Book: Похищение Афины



Похищение Афины

Карин Эссекс

Похищение Афины

Посвящаю Эми Уильямс

Приам, царь Трои:

Этот чудовищный конь для чего возведен? Кем построен?

Что стремились создать — орудье войны иль святыню?


Синон, греческий пленник:

Веры в победный исход и надежд залогом для греков

Помощь Паллады была всегда. Когда ж нечестивый

Сын Тидея и с ним Улисс — злодейств измыслитель —

В храм священный вошли, роковой оттуда Палладий

Силой исторгли, убив сторожей высокой твердыни,

Образ священный схватив, дерзновенно посмели коснуться

Кровью залитой рукой девичьих повязок богини, —

Тотчас на убыль пошла, покидая данайцев, надежда,

Силы сломились у них, и богиня им стала враждебна.

Вергилий. Энеида (Перевод С. Ошерова)

Часть первая

На восток

На борту «Фаэтона», 1799 год

Мэри с глухим звуком ударилась о грязный пол капитанской каюты. Падение мгновенно разбудило ее и тут же пронзило спину такой болью, будто бы сам громовержец Зевс метнул в нее молнию. Она попыталась втянуть в себя воздух, но отвратительное зловоние — сырого дерева, затхлости, грязной одежды, экскрементов людей и скота — было неразлучно с тошнотой, спутницей первых месяцев беременности. Смрад, от которого Мэри избавилась, ненадолго бежав в дремоту, вернувшись, обрушился на нее вновь, заполнил ноздри, и ее затошнило. Мысли в голове кружились, подобно тому, как крутится бродяга, устраиваясь под мостом, но боль в желудке донимала больше всего. Сон — доступный ей только после изрядной дозы крепкого спиртового раствора лауданума, смешанного с солями железа и подслащенного сиропом, — был единственным спасением от ужасного самочувствия, связанного с морским путешествием.

Мэри потянулась к стакану, в котором доктор любезно оставлял для нее снадобье, осушила его и, высунув язык подальше, слизнула последнюю каплю отдававшей железом жидкости.

Недомогание ее было настолько безжалостным, что доктор Маклин, сохранявший трезвость только на время врачебных осмотров, настоял перед капитаном на том, чтобы судно делало остановку в каждом из портов во время их долгого плавания в Константинополь. Но когда они сходили на берег, Мэри приходилось проходить по улицам, прикрыв нос и рот носовым платком, пропитанным эссенцией нашатыря, в качестве единственной защиты от гулявшей во всех портах Европы чумы. Страшный мор приносили в города — по мнению докторов тех дней — крысы. Отвратительные зверьки сбегали из трюмов кораблей на берег, унося на своих шкурках бесчисленных чумных блох. Опасные береговые прогулки не обеспечивали Мэри даже временного спасения от тягот корабельной жизни. Подозрительного вида хозяева гостиниц могли предложить лишь прогорклую, отвратительную еду, а после ночевок в кишащих блохами и вшами кроватях каюты на борту «Фаэтона» казались неслыханной роскошью.

Почти ежедневно (если не сказать «ежечасно») Мэри уверяла себя, что умение сохранять бодрое расположение духа при самых неблагоприятных условиях еще сослужит ей хорошую службу в тех обстоятельствах, с которыми она, супруга английского посла в Турции, неизбежно столкнется в неведомой и экзотичной стране. Ибо эти неудобства были лишь платой за ту лучезарную жизнь, что ожидала ее. Мэри вышла замуж за Томаса Брюса, лорда Элджина, самого красивого из аристократов, которых когда-либо являла миру Шотландия. Едва достигнув возраста тридцати двух лет, он был назначен чрезвычайным и полномочным посланником его величества короля Великобритании при дворе султана блистательной Порты Селима III. На данном крутом вираже истории, когда союз Англии с Оттоманской империей, направленный против наполеоновской Франции, находился в зачаточном состоянии, Элджину было поручено установить добросердечные отношения с султаном и убедить его в том, что вследствие этого союза поражение Наполеона на оттоманских территориях станет неизбежным. Всем было прекрасно известно, что корсиканец вторгся в турецкие земли, в частности Египет, для того, чтобы создать там плацдарм для нападения на Индию и отторгнуть ее от английского владычества. Чего, как заявил король Георг III своему послу, не следовало допускать ни в коем случае.

О, конечно, в сотый раз твердила себе Мэри, сам король предложил Элджину возглавить британское посольство в Константинополе. Таково было прямое повеление и желание его королевского величества. Потому-то она, супруга лорда, измученная беременностью, тошнотой и головокружением, валяется на замызганном полу вонючей каюты «Фаэтона». И блеск награды, безусловно, будет компенсировать эти временные неудобства.

Молодая женщина услышала шаги приближающейся Мастерман и оперлась на локоть так, чтобы можно было чуть разогнуть спину, простреливаемую острой болью. Мэри не сомневалась в том, что идет именно ее горничная, поскольку шаги не были по-мужски тяжелыми, как у ее мужа или у кого-либо из членов экипажа. Она перевела взгляд на занавеску ядовито-зеленого цвета — в течение долгих недель плавания единственное средство обеспечить для них с Элджином подобие интимного уголка, — ожидая, когда рука горничной откинет ее.

«Ну разве он не цвета блевотины!» — воскликнула Мэри, как только увидела этот занавес и едва успев извергнуть из себя упомянутые массы.

То был первый из бесчисленных приступов рвоты, одолевавших ее во время морского переезда.

Сейчас омерзительное полотнище было откинуто, и глаза Мастерман быстро перебежали с пустого ложа на хозяйку, скорчившуюся на полу.

— Меня выбросило из койки, — ответила Мэри на невысказанный вопрос. — Там что, шторм?

— Капитан решил воспользоваться попутным ветром, чтоб отправиться в погоню за вражеским судном. Граф желают, чтоб вы оставались внизу.

— Погнаться за вражеским судном? — Мэри резко выпрямилась, не обращая внимания на головокружение. — За французскими канонерками?

— Кажется, так, — сухо отвечала горничная и отошла в сторонку, освобождая проход.

Мастерман прислуживала молодой шотландке много лет, с самого детства своей госпожи, и уже давно научилась воздерживаться от бесполезных споров. С чего бы новобрачной подвергать себя и ожидающегося наследника графских угодий, титулов и денег опасности быть убитыми французским ядром? Но взывать к доводам рассудка было бессмысленно, поэтому Мастерман молча подобрала с полу платье графини и последовала за хозяйкой. Когда Мэри оправилась от волнения, то обнаружила, что выбежала из каюты в одной ночной сорочке.

На палубе мучительная тошнота мгновенно исчезла. Как будто морской воздух — он стал прохладнее, чем раньше, — дунув в лицо, унес с собой все болезни. И астматический удушающий кашель, которым она страдала вместе с мужем (и по которому они поняли, что созданы друг для друга), и «утренние недомогания», одолевавшие ее, несмотря на название, каждый час суток, и непрекращающуюся морскую болезнь. Унес даже то, что было самым невыносимым и постоянно терзало Мэри, — одиночество и тоску по дому и родителям.

Сейчас, когда Мэри, не отпуская натянутого каната, пробиралась по уходившей из-под ног палубе «Фаэтона», обо всем этом было забыто. Корабль мчался вперед по крутым волнам, и она пыталась не обращать внимания на ветер. Опустив глаза, чтобы посмотреть, как ее соски отвердели и превратились в противные маленькие шишечки, от которых стал топорщиться лен платья, она вдруг заметила, что, торопясь наверх, позабыла одеться и теперь готова предстать перед глазами супруга и всего экипажа корабля почти голой. Обернулась попросить Мастерман позаботиться о туалете и увидела, что та уже протягивает ей платье. Быстро накинув его, Мэри хотела продолжить свой путь, но едва не столкнулась с двумя матросами. Их руки были нагружены снарядами, которые они подтаскивали к орудиям.

На палубе команда готовила к сражению десять из тридцати восьми пушек. Мэри заметила, что американское судно, которое сопровождало их во время плавания, обеспечивая защиту, стремительно выходит вперед. Ничто не могло раздосадовать капитана Морриса больше, чем вид обгоняющего «Фаэтон» американца, но Мэри обрадовалась тому, что более быстроходный корабль прикроет их от первых залпов.

Им и прежде случалось попадать под огонь. Канонерки Наполеона преследовали каждое английское судно в Средиземном море, независимо от того, было оно гражданским или военным. Несколько недель назад, вблизи солнечных берегов Африки, одной из таких канонерок удалось застать их врасплох и пушечные ядра пошли вспарывать поверхность моря. Мэри молила разрешить ей остаться на палубе, чтобы ничего не пропустить из этого зрелища, но Элджин буквально отнес ее вниз и заставил оставаться в постели все время, пока взрывы творили хаос в морских водах. «Фаэтону» удалось избежать прямых попаданий, но когда один из взрывов случился всего в нескольких ярдах от судна, оно сильно содрогнулось и дало такой крен, что Мэри мгновенно очутилась на полу, а Элджин под ней. Потрясенные внезапностью, они поскорей отвернулись друг от друга, и каждый изверг завтрак, который едва успел переварить.

Нет, в этот раз она не пропустит зрелища волнующей погони. Мэри только что написала матери, что, хоть вояж проходит в болезнях и страхах, она сумела выработать в себе новые похвальные свойства характера и они, нет сомнений, окажут ей, супруге посланника, хорошую службу. Она не испытывала страха, к тому же нельзя было не заметить, что нервное волнение полностью подавило чувство тошноты и головокружение. Мэри твердо решила не пропустить ничего из предстоящего сражения. Небо над головой было пасмурным и зловещим, но свежий воздух бодрил, и она подбежала к стоявшему к ней спиной мужу, обхватила его руками. Элджин резко обернулся.

Мэри любила смотреть на своего супруга. Она влюбилась в него, едва увидев в первый раз, влюбилась в его высокий рост, густые светлые волосы, большой умный лоб и тонкий породистый нос. Последний относился не к числу тех маленьких невзрачных пупырышей, что торчат на иных лицах, а был носом, говорящим об элегантности и благородстве. А статная фигура свидетельствовала о тех интимных чертах натуры графа Элджина, которые стали известны его жене только позже: богатом сексуальном опыте и нешуточном аппетите к любовным подвигам.

— Какого черта, Мэри? Ступай-ка вниз, пока тебя тут не смахнуло в море ядром.

— Ни за что, ваша светлость, — отвечала Мэри.

По выражению лица мужа она поняла, что Элджину, хоть он и не показывает виду, нравится, что жена у него такая строптивица. Мэри воображала, что во взгляде этих великолепных синих глаз отражается борьба, которую ведут восхищение ею и негодование. Понимала, что он ни в коем случае не хочет, чтобы об этом догадывались его подчиненные, экипаж корабля или офицеры в бело-голубых мундирах — все, кто сейчас смотрел на неприбранную графиню, — поскольку не желает выглядеть мужем, чье слово запрета ровно ничего не значит. Но все-таки он восхищается отвагой жены.

Судно резко швырнуло вперед, и Мэри упала на грудь Элджина.

— Ладно, оставайся, — сказал он. — Но если огонь возобновится, ты немедленно сойдешь вниз. Это приказывает твой господин и повелитель.

— Повинуюсь, мой господин и повелитель. — Она подпустила в голос нотки насмешки, которые, как Мэри уже знала, неизменно волновали его. — Но если эта канонерка так опасна, то почему она улепетывает от нас, а не сражается, как делала та, последняя, напавшая на нас так нагло?

— Потому что капитан Моррис застал их врасплох и перешел в наступление.

— Но мы находимся так далеко от них! — воскликнула удивленно Мэри.

— Это из-за американского корабля, Мэри. Защита. Американец выстрелит первым и примет на себя удар. По крайней мере, такова стратегия происходящего.

— И мы должны оставаться в стороне?

— Должен ли я напоминать тебе, что на борту «Фаэтона» находится сам господин посол, направляющийся со срочной миссией, весь его штат и красавица жена? Как и о том, что все эти люди нуждаются в защите? Должен ли напомнить, что ты являешься гражданской персоной? К тому же персоной беременной? Так что, будь добра, веди себя как следует упомянутой персоне, а не так, как боцман или артиллерийский офицер.

— Не хотела б я быть ни боцманом, ни артиллеристом. Считай меня главным корабельным старшиной, который ни за что не спустится вниз, потому что происходящее видно только с палубы.

Элджин покачал головой, подавив улыбку. В этот момент судно сделало еще один прыжок вперед и оба они оказались лежащими плашмя на бухте каната, уложенной на палубе. В ожидании атаки палуба была расчищена, на ней остались лишь пушки, снаряды и самое необходимое снаряжение. Элджин ухватился за канат и перебросил другой конец Мэри, чтобы она, держась за него, не ударилась о мокрый планшир. Муж как раз собирался что-то сказать — Мэри не сомневалась, что он прикажет ей отправиться вниз, — как один из офицеров опустил подзорную трубу и громко прокричал:

— К судну приближается шлюпка с вестовым.

Элджин стал подниматься, опираясь одной рукой о доски палубы и помогая Мэри встать на ноги. Новый порыв свежего ветра дунул в лицо молодой женщине, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить ровное дыхание. Если начнется один из ее припадков удушья, Элджин наверняка отправит ее в каюту, даже если ему придется снести ее туда на руках. На мгновение она подумала, не лучше ли будет прекратить сопротивление, ведь она прекрасно знала, что случается, когда Элджин относит ее в каюту. Но сейчас она не была уверена ни в том, что сможет подавить отвращение к вонючему помещению, ни в том, что зеленая занавеска обеспечит им достаточно надежное убежище. К тому же в этот момент внимание Элджина устремилось к происходящему на море, и он указал Мэри на приближающийся гребной ялик, в котором сидел американский офицер.

Команда с нетерпением следила, как тот поднимался по трапу на борт, ибо никто не сомневался, что офицер доставил приказ открыть пушечный огонь. Прибывший обменялся несколькими словами с капитаном Моррисом и офицерами и направился к Элджину.

— Прошу прощения за беспокойство, лорд Элджин, — начал он. — Судно, которое мы преследовали, оказалось не французской канонеркой, а американской. То есть принадлежит американскому военному флоту. На остаток дня нам обеспечены мир и покой.

Он поклонился Мэри.

— Миледи, сожалею, что заставили вас волноваться.

— Ни в коем случае, сэр, — усмехнулся посол. — Нет нужды извиняться перед леди Элджин за причиненные волнения. Она с самым живым нетерпением ожидала хорошей пушечной пальбы. Не так ли, дорогая?

— Разумеется. Но я постараюсь справиться с разочарованием.

Когда офицер оставил их, Элджин обернулся к жене.

— Ты и вправду так разочарована тем, что опасность миновала? По-моему, тебе не так уж понравился прошлый обстрел нашего корабля.

— Он не понравился юной Мэри Нисбет, — шутливо отвечала она, — которой была привычна лишь надежная и твердая шотландская земля. А теперь прежняя девочка выросла, она взрослая женщина и жена лорда Элджина и потому должна быть смелой. Настолько смелой, чтоб не побояться встретиться лицом к лицу даже с самим Наполеоном, если это будет необходимо.

Внезапно лицо ее мужа посерьезнело.

— В таком случае я зачисляю тебя в свои помощники на предстоящем совещании со штатом посольства. Мои люди недовольны условиями на корабле — как и мы, разумеется, — и каждый требует особых послаблений, когда мы прибудем в Порту. Мне придется разочаровать их, сообщив, что помимо жалованья, оговоренного перед отплытием, они не могут рассчитывать ни на какие дополнительные средства, кроме своих собственных.


К вечеру ветер стал крепчать, а небо потемнело в ожидании шторма. Элджин попросил своих сотрудников собраться, чтобы поговорить об условиях их работы.

— Я намерен прояснить весьма существенный вопрос. Каждый из вас, находясь в моем подчинении, должен рассчитывать только на собственные средства, — так начал свое выступление лорд Элджин. — Предстоящие издержки будут оплачиваться либо из вашего жалованья, либо из предусмотренных вами фондов, как вам будет более удобно.

Мэри пристально всматривалась в лица слушателей и видела, что на каждом из них написаны разочарование от услышанной новости и стремление скрыть его.

— Но, лорд Элджин… — начал мистер Джозеф Дакр Карлайл, рассудительный мужчина лет сорока или в начале пятого десятка, как предположила Мэри.

Карлайл был ученым-ориенталистом из Кембриджа, владевшим арабским языком. Его Элджин нанял в качестве лингвиста и переводчика, а также дешифровальщика тех редких и древних рукописей, которые лорд надеялся отыскать на Востоке. Но Карлайл не скрывал, что его подлинной целью было проповедовать слово Божие, знакомить мусульманских безбожников с переводом на арабский язык Библии и обращать их в христианство. Идеализм ученого сейчас подвергся нелегкому испытанию, и Мэри внимательно следила за тем, как отражается на его лице только что услышанная новость.



Лорд Элджин не дал лингвисту высказать свой протест, а поспешил перебить его.

— Вы, без сомнения, в курсе того, насколько ничтожны средства, выделяемые Короной на обустройство и содержание британских посольств за рубежом, — продолжал он. — И я боюсь, что ни мистер Питт[1], ни лорд Гренвилл[2] не намерены делать исключение в моем случае.

Элджин выдавил из себя улыбку, на которую никто не ответил. По обеим сторонам от мистера Карлайла сидели два секретаря Элджина, Джон Морьер и Уильям Ричард Гамильтон, и их лица явно выражали недовольство. Оба были ровесниками, в возрасте двадцати двух лет. Ценность такого сотрудника, как Морьер, трудно было переоценить. Он родился в Смирне, но Мэри было известно, что его отношение к Элджину далеко от восторженного. Однажды она услышала, как Морьер вполголоса жаловался Гамильтону на прижимистость лорда, «чрезмерную даже для шотландца». Юный Гамильтон страдал на борту судна даже больше, чем другие. Хромота — следствие полученной в Харроу травмы — делала его почти беспомощным калекой. Теперь прибавился новый повод для страданий.

— Но у меня с собой всего несколько монет. Я полагал, что все расходы будут оплачены посольством. Как мне быть? — заговорил он.

Морьер кинул многозначительный взгляд на Гамильтона, как бы намекая на высказанное им прежде мнение об Элджине.

— Думаю, вам следует написать вашим близким или банкирам, или кому вам будет угодно, с тем чтоб получить возможность пользоваться вашими личными средствами, — отвечал посол.

До Мэри долетел подавленный вздох со стороны сидевшего слева от нее преподобного Филиппа Ханта. Элджин уверял ее, что великолепное знание греческого и доскональное знакомство с классиками античности искупают скуку его бездарных проповедей.

— Этому человеку известна история тех руин и античных развалин, которые нам будут встречаться.

Муж назвал Ханта «самым ценным сотрудником всей миссии» еще в Лондоне, в доме на Портман-сквер, где они проводили опросы персонала будущего посольства.

Узнав, что зачислен в штат, Хант доверительно сообщил Мэри о своей надежде разбогатеть на незнакомом и процветающем Востоке, поступив на службу в английское посольство. Молодая женщина подумала, насколько наивны эти мирские устремления в устах ученого служителя религии. И не могла представить себе, каким образом он надеется достичь подобной цели, произнося проповеди и исследуя древние развалины по поручению лорда Элджина. Мысленно она пожалела этого человека, который отдался новой службе с энтузиазмом, более подходящим таким неоперившимся юнцам, как Морьер и Гамильтон. Теперь же преподобный Хант вынужден не только сильно умерить свои грандиозные амбиции, но и просить помощи у семьи.

Речь Элджина вызвала недовольство у всех. Он заметил это, и деланая улыбка, с которой он начал свое сообщение, увяла, превратившись в неприятную гримасу. Внимательно вслушиваясь в слова мужа, Мэри думала о том, что, хоть говорит он с подлинным воодушевлением, содержание его речи вполне банально: представлять на далеких берегах его величество короля Англии является не парадной миссией, а актом патриотизма. И сотрудникам посольства следует не сетовать на личные неудобства, но радоваться возможности укрепить влияние их маленькой нации в мире.

— Нас мало, — продолжал Элджин, — но мы счастливы своей судьбой, мы — братья, объединившиеся на чужой земле для того, чтобы пролить кровь во имя общей цели. Я, конечно, выражаюсь образно.

В Лондоне вскоре после венчания новобрачные побывали в театре, где смотрели нашумевшее представление «Генрих V», и на ее мужа особое впечатление произвела та горячность, с которой актер мистер Чарльз Кэмбл декламировал речь короля, произнесенную тем в День святого Криспина. Но Элджин не был актером. Бедняга продолжал, стараясь вдохновить соратников на подвиги. Он принялся расписывать лишения, которым он и леди Элджин, шотландцы по происхождению и патриоты по убеждениям, подвергаются на службе королю Англии и Шотландии. А ведь союз этих стран, подчеркнул он, насчитывает едва сотню лет. Он стал превозносить силу духа и решительность своей супруги, с которыми она отважилась на это опасное путешествие. Конечно, сам он, как джентльмен и заботливый семьянин, предлагал ей остаться в лоне любящей семьи, пока он будет выполнять свою миссию в Константинополе, и даже согласен был отказаться от этого почетного поста, если б таким было пожелание его молодой супруги.

— Но эта отважная дама и слышать не хотела ни о чем подобном. Распрощавшись со всем, что было для нее привычным и дорогим, она не заставила своего супруга отправиться в чужие края в одиночестве. Полагаю, что мы должны отметить благородство и самопожертвование, проявленные этой женщиной.

Присутствовавшие чуть наклонили головы, отдавая поклон Мэри, но она не почувствовала в этом никакой почтительности. Элджин продолжал говорить, подчеркивая крайнюю важность и срочность их миссии. Но у ее мужа не было того искреннего и дружеского тона, который сделал такими трогательными и убедительными слова клятвы короля Генриха: «Проливший сегодня за меня кровь навеки станет мне братом». И все собравшиеся прекрасно знали, что в глазах Элджина они никогда не станут ему братьями. Речь графа не только не могла заставить их поверить в это, она лишь подчеркнула его равнодушие и скаредность. К тому же титул самого Элджина и несметное богатство его супруги не привносили убедительности в слова о «самопожертвованиях».

— Предлагаю вам серьезно обдумать те уникальные возможности, которые сейчас предоставляются вам. Укажу также, что немалое количество людей готово с радостью заменить вас, если вы найдете невозможным продолжать свою службу у меня, — произнес он в заключение.

Лорд Элджин замолк и мрачно оглядел своих слушателей. Холод взгляда и поведения посла сделали невозможным какие-либо комментарии со стороны подчиненных. Мэри уже отметила эту язвительную черточку в отношении ее мужа к посторонним, которая, возможно, и необходима, чтобы удерживать их в повиновении. Она была благодарна Элджину за то, что он позволяет ей принимать участие в своих служебных делах, ибо испытывала безграничное любопытство к его занятиям и стремилась стать полноправным партнером каждого его предприятия.

После долгого молчания преподобный Хант поднял взгляд к небесам и уныло объявил:

— Начинается дождь.

Присутствующие стали расходиться, чтобы приняться за слезные обращения к своим близким с просьбами о деньгах. Письма эти могли быть посланы из ближайшего порта.

Гамильтон отвел Мэри в сторону.

— Леди Элджин, финансовое состояние моих родных не позволит им компенсировать жесткую экономию сэра Элджина.

Мэри потрепала его по руке.

— Уверяю вас, я не допущу, чтоб вы, находясь на службе, голодали.

Ее слова вызвали улыбку на лице бедного юноши.

— Вы будете устроены со всем возможным комфортом.

— Мадам, вы слышали, будет дождь, — вмешался Элджин. — Вам следует спуститься в каюту.

Мэри обернулась и увидела, что лицо Элджина по-прежнему хранит выражение суровости, с которым он обращался к своим подчиненным. А она хотела бы вернуть ему привычную приветливость их уединенных бесед.

— Все они — люди далеко не обеспеченные, — тихонько прошептала она мужу. — Не могли бы мы быть повеликодушнее с ними?

— Ты отдаешь себе отчет в том, что на небольшую сумму в шесть тысяч фунтов мне предстоит содержать целое посольство и выплачивать им жалованье? Я уже пожалел, что согласился принять эту должность. Дипломатия, безусловно, занятие для человека со средствами.

— Что за чепуха! Ты просто создан для этой службы. Такого же мнения придерживается сам король.

— Это правда. Тем не менее его величество не нашел нужным увеличить фонды. Нет, Мэри, боюсь, что, если ты намерена жалеть этих людей, тебе придется воззвать к своему сердцу, а не к возможностям кошелька.

Любящее выражение вновь появилось на его лице, и он нежно поцеловал ее в лоб.

— Хорошо, я попытаюсь, дорогой.

Мэри была счастлива вернуть ту привязанность, которую они испытывали друг к другу. Невыносимо, когда рвутся сладчайшие узы, связывающие их. Она может разыгрывать из себя строптивицу, оставаясь наедине с мужем, но на людях главная роль принадлежит ему, и она — его опора и помощница — должна во всем поддерживать супруга.

Когда Мэри спускалась вниз, то случайно услышала беседу между преподобным Хантом и капитаном Моррисом о несправедливости сложившейся ситуации.

— Отцу леди Элджин принадлежит чуть не половина Шотландии, это хорошо известный факт. А нас просят субсидировать миссию лорда Элджина на те жалкие гроши, которыми располагают наши семьи!

— Угу. Богатый не согласится отдать и черной дворняги за белоснежную обезьянку. Таков мир. — Капитан испустил глубокий вздох. — И нам приходится с этим мириться.

Очевидно, ни священнослужитель, ни капитан «Фаэтона» не верили в справедливость требований ее мужа. Мэри пришло в голову, возможно впервые в жизни, что таково положение всех зависимых людей, и она мысленно дала себе обещание сделать все возможное, чтоб смягчить недовольство и помочь мужу добиться успеха.


Мэри Гамильтон Нисбет влюбилась в Элджина с первого взгляда, когда он посетил их дом с визитом и был приглашен к чаю. Она, конечно же, слышала о нем и прежде, ведь они жили почти по соседству: обе семьи обитали на противоположных берегах узкого залива Фёрт в Шотландии. Нисбеты — в своем огромном поместье Арчерфилд, включавшем зеленую приморскую деревушку Дирлтон, а Элджин — в Брумхолле, расположенном в графстве Файф, где был занят постройкой нового особняка вместо довольно скромного старого дома, не так давно им самим разрушенного. Знакомые Мэри звали его Элджин. Томас Брюс, седьмой граф Элджин и одиннадцатый граф Кинкардин, не слыхал, чтобы к нему обращались по имени Томас с самого раннего детства, с того дня, когда он, пяти лет от роду, унаследовал свой титул.

Хотя Мэри была наслышана о многих подробностях его жизни, они с Элджином никогда прежде не встречались. В 1778 году, когда родилась Мэри, он учился в Харроу, Вестминстере и школе Святого Андрея. Когда она стала выезжать, бывая на всех балах в Эдинбурге, которые мог посещать и он, Элджин изучал право в Париже. Они могли встретиться при дворе: Мэри проводила много времени в Лондоне, на Гровенор-сквер, у своей бабушки, леди Роберт Мэннерс, и принимала участие во всех увеселениях и празднествах лондонского сезона. Матушка Элджина, леди Марта, была гувернанткой королевской внучки, принцессы Шарлотты, и Элджин не являлся незнакомцем ни для лондонского высшего общества, ни для королевской семьи. Но он редко бывал в метрополии. Когда сын закончил свои штудии во Франции, леди Марта выхлопотала ему поручение по военной части, юноша быстро продвинулся и скоро уже командовал собственным шотландским полком горцев, расквартированным в столице. Едва достигнув двадцати четырех лет, он был избран в палату лордов одним из шестнадцати пэров-представителей, а к двадцати девяти имел ранг подполковника в армии его величества. Эти многочисленные отличия привели к назначению его на дипломатическую службу. Таким был граф Элджин — прежде не знакомый Мэри, но давно известный ей по рассказам, — который одним морозным декабрьским днем, когда тысяча семьсот девяносто восьмой год умирал в холодной, промозглой зиме, навестил их дом и был приглашен к чаю.

Для Нисбетов его появление отнюдь не явилось неожиданным или удивительным. Мэри, двадцатилетняя девушка, единственная наследница обширных поместий, была очаровательна. Ее черные как смоль кудри, светло-карие глаза, грациозная, при некоторой приятной округлости, фигура привлекали взгляды многих. Ее нельзя было назвать редкостной красавицей или ангелом во плоти. Скорее, эта богатейшая из наследниц Шотландии имела здоровую и неотразимую внешность хорошенькой поселянки. Но помимо физической красоты она обладала тем даром, который ее родители — несколько им обеспокоенные — называли «искоркой». Они не склонны были одобрительно относиться к какому-либо проявлению легкомыслия со стороны молодых женщин. Их дочь была самоуверенна, но в присутствии посторонних вела себя по большей части скромно. Она не подавала ни малейших признаков тщеславия, но в мужском обществе подчас излишне кокетничала.

Миссис Нисбет наставляла дочь вести беседы в русле светских легких тем, которые лорд Элджин не смог бы счесть неподобающими для молодой леди, но Мэри проигнорировала ее увещевания. В поведении лорда Элджина было что-то такое, что заставило ее с первого момента его появления в их доме вести себя вольно. Еще звучали церемонные слова приветствий, шляпа и трость переходили в руки лакеев, а молодой человек и девушка, казалось, уже кружили друг подле друга, подобно двум молодым голодным хищникам над добычей. В данном случае каждый из них казался добычей для другого. Мэри заметила тревогу и неодобрение в материнских глазах, но ей до этого не было дела. В последние восемнадцать месяцев за ней ухаживали многие мужчины — и все они были вполне желательной партией для нее, но каждый был насквозь предсказуем. Ни один из них не будоражил ее, хоть о существовании подобного чувства она знала не по опыту, а из прочитанных романов и любовной поэзии. Она не хотела быть глупо романтичной, скорее разборчивой. Разве можно, прочитав о великих страстях, обуревавших героев, не мечтать испытать их в своей жизни? Мэри знала, что ей предстоит замужество — респектабельное, приличное замужество. Но разве такой брак не может быть окрашен чуточкой страсти, о которой ей рассказали любимые писатели?

И вот появляется Элджин. Во взгляде, которым он окидывает ее с ног до головы, Мэри видит интерес и вздрагивает, когда их глаза встречаются. Когда молодых людей представляют друг другу, Элджин подает девушке руку и, не сводя с нее внимательных глаз, произносит только одно слово: «Восхищен». Но это слово и тон, каким оно было сказано, говорят ей все.

— Как случилось, что вы пошли в дипломатическую службу? — поинтересовалась у гостя ее мать, разливая чай, хотя всей Шотландии давно была известна эта история.

Но матушка Мэри придерживалась того мнения, что гостю должна быть предоставлена возможность вволю похвастаться.

— После того как я произнес свою первую речь в палате лордов, мистер Питт пригласил меня к обеду.

— Обед у премьер-министра, бог ты мой! А вы к тому же были так молоды. Воображаю, как вы волновались, не правда ли, Мэри?

— И вам удалось подавить волнение, мистер Элджин? — лукаво спросила девушка, игнорируя предостерегающий взгляд матери.

Элджин улыбнулся ее вопросу, но свой ответ обратил к миссис Нисбет.

— Я всего лишь оказался нужным человеком в нужный момент, леди Нисбет. Мистер Питт отчаянно нуждался в ком-нибудь, кого мог бы послать в Вену для заключения союза с императором Леопольдом Вторым. Уже через двадцать четыре часа я был назначен чрезвычайным послом и находился на пути в Вену. В течение целого года я сопровождал императора в путешествии по Италии. Но когда он скончался, боюсь, мне пришлось признаться себе, что я не сумел убедить его полюбить Британию.

— Будем надеяться, что в будущем ваши усилия в области любви будут более удачными, — вставила Мэри.

Она знала, что ведет себя по меньшей мере рискованно, но если графа Элджина могут шокировать пикантные дерзости молодой девушки, то этот человек не для нее. Она, конечно, рисковала раздосадовать своих родителей, но ведь Мэри — их единственное обожаемое чадо, и что им остается, как не простить ее, продолжая обожать? Что она теряет?

— Моя дочь шутит, лорд Элджин, — строго сказала миссис Нисбет. — Мэри на всю Шотландию прославилась своими шуточками.

— Очаровательное качество, миссис Нисбет. Я высоко ценю в людях чувство юмора.

Произнося эти слова, он не смотрел на Мэри. Возможно, в этот раз он поставил целью пленить ее родителей, одного за другим, прежде чем займется дочерью. А быть может, посчитал эту вершину уже покоренной.

— Вы очень любезны, милорд.

Миссис Нисбет построже выпрямилась в кресле, давая понять дочери, что не одобряет ее поведения. Мэри поняла этот неявный приказ прекратить выходки и постараться заслужить материнское одобрение. Что же касается ее отца, то мистер Нисбет был не из тех людей, кто склонен выслушивать дурацкую игру словами, какую любят вести эти англичане, когда дело касается серьезных материй. Сейчас он стоял у камина и ворошил поленья с видом человека, целиком поглощенного своим занятием. Затем неожиданно обернулся и обратился к гостю:

— После не совсем удачной миссии в Вене, лорд Элджин, вы были посланы в Брюссель и Берлин, если я не ошибаюсь?



Мэри хотела, чтобы родители умели балансировать между подчеркнутым негостеприимством и слишком доброжелательным вниманием, но ей было прекрасно известно, чем такое поведение объясняется. Мать считала, что должна быть благосклонна к возможному претенденту на руку дочери, а отец полагал необходимым ставить возможно больше препон этому претенденту, как бы знатен он ни был. Мистер Нисбет никогда не позволил бы своей дочери — как и ее состоянию — уплыть в руки человека легкомысленного, независимо от того, какие титулы ему посчастливилось унаследовать. Точно так же, как не допустил бы, чтобы дочь собственным поведением погубила предпочтительную партию.

— Меня направили в Брюссель с заданием осуществлять связь с австрийской армией. Я предпочел этот город Берлину, с тем чтобы иметь возможность время от времени возвращаться домой к своим обязанностям члена палаты лордов. Впоследствии, впрочем, я был послан в Берлин в качестве полномочного посланника Британии при прусском дворе. Там я провел около трех лет. Эта миссия, мистер Нисбет, оказалась удачно выполненной, но климат Берлина, вынужден признаться, не пошел на пользу моему здоровью. Мне пришлось провести изрядное количество времени на водах в Германии, чтобы избавиться от моих ревматизмов.

Миссис Нисбет воспользовалась возможностью направить беседу на благоприятную для гостя почву.

— Не сомневаюсь в том, что вы настрадались, лорд Элджин. Но, несмотря на болезни, вы выказали чудеса гостеприимства для многих наших соотечественников, обеспечивая их кровом и заботясь об их досуге. Мы наслышаны об этом. У вас репутация щедрого и любезного хозяина.

«В особенности любезного к дамам», — подумала Мэри.

Победы лорда Элджина над прекрасным полом были притчей во языцех по всей Шотландии. Злые языки утверждали, что молодой лорд совершенствует свои дипломатические навыки с политиками и придворными, а любовные — с их женами и содержанками. Мэри надеялась, что ее родители не станут верить подобным слухам: отец никогда бы не выдал дочь замуж за распущенного человека.

«Им, как людям почтенного возраста и зрелых суждений, — думала Мэри, — следует быть выше подобных нечистоплотных сплетен».

— Вы слишком любезно расточаете мне комплименты, миссис Нисбет, — отвечал гость. — Я всего лишь исполнял долг светского человека, так поступил бы на моем месте любой джентльмен.

Понятие «долг светского человека» лорд Элджин, видимо, трактовал довольно широко. Будучи посланником, он сблизился с другим молодым дипломатом, впоследствии женившимся на одной из близких подруг Мэри. И обе девушки провели не один час в сладких сплетнях о подвигах лорда Элджина, о которых в самых живописных деталях поведал своей несколько несговорчивой новобрачной молодой муж, желая разогреть ее воображение.

— Он рассказывал моему Гарольду, — говорила молодая женщина своей подруге Мэри, — как в Париже обнаружил, что обладает настоящим талантом в искусстве эротики. И стал тщательно развивать его в обществе доступных парижанок! — И почти с испугом добавляла: — Никогда не осмелюсь повторить тебе то, что я слыхала, Мэри, а то ты перестанешь меня уважать. Если б ты только знала, какие вещи я позволила Гарольду прошептать мне на ушко.

И как Мэри ни старалась, ей не удалось убедить подругу поделиться с ней сведениями о поведении Элджина в среде женщин погибшей репутации.

— А когда этот Элджин был в Пруссии, он крайне непозволительно вел себя даже с замужними женщинами или, к примеру, с вдовами. Вообрази только!

По словам того же Гарольда, лорд Элджин предпочитал общество не самых юных женщин, поскольку они, по его собственному признанию, «не ломливы, не болтливы, да еще чертовски благодарны». Молодой даме пришлось объяснить своей подружке некоторые детали, которые растолковал ей Гарольд, но зато, как только понятливая Мэри уловила смысл сказанного, обеими овладел такой хохот, что у них заболели животы и пришлось послать прислугу за сельтерской.

— Какой отвратительный тип, — заключила Мэри с негодованием, вполне, впрочем, неискренним, ибо для восемнадцатилетней девушки созданный образ приобретал почти неотразимые черты.

— Ох нет. Лорд Элджин настоящий джентльмен. Гарольд поклялся мне, что он никогда, ни разу в жизни не погубил репутации леди.

Мэри припомнила эти обрывки сведений, наблюдая за тем, как Элджин пытается произвести впечатление на ее отца, не оставляя при этом манер наискромнейшего джентльмена. Лицо ее выразило едва заметную усмешку.

— Вы находите дипломатию достойной осмеяния, мисс Нисбет? — промолвил лорд Элджин.

— Я улыбнулась потому лишь, что в своих последующих занятиях вы, кажется, больше преуспели в способности внушать любовь к Англии. Или к англичанам. По крайней мере, такова ваша репутация.

— Не обращайте внимания, лорд Элджин, Мэри опять за свое.

Голос миссис Нисбет звучал уже более строго, но Мэри снова не обратила на это внимания. Девушка прекрасно знала, какие карты держит в руках и что расклад оказался для нее удачным. Она — самая желательная партия в глазах лорда Элджина, на которую он может рассчитывать. Ей казалось, что она знает его всю жизнь и знает, какая связь может возникнуть между ними. С детства она обладала пусть небольшим, но довольно безошибочным даром предвидения. Могла предчувствовать, какие известия им доставит почта. Предсказать срок, в который ожеребится кобыла. А в этот момент она со всей очевидностью почувствовала, что лорд Элджин станет просить ее руки.

— Но, миссис Нисбет, надеюсь, в словах вашей дочери нет шутки, — возразил гость и в первый раз в упор взглянул в глаза девушки. — Я мечтал бы стать человеком, способным убеждать в подобных материях, как в прошлом, так и в будущем. Но в особенности в настоящем.

Заручившись согласием родителей, Элджин несколько раз навещал их и приглашал Мэри на прогулки, стараясь подольше оставаться с ней наедине. Рука об руку они прогуливались по садам Арчерфилда. Иногда он брал ее руку в свои, иногда, когда на их пути встречалось препятствие, позволял себе обвить рукой ее талию и слегка прижать девушку к себе. Дрожь пронзала в эти минуты тело Мэри. Это скоропалительное ухаживание достигло кульминации во время визита семейства Нисбет в Брумхолл, где строился дом, слухи о котором полнили весь Эдинбург и его окрестности.

— Я пригласил архитектора Томаса Харрисона, — заметил хозяин дома. — У него неплохая репутация мастера, работающего в классическом стиле. Этот мастер черпает вдохновение в античности, в ее мерах и пропорциях. Мы с ним намерены воспроизвести совершенство, которого достигли древние греки в каждом аспекте искусства и архитектуры.

Когда Мэри и Элджин сидели в карете, направляясь в Брумхолл, он объявил о своих намерениях. Король Георг лично предложил ему пост посланника в Константинополе, и, кажется, он готов принять это предложение. От этих слов Мэри растерялась. Его ