажды ночью зарежет меня в переулке.

– Лады, Недди. Остынь. Я вернусь через час, честно. Как боевик боевику. Честь гангстера.

Телефон Недди звонит. В качестве рингтона у него «Глаз тигра»[77], и мы оба бам-бам-бамкаем под нее несколько секунд, пока он не отвечает. В том-то и проблема с хорошими мелодиями в качестве рингтона – порой хочется послушать припев.

– Да, блин, – говорит он. – Ыгы, блин.

У Недди блинов не счесть. Будто выполняет норму.

– Не будешь ты пить никаких педрильских напитков, Макэвой. Босс видел тебя по гребаной камере слежения, так что заходи и займи позицию.

Я испепеляю взглядом пластикового жука, пришлепнутого к дверной раме. Похоже, у меня свидание с сухостойным ирландским паханом.

* * *

Внутри атмосфера аж гудит от предвкушения. Свет пригашен, и Майк со своими ребятишками сидят небольшим полукругом перед импровизированной сценой с подвешенным позади экраном. Я вижу, что Майк на взводе, по тому, как он хлопает себя по ляжкам, а будь света еще чуть поменьше, готов спорить, он вывалил бы свою елду. Мне надо сыграть свою партию прямо сейчас, или я рискую застрять здесь на весь день.

– Мистер Мэдден! Эй, Майк, нам надо поговорить.

Майк едва удостаивает меня взглядом.

– Ага, Макэвой… Погодь минутку, паренек. Может, две. Пристраивай свою жопу.

Я всерьез подумываю перейти в оперативный режим прямо здесь. Строго говоря, я не вооружен, но могу причинить немалый ущерб и без оружия. А эти подельники буквально повысовывали языки, господи боже! Я мог бы переломать приличное число костей, прежде чем Майк сообразил бы, что происходит.

Как ни привлекательна эта идея, это было бы самоубийством. Они могут позволить себе дюжину жертв, я же не больше одной. Так что я усаживаю свою задницу и прокручиваю в голове речь, которую должен произнести перед этой шайкой извращенцев.

Второй номер Майка – Келвин – подскакивает к подмосткам и хлопает по воздуху, призывая к молчанию.

– Ладно, парни! Мистер Мэдден. У меня здесь нечто необычное, но дайте шанс. Эта девчонка – просто денежный станок.

– Да уж пусть постарается, – говорит Майк, оправляя промежность своих брюк. – Последняя девица, что ты приводил, дергалась, будто ее лупят током. Я платил этой корове, чтобы она не раздевалась.

Все смеются, но добродушно. Похоже, у Майка никаких пагубных последствий после стрельбы у него дома. Да и с какой стати? Он жив и на несколько штук богаче, и все это по цене двух окон, которые, вероятно, и без того нуждались в замене стекол на пуленепробиваемые. А сегодня для Майка второй день в раю: попускать слюни, глядя на танцовщицу, урвать пару минут в задней комнате, выстрелить мне в лоб.

И все это хорошо.

Выйдя из-за занавеса, девушка взбирается на подмостки. Она действительно нечто: длинные ноги гимнастки, блестящий наряд танцовщицы живота и лицо, слишком красивое для этих скотов.

– Ладно, Кэл, – замечает Майк. – Она красава, надо отдать тебе должное, паренек. Но у меня уйма красоток.

– Подождите, мистер Мэдден, для полного впечатления нужны световые эффекты.

Келвин спрыгивает со сцены и нажимает несколько клавиш на своем ноутбуке. На экране начинается коловращение психоделических спиралей, и помещение заполняет лучшая классика поп-джаза Шаде.

Шаде. Когда поет эта леди, ни один из живущих гетеросексуалов не может не переключиться в режим легкой расфокусировки.

Движения девушки идеально вписываются в настроение. Никаких традиционных выкрутасов бедрами и потираний, эта танцовщица – воплощенное медленное соблазнение. Ее руки вытворяют какие-то индийские штуковины, а таз движется так, будто в нем пара дополнительных суставов.

Это очень отвлекает.

Келвин знает, что привел победительницу.

– Я же сказал, что она задевает за живое, мистер Мэдден, – заявляет он.

Ну, поехали. Три, два, один…

– У меня тут как раз кое-что живое, паренек, – говорит Майк как по команде, а затем: – Пошли, дорогуша, довольно дразнить, посмотрим товар.

Танцовщица плавно спускается с подмостков, будто шагающая пружина. Она знает, кто здесь намазывает хлеб маслом, и нацеливается на Майка, будто на какого-то полубога. А уж глаза-то у нее – здоровенные, карие, способные одурачить мужика настолько, что он поверит, будто это не профессиональные отношения. Как и все до единого в помещении, я забываю свои беды и в глубине души понимаю, что если б девушка попросила меня сейчас уйти с ней, я бы всерьез над этим задумался.

Никогда не понимал этой байки про Саломею – до сей секунды.

Танцовщица наседает на Майка, и тот пытается вести себя непринужденно, будто такое случается каждый день. Я замечаю, что Келвина немного потряхивает, как будто он из-за чего-то нервничает, а затем я замечаю кое-что еще. Что лиц без кадыка в этих стенах нет.

Ни фига себе! Смелый ход, Келвин.

Подавшись вперед на стуле, я жду взрыва.

Танцовщик сбрасывает свой усеянный блестками топ, и никаких сисек под ним нет. Девочка оказалась мальчиком, и мне кажется, Келвин мог переоценить уровень толерантности своего босса.

Ирландцу Майку требуется секунда, чтобы врубиться, но когда до него доходит, реакция его оказывается комичной. Мэдден совершает движение, которое я могу описать лишь как бросок назад, хотя ни за что бы не поверил, что дородный старпер на такое способен, если б не видел это собственными глазами. Выхватив пистолет, он размахивает им, всерьез раздумывая, не перебить ли всех в комнате.

– Это… это он… – наконец выпаливает Майк.

Я не могу удержаться и понимаю, что Зеб мной гордился бы.

– Это он, это он, завуаленный шпион?

Майк поворачивает пушку на Келвина, который мог бы стать фаворитом, но на сей раз переступил черту.

– Что это за вопиющая, горбатогорная, содомитская гомосятина, Келвин?!

– Я думал, вы сразу поймете, мистер Мэдден, – говорит тот и, клянусь, малодушно делает полупоклон.

Майк яростно сопит носом, беря нервы в кулак.

– Ага, я понял. Потому что понял. Кто бы не понял? Я трахнул достаточно телок, чтобы понять, когда кто-то не телка.

– Ага. Конечно. Вы вроде как гуру по телкам, мистер Мэдден.

Никто не лижет жопу менее деликатно, чем Келвин, но Майку лижут жопу так давно, что он попросту больше не чует запаха говна.

– Это правда. Гуру по телкам. Спроси любую женщину в этом городишке. – Он украдкой бросает взгляд на танцовщика, скукожившегося за спиной у Келвина. – И народ за это платит?

– Шутите?! Большущие деньжищи. Мона огребал… а пять штук в «Коррале». Пять штук за неделю.

Как говорится, деньги решают все.

– Пять штук? За одну неделю?

– За шесть дней, если точнее. По средам она выходная.

Майк фыркает:

– Она – это он, вот кто она. И с этого момента она занята все семь дней. Пусть начинает в «Фойе» сегодня же вечером.

– Само собой, мистер Мэдден. Она благодарна за этот шанс.

Майк хмурится, а он это делает, когда думает.

– Ага, но повесь табличку или что там. Знаешь ли, некоторые клиенты не так восприимчивы, как я. Я не хочу, чтобы кого-нибудь из наших хватил сердечный приступ.

Келвин открыт для любых предложений.

– Ага, табличка. Говорящая «трансвестит-шоу» или что-нибудь в том же духе.

– Может, «шпи-он»? – невинным тоном роняю я.

Мозг Майка со скрипом перебирает варианты и в конце концов приходит к решению, что найти весь эпизод уморительным – для него самое лучшее.

– Шпи-он, – возглашает он, шлепая себя по ляжке, так недавно соседствовавшей с очевидной эрекцией. – Это удачно. Ты меня уморил, паренек. – Он многозначительно подмигивает Келвину, как бы говоря, что настало время заняться серьезным бизнесом, и его второй номер поспешно выпихивает Мону в боковую дверь.

– Мне нравится веселить народ, – отзываюсь я. – Когда возникает такая пресс-перктива.

Майк щурится:

– Эй, попридержи язык! То, что мы смеемся, вовсе не значит, что я размяк.

Иисус, умоляю, заткни механизмы совладания моей глупой пасти.

Майк садится прямо, собравшись для серьезной речи. Довольно валять дурака со стриптизершами и тэ дэ.

– Вчера вечером ты подписал свой смертный приговор, паренек, – переходит он прямо к делу.

По-моему, приговор был подписан задолго до того; может быть, я малость и поторопил казнь, но меня недавно побили фаллоимитатором, так что мои суждения могут быть несколько елдовыми.

А еще у меня есть козырная карта. Видео Томми.

– Лады, Майк. Почему бы не дать мне шанс представить свое дело?

– У тебя мандраж, Дэнни? – интересуется Майк, катая по столу пустой стакан для виски; тот брякает каждой гранью, чем очень раздражает, и мне приходится скрипеть зубами, чтобы не дать себе шлепнуть Майка по руке.

– Я в порядке, Майк, – ровным тоном отзываюсь я. – Бывал я и в более глубоких дырах с людьми похуже.

Майк собирается, чтобы копнуть поглубже и добыть искренний гнев.

– Ты пришел в мой дом, – наконец говорит он. – В мой треклятый дом.

– Я был в жопе, Майк. И туда сунул меня ты.

– Ты переступил черту, Макэвой.

Должно быть, это кодовая фраза, потому что головорезы Майка вскакивают на ноги, выхватывая пижонское оружие. Трудно поверить, что эти образчики Дикого Запада по сей день существуют в стране первого мира.

Я чувствую, как знакомая гудящая пелена окутывает мой мозг, заклинивая автоматические предохранители. Блоки оценки долгосрочных последствий теперь недоступны.

– Я такой, Майк. Всегда переступаю твои драгоценные черты.

– Сперва я теряю родную мать, потом должен смотреть, как ты рыскаешь у меня в саду, подвергая опасности жизнь моей дочери… Может, мы и не на той стороне закона, Макэвой, но есть же кодекс.

– Как учила тебя дорогая усопшая мать, – предполагаю я.

Мэдден попадается на удочку, в восторге от того, что я подкинул ему связку со следующей частью его речи. Его жирное картофельное лицо сияет радостью счастливого совпадения.

– Да, в точности, паренек. Там, откуда я, люди заботятся о своих семьях и делают то, что велит мамочка.

– Все, что она им говорит?

Майк целует палец и гладит им фотографию, прикрепленную к его лацкану.

– Вплоть до буквы. Моя мама была мудрым человеком. Порой я думаю, что эльфы поделились с ней магией.

Двое из мальчиков Майка начинают мычать «Сердце мое за морем, в Ирландии» настолько тихо, что, может статься, мне это лишь чудится.

– Моя мамуля вырастила нас восьмерых на три шиллинга в месяц. Восьмерых!

Обуреть. Даже Джон Фицджералд Кеннеди не удостоился столь непомерно размалеванных посмертных славословий.

Я наседаю на Ирландца.

– А, разумеется, она всего лишь была святой.

– Была. – Майк шмыгает носом. – А я даже не смог ее похоронить.

Меняет галс в мгновение ока. Наш Майк просто живчик.

– Зато я могу похоронить тебя. – Он склабится, хотя на щеках еще не просохли слезы, пробирающиеся вдоль морщин. Его физиономия напоминает ирригационные каналы в рисовой каше. – Ты угрожал моей семье.

Я вижу, куда он клонит. Это классическое самооправдание. Майк не воспринимает себя как монстра, так что должен изложить свои резоны, на случай если Господь смотрит.

– Майк, прежде чем ты завернешь меня в пластик, я должен тебе кое-что показать.

– Правда? Ты не собираешься маяться фигней, паренек? Я не в настроении. Уже минул полдень, а я еще ни разу не спустил.

Я медленно извлекаю телефон.

– Майк, ты должен посмотреть это. Твоя мама хотела бы, чтобы ты это посмотрел.

Мэдден выхватывает телефон у меня из руки толстыми пальцами.

– Сотовый телефон? У мамы сотового телефона отродясь не было.

– Да не телефон, – говорю я. – На нем есть видеосообщение, стоит на паузе. Просто коснись экрана.

Насупленные брови Майка подразумевают, что такую важную персону, как он, не следует утруждать прикосновением к экрану, а на случай, если его хмурый взгляд поймут неправильно, Майк заодно озвучивает:

– Гребаные крохотные телефончики. В лом возиться, клянусь Иисусом. Кучка синезубой онанизации.

Онанизации? Неохотно признаю, что впечатлен.

Келвин, зашикав Мону в гримуборную, возвращается как раз вовремя, чтобы предложить свои услуги по аудиовизуальной части.

– Мистер Мэдден, – говорит он. – Я могу перекинуть это на большой экран, как два пальца обоссать.

Майк швыряет телефон ему:

– Валяй, паренек. У меня от этих приблуд зубы сводит. После VHS я за ними больше не слежу.

Пока Келвин мылит видеофайл на свой «Макбук», я мило улыбаюсь человеку, сердце которого вот-вот вырвет из груди и проволочет по асфальту HD-призрак его собственной матери.

Не самый ли это жестокий поступок в моей жизни?

Возможно.

Но справедливости ради надо сказать, что я подвергся жестоким провокациям. Время от времени я делаю штуки, которые поначалу особого впечатления не производят, но закольцовываются в памяти, чтобы преследовать меня годами. Вплоть до этого момента номером один среди актов жестокости, когда-либо свершенных Дэниелом Макэвоем над другими людьми, был летний вечер в армейском учебном лагере Керраг в графстве Килдэр, когда я подбил сослуживцев устроить темную салабону из Донегола за то, что тот испортил время отделения на полосе препятствий. Челюсть у парня сломалась, и сломал ее мой пинок. Я почувствовал, как кость подалась под моим ботинком и хрустнула. Я так в этом и не признался. Пусть вина ляжет на плечи всей группы. Донегольца комиссовали, так что, может статься, я спас ему жизнь, вот что я твержу себе.

Ты не бесхребетный задира. Ты спас ему жизнь.

Фуфло. Я сам выбрал. Пошел легким путем.

Я Не Такой Уж Плохой. Нет, нет, нет.

По-моему, того паренька тоже звали Майк.

Неужто знамение? Не следует ли мне дать Ирландцу Майку амнистию?

Я гляжу в глубоко посаженные глазки соискателя на звание крестного отца, и мне приходит в голову, что он, наверное, обрушит на Софию молот собственной рукой.

В жопу милосердие. Я должен выкарабкаться из-под этого типа.

– Где, к чертям, это видео, Келвин? – надувает губы Майк. – У меня дела, знаешь ли.

Власть делает взрослых мужей детьми. Мой папочка был такой же. Его уловка состояла в том, чтобы накрутить себя по полной программе, а уж затем изобрести хлипкий повод для этого. Он не мог просто дать выход ярости, потому что был злобным ублюдком. Нет, ему требовались оправдания, и помоги Бог всякому, кто посмеет оспорить его резоны. Помню, он пришел домой с бегов с грозовой тучей на плечах, проставив уйму денег на клячу, налетевшую на первый же барьер и сломавшую шею. Обвинил мать во флирте с молочником и дал ей яростную затрещину, или подачу сверху, как он частенько называл этот удар, когда пара-тройка стопок грела ему кишки.

Молочнику на нашей улице было восемьдесят семь лет, и у него была самая натуральная деревянная нога. Десять лет я считал, что этот мужик – пират в отставке. Нынче деревянных ног уж не увидишь. В наши дни куда ни плюнь, сплошь углеродное волокно.

Может, причина в мыслях об отце, но я вдруг впадаю в тихую ярость.

– Эй, Майк, – говорю я. – Прежде чем мы посмотрим это видео, я хочу, чтобы ты знал: как бы там ни повернулось, я с твоим говном завязал.

Майк толком не знает, как реагировать. Хочет отделаться смешочками, но, по-моему, слышит сталь в моем голосе.

– Правда, паренек? Завязал с моим говном, а? Это возможно. Это вполне возможно.

Я не отзываюсь ни словом, но готов выскочить из кресла, потому что велик шанс, что как только кино пойдет, Майк слетит с катушек.

– Поехали, мистер Мэдден, – сообщает Келвин, даже не догадываясь, что скоро он будет легендарным казненным вестником. – Видите, я просто приложил это видео к письму и отправил его с телефона на мой компьютер. А поскольку у вас тут есть Wi-Fi, это ноль проблем в буквальном смысле. А так долго – из-за размера видео; я не хотел его сжимать, жертвуя качеством, потому что мы выводим его на большой экран.

Судя по виду, на Майка это объяснение нагнало такую скуку, что того и гляди голова скатится с плеч.

– Дети, – говорю я, и Мэдден взглядом отвечает: «Уж мне-то не рассказывай».

Хорошо, что мы контактируем. Это определенно наш последний шанс.

– Поехали, босс. – Келвин нажимает на клавишу пробела с такой же торжественностью, как президент, запускающий ядерную атаку из своего чемоданчика.

Мля. У меня мандраж. Эйфория. Мне хочется хихикать. А еще я смущаюсь за Майка, ну, знаете, он ведь все-таки человек, как ни крути. А ни один сын не захочет видеть то, что вот-вот предстоит Майку. За вычетом разве что греческого парня Эдипа.

На экране появляется окно видео.

– Та-да! – провозглашает Келвин, отступая от экрана, в попытке преувеличить важность воспроизведения видео, дабы скомпенсировать свой предыдущий ляпсус. Он почти наверняка об этом пожалеет.

Качество фильма превосходное. Изумительно, чего только не сделаешь с помощью телефона в наши дни.

Майк со своим техническим кретинизмом при любых разговорах о компьютерах настроен по умолчанию на скуку. Если б кто-нибудь спросил у Майка Мэддена, «Мак» у него или ПК, тот, вероятно, ответил бы, что у него в Уотерфорде есть кузены Макдональдсы. Несмотря на это, я не удивляюсь, когда нечто на экране пробивается сквозь его апатию.

– Погоди-ка, – оживляется он, – это мамочкина комната.

На экране мы видим спальню – прямо-таки позаимствованную из каталога «Комната ирландской мамочки», вкупе с лоскутным одеялом на кровати с балдахином и горой подушек, достаточной для удушения кита. За изголовьем кровати из чугунного литья висит банальная вышивка.

Это и есть комната его мамочки. Я знаю, потому что смотрел этот клип, и расплывающаяся по роже Майка широкая теплая улыбка вот-вот будет стерта напрочь.

Камера чуть поворачивается, захватывая в кадр пожилую даму.

– Мамочка сделала прическу, – выдыхает Майк. – И зубы.

Деликатно кашлянув, миссис Мэдден смотрит прямо в зрачок камеры.

– Это сообщение для моего сына Майкла, – говорит она, воистину воплощая собой Ирландскую Мать, игнорировать которую себе же хуже.

– Да, мамочка, – автоматически отзывается Майк, и если кто-нибудь из его людей мечтает получить пулю в живот, ему сейчас самое время хихикнуть.

– Майкл, мой дорогой друг надежно информирует меня, что ты в Соединенных Штатах Америки затеваешь всяческую дребедень. Что ж, бизнес мужчины – его личное дело, и я горжусь тем, чего ты сам достиг, и прекрасно осознаю, что порой нужно разбить несколько яиц, чтобы приготовить омлет.

– Да, мамочка. Вот именно, мамочка. Спасибо, мамочка, – долдонит Майк, повинуясь с наслаждением.

– Но Топ… мой добрый друг и сам имеет доброго друга, а ты держишь пушку у виска этого человека. – Голос миссис Мэдден взбирается на октаву вверх, до истерических интонаций. – А он ирландский солдат! – Пожилая леди подается вперед. – Солдат, Майкл, как двое из твоих собственных возможных отцов.

Видел я, как люди обнажают душу, выворачиваются наизнанку, но чтобы с такой брутальной эффективностью – крайняя редкость. Майк во всех отношениях стал восьмилетним мальчиком, писающим себе в штанишки.

– Мамочка, – говорит он умоляющим тоном, будто она жива. – Тут же все ребята.

– А теперь послушай меня, малыш Мики, – говорит его мать с суровым взором. – Сними этого самого Дэниела с крючка. Оставь его в покое, сын, а если тебе надо разрядиться, убей пару английских мальчиков.

– Не могу, мамочка, – ноет Майк. – Я дал слово.

Миссис Мэдден наезжает на него, как паровой каток.

– И никакой чуши несусветной насчет долга или обязательств и слышать не желаю. Я твоя мать, и я велю тебе отозвать своих псов. Я никогда ни о чем тебя не просила, Майки, и сейчас не прошу. – Она наклоняется к камере. – Просто сделай, как велит твоя мамочка, или я буду преследовать тебя и на том свете. До свиданья, Майк. Позвони мне в пятницу. – Миссис Мэдден кротко улыбается тому, кто держит камеру. – Как получилось, Топотун?

– Топотун? – переспрашивает Майк.

Мужской голос за кадром отвечает:

– Идеально, Зайка.

Голос с акцентом графства Керри, хотя порой, когда нужен дополнительный напор угрозы, акцент становится сплошь белфастским.

– Зайка? – выкашливает Майк. – Я…

Он не находит слов. На его месте я бы расстрелял компьютер или Келвина, пока не дошло до худшего, но он в данный момент почти не соображает.

А худшее впереди. Хуже некуда.

– Отключи камеру, – просит миссис Мэдден.

– О, конечно, я ее уже отключил, – врет Томми Флетчер.

Слезы наворачиваются Майку на глаза, и он запихивает ладонь в рот, чтобы удержать готовый вырваться всхлип.

Я вдруг чувствую себя виноватым. Майк видел довольно. Ни один сын не заслуживает видеть то, что идет на этой ленте дальше.

Лады. Мысль донесена. Я намеревался ткнуть Майка носом, но, честно говоря, я бы лучше пристрелил его, чем подвергать подобному.

– Ну, всё, Келвин, – говорю я. – Можешь давить на стоп.

Келвин не сводит глаз с экрана.

– Заткнись к черту, Макэвой. Ты мне не босс.

Спорить не время. Каждая секунда этого видео вгоняет новый гвоздь в душу Майка, так что я поднимаюсь, делаю два стремительных шага к Келвину и бью по клавише пробела на его клавиатуре. На экране застывает стоп-кадр лица миссис Мэдден.

– Дальше тебе лучше не смотреть, – заявляю я Майку. – Уж поверь мне.

– Мамочка, – лепечет Майк. – Мамочка.

В этот момент Недди с его носовой бородой приходит в голову ляпнуть:

– Эй, Майк. Клевый бабец. Нам не станцует?

Сунув руку в карман, Майк извлекает ее с тускло поблескивающей бронзой, украшающей костяшки.

– Убирайся к чертям, – бросает он мне, и, видит бог, я бы не поставил сейчас против этого человека, даже если б он вышел на ринг против Майка Тайсона на пике его карьеры.

Подмигнув Келвину, я одними губами произношу: «Только заберу свой телефон».

Пять секунд – и меня уже здесь нет, не дам двери съездить себя по заднице и так далее и тому подобное.

Надеюсь, Недди Уилкок останется в живых, потому что мне нравится, как его имя рифмуется с «педик-подстилка». Звук бьющегося стекла проскальзывает под дверью, и я понимаю, что самое малое Недди предстоит какое-то время питаться через соломинку.

Кому какое дело? Пусть гоняются друг за другом. Может, Недди выбьется наверх.

Мне плевать, твержу я себе. Тут так: или я, или кто-то другой, но не я.

На улицу пробивается резкий треск ломающегося дерева.

Я выискиваю в своем телефоне подходящие к месту «твиты». Но там ничего. Даже гаджеты отказываются меня утешить.

Остави ны.

Глава 12

Если хочешь дожить до самой смерти, уловка в том, чтобы не дать себя убить.

Я приберегал этот самородок почти до самого конца, потому что звучит он дьявольски очевидно, чем может вызвать легкий зубовный скрежет. Но для большинства людей «не дать себя убить» не требует ничего эдакого – просто продолжай заниматься тем, чем уже занимаешься, разве что перестань налегать на майонез, который в той или иной степени – жидкий жир.

А вот с Дэниелом Макэвоем совсем не так. В последнее время, похоже, мне приходится совершать немалый крюк со своего пути, только бы обогнуть туеву хучу горячих точек, вспыхивающих по всему этому открыточному нью-джерсийскому городку, почти всякому кажущемуся оазисом покоя и безопасности.

Должен признаться, такое внимание старухи с косой малость меня огорчает. Лады, на передовой в бронежилете ты вправе ожидать ежедневной порции ракет и шрапнели, но я-то вышел из этой игры уже почитай два десятка лет назад, однако по-прежнему что ни день уворачиваюсь от пуль.

Ну по меньшей мере я получил некую передышку от Ирландца Майка Мэддена, хотя не сомневаюсь, что лишь временную. Майк довольно скоро измыслит обходной маневр, отправив меня на какую-нибудь другую безрассудную самоубийственную миссию. Продолжать так до бесконечности нельзя. Нужно разрешить эту ситуацию с Майком раз и навсегда.

Моя «твиттерная» птичка чирикает, и я отыскиваю свежайшие крупицы мудрости Саймона.

Норма – целиком вопрос восприятия. Если только не убиваешь людей и не демонстрируешь свою наготу школьницам. Вот это ненормально.

А когда моя очередь быть нормальным?

Я стою на тротуаре перед домом Софии, чувствуя, как сердце колотится из-за одной этой близости, и думаю:

Если хочешь быть нормальным, Дэн, ступай прочь сейчас же.

Я не ухожу. И даже искушения такого не испытываю.

* * *

София открывает дверь в халате, волосы у нее мокрые, а лицо отмыто. Я толком не знаю, что из этого заключить. Обычно, когда София не играет какую-нибудь роль, она для меня потеряна в сумрачных дебрях депрессии. В такие ночи я ючусь на кушетке, только для уверенности, что не случится ничего дурного. До сих пор София справлялась в одиночку, но я чувствую себя ответственным, потому что позволил ей стать зависимой от меня. Мои широкие плечи приняли на себя часть ее тяжкого бремени, и без меня эта красивая леди будет безмерно одинока.

А может, я просто тешу собственное эго выдумкой, будто София Делано зависит от сурового матерого ветерана войн Дэниела Макэвоя.

– Хей, Дэн, – говорит она, и из этого короткого приветствия я могу сделать два вывода. Раз: София знает, кто я такой. И два: она спокойна, откуда следует, что она приняла свой литий.

Мне проще, когда София на своих лекарствах, не отрицаю, но отчасти я желаю, чтобы нашлось такое местечко, где ее конкретная разновидность сдвига по фазе в порядке вещей прямо на улицах. Когда она включает эту индивидуальность, меня тянет к ней, как мотылька к неону.

Может, нам следует перебраться в Голливуд. Или в Голуэй.

– Привет, София, дорогая. – Я кладу ладони ей на плечи, как эполеты. – Как ты себя чувствуешь?

Она прислоняется ко мне, прижимаясь щекой к моей груди, и если б мы могли так стоять вечно, меня бы это вполне устроило, но скорее рано, чем поздно у малыша Дэна начнут возникать идеи. Я упиваюсь моментом, пока он длится, приглаживая ее светлые волосы к скальпу и думая, что ласкать череп женщины – ощущение интимнее некуда, а заодно думая, что не стану озвучивать эту теорию Зебу, который подымет ее на смех.

– Мне лучше, – сообщает она. – В моей глупой голове еще туман, но лучше. Мне снился молоток.

Я привлекаю ее поближе.

– Это сон. Здесь никаких молотков.

Она содрогается в моих объятьях.

– Хорошо. Я всякое вытворяла, Дэн, но молотки?! Если в дело идут молотки, пора прыгать с моста.

– Никаких молотков, – повторяю я. – Просто кошмар. Тебе надо и дальше принимать свои таблетки.

София пятится на пару шагов, и я жалею, что поднял вопрос о лекарствах.

– Ты не понял, Дэниел, – хмурится она. – С таблетками я не я. Они выпивают из меня жизнь. Может, мне и не хватит сил причинить кому-нибудь вред, но и любить кого-нибудь я не могу. Я становлюсь картонной фигуркой. Ты не можешь понять, каково это, но это не твоя вина.

Она протягивает ладонь – оливковую ветвь, и я позволяю ей втянуть себя внутрь.

– Ты для меня единственный, Дэн. Если б ты не объявился, даже не знаю, что сталось бы с Софией Делано. Ничего жизнерадостного, это уж наверняка.

Я захлопываю дверь движением пятки.

– Я буду объявляться, дорогая, пока я тебе нужен. Об этом не беспокойся. Все уладится.

Она смеется, потому что реплика и вправду дерьмовая, но я не против, потому что смех – это здо́рово, правда ведь? Лучше, чем молотки.

– Уладится? О, Дэн, ирландская ты задница! Давно ты здесь? Никогда ничего не улаживается. Все мерзкое дерьмо прет из Нью-Йорка через верх, и то, что не тонет в Гудзоне, прибивается к берегу в Джерси.

Метафора довольно мрачная и малость чересчур близкая для меня, так что я возражаю, хоть и знаю, что только попусту теряю время.

– Теперь это не так, дорогая. Теперь мы вошли в моду. Клойстерс стал фешенебельным городом-спутником. Здесь цены на недвижимость практически не снизились.

Этот аргумент чересчур скучен, чтобы выжить в одной комнате с Софией Делано.

– О боже мой, не бери в голову, Дэнни. Давай посмотрим пару эпизодов этого ковбойского дерьма, что тебе нравится, и ударим по пивку.

– Это «Дэдвуд». И тебе не следует много пить на литии. Это влияет на твои уровни.

София уже на полпути к холодильнику.

– Пиво – не алкоголь, Дэн. Я думала, ты ирландец.

Пиво и «Дэдвуд» с Софией, уютно прильнувшей к моей груди. Выглядит довольно идиллически, или, как сказал бы Зеб, «слаще, чем обмазанная медом армида», что может показаться оскорбительным, но куда осмысленнее, чем большинство его «баянов». Уйти на боковую пораньше мне определенно не повредит, особенно в свете завтрашнего грандиозного повторного открытия «Слотца».

– Хорошо, дорогая. По одной пива.

– Может, по две? – кричит она из кухни. – И отключи свой телефон. Я не хочу, чтобы твой бойфренд-доктор названивал.

Я отключаю в телефоне звук, веля себе насладиться этой интерлюдией здравомыслия.

София приносит пиво, чокается со мной и сворачивает к ванной.

– Хочу выгнать бо́льшую часть влаги из волос. Почему бы тебе не заняться пока этой бутылкой, а я потом вернусь с другой?

Когда фен с воем пробуждается, я, опустившись на софу, шарю между подушек в поисках пульта дистанционного управления.

Я ищу пульт на софе. Это вполне нормально. София сушит волосы, как обычный человек. Как водится у подружек.

Одну ночь. Хотя бы одну ночь.

Я делаю большой глоток пива, чувствуя, как его прохлада неспешно распространяется в груди, и, должно быть, на минутку отключаюсь, потому что следующим делом волосы Софии щекочут мне нос, пока она укладывает голову у меня на груди.

– Это чудесно, – говорю я.

– Ага, – отвечает она. – Хотела бы я, чтобы так было все время.

Будто она выхватывает желания из воздуха у меня над головой.

Сквозь рубашку я чувствую, как ее сердце бьется в клетке груди, будто крылья птицы о прутья. София волнуется.

– Тебя что-то тревожит?

– Я должна сказать тебе о Кармине, – сообщает она с дрожью в голосе.

При обычных обстоятельствах я был бы в восторге оттого, что этот разговор наконец-то состоялся, но как раз теперь я устал, эгоистичен и хочу лишь наслаждаться этой красивой женщиной и прижимать ее к груди, сколько удастся.

– Нет нужды, – отзываюсь я. – Во всяком случае, не сейчас.

– Я должна сказать тебе, Дэн. Если мы собираемся когда-нибудь…

Пойти дальше? Получить шанс? Наверное, что-нибудь из этого.

– Лады, но не доводи себя до расстройства. Только пунктиром.

София припадает к моей груди, как прилипала.

– Я была очень одинока, вот оно что. Глупая девчонка, слушавшая свои записи Блонди и мазавшаяся дешевой косметикой. Родители мои умерли, и я была в доме одна-одинешенька.

Я знал, что здание принадлежит Софии. Она живет на доход от четырех апартаментов. Она жила бы куда лучше, занимайся какой-нибудь мужик уборкой вместо того, чтобы позволять жильцам делать это самим взамен квартплаты.

– Когда я познакомилась с Кармином, он казался таким замечательным. У него был «Мустанг», знаешь ли, и он являл собой вроде как противоположность моему папе. Через полгода мы обручились. Через год поженились. Он был у меня первым.

История настолько заурядная, что хоть плачь. Уж казалось бы, человек вроде Софии Делано мог бы пережить более впечатляющее крушение, а не эту скорбную житейскую повесть.

– Не знаю, что пошло не так. Может, секс… знаешь ли, я ведь была совсем новичком по этой части. Я делала все, что хотел Кармин, но он вечно был недоволен. Начал выпивать чуть ли не с утра. Забирал всю квартплату и пьянствовал где-то целыми днями.

Я похлопываю ее по плечу. Жест довольно жалкий, но я малость подрастратил почву под ногами.

– Кармин никогда не выпускал меня из дому и не пускал никого в дом. Однажды он погнал почтальона пинками вдоль по улице за то, что тот сказал «привет». Бедолага сказал «привет», и всё.

Об этой разновидности безумия – контролируемой ревности – мне известно все. Перед моим мысленным взором Кармин начинает обретать черты моего доброго старого папаши.

Потому-то ты и любишь Софию, болван. Ты защищаешь собственную мать.

Откровением это не назовешь. Всякий посмотревший пару эпизодов «На лечении»[78], ухватит, что к чему. Саймон Мориарти швырнул эту психострелку в меня месяцы назад. И все же меня потрясает, насколько это отвечает истине.

Может, как раз потому ты и не спешишь забраться под одеяло.

Вот минус собственного мозгоправа: после него все дистиллировано до погребения папули в собственном дворе и копуляции с мамулей. Вот вам маленький намек: если вас когда-нибудь отправят на лечение, просто признайтесь в эдиповой штуковине под конец второго сеанса и купируете свой приговор месяцев на шесть.

– Его отлучки были все дольше и дольше. Возвращался он с татуировками, воняя другими женщинами. Зачастую, когда Кармин звонил, чтобы убедиться, что я дома, и велеть приготовить обед, а после являлся через три недели, то если еда не была готова, он взвивался до потолка. Это ужасно, Дэн, просто кошмар. Я была просто раздавлена.

«Ты раздавлена по-прежнему», – думаю я, но высказать этого никак не могу, так что оставляю при себе.

– Затем однажды на Рождество у нас был грандиозный скандал из-за индейки. То ли пережарена, то ли недожарена, не помню. Он ударил меня лопаточкой, Дэн, треклятой лопаточкой! Так что я схватила термометр для мяса и сказала, что он покойник, если еще раз хоть пальцем ко мне притронется. Я говорила всерьез, помоги мне бог, этот человек разбудил во мне убийцу, но я все еще любила его.

О внутреннем убийце я знаю все. Моей матери так и не перепал шанс прикончить отца. Может, я сделал бы это за нее.

– Так что он удалился. Просто ушел. Месяцами он звонил и велел мне накрыть стол. Он так и не вернулся, но звонил годами. Ублюдок. Всякий раз, когда звонит телефон, я подпрыгиваю и всегда держу в холодильнике миску салата – знаешь, на всякий случай.

Ублюдок. Угу, самое подходящее слово для него.

– Я спалила все фотки, Дэн. Все до единой, какие смогла отыскать, но по-прежнему вижу его лицо по всему проклятому дому, ежеминутно и ежедневно.

Какое-то время София плачет, и мне хочется составить ей компанию, это может принести катарсис, но мне кажется, что Софии может понадобиться скала, чтобы опереться прямо сейчас, так что я похлопываю ее по плечу, поджимая губы.

– Полный ублюдок, – сочувственно приговариваю я. – Жопа с ушами.

Но крохотная малодушная частичка моей души гадает, что это за салат, и я ненавижу себя за это и умоляю свой желудок не заурчать как раз сейчас. Может получиться неловко.

София плачет, должно быть, добрый час, ее крохотное тельце сотрясается рядом с моим, будто раненая зверушка, и я понимаю, что мы достигли поворотной точки.

– Я собираюсь остаться на лекарствах, – наконец признается она, толчками выбрасывая из себя слово за словом. – Я хочу жить, Дэн. Я хочу, чтобы мы с тобой вышли – на обед или что-нибудь эдакое. Может, в кино.

Я бы хотел погладить ее волосы, но рука у меня от веса головы Софии онемела.

– Детка, я бы хотел. Честное слово. Я бы с радостью.

И хочу. Честно. Интересно, насколько шикарно в кинотеатре с этими парными сиденьями? Джейсон говорил, что они откидываются. Я ни разу не видел кино «Аймакс», потому что предаваться благоговению в одиночку кажется мне попустительством себе, раз теперь для нас открыт целый мир совместных переживаний.

Сев, София шмыгает носом.

– О боже мой! Наверное, я похожа на панду. Пойду чуток умоюсь, ладно? И принесу тебе еще пива. Холодного.

– Лады, – отзываюсь я, хотя предпочел бы провести так всю ночь, пусть рука хоть отсохнет.

Я провожаю взглядом Софию, мягко передвигающуюся по спальне, и мне приходит в голову, что в здравом уме она выглядит более жалкой, чем в безумии.

Это я могу изменить. Дайте только месяц. Дайте мне только сегодняшнюю ночь, ради всего святого.

Я только-только поставил серию «Дэдвуда», где у Эла выходит почечный камень, когда кто-то стучит в дверь. Три резких регламентных полицейских стука.

Блин.

* * *

За дверью стоит Ронел Дикон – вся из себя выставленное бедро и легавость; слова такого нет, а напрасно.

– Меня впустил старикашка, – объясняет она, потому что Хонг, наверное, произвел на нее впечатление. – Мудострадатель, знаешь его?

– Угу. Мистер Хонг. Нарушает кровообращение годами.

Надо думать, меня подставили по полной программе, раз Ронел выследила меня, и я надеюсь, что преамбула даст мне подсказку.

Она опрокидывает меня репликой:

– Помнишь, когда мы занялись этим внизу? Вот это было безбашенно!

Я нервно оглядываюсь через плечо. Софии незачем это слышать. Может, мне надо подделаться под ковбойский акцент, чтобы она подумала, будто голоса исходят из «Дэдвуда».

Ага, именно это ты и должен сделать. Пусть твоя психованная подружка подумает, что телик говорит о ней.

Так что вместо того я впускаю ее в прихожую.

– Ронни, в чем дело? У тебя что-то есть на Эдит? Ты пришла не затем, чтобы предаваться воспоминаниям. Мля, ты едва упомянула мне об упомянутой безбашенной ночи, когда я спасал тебе жизнь пару раз.

Я решил, что стоит подлить в коктейль жизнеспасительный фактоид. Кто его знает, вдруг у детектива Дикон есть чувствительное местечко, которое я просто пока не нащупал.

Ронни прислоняется к стене, и темно-синий плащ свисает, как накидка. Она так небрежна, что я начинаю тревожиться всерьез.

– Ага, я помню ту ночь, Дэнни. Ты очень старался, должна признать. Все жентельменские ласки и прочая муйня, но назавтра утром твоя подружка звезданула меня сковородкой.

– Это было блюдо для лазаньи, – поправляю я. – А кому врезали сковородой, так это был Хитрый Койот.

Ронни улыбается, и зубы ее в полумраке, как хищный «Тик-Так».

– Ты прозевал суть, Дэн. Сука уложила меня, так что расплата только ждала своего часа.

Она пришла за Софией.

Ненавижу повторять штампы, но все это вызывает у меня дурные предчувствия. Ронел не пришла бы сюда лично, если бы речь не шла о каком-нибудь престижном задержании, а насколько мне известно, за последние десять лет София покидала апартаменты лишь дюжину раз, так что же за чертовщину она натворила? Неужто Зеб втянул ее во что-то, когда они вместе совершали его визиты?

– В чем дело, Ронни? Если это какая-нибудь грошовая туфта, сделай мне одолжение, забудь.

Ронни выпрямляется, запустив большой палец за кобуру на бедре и вытолкнув пистолет.

– Убийство один – не грошовая туфта, Макэвой. Думаешь, я работаю допоздна из-за штрафов за парковку?

Убийство первой степени? Первым делом мне приходит в голову, что у Эвелин была какая-та запоздалая реакция на удар молотком. Такое возможно.

– Убийство? О чем это ты? Кого София могла убить?

– Тебя, Дэн, – ухмыляется Ронел. – Ну, знаешь ли, не тебя тебя. Тебя Кармина.

В ответ вложено очень многое, и мне требуется добрая секунда, чтобы его распутать.

– Ты говоришь, что София убила своего мужа?

– Настоящего, к счастью для паренька Дэнни Макэвоя.

Я ошеломлен. Отчасти откровением, но главным образом тем, что не очень в нем сомневаюсь.

В глубине души я всегда знал.

– Кармин мертв? Где его нашли?

Дважды моргнув, Ронни тянет воздух носом, будто собирается плюнуть, и я понимаю, что в деле у нее дыра.

– Мы не нашли труп как таковой.

– Нет тела – нет дела. Что за фуфло? Неужто уровень преступности упал настолько, что у тебя появилось время хаяться муйней со сплетнями?

Обычно я не осыпаю легавых отборным матом, но Ронни должна знать, насколько я против этого.

– Эй, Дэн, последи за языком. То, что я могу надрать тебе задницу, вовсе не значит, что я не долбаная леди. Comprendé?

Я ничуть не раскаиваюсь.

– Ну а чего ты ждала? Ввалилась сюда в мой выходной вечер и швыряешься обвинениями в убийстве без трупа… Я думал, мы почти подружились, Ронни.

На заднем плане мое сознание отмечает, что у меня осталось где-то полминуты, чтобы разобраться.

– Дело есть дело, Дэн. Я прежде всего полицейский и не позволю убийцам разгуливать на свободе.

Я нацеливаю на Ронни палец, но не тычу в нее.

– Это домогательства, вот что это. Почему ты вообще открыла это дело двадцать лет спустя? Потому что она приложила тебя сковородой?

– Блюдом для лазаньи.

Теперь я вижу, что когда тебя поправляют, это раздражает.

– Знаешь что? У тебя нет ордера, чтобы являться сюда, плюс ты вычеркнута из моего рождественского списка. Так почему бы тебе не закончить рабочий день к чертям или полезть в драку с настоящими преступниками?

Улыбка Ронни ни капельки не меркнет, и я понимаю, что у нее, должно быть, что-то есть. И от этой мысли у меня начинает сосать под ложечкой.

Софии ни за что не выжить в тюрьме. Дьявол, да она и суда не переживет.

– Мне надо знать, что у тебя есть.

Ронел идет вперед, и я должен либо отступить, либо стоять стеной.

Да пошло оно все! Я остаюсь на месте, приказав позвоночнику выпрямиться. Эта женщина однажды уже угрожала отстрелить мне причиндалы, и отголоски того пронзительного момента по-прежнему прошивают меня всякий раз, когда она вторгается в мое пространство.

– Скажи, Ронни.

– Я не должна говорить тебе ни хрена, шпак.

– Ты не смеешь сюда входить.

– Ты здесь не жилец, дорогой. Отойди.

– Тебе нужны как минимум веские подозрения, иначе дело рухнет в суде.

Эбеновое лицо Ронни светится, и я понимаю, что сыграл ей на руку.

– Веские подозрения? Пожалуй, можно сказать, что одно из них у меня есть. – Вытащив свой «Айфон», она открывает приложение «Звуковые файлы». – Это звонок на 911. Пришел вчера ночью, все линии были заняты, так что он ушел на запись. Мы записываем их все. СОП[79]. Ты ведь знаешь, что это значит, правда, солдатик?

Я испытываю страстное желание схватить телефон и растоптать его вдребезги. Но эти телефоны – крепкие ублюдочки, так что скорее всего я лишь опозорюсь, а то и сломаю стопу или подошву.

Стопу или подошву. Я умора.

Я знаю, что выслушаю это сообщение, но не хочу этого. Вопреки тому, в чем уверял нас Морфеус в своей речи о красной/синей пилюле[80], постижение истины не освобождает человека, а сказавший правду обычно зарабатывает себе этим койку на ночь в обезьяннике в ожидании встречи с каким-нибудь общественным защитником-молокососом, мучающимся похмельем от высасывания доз «Джелло» из пупка стриптизерши весь вечер. А если этот образ подозрительно детализирован, то лишь потому, что Зеб пару раз применял ко мне свое право на телефонный звонок.

Ронни стучит по экрану кроваво-красным ногтем, и файл начинает проигрываться. Голос тихий и невнятный, но все равно заполняет коридор и просачивается в комнату у меня за спиной.

– Изумительные громкоговорители в этих крохотульках, правда? – говорит детектив Дикон. – Когда я была ребенком, нужно было таскать за собой треклятый бумбокс, чтобы добиться такого же звучания.

Я не включаюсь в дискуссию о качестве динамиков. Вместо того я слушаю, что моя дорогая София сказала «фараонам», когда набрала 911 в жестоком пароксизме депрессии.

– Кто-нибудь должен приехать забрать меня, – говорит голос Софии, затем пауза, и я слышу бульканье виски в горлышке бутылки, пока она отхлебывает. – Я напала на даму с молотком. Можете поверить? Я была королевой красоты. А теперь я с молотком в доску. – Приступ смеха и снова виски. – Быть мною больше не безопасно. Меня нужно посадить под замок. Вы мне не верите? А как насчет этого? Я убила собственного засранца-мужа. О да, я убила Кармина из его собственного пистолета. Стреляла, пока не кончились патроны. Я любила этого человека, а он обращался со мною хуже, чем с собакой. Я застрелила своего мужа и должна отправиться в тюрьму. Там, где я сейчас, хуже быть не может.

Ронни присвистывает. Это уличающий компромат, и он еще не кончился.

– Нет? – продолжает София. – Забудьте о тюрьме. Ежели вы, парни, придете сюда, лучше приготовьтесь пристрелить меня. У меня есть оружие. И порошок сибирской язвы, целый мешок. Так что сперва стреляйте, а вопросы задавайте потом. Я опасна для общества и должна умереть. Эй, парни, вы слушаете? Я буду ждать.

И на том конец.

Сибирская язва? Туфта.

Я решаю поерничать.

– И кто бы это был?

В ответ Ронел Дикон лишь смеется, и я ее не виню.

– Ага. Как угодно, Дэн. Так что двигай. У меня здесь дело.

– Это не София, ты сама так думаешь.

Ронел встряхивает кистями – широко известный предвестник полицейского произвола.

– Я знала, кто это, с самого начала, Дэн. Так что осведомилась насчет Кармина Делано. Мерзкий субъект, мелкий банчила с притязаниями на сутенерство. Оказывается, избивал твою подружку в говно годами, прежде чем сорваться. Его машину нашли в Вайлдвуде у причала. Немного крови, но ничего столь уж подозрительного. Все думали, что Кармин смылся с одной из своих многочисленных подружек. Теперь же похоже на то, что твоя милая София нашпиговала его свинцом, помыла машину и свалила его в океан. Теперь я возьму ее и прогоню анализ ДНК всех «топляков» того периода. Как я понимаю, заявление о сибирской язве было бреднями.

Голова у меня идет кругом. Что, черт возьми, стряслось с «Дэдвудом»? Это было всего две минуты назад?

Я хочу защитить Софию, но не знаю, что предпринять. Кулаками или язвительными остротами эту проблему не прогонишь.

Если только не удариться в бега. Я мог бы повязать Ронни, и мы рванули бы в Канаду.

Дикон читает эту мысль у меня по глазам.

– О нет, и не думай удирать, – скептически бросает она. – Думаешь, после этой чуши о сибирской язве я пришла одна? Снаружи меня прикрывает пара парней. Сил внутренней безопасности тут нет лишь потому, что я их убедила, что твоя женщина юродивая.

– София не юродивая! – лепечу я. – У нее есть проблемы, и мы над ними работаем.

– Проблемы? Ты сам-то слышишь, что сказал, Дэн? Будто дерьмовая реклама валиума или в том же роде. Хочешь зачитать мне сейчас побочные эффекты? Нет, лучше я тебе скажу. Вследствие побочных эффектов свиданий с Софией Делано ты можешь притворяться, что видишь дерьмо, которого на самом деле нет, наблюдать, как она нападает на офицеров полиции, и выяснить, что полоумная миссис Делано вогнала в жопу своего засранца-мужа полдюжины патронов. – Ронел хлопает в ладоши в восторге от собственной речи.

– А у тебя в душе есть подлость, – говорю я ей, как отвергнутый влюбленный. – Я знал, что ты твердая, Ронни, и прямая как стрела. Но из этого ареста ты намерена выжать все унижения до капли. Ты и вправду надеялась, что я буду здесь?

Ей хватает приличия чуть зардеться.

– Просто уйди с дороги, Дэн. У меня лишь одни наручники, или я возьму тебя за воспрепятствование.

Ради любви люди творят всякие глупости, так что я говорю:

– Я тебе не препятствую. Пока.

Ронни приподнимает брови:

– Ты серьезно? Хочешь ввязаться из-за помешанной?

Кровь у меня уже бурлит, так что голос рассудка в моей голове не громче комариного писка.

– Ага, хочу ввязаться. А София не помешанная.

И тут, как по команде, слышу тихий голос у себя за спиной. Каждое слово истекает отчаянием.

– Нет, Дэниел. Я помешанная. Помешанная на всю голову.

София подошла сзади в носках, так что я ничего не слышал. Было время, когда мышь не могла подкрасться ко мне незаметно, но я уже старею, и чувства у меня такие же потрепанные, как эмоции.

– Нет. Нет, дорогая. Ты говоришь не то, что думаешь. Ты помнишь вещи, которые не случались, но ничего такого, что мы не могли бы поправить.

Глядя на нее, стоящую там, такую опустошенную, лишенную сияния, окружавшего ее, когда она была девушкой, и угашенного этим чудовищем Кармином, я осознаю, что процентов на 60 верю, что она невинна, а остальным 40 процентам насрать.

Чего бы то ни потребовало, эта женщина будет счастлива.

– Я здесь, София, – говорю я, загребая ее в объятья, и она кажется меньше, чем всего несколько минут назад. Радикальный план потери веса: «Выработайте психоз и склонность к смертоубийству и смотрите, как фунты тают на глазах».

– Мы справимся, – приговариваю я. – Я не ухожу.

– Трогательно, – замечает Ронни, уже стоящая в комнате, запустив большие пальцы в шлевки ремня.

Я бросаю на нее ядовитый взгляд.

– Эта сцена доставила вам то наслаждение, на которое вы рассчитывали, детектив?

Ронел хмурится:

– Нет, вовсе нет, Дэниел. Я тут закрываю «висяк», что должно увенчать меня лаврами, а ты вызываешь у меня чувство, будто я застрелила эту клизму Кармина своей рукой. Ты разве не знаешь, что злорадство – одна из завлекаловок этой работы?

Я прижимаю Софию покрепче:

– Извини, что обоссал тебе день славы, но это и есть персона, о которой мы говорим.

София хлопает меня по груди:

– Кармин тоже персона. Если я ему что-нибудь сделала, то должна за это ответить.

Я не вижу никакого способа избавить Софию от визита на Полис-плаза для допроса. И показываю Ронни указательный палец.

– Только дай мне секунду, лады?

– Я дам тебе аж десять, зануда. А потом вызываю подкрепление.

София отшатывается от меня:

– Ты должен отпустить меня, Дэн.

Я хватаю ее за плечи, глядя ей глаза в глаза:

– Ладно, дорогая. Тебя посадят в машину и отвезут в город для допроса. На самом деле они просто шарят впотьмах, потому что у них нет ничего, кроме телефонного звонка пьяной биполярной женщины, которая даже ничего об этом не помнит. Не говори ни слова, пока я не привезу туда адвоката, но даже после этого вся твоя история – «Я не помню». Уяснила?

– Я не помню, – повторяет София, а затем пытается выдавить из себя отважную улыбку.

Сердце у меня падает. София будет говорить все, что я велю, пока дверь комнаты для допросов не захлопнется за ней, и тогда она скажет все, что велит ей депрессия. Я чувствую, как конечности у меня покалывает, а периферию зрения поглощает тьма, и на секунду понимаю отчаяние Софии.

– Всё в порядке, малыш, – говорит она, поднимая руку, чтобы погладить меня по щеке. – Так оно лучше.

Ронни похлопывает по своим наручникам, и я понимаю, что мое время истекло. Если я не отпущу Софию прямо сейчас, кандалы будут извлечены и подкрепление ринется вверх по лестнице.

– Только продержись до меня, дорогая, – прошу я, чувствуя, что более готов расплакаться, чем когда-либо. – Продержись до моего подхода.

– Продержусь, Дэн, – обещает она, и я понимаю, что все кончено. Теперь она подпишет договор с дьяволом, только бы напроситься на наказание, которого она, по мнению ее расстройства, заслуживает.

Ронни берет Софию за запястья и мягко увлекает от меня, когда я замечаю фигуру у двери, и мое кельтское шестое чувство уведомляет меня, что сейчас все усугубится.

Куда уж к чертям тут усугубляться?

* * *

Мужик в дверном проеме выглядит так, будто его уделали в говно обезьяны. Волосы с одной стороны взъерошены, а с другой уложены в безупречную челку. На нем лазурный костюм с самыми натуральными золотыми эполетами – то ли ретро, то ли жестокое опережение вихляний моды, – а его мясистую верхнюю губу украшают усы а-ля Принс, извивающиеся в такт его тяжелому дыханию. Физически он особой угрозы не представляет, разве что вцепится мне в рожу и задушит своим пивным духом, но почему-то вид этого сального субъекта гасит последнюю искорку надежды, которую я пестовал, что сегодня дела могут обернуться к лучшему.

– Чё тут, черт возьми, творится? – Это первое, что изрыгает его рот с невероятным апломбом, будто он король той горы, на которой сидит, а вовсе не коротышка с гнусными волосенками и еще более гнусным костюмом. Затем он видит Ронни и металлические блики у нее на поясе, и все разительно меняется. Парень вытягивается в струнку и упирается взглядом в пол. Мгновенное и безоглядное подчинение.

«Бывший зэк, – осознаю я. – Да притом не такой уж бывший».

Я бросаю взгляд на Софию – глаза у нее распахнуты, будто она видит второе пришествие Элвиса и дышит часто-часто; такие вздохи – музыка для ушей любого мужчины.

И тут до меня доходит.

Господи, нет! Этот огрызок не может им быть. Я верю в совпадения, но это уж чересчур для совпадения. Это треклятое чудо.

Детектив Дикон берет ситуацию в свои руки.

– Что вы здесь делаете, сэр? Здесь осуществляется арест.

Огрызок не поднимает глаз.

– Я здесь живу, офицер. Это моя квартира.

Ронел смеется:

– Вы меня разыгрываете, правда? Вы Кармин Делано?

– Так точно, офицер, – говорит он, и от этих трех слов София для меня потеряна. Все труды последних лет смыты, как не было. Она отстраняется от моих объятий.

– Кармин. – София протягивает руки к этому типу, истязавшему ее годами. – Кармин, малыш…

Тип на миг вскидывает глаза на нее и трясет головой.

Не сейчас, говорит движение. Подожди, пока коп уйдет.

Недоносок все эти годы сидел в тюрьме. Не на том свете, а за решеткой.

Ронни нелегко примириться с таким головокружительным совпадением.

– Вы Кармин Делано? – снова спрашивает она. – И явились тютелька в тютельку в этот миг. Невероятно.

– Я только пришел к себе домой, офицер, – мямлит человек, претендующий на роль пропавшего мужа Софии, явившегося домой как раз в тот момент, когда его жену собирались упечь за его убийство.

Ронни узнает тюремную дисциплину с первого взгляда.

– Покажите мне руку, осужденный, – приказывает она, и Кармин без колебаний роняет свою дорожную сумку и закатывает рукав, обнажив предплечье, покрытое чернилами.

– Тюремные татуировки, – констатирует Ронни. – «Арийское братство». Мои любимчики. Когда вышел?

– Две недели, – угрюмо бурчит Кармин. – Отбыл двадцатку от звонка до звонка без УДО.

– Где?

– Истхэм, Хьюстон.

Ронни присвистывает.

– Свиноферма? Там муйней не хаются. Есть документы?

Вытащив из кармана кителя конверт, Кармин протягивает его Ронни.

– Только справка об освобождении.

– Поведайте мне, как вы угодили на «Ферму», мистер Кармин Делано, – велит Ронни, изучая бумаги.

– Вооруженное ограбление, офицер. Направлялся в Мексику и поиздержался.

– Вы кого-то убили, Кармин?

Тот переминается с ноги на ногу, как виноватый школьник перед кабинетом директора.

– Мужик в банке помер. Старик. Сказали, сердечный приступ.

Ронни сует бумаги в конверт.

– Значит, без УДО. Вам повезло, что не кончили с иглой в окружении зрителей.

– Да, мэм, – соглашается Кармин, но на Ронни его вежливость впечатления не производит.

– Мэм? Вот уж не думала, что люди из «Братства» зовут людей вроде меня «мэм». Ты не заметил, какого я цвета, сынок?

– Я только старался выжить, офицер.

Детектив Дикон шлепком припечатывает бумаги к груди Кармина. Крепко.

– Ага? Что ж, это фуфло насчет превосходства тут не катит. Твоя рожа теперь в моем лексиконе, Делано, так что уповай, чтобы никто не совершил никаких преступлений на почве ненависти, потому как если что, я приду прямиком по этому адресу. Уяснил?

– Абсолютно, офицер. Эти дни для меня позади. И я собираюсь свести эти тату лазером.

– Хорошо. Вот Дэниел знает косметического хирурга. Не самого надежного, зато дешевого. – Она оборачивается к Софии: – А вы! Хватит отнимать время у полиции своими признаниями под градусом. В следующий раз я найду, в чем вас обвинить.

С равным успехом Ронни может находиться в другом измерении, София ее попросту не замечает. Мне знакомо это чувство.

Дикон прикрывает полой плаща оружие, значок и наручники.

– Похоже, на тебя тут ноль внимания.

Я оборачиваюсь к Софии, чтобы проверить, так ли это. А не следовало бы, потому что я для нее сейчас невидимка. Она меня даже не узнает.

– Кармин, милый, – говорит она и, могу поклясться, источает сияние. – Я знала, что ты вернешься. Я знала, что ты меня любишь.

– Я мечтал о тебе каждую ночь, София, – отзывается он, и они тянутся друг к другу, как собаки, рвущиеся с поводков. – Даже когда меня опускали, я думал о тебе.

Опускали?

Это должно разрушить очарование, но нет.

– Бедный малыш, – воркует она. – Тебе делали больно?

Ронни дает тычок мне в плечо.

– Подвезти, солдат? Или ты собираешься докатиться в клуб на пятом колесе, которым стал?

Я хватаю DVD-бокс «Дэдвуд» с кофейного столика, будто последний ошметок своей гордости. Диск по-прежнему в плеере, но пусть уж там остается.

– Можно сесть вперед? – спрашиваю я, надеясь, что нижняя губа у меня не дергается.

Я шагаю к двери, будто в свинцовых ботинках, на каждом шагу ожидая от Софии хоть словечка.

Прощай, спасибо.

Хоть чего-нибудь.

Но от нее ни звука. Она больна, я знаю, и прикована к этому человеку geasa, однако от этого мое сердце не становится менее разбитым.

Вот так я и покидаю сцену.

Когда дверь за нами закрывается, я слышу топоток ножек Софии, бегущих по паркету в объятья Кармина.

Мой телефон чирикает, и я проверяю, что там.

Каннибализм – не единственный способ жрать людей живьем. Любовь не менее эффективна.

Я чуть ли не оглядываюсь, чтобы убедиться, что Саймон Мориарти не следит за мной.

Глава 13

В клубе по-прежнему царит немалое оживление, и держу пари, Джейсону не помешает помощь со списком недоделок, но на сердце у меня тяжело, а пальцы у меня слишком толстые для тонкой работы, так что я украдкой проскальзываю через заднее крыльцо, будто подросток, нарушивший комендантский час, чтобы выпить сидру, и по квадратно-спиральной лестнице взбираюсь в свои апартаменты.

Полы сотрясаются от танцевальной музыки, но, прожив немало лет в одном доме с Софией Делано, я могу спать при любой суматохе, не сулящей летального исхода. Раздевшись до трусов, я ложусь на кровать, способную принять все мое тело, если лечь по диагонали и не слишком ворочаться.

В конце концов, уснуть мне мешает не шум оформительских работ, а связанная с ними околесица. Джейсон и его мальчики улюлюкают во время работы, а еще я слышу ксилофонный перезвон бокалов, поднимаемых каждые пару минут. Человечество дотягивается до меня вкупе с чистой, бурной радостью этих ребят. Я знаю, что спустись я вниз и присоединись к празднованию, меня бы встретили с распростертыми объятьями, но я предпочитаю просто лежать здесь и страдать от зависти. Кстати, угрюмый настрой заразителен, и я наверняка доконал бы их вечеринку до смерти минут за двадцать. Все равно что заявился бы папаша Джейсона в своей футболке «Геи – порождения сатаны». Такая футболка у папаши Джейсона действительно есть. Джейсон додумался сказать отцу, что если геи – порождения сатаны, то он и есть дьявол во плоти. Отцу потребовалось пару дней, чтобы раскумекать это.

Так что я лежу здесь в кровати и тешу себя кислотной тоской, проигрывая события этой недели снова и снова, но неизменно возвращаясь к выражению остекленевшего обожания во взгляде Софии, когда Кармин замаячил у нее на пороге. Блин, она готова была выпрыгнуть из платья для этого парня прямо с порога.

Я дурачил себя. Я никогда ничего для Софии не значил.

Ничего. Ничегошеньки. Она даже не могла припомнить моего имени.

Долгими часами мои мысли кружат и кружат по нисходящей спирали самооценки, пока я в конце с криком «а, погребать!» не бреду в ванную, где нахожу пузырек почти не просроченного триазолама и проглатываю три таблетки всухую. Затем снова ложусь и смотрю, как солнце взбирается за моими льняными жалюзи, как дешевый спецэффект в теневом кукольном театре.

Уж теперь я наверняка засну. Наверняка.

Даже София не может состязаться с тремя таблетками триазолама.

* * *

Я сплю как убитый, и сны у меня смутные – наполненные темными тенями и сверкающими гранями. Единственный мазок цвета – малиновый круг восходящего солнца, превращающегося в розовые стринги, и остатки вины за постигшую Фортца и Кригера участь, которую я еще испытываю, испаряются вместе с последними обрывками сна.

– Поделом этим мудилам, – говорю я в потолок, потом скатываюсь с кровати в упор лежа, чтобы отжиманиями доказать себе, что еще не покатился под гору. И то, что я испытываю утренний стояк, которым любой приличный пещерный человек должен высекать огонь, тоже положительный признак – и в физическом, и в психологическом отношении, но отжимания у меня из-за него не настолько глубокие, как следовало бы.

Старый пес еще не испустил дух, несмотря на Софию.

И все же одно лишь упоминание ее имени сбрасывает мой напор эффективнее, чем воспоминание о Фортце в фартуке. Я валюсь потной раздавленной массой и понимаю, что еще не выбрался из эмоциональной чащи.

Шум казино просачивается между досками пола, откуда следует, что реконструкция еще идет, или я проспал грандиозное открытие, что меня бы вполне устроило. Джейсон, твердящий мне, чтобы я развеселился к чертям, – последнее, что мне сейчас нужно. Но я должен туда спуститься; что я буду за клизма, если не спущусь?

Я надеваю серый костюм «Банана Рипаблик», который купил на январской распродаже специально для этого случая, но он не дает мне импульса энергии, на который я надеялся.

Теперь ты болван-рогоносец в костюме.

Я беру телефон, чтобы посмотреть время и сообщения. Я прозевал массу и того и другого. Уже восемь тридцать вечера, у меня дюжина пропущенных звонков и пси-«твит».

Всем моим «твитам»: Будьте счастливы. Не упускайте день. Проживите его сейчас. От меня-то чего вам надо, люди?

Смахивает на то, что доктор Саймон подустал от своей онлайн-практики. Может быть, вселенский круглосуточный доступ далеко не так забавен, как он думал.

* * *

Я проскальзываю из своих апартаментов через смежную дверь на лестничной клетке прямо в бурлящую человеческую массу. Клуб набит посетителями.

Я откровенно изумлен.

Джейсон не пожалел сил с электронной рассылкой и так далее, но подобного оборота я не ожидал. Вокруг колеса рулетки толпа мужиков. Компания студентов колледжа делает ставки, швыряя двадцатки дилеру блэкджека, а кабинки забиты молодыми пижонами, сидящими за кувшинами пива.

Что-то с толпой не так, но я отмахиваюсь от этого ощущения, радуясь поводу отпраздновать хоть что-нибудь. Что угодно.

Хорошее начало. Мы можем пойти в гору.

Я замечаю Джейсона, работающего в зале. Пожимающего руки и хлопающего по плечам, будто он король на горе.

Он этого заслуживает. Если б не Джейсон, это заведение стало бы очередной жертвой рецессии.

Мне приходится буквально протискиваться сквозь толпу, чтобы подобраться к нему.

– Джейсон! – окликаю я. – Эй, Джей!

Джейсон одет в светло-голубой костюм с брошью на воротнике его искрящейся шелковой рубашки. Он подчеркнул черты лица и заменил бриллиант в резце рубином.

Выглядит он хорошо.

Джейсон видит меня и, готов присягнуть, на секунду впадает в легкую панику.

– Дэн! Где ты был? Что скажешь?

Я хватаю его за плечи, как брата.

– Что скажу? Это изумительно. Невероятно. Как ты, черт возьми, привлек сюда всех этих людей?

Здоровенный мужик зарумянивается, как девица.

– Социальные сети, партнер. Поработал на клавиатуре. Уйма парней искали местечко вроде этого.

Схватив с проплывающего мимо подноса бокал, полный зеленого пойла, я салютую ему.

– За тебя, приятель. Может, мы даже сможем оплатить счета, если удержим хоть некоторых из этих клиентов.

Джейсон имитирует удар, я имитирую блок, расплескивая половину своего напитка.

– В жопу счета, чел! – кричит он в потолок. – Мы сорвем банк!

Озираясь сегодня, поверить в это нетрудно, так что я решаю игнорировать ирландско-католический голос ханжества и пессимизма, мешающий мне слишком уж умиротвориться и хоть раз в жизни насладиться моментом.

Я опрокидываю в себя то, что осталось в бокале. На вкус как лаймовое желе, но с изрядным градусом.

– Что это за чертовщина? – спрашиваю я, наконец откашлявшись.

Джейсон посылает воздушный поцелуй в сторону бара.

– Марко – гений коктейлей. Этот он называет «Одноглазый змей». Хочешь еще?

Я должен остановиться сейчас же – или обречь себя на похмелье.

Разве я не должен здесь распоряжаться? Разве я не должен следить, чтобы каждый занимался своим делом?

А с другой стороны, после такой недели…

– Какого черта! – говорю я. – Погнали!

Сегодня для разнообразия я приму ирландский стереотип.

* * *

Некоторое время спустя я сижу ссутулившись в своем офисе, заплетающимся языком бормоча себе под нос. Когда я пью, наблюдается три отчетливых стадии: оптимизм, самобичевание, песнопения. Я в момент влетаю в самую середку второй, прямиком на гребне вины, понося себя за то, что я в точности как отец, и как раз подобный курс прикончил мою семью до срока. Еще порция, и я буду на столе распинать «Нью-йоркскую сказку» группы «Погс», исполнять которую недозволительно никому, кроме Шейна Макгована и Кирсти Макколла.

– Я не мой отец, – твержу себе я, а затем: – Вот сейчас ты в точности как он. Пьяный лодырь.

А затем – печальнейшие из слов, которые человек может произнести вслух:

– Никто меня не любит.

Говоря это, я бью себя по сердцу, чтобы вышло пожальчее.

– София даже не помнит, кто я. О да, ей нравится смотреть на мою штуковину, когда я выхожу из душа. Что я? Предмет?

Прибывает Зеб, как и следовало ожидать, когда рекой льется халявный алкоголь, локтями прокладывает путь в офис, и на миг буханье звуковых волн клуба входит вместе с ним, шлепнув меня гигантской ладонью.

– Бога душу мать! Закрой дверь, – требую я.

Зеб повинуется, захлопнув дверь пяткой. Руки у него заняты бокалами с коктейлями, а из кармана пиджака торчит бутылка «Джеймисона». Он плюхает свои трофеи на мой стол, с прищуром смотрит на меня и заявляет:

– Ни фига себе, вторая стадия! Надо бы влить в тебя побольше спиртного, приятель. Я не хочу провести здесь ночь с угнетенным католиком. Уж лучше попытаю судьбу снаружи с содомитами.

Я фыркаю:

– Джейсон и Марко имеют друг друга и кодекс поведения, так что, думаю, твоей тощей заднице содомия не грозит.

Я даже не знаю, есть ли такое слово – «содомия», но для человека, загруженного таким количеством алкоголя, я составил недурное предложение.

Зеб устраивается в гостевом кресле и опрокидывает три стопки одну за другой.

– Должен тебе воздать, – замечает он. – Для этого нужна толстая кишка – в буквальном смысле, – но ты это провернул. Мне бы следовало обогнуть стол и потискать тебя.

Тут Зеба разбирает приступ чихающего хихиканья, будто он отпустил несколько славных шуточек. Чего-то я не расчухиваю, что за это за черт возьми.

– Зеб, издеваешься? Что за насмешки, в жопу?

Снова хихиканье. Зеб по-настоящему чихает в стопку, а затем все равно ее выпивает.

– В жопу? Ага, именно в жопу, будь спок.

Я слишком эмоционально уязвим для подобного дерьма.

– Зебулон. Я в дупелину, лады? Со своими дурацкими лабиринтами ты уже перегнул палку.

Это Зебу тоже приходится по душе.

– Перегнул? Чувак, все мы должны учиться нагибаться под палку.

Лады. Он меня поддевает. Подталкивает к тому заветному моменту, когда я утрачу невозмутимость и обращусь в большущего неуклюжего медведя. Что ж, он этого не дождется.

Соберись, солдат. Будь выше этого.

С этим на уме я извлекаю из ящика стола пистолет и кладу его на стол.

– Зеб. Я сейчас очень чувствителен и не в настроении для твоего загадочного дерьма. Разложи по полочкам.

– Как? Ты собираешься меня застрелить?

Я смотрю ему в глаза:

– Наверное, нет, но неделька мне выдалась та еще. Меня похитили для снафф-кино. Меня пытали «фараоны». В меня стреляли бандиты, и я потерял свою девушку. Так что поведай мне, что это за инсинуации?

Я вижу на лице Зеба новое выражение. И понимаю, что это выражение жалости. Оно ему не идет – и удерживается недолго.

– Да не могу я сказать напрямую, чел. У меня не так заведено.

– Но? – подсказываю я.

Зеб ухмыляется. Зубы у него зеленоватые от напитка.

– Я могу дать тебе намек.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Намек. Но пусть он будет прозрачным. Функционирование моего мозга нарушено.

Зеб вытаскивает из кармана своего пиджака «Армани» лист бумаги.

– Новое меню коктейлей.

– Ну и пусть.

– Ты его читал?

– Нет. Джей дал мне «Одноглазого змея».

– Классика, – хмыкает Зеб. – Дай-ка зачитаю еще парочку.

– Убей себя сам. Пока я не взял это на себя.

– Есть «Мангчо».

– Ага, по-моему, это с манго.

– В самом деле? А как думаешь, из чего приготовлен «Блескоград»?

Этот я знаю.

– В нем бенгальский огонь. Выглядит круто.

Зеб кивает:

– Офигенно круто, как и новая цветовая схема.

У меня начинает брезжить.

– Желтый и зеленый.

Зеб вибрирует от наслаждения. Должно быть, развязка будет чудовищная.

– Ага, желтый и зеленый, или, иначе говоря, зеленый и желтый. Вот что сказано теперь над дверью.

Это зависает в воздухе на добрую минуту.

Зеленый и желтый. Зеленый и…

Меня осеняет до ослепления.

Дошло. Иоанн, Мария и святые угодники!

– Это…

Зеб не дает мне договорить.

– Это гей-бар. Тебе принадлежит гей-бар, чувак.

– И все эти парни там?..

– Голубые как небеса, брат. Ты что, слепой?

Я чувствую себя слепым. Слепым и глупым.

– Я знаю, что ты уповал на неуправляемую реакцию, Зебадюга, но я не сержусь.

Брови Зеба взмывают на лоб.

– Сердиться?! Ты что, шутишь? Джейсон – долбаный гений. Эти парни не просто геи, они супергеи. По статистике – самые большие транжиры на планете. Прорваться на рынок супергеев нелегко, но если удалось на нем обосноваться, это офигенно золотая жила.

– Золотая жила?

– Еще бы! У этих парней толстые кошельки, и они не стесняются их открывать. Супергеи будут платить по двадцать баксов за коктейли с непристойными названиями. Завтра вечером я припаркую снаружи «Ботокс-мобиль».

Я чувствую себя несколько ошеломленным, так что прибегаю к своей привратной привычке повторять сказанное, чтобы выиграть немного времени.

– Ты припаркуешь снаружи «Ботокс-мобиль». У тебя есть «Ботокс-мобиль»?

Зеб в восторге от того, насколько я пьян и насколько торможу. Обычно к моменту, когда я дохожу до такой кондиции, ему уже промывают желудок в отделении реанимации.

– Ага, у меня есть «Ботокс-мобиль». Он на крыше рядом с моим трансформером, шмендрик ты этакий.

Ага! Это сплошное дерьмо.

– У тебя нет трансформера, – утверждаю я. – Они только в кино.

– Да неужто, Макшерлок?! – восклицает Зеб, а затем опрокидывает в себя бокал, в котором плавает что-то вроде глазных яблок. И передергивается, когда алкоголь опаляет желудок.

– Это якобы глазные яблоки? – осведомляюсь я.

Прожевав, Зеб сглатывает.

– Напиток называется «Яйцедёр», так что как думаешь?

Дверь распахивается, порог переступает Кармин, и, не успев сообразить, что к чему, я уже держу ствол, нацеленный ему в лицо.

– Эй, – вскидывается Кармин, поднимая руки. – Какого черта, чел?

Интонации у Кармина другие – больше Калифорнии, меньше Нью-Йорка. Может, от стресса.

– Он – тот самый, – сообщаю я Зебу. – Вот этот принц похитил у меня Софию.

Скрестив руки, Зеб откидывается на спинку кресла, чтобы понаблюдать за представлением.

– Что ж, пожалуй, тебе лучше пристрелить его.

Кармин пинает ножку кресла Зеба.

– Да пошел ты, Зеб! Это не смешно.

Требуется целая секунда, чтобы эти слова просочились сквозь «Джелл-О», окутывающий мои мозги, а затем я спрашиваю:

– Ребята, вы что, знакомы? Пожалуй, тогда мне лучше пристрелить вас обоих.

Зеб ни капельки не встревожен. По-моему, в последнее время я слишком злоупотребил карточкой «Угроза застрелить его».

– Как хочешь, Дэн. Только сперва заплати человеку его деньги.

– Ага, заплатите мне мои деньги, – подхватывает Кармин. – Я сторожил под дверью этой квартиры не один час, чел.

Минуточку. Что тут происходит?

– Заплатить тебе? Заплатить ему? За что?

В глазах Зеба пляшут озорные огоньки, говорящие, что он будет тянуть это, пока я не взорвусь. Как я уже говорил, дергать за мои ниточки – пунктик Зеба.

– Да брось, юный Дэнни, – вещает он. – Ты же сообразительный пэдди. Пошевели мозгами.

Не рассчитав уровень моей толерантности, Зеб протягивает руку через стол, чтобы постучать меня по лбу. Может, я и стерпел бы это, не постучи меня точно так же тип, пустившийся во все тяжкие, чтобы сделать меня трупом. Так что я то ли отождествил одного дятла с другим, то ли принял на пару супергейских напитков больше, чем следовало, то ли реагирую чуток неадекватно.

Я хватаю его за запястье и дергаю всем телом к себе через стол. Зеб смеется, потому что знает: в глубине души я большая размазня. Так что я бью его по щеке, смахивающей на рисовый пудинг, достаточно сильно, чтобы засаднило.

– Эй, Дэнни, пошел ты на хрен! И это после всего, что я для тебя сделал?

Разумеется. После всего, что Зеб для меня сделал, я должен переломать ему хребет через колено, как копье поверженного врага. Но Зеб, зная меня как облупленного, понимает, что реальной опасности не подвергается. Кармин же знает обо мне лишь то, что сказала ему София; хотелось бы поставить на то, что это лишь сладостное совокупление.

Так что я выкручиваю костлявую руку Зебу за спину и заставляю на полусогнутых промаршировать прочь из моего офиса. Слишком поздно мой субтильный друг соображает, что к чему, и кричит через плечо:

– Ничего не говори! Он просто п…

Остаток слова на «п» отсекает хлопок двери и щелчок замка офиса. Как я понимаю, слово на «п» – вовсе не «приятель» или «принц».

Кармин стоит в углу, сжав кулаки и выпятив грудь.

– Какого черта тут творится? Я только хочу свои деньги.

Усевшись в кресло, я начинаю небрежно извлекать патроны из своего револьвера.

– Вот сделка, Кармин. Зеб любит все затягивать. Мурыжить до упора. Доводит меня до чертовой мигрени всем этим фуфлом. Сейчас у меня на это времени нет. – Оставив в барабане один патрон, я защелкиваю его движением кисти и несколько раз прокручиваю. – Так что сейчас мы поиграем в небольшую игру, которую я подцепил в Наме.

Кармин пытается оскалиться, но его трясущиеся усы его выдают.

– Такого места, как «Нам», нету.

Ну конечно, он это не всерьез. Впрочем, кое-кто думает, будто Нам изобрели для кино – что страна ненастоящая и войны никакой не было. На самом деле опросы показывают, что в Нарнию верит больше людей в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти, чем во Вьетнам.

– Оно есть на самом деле, будь спок. И это на самом деле. – Я нацеливаю револьвер на него. – Я пьян и плаксив, так что выкладывай, что тут к чему.

Ему нужно с полсекунды, чтобы подумать: «Да пошел Зеб в жопу!», а затем он выкладывает все как на духу в такой спешке, что слова наскакивают одно на другое.

– Я не Кармин. Я хожу на актерские курсы вместе с Зебом; когда он узнал про звонок в «девять-один-один», то попросил меня изобразить этого парня. Просто дождаться за дверью этой сучки, когда покажется дамочка-коп, а потом сыграть свою роль.

Я чувствую себя полным лохом. Да как я мог поверить в такую удобную материализацию Кармина? Шансы на то, что настоящий муж Софии заявится спустя двадцать лет как раз в тот момент, когда его брошенную жену вот-вот уволокут в тюрьму, просто неизмеримо мизерны. И все же я проглотил этот клубок лжи, даже не пискнув.

– А как же весь кусок насчет тюрьмы?

– Это все правда, – признается не-Кармин. – Секрет актерского мастерства в том, чтобы придерживаться правды как можно ближе.

– Значит, ты трубил в Техасе?

– Ага. И опускали. Моя мучительная и унизительная честность подкупила легавую. Я обнажился перед ней – в метафорическом смысле.

Я испускаю стон. Что за треклятая страна! Станиславского читают все, кто ни попадя.

– Значит, Зеб предлагает тебе…

– Кусок.

– Кусок за то, чтобы ты сыграл мужа Софии?

– Именно, чел. Я помухлевал со своей справкой об освобождении и изобразил этого муженька мало не покажется.

И вправду. Я купился, да и Ронни тоже.

– А как София?

Не-Кармин гордо улыбается, и будь я неладен, если у него в глазу не блестит слеза.

– Скушала и не поморщилась. Только вообразите. Аль Пачино, да он просто в жопе. Его «Оскар» должны отдать мне.

Мне не следует так сильно ненавидеть этого дурака, но я ненавижу. Наверное, он стал для меня олицетворением Кармина, и мне трудно воспринимать его как-либо иначе.

– Итак? Что ты сделал? Попользовался Софией? Так, знаток системы?

– Никем я не пользовался, – заявляет недомерок, но его крысиные глазки сверкают вверх-вниз, будто он ищет, куда бы забиться, и я понимаю, что он чего-то недоговаривает.

– Ты когда-нибудь смотрел «Охотника на оленей»[81]? Держу пари, что смотрел. Знаток системы вроде тебя должен хавать такое говно.

– Ага, видел, – говорит не-Кармин, и по лбу у него стекают ручейки пота.

Я взвожу револьвер.

– Тогда должен знать, что дальше.

Это сработало.

– Я пытался загнать ей болт. Она очень ничего для старушки, но всё звала меня Дэном.

По моему разумению, такой подонок уж потерпел бы, что его зовут Дэном, если б это помогло лечь с Софией.

– И?..

– И она сказала, что моя штучка меньше, чем она помнит. Оно у меня и застряло в голове. Подорвало мою веру во все представление. А еще я помнил, как Зеб сказал, что вы мне все руки-ноги поотрываете, если я попутаюсь со старушкой, и у меня все опустилось.

Старушка? Софии еще и сорока нет. У меня всегда есть толика безумия наготове, так что я даю ему проблеснуть из моих глаз.

– Значит, ты бросил ее? Снова.

– Эй, эй, минутку, чел! Я не Кармин! Я никогда не покидал эту леди прежде.

Я думаю, не нажать ли на спуск пару-тройку раз, чтобы преподать этому типу урок, но чего это ради? Он только-то и сделал, что уберег Софию от тюрьмы. Так что я провожаю его к пожарному выходу и ботинком придаю ускорение в переулок.

– Эй, чё за дела?! – возражает он, и я понимаю, что вступил на зыбкую почву, но он посягал на Софию, и я не могу заставить себя дать ему всю тысячу, так что швыряю ему триста восемьдесят – все, что нашлось у меня в бумажнике. Остальное пусть выбивает из Зеба. Я бы с радостью посмотрел, как система поможет ему выудить из бумажника Кронски шесть сотен с копейками.

Жуть как не хочется, но я все же говорю:

– Пожалуй, я должен тебя поблагодарить. Твое представление было настолько реалистичным, столь фундаментальным, что я не могу отделаться от мысли, как тебя ненавижу и желаю тебе смерти.

Не-Кармин смотрит с таким видом, будто вот-вот расплачется.

– Спасибо, чел. Вот это комплимент!

Но на комплиментах далеко не уедешь.

– Так где же остаток моего гонорара?

– Поговори с Зебом, – советую я ему. – С ним и разрулишь.

Не знаю, устраивает этого типа предложение или нет, потому что захлопываю дверь у него перед носом.

Теперь надо впустить Зеба обратно, и он будет полон гордыней по уши, требовать извинений и канонизировать себя за эту дружескую услугу. Ненавижу Зеба в его режиме самодовольства. Если вдуматься, я вовсе не падаю с ног от спешки якшаться с Зебулоном Кронски в одном из его настроений последнего времени.

Надо бы подыскать амиго классом повыше.

* * *

Я отпираю дверь кабинета, – и вот он, малахольный ублюдок, сплошь скрещенные руки и брови домиком, дожидается своих извинений.

– У тебя есть что мне сказать, Дэн?

Чего уж там, могу и подыграть.

– Лады. Извини, хорошо?

– В самом деле? И за что же ты извиняешься?

Он как еврейский католический священник, решивший пролонгировать акт моего раскаяния.

– Я извиняюсь за рукоприкладство к твоей священной персоне, когда ты всего лишь заботился о Софии.

Зеб считывает язык моего тела, правильно интерпретируя подергивания плеч как сдерживаемую агрессию.

– Я принимаю твои извинения. – Он занимает место поближе к спиртному. – Как я понимаю, Рейфа ты вышвырнул?

Рейф? Ни хера себе.

Кивнув, я прикладываюсь к одному из коктейлей Зеба.

– И заплатил ему, правда?

– Конечно. Тысячу по пятьдесят. Деньги потрачены не напрасно.

Зеб подозрительно щурится, но я отвлекаю его тем, что похищаю еще один из его бокалов.

– Эй, руки прочь, Дэниел. Возьми себе сам. Просто позвони Марко и вели ему прислать поднос.

Я снова меняю тему, отодвигая Зеба уже на две позиции от платежной ведомости Рейфа.

– А откуда ты узнал о «девять-один-один»?

– Издеваешься? Я колол обеих телефонисток и троих патрульных. У меня уши по всему департаменту.

Эту информацию я Ронел не передам. Всегда хорошо иметь внутренний ресурс на Полис-плаза.

– А ты не мог просто сказать мне?

Зеб горестно усмехается – дескать, как же плохо я его знаю.

– Только прямиком, вот как действует Зебман!

В этом предложении как минимум три вещи вызывают у меня желание врезать Зебману в его улыбающуюся физиономию.

Музыка снаружи подскакивает на несколько делений, и я понимаю, что должен пересмотреть вопрос с жильем. Рано или поздно это «бум-бум-бум» меня достанет. Куда подевалась мелодия? Или певцы, не поминающие собственного имени каждые четыре такта?

Вваливается Джейсон – лицо раскраснелось, левая рука лупит воздух в такт музыке.

Зеб целит в него из своих пальцев-пистолетов.

– Кто здесь, к черту, сказочный гений? – вопрошает он.

Джейсон направляет оба указательных пальца на собственную голову.

– Вот этот парень, прямо туточки.

Надо воздать ему должное.

– Ты сделал это, Джей. Здесь все так и гудит.

– И ты не злишься?

Я напускаю на себя вид многоопытного, видавшего виды человека.

– Не. С чего бы мне злиться?

– Тамочки уйма геев. И не просто геев, а супергеев.

– Это нишевый рынок, – талдычу я лекцию Зеба. – Золотая жила, если на него пробиться.

Джейсон бросается вокруг стола, чтобы обнять меня.

– Я знал, что ты примешь это дело спокойно, партнер. Некоторые шарахаются, но не ты. Дэнни. Мой человек.

– Я совершенно спокоен, – сообщаю я, чувствую, как бицепс Джейсона расплющивает мне правое ухо. – Но эти парни знают, что я гетеро, правда ведь?

Отпустив мою голову, Джейсон тычет меня кулаком в плечо в искреннем убеждении, что я шучу.

– О, думаю, они знают, что ты гетеро, мистер Банана Рипаблик. И потом, это казино, а не тюремный душ. Хотя мы можем устроить такой тематический вечер.

– Тематический вечер?

– У меня миллион идей, Дэн. Люди будут приезжать сюда с того берега. Очередь к нам будет тянуться вокруг квартала.

Пожалуй, это хорошо. Быть боссом процветающего бизнеса. Срывать банк. Но я не могу избавиться от легкой ностальгии по временам, когда был простым вышибалой, жившим под сумасшедшей женщиной. Вероятно, такова моя натура – никогда не быть довольным. Искать изъянов в любой ситуации.

Может, София всадила в Кармина весь магазин.

Видите, что я имею в виду?

Кровь отливает у меня от лица, и я чувствую нечто вроде фазового скачка во сне. Я думал, уже стравливаю пар, а моя девушка – убийца. Снова.

– Итак, ты выйдешь послушать мою речь, партнер? – спрашивает Джейсон, переминаясь с ноги на ногу в нетерпении вернуться в зал.

– Конечно. Не пропущу ни за что на свете. Мне только нужно отхлебнуть эликсира храбрости.

Я собираюсь выпить еще один коктейль, а потом, может быть, спеть песню. Одну песню, а затем позвоню Софии, если припомню пароль.

Зеб великодушно взмахивает рукой над своей коллекцией коктейлей, предлагая мне выбор, что на него совсем не похоже. Готов спорить, Зебману только что пришло в голову, что было бы неплохо стать партнером в моем новом супергейском клубе.

Я выбираю «Яйцедёр» вкупе с плавающим в нем яичком из маринованной луковицы.

Похоже, к месту.

Эпилог

Прошла неделя с тех пор, как Ронел пыталась арестовать Софию, и моя жизнь вернулась к квази-норме, в которой я номинально виделся со своей предполагаемой подружкой по некоему подобию уютных вечеров, просматривая по телевизору иностранные россказни.

Я пришел к решению, что даже если София застрелила Кармина, он, наверное, того заслужил и не мне судить об этом после всей той свистопляски, в которой я так недавно был по самую шею.

Наши отношения изменились, потому что теперь я осознал, что это я нуждаюсь в Софии, а не наоборот.

Как сказал Саймон: «Быть может, тебе нравится факт, что она не знает тебя настоящего, поскольку из-за проблем с низкой самооценкой ты веришь, что ты настоящий не заслуживаешь ее чувств».

Или как сформулировал Зеб: «Порой питбуль не хочет трахать пуделя. Он просто хочет гарантировать, что этого не сделает никто другой».

Полагаю, обе точки зрения правдоподобны.

* * *

Так что я вроде как малость поугомонился. Наслаждаюсь тем, что дела в клубе идут так хорошо, пытаюсь проводить с Софией как можно больше времени, но остаюсь настороже из-за Майка – ведь вам известно, что этот гангстер-картофелеед покинул мой пейзаж не навсегда. Это видео с мамулей будет грызть его, будто ведро кислоты в желудке. Конечно, не желудочной, а покрепче.

Ронни звонила мне пару раз, чтобы убедиться, что я держусь в рамках. По-моему, сейчас ее отношение ко мне стало несколько ошеломленным. Она как бы знает, что рано или поздно я сорвусь, и каждый день, проведенный мною над землей и вне кутузки, заставляет ее улыбаться, покачивая головой.

Так что я снова напялил свою физию – хорошо и плотно. Без оружия руки кажутся какими-то пустыми, но, блин, придется какое-то время обойтись без «шарпи».

Однако есть еще пара вещей.

Два неподобранных конца, мешающие мне жить.

Так что я спрашиваю у Джейсона, не может ли он найти для меня кое-кого, и оказывается, что один из наших новых завсегдатаев более или менее изобрел поисковые системы для Интернета. Я не могу сказать, какой из завсегдатаев, потому что он сейчас впутан в сотню с лишком судебных исков, но этому парню требуется минут пятнадцать и его прототип новой модели телефона, чтобы отследить моего кибердруга Гражданина Боль. Парня, который платил сто штук, чтобы посмотреть, как меня запытают до смерти.

Оказывается, Гражданин Боль из Коннектикута, и я уж было собрался поехать туда на автобусе – быть может, прихватив с собой черный дилдо, чтобы осуществить некое поэтическое правосудие.

Кажется, это Бенни Хилл[82] сказал: «Месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным», но мое будет подано обжигающе горячим, а уж прокрутить в памяти можно и потом, когда остыну.

План был вроде как лучшим из обоих миров.

Насчет цитаты я могу заблуждаться, как-то уж слишком кровожадно для Бенни Хилла. Но кто его знает, у многих весельчаков есть темная сторона.

В общем, как я говорил, я уж совсем было намылился наведаться на место трудоустройства Гражданина Боли и продемонстрировать, какая он жопа, пока парень Джейсона не эсэмэснул мне остальные подробности. Оказалось, Гражданин Боль вовсе не коррумпированный сенатор или сексуальный маньяк со стажем, как виделось мне в мысленных сценариях. Оказывается, Гражданин Боль – дама в возрасте за пятьдесят, директор Коннектикутского филиала крупной благотворительной организации, пекущейся о странах третьего мира. Эта женщина ведет телекомпанию Христа ради; знаете – ту, где камера снимает ее слезы? Вы ведь ее видели, правда?

И если я вломлюсь туда, вся эта организация отправится коту под хвост, а взять такую ответственность на свою совесть я не могу. Последнее, в чем я нуждаюсь, это кошмары, в которых суданские дети с укором указывают на меня пальцами. Так что я передаю улики Ронел, и она соглашается провернуть дело по-тихому, что для нее нелегко, и я искренне ей благодарен.

Второй болтающийся конец – Эвелин.

Мне трудновато поверить, что она отшвырнет меня вот так запросто. Когда-то мы были довольно близки.

Трудно.

Она учила меня про сиськи.

Моя мама и она вместе восставали против угрюмой мощи Пэдди Костелло.

Неужели алкоголь так ее преобразил?

Прямолинейный ответ гласит «да». Спиртное может помрачить рассудок. Первым делом алкоголик утрачивает моторные функции, а за ними следом идет нравственность. Видал я типов, сдающих собственных детей чужакам по цене ящика вина. Так что Эвелин могла обменять меня на нескончаемый запас бренди пентхауз-класса, но теперь у нее было несколько дней на акклиматизацию и, может статься, на сожаления о том, что продала своего племянника таким образом.

Не исключена и возможность, что Эдит шантажировала ее угрозой моей смерти: что-то вроде подпиши-бумаги-или-Дэн-получит-по-полной, – она определенно достаточно коварна. Знаю, стимул так себе, но может быть, Эв любит меня даже больше, чем я думал.

Я должен знать. Господи боже, она вылитая мама, а в моей жизни не так уж много добрых людей, чтобы я мог позволить себе списать напрочь хоть одного.

Так что в последние пару дней я звонил в пентхауз Костелло, вешая трубку, если отвечала Эдит.

Понимаю. План довольно ребяческий, но я не знал, что еще предпринять.

Вчера мне повезло, и трубку сняла то ли горничная, то ли уборщица, которую не просветили на мой счет.

– Мисс Эвелин? – сказала она. – Я дам ей трубку, но она в лоскуты, так что имейте в виду, ладно?

Наверное, дамочка новенькая. Если Эдит ее уволит, я в мгновение ока найму ее в «Зеленое и желтое». Она говорит все как есть.

Долгого телефонного разговора с Эвелин у меня не получается – чуть ли не сразу вслед за ее невнятным «аллё» я слышу на втором плане резкий голос Эдит:

– Кто там, Эвелин, дорогая? Кто это там тебе сейчас звонит?

«Кто это там тебе сейчас звонит?» Слишком много слов для такого предложения.

У меня секунд десять, так что я должен воспользоваться ими по полной.

– Помнишь, где шикарный пломбир, Эв? Я буду там в понедельник в полдень. И каждый понедельник, пока ты не явишься.

И едва я успеваю это произнести, как связь обрывается.

Давненько мы не ели этот пломбир. Надеюсь, проспиртованный мозг Эв сможет отыскать воспоминание.

В любом случае я намерен являться туда и ждать каждый понедельник в полдень. К тому времени Эвелин должна быть в состоянии стащиться с постели.

* * *

Отель «Тайгон» Кэла Гербера в Атлантик-Сити расположен у воды, и шикарным заведением его не назовешь. Конечно, у него есть бассейн, но готов поспорить, фильтры они меняют не так уж часто, в фойе стоят игровые автоматы, а в коридорах – торговые. Тем не менее расположение на променаде делает его одним из главных источников доходов в городе, и для семейства Гербер это что-то вроде «Хилтона» в версии для Атлантик-Сити. Кэл-младший, сын и наследник, регулярно несет самодовольную пургу для желтых глянцевых журналов, а его несовершеннолетняя дочь Ариэль чурается внимания и изучает гостиничное дело в университете, но проболталась о своей секретной татушке, ставшей предметом для нескончаемых домыслов в «Ю-Эс уикли».

Но еще до того, как отель произвел фурор, он назывался просто «Ройял», а его кафе-мороженое прославилось лучшим пломбиром в окрестностях. И когда мы с мамой остановились там во время путешествия с целью заключить мир с Пэдди Костелло, Эв водила меня туда поесть мороженого что ни день. Это мой самый любимый отрезок той поездки, и с тех пор я питаю слабость к пломбиру.

Еще одна причина выбора «Тайгона» для рандеву в том, что мы с Джейсоном как-то обслуживали это заведение в неделю турнира по боксу пару лет назад, когда отель платил швейцарам за переработку вдвойне. Удивительно, сколько богатых белых пацанов воображают, что могут стать профессионалами оттого, что посмотрели поединок из первого ряда. Один парнишка даже нанес мне настоящий крюк правой, сломав себе пару пальцев. Джей хохотал до усрачки.

Так что мне известно о планировке отеля все, вплоть до расположения столиков в «Старбаксе», занявшем место кафе-мороженого.

«Ступай же мягче, ибо ты ступаешь на мои мечты», – как сказал однажды Боб Хоуп[83]. Руководство «Тайгона» не столько ступало по моим мечтам, сколько затоптало их насмерть своими подкованными ботинками.

По-моему, это был Боб Хоуп, а может, он перефразировал Бенни Хилла.

* * *

Я паркуюсь за пару кварталов от «Тайгона» на случай, если у них есть камеры, считывающие номера. Должен признать, я уже привязался к «кэдди», и всякий раз, когда думаю о старине Сломанном Орудии, на глаза мне наворачиваются слезы – слезы стараний удержаться от смеха. Я из кожи вон лез, стараясь почувствовать вину за случившееся с Руди Эл и О-Шиником, но как ни кручу события у себя в голове, а все выхожу чистым. Эти типы хотели прикончить меня за что-то известное им, к чему я не имел ни малейшего касательства. Сие есть вопиющее обсерание кармы, и космос с ними за это разобрался. Не могу дождаться узнать, что космос учинит с Пабло. Подумать только, этот хрен носит фенечки! Сожжением пары палочек благовоний ауру этого кобеля не отмоешь добела.

* * *

Вестибюль «Тайгона» набит даже в этот час утра. Уйма народу с отчаянием во взорах волокут ведра старбаксовского кофе к игральным автоматам. Я киваю швейцару в знак солидарности за фуфло, которое он наверняка вытерпит до окончания смены, а затем нахожу место лицом к дверям.

Будь кафе еще там, я бы, наверное, заказал пару порций мороженого в попытке подергать за пару-тройку ниточек ностальгии, но приходится удовлетвориться фраппучино – оно хотя бы выглядит по-летнему.

Вообще-то я не очень рассчитываю, что Эвелин появится, уж во всяком случае не в первый же день, и в двенадцать тридцать уже намечаю свой следующий шаг, когда – будь я неладен, если это не она проходит перед входом с Пабло, поддерживающим ее под локоток и делающим мелкие шажки с таким видом, будто он вовсе и не хладнокровный убийца.

Интересно, знает ли Эвелин, что за человека Эдит отправляет присматривать за ней?

Выглядит Эв хорошо. Снова другая прическа – пикси-боб с осенним мелированием (ПМ) и этими гипертрофированными золотистыми тонами, придающими ей вид очень богатого насекомого.

Едва минула неделя, как Эвелин выбралась из канавы, а уже брезгливо морщится при виде трехзвездочного «Тайгона». Она взмахом указывает на сиденье у лифта, которое Зеб назвал бы «банкеткой для бланкетки», а затем семенит ко мне, покачиваясь на высоких каблуках от джина, запахом которого она обдает меня, наклонившись для поцелуя.

– Какого черта мы тут делаем, Дэнни? – спрашивает она, садясь напротив и срывая поясок с фраппучино.

– Пломбир. Помнишь?

Выражение лица Эвелин становится еще брезгливее.

– А, ага. Супершпион Дэн.

Меня прошивает ледяная дрожь. Это не кончится слезами и объятьями.

Может, только слезами.

– Держу пари, ты гадаешь, зачем я вытащил тебя сегодня сюда. – Слова кажутся жалкими даже мне самому.

– Ага, типа того, – говорит Эвелин. – Я записалась на обертывание водорослями и даже не знаю, что это за чертовщина.

Настоящая ли это Эвелин? Я помню, она была забавной и пробивной, но со времени воссоединения в Клойстерсе я той тети как-то и не видел. Может, Эвелин уже давненько не та…

Но сюда я пришел не без причины.

Прикрыв лицо ладонью, я говорю за ней на случай, если ниндзя-Пабло умеет читать по губам.

– Эв. Тебя шантажировали? Это так?

Эв играет пальцами.

На взводе.

Хочет выпить.

Накрыв ее ладони своими, я удерживаю их неподвижно.

– Эв. Скажи же мне. Тебя заставили остаться с Эдит и подписать ее бумаги? Угрожали убить меня?

Эвелин содрогается от старания удержать себя в руках, но не отвечает.

Я пробую иной подход.

– Ты не помнишь свою сестру? Мою мать? Насколько близки мы все были?

Эв трясущейся рукой снимает очки.

– Да пошел ты, Дэнни. Дешевые потуги. Конечно, я помню, какими мы были. Те дни в Ирландии, нас троих вместе. Это были счастливейшие дни в моей жизни. Я думаю о тех днях все время. В моей голове все это окружено сиянием. Будто волшебство.

Это именно то, что я хотел слышать, но, услышав, чувствую себя ничуть не лучше.

– Так что за чертовщина творится? Я спас тебя.

Глаза Эв – единственная часть ее лица, кажущаяся честной. В их уголках затаились боль и бесчисленные мили пути.

– Спас? Ты доставил меня к Эдит.

– Я думал, что поступаю правильно.

Эвелин закрывает половину лица громадными очками.

– Правильно? Дэнни, правильное и неправильное существуют для людей, имеющих выбор. Я уже за пределами этого. Я думала, через год помру, так что могу не обращать внимания на некоторый избыток энтузиазма со стороны Эдит, если могу спать в чистой постели и иметь под рукой девицу, делающую мне прически.

Звучит ужасно. Чудовищно. Как последний гвоздь в гроб надежды.

– Она пыталась убить меня, Эв. Эти копы собирались меня пытать.

Уголок рта Эв дергается. Она что, вдруг прониклась чванством?

– Ага? И где эти копы сейчас, Дэнни?

И вдруг меня отрывает и несет прочь от последнего кровного родственника. Эвелин знает, что Кригер и Фортц мертвы. Это было условием.

Это круто.

– Тетя Эвелин. Эв. Я могу о тебе позаботиться. Эдит опасна.

Эвелин подкрашивает губы. Почти невозможно увидеть в ней зловонную пьяньчужку, которую я в буквальном смысле грузил в свой автомобиль на прошлой неделе. Новый образ попирает прошлый.

– Слушай, Дэнни. Я сбежала из дому, пустилась бродяжничать, повернулась спиной к семье. Я думала, это то, что надо. Папуля лишил бы меня наследства, в точности как с Маргарет. Еще пару месяцев назад я думала, что брошена. Ты не поверишь, что я вытворяла за несколько баксов. Я ранила людей. Воровала. Забиралась с мужиками в туалетные кабинки, Дэнни. За стопку бурбона. Так что пошло оно все в звезду, знаешь ли. В звезду. Я завязала с такой жизнью навсегда. А если ради этого мне надо опасаться за свою жизнь – к черту, все едино. – Она похлопывает меня по руке. – Ты жив, и я жива, и это хорошо. Так что хватит названивать мне со своими бойскаутскими планами. Я уже спасена, Дэнни. Я спасла себя. – Она выдерживает паузу, чтобы придать значения следующему заявлению: – И спасла тебя.

Наверное, это правда.

– Плохие парни мертвы, а хорошие живы, чтобы пропьянствовать еще денек.

Не все плохие парни мертвы.

– Я вижу, ты привела с собой Пабло.

Эв смеется, и даже в этом смехе теперь чувствуются Манхэттен и частные школы.

– Пабло – просто кошмар. Заставляет меня делать зарядку. Да я едва сесть могу. А последняя новость, что пить я могу только шампанское – очевидно, в нем очень мало калорий.

– Вот же жопа!

– Это для моего же блага. Я хочу этим летом выйти в бикини. А еще он меня возит, у меня нет прав, да и будь они, я бы практически постоянно превышала скорость.

Я блекло усмехаюсь:

– Такой Пабло нужен каждому.

– Что ж, тогда ладно, – соглашается Эв, и я понимаю, что встреча окончена. – Если я смогу что-нибудь для тебя сделать, Дэн. В любое время. Пожалуйста, звони без колебаний. – Она озабоченно наклоняет голову. – Как у тебя дела с тем местным дебоширом, Ирландцем Майком?

Дебошир? Даже родная мать звала его хуже.

– С Майком порядок. Я это уладил.

– Замечательно, хорошо, классно, – говорит Эвелин Костелло, поднимаясь на свои дорого обутые ноги. – Значит, мы повидались с глазу на глаз, милый? Мы оба в порядке, так что займемся своими делами.

Эв наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, нанося слой губной помады.

– Мы с Эдит собираемся в Хэмптонс на пару-тройку недель. Мы решили, что было бы недурно интегрировать меня в тусовку бранчей-ланчей.

– Просто улыбайся и будь собой, – советую я, но теперь это лишь пустые слова. Туфта и времяпрепровождение. Наверное, больше мы не увидимся.

– Ты моя родня, Дэнни. Никогда об этом не забывай.

Ага, родня. Будьте покойны.

Я могу лишь кивнуть.

Я в такой депрессии, будто только что проснулся и обнаружил, что мне ампутировали ногу.

Эвелин уходит из моей жизни чуть менее шатко, чем вновь вошла в нее неделю назад. В ней нипочем не угадаешь алкаша, если только тебя не воспитывал алкаш. Она прижимает руки к груди, как богачи, когда им приходится брести среди плебса, ожидая, когда угрюмый коридорный распахнет перед ней дверь.

Пару недель назад Эв опаивала мужиков в мотелях, чтобы пощипать их бумажники. Предпочту ли я для нее такую жизнь? Что меня тут волнует больше – благосостояние Эвелин или моя уязвленная гордыня?

Пока я раздумываю над этим, подходит Пабло, усаживается напротив и подозрительно прощупывает меня взглядом. Ломает голову, распознал ли я его у Майка. Догадался ли я, что ниндзей был он?

Этот тип – просто айсберг. Разглядывает меня, будто рыбу на тарелке. Я на многих таращился, будучи солдатом в чужой стране, а еще привратником в казино, и обычно справляюсь с этим лучше, но трудновато убедительно смотреть волком на типа, который откалывает с винтовкой такие номера. Это тянется минут пять, прежде чем я наконец пасую.

– Да пошел ты на хрен, лады? Я видел твои фенечки, когда ты меня перевернул.

Пабло шлепает себя по колену:

– Так и знал! Я знал, что ты меня узнал. Блин, Макэвой, еще пять секунд, и я бы снял тебя с крючка.

Блин! Пять секунд!

– И что теперь? Выйдешь на охоту?

– Шутишь? У меня еще ни разу не было такого приятного заказа. Эвелин настаивает, чтобы ты был жив. Она даже сказала, что ты должен быть здоров, так что я не могу усадить тебя в инвалидное кресло или что.

Это громадное облегчение, так что мне приходится силой сдержаться, чтобы не сказать «спасибо».

– Приятно знать. Но, эй, я-то тебя убить могу, правда?

Пабло смеется добрую минуту, что, по-моему, малость через край.

– Ты мне нравишься, ирландец. У тебя хорошее воображение, но аура твоя затуманена, а то, как ты ходишь, вредит позвоночнику. С этим я мог бы тебе помочь. Полный Пространственный Контроль. Моя система. – И тут, просто с дуба рухнуть, он не что иное, как подсовывает мне визитную карточку. – Эвелин сказала: все, что ты захочешь, – так что я могу потренировать тебя, а платить будет она. Беспроигрышно.

Остаться в живых достаточно беспроигрышно для меня на данный момент, но я беру карточку и изучаю подробности. Я не хочу выглядеть неучтивым.

– Давай я погляжу сайт и свяжусь с тобой.

– Разумеется, Макэвой. Как угодно. На деньги Эвелин никакого лимита по времени. – Он плавно поднимается, и я вижу мощь его мышц – сдержанную, но готовую высвободиться в любой момент.

И как я прежде не разглядел, что этот тип – киллер?

– Чао, – говорит Пабло, весь из себя европеец, а затем следует за Эвелин на стоянку, даже не оглянувшись.

Это чуть ли не наименее угрожающие переговоры из моих за многие месяцы, и все же когда Пабло исчезает за вертящейся дверью, я стремительно шагаю в туалет и сижу запертый в кабинке, пока меня не перестает трясти.

* * *

Я звоню Зебу из «кэдди», потому что мне надо услышать дружеский голос.

– Эй, Пэдди МакМикстер, – говорит тот. – Ты настиг этого парня Гражданина Боль?

– Этот парень – девка, – сообщаю я, а затем выкладываю очевидную раскладку: – Ронел отправилась туда с кальварией, чтобы взять ее.

Зеб вздыхает:

– Кавалерией, чел. Кавалерией. Кальвария – это где убили Христа.

– Ага, надо ж, чё он знает!

Один – ноль.

– О-о, ирландец поднимает тему. Ты настроен погулять, Дэн-o?

– Знаешь что? Ага, пожалуй. Пару недель я был слишком напряжен.

– Как насчет караоке нынче вечером? Можем запузырить нашу «На это я пойти не могу»[84].

– Ты же знаешь. Холл и Оутс рулят всякий раз.

И тут я припоминаю кое-что, что способно принести мне счет два – ноль впервые за этот год.

– Эй, Зеб. Слушай. Знаешь тот оплавленный пирс у «Интрепида», насчет которого мы ломали головы? Помнишь? Я позвонил в офис мэра и узнал, от чего он рухнул.

Зеб фыркает:

– Ага, только не говори, что от пирсинга, хорошо?

Жопа.

Примечания

1

 Элмор Джон Леонард-младший (1925–2013) – американский писатель и сценарист, мастер криминальной литературы и вестернов. – Здесь и далее прим. пер.

2

Французская комедия режиссера Жан-Пьера Жене. Далее герой выказывает незаурядное знакомство с кинематографом, так что на случай, если то или иное название покажется вам незнакомым, я буду приводить оригинальное название фильма. Если любопытно, ищите в Интернете.

3

«Карибский круиз» (англ. Caribbean Cruising) – роман Р. Хоторн.

4

Über (нем.) – сверх, через, в том числе в качестве приставки.

5

«Тихий человек» (англ. The Quiet Man).

6

Шмендрик (идиш) – идиот, паяц.

7

«Ревнивый парень» (англ. Jealous Guy) – песня Джона Леннона из альбома «Imagine».

8

«Мидлейк» (Midlake) – американская рок-группа, специализирующаяся в стиле lo-fi. Не совсем фолк, но что-то похожее есть.

9

Семтекс – один из видов пластичной взрывчатки.

10

Mano a mano (исп.) – букв.: рука к руке, т. е. один на один, на равных.

11

«Рэмоунз» (англ. Ramones) – американская панк-рок-группа, одна из провозвестниц этого стиля.

12

Речь о Леонардо Ди Каприо.

13

Сокращенно-жаргонная версия фразы Semper fidelis, означающей «Всегда верен» и являющейся девизом сил морской пехоты США.

14

Атрибут игры BuildCraft.

15

«Далеко-далеко» (англ. Far and Away).

16

«Терьеры» – криминальный комедийно-драматический сериал, выходивший лишь один сезон. В нем бывший полицейский, лечащийся от алкоголизма, Хэнк Долуорт на пару со своим лучшим другом, бывшим преступником Бриттом Поллаком, занимается частным сыском без лицензии.

17

«Дэдвуд» – сериал о Диком Западе.

18

«Виллидж пипл» (англ. Village People) – американская диско-группа, славившаяся своими сценическими костюмами, изображающими основные американские стереотипы. Среди них – строитель в джинсе́ и каске. Упоминание Гринвич-Виллидж в названии не случайно: этот район известен тем, что там селится много геев.

19

«Бенс» (Ben’s) – сеть кошерных кулинарий, закусочных и ресторанов.

20

«Доктор Фил» – телешоу психолога и писателя доктора Филлипа Макгроу.

21

«Талладегские ночи» (англ. Talladega Nights: The Ballad of Ricky Bobby).

22

«Ближе к телу» (Let’s Get Physical) – песня поп-певицы Оливии Ньютон-Джон, вышедшая в сентябре 1981 г. и сразу завоевавшая невероятную популярность.

23

Retardo (исп.) – здесь: дебил.

24

Гражданин Боль – заглавный герой фильма «Гражданин Боль».

25

Джон Патрик Макинрой-младший (р. 1959) – американский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира; известен также зачастую скандальным поведением на корте.

26

«Эльф был, да вышел» (англ. Elvish has left the building) – фантазийный комикс по мотивам саги Толкиена. Название пародирует известную фразу «Elvis has left the building»; при жизни Э. Пресли она означала «Концерт окончен, можно расходиться». Сейчас ее чаще всего встречают игроки GTA2, когда перебьют всех имитаторов Элвиса.

27

Цитата из стихотворения У. Блейка «Тигр», пер. С. Маршака.

28

Реабилитационная клиника, названная в честь первой леди США.

29

Рейнджеры (ARW, Army Ranger Wing) – спецназ Сил обороны Ирландии.

30

«Проделки старины Неда» (англ. Waking Ned Devine).

31

Нам (жарг.) – Вьетнам.

32

«Семь шагов до Кевина Бэйкона» – игра, основанная на теориях тесного мира и шести рукопожатий.

33

«И попавши в крутой оборот…» – Песня Билли Оушена «When the going gets tough, the tough get going».

34

«Нация ритма» – четвертый альбом Джанет Джексон. На обложке певица одета примерно так же, как описано здесь.

35

«Порочная любовь» (англ. Tainted Love) – песня Мэрилина Мэнсона.

36

Элдрик Тонт (Тайгер) Вудс (р. 1975) – американский гольфист, один из самых успешных и популярных представителей данного вида спорта.

37

«Глухарь» (Grouse) – он же тетерев. Входит в название целого ряда сортов виски.

38

Бат-мицва (ивр.) – церемония посвящения девочки в совершеннолетие.

39

Понимаешь (исп.).

40

Комический дуэт, герои ряда фильмов, объединенных в русскоязычном варианте общим заголовком «Укуренные».

41

Роман А. Рэнд.

42

«Дух» (англ. The Spirit) – комиксы о саркастичном детективе в маске.

43

«Эверклир» (Everclear) – напиток, вошедший в Книгу рекордов Гиннесса как самый крепкий ликер в мире – 95°.

44

«Сегодня вечером» (англ. The Tonight Show) – популярное телешоу, выходит с 1954 г. Джонни Карсон вел его с 1962 по 1992 г.

45

«Большой побег» (англ. The Great Escape) – фильм о массовом побеге американских, британских и канадских военнопленных из нацистского лагеря.

46

См. «Хроники Нарнии» К. Льюиса.

47

Американская рэп-группа 1980-х гг.

48

«Рок на века» (англ. Rock of Ages).

49

Имеются в виду: ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство, ПТС – передвижная телевизионная студия, ТС – транспортное средство, С – стресс, ПТС – посттравматический стресс.

50

Боббемисех (ивр.) – белиберда.

51

Луи Си Кей (р. 1967) – американский комик.

52

Сам по себе (лат.).

53

Крейг Фергюсон (р. 1962) – американский комик, телеведущий, актер, писатель.

54

Говард Стерн (р. 1954) – американский теле- и радиоведущий, юморист.

55

Мизогиния – женоненавистничество.

56

In Da Club – название песни рэпера 50 Cent, передает специфику негритянского сленга. 50 Cent в 2011 г. сыграл главную роль в фильме «Подстава», который сам же и продюсировал.

57

Celebrity Beatdown – компьютерная игра.

58

«Хелло Китти» – графическая белая кошечка из японского аниме в розовом платьице и с бантиком возле уха.

59

«Веселая компания» (англ. Cheers), «Большой ремонт» (англ. Home Improvement) – комедийные телесериалы.

60

Губка Боб.

61

Здесь обыгрывается цвет формы полицейских, за который их частенько называют «синими» или «голубыми».

62

Формула Миранды: «Вы можете хранить молчание, вы имеете право на адвоката» и так далее. Если полицейский ее не произнес, дело в суде может развалиться.

63

«Алиса в Зазеркалье».

64

Последний куплет, исполненный в стиле рэп.

65

Пребывай с миром (т. е. до свиданья, корейск.).

66

Фонзи – Артур Герберт Фондзарелли (он же Фонзи, или Фонз) – вымышленный герой американского ситкома «Счастливые дни» (Happy Days). Изначально персонаж второго плана, быстро затмивший популярностью остальных.

67

Цитата из композиции рэп-исполнителя Тупака.

68

«24 часа» – телесериал студии «Фокс», в оригинале называется просто «24».

69

Джонни Кэш (1932–2003) – американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри.

70

«Кувалда» (англ. Sledge Hammer).

71

Пластиковый пэдди – презрительное прозвище членов ирландской диаспоры, перенимающих ирландские обычаи и нравы, зачастую шаблонные, хотя на самом деле об Ирландии знают довольно мало.

72

«Верный старик» – гейзер на территории Йеллоустонского национального парка, в большинстве случаев извергающийся с довольно точной периодичностью.

73

Бэнкси (англ. Banksy) – псевдоним английского андерграундного художника стрит-арта, политического активиста и режиссера, чья личность долгое время была не установлена.

74

«Джерсийские парни» (англ. Jersey Boys).

75

Значение этой аббревиатуры ставит многочисленных читателей в тупик, но автор пока хранит о ней загадочное молчание.

76

«Сумерки» – «вампирский» роман С. Майер.

77

«Глаз тигра» (англ. Eye of the Tiger) – песня рок-группы Survivor, написанная по просьбе Сильвестра Сталлоне для третьей части фильма «Рокки».

78

«На лечении» (англ. In Therapy).

79

Стандартная операционная процедура.

80

В кинофильме «Матрица».

81

«Охотник на оленей» (англ. The Deer Hunter).

82

Альфред Хоторн «Бенни» Хилл (1924–1992) – английский актер, комик; создатель популярной во всем мире программы «Шоу Бенни Хилла». Конечно же, он этого не говорил.

83

«Ступай же мягче, ибо ты ступаешь на мои мечты» – на самом деле слова принадлежат У. Йитсу. Боб Хоуп – американский комик.

84

«На это я пойти не могу» (англ. I Can’t Go for That) – сингл американского дуэта Hall & Oates.


home | my bookshelf | | Вокруг пальца |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения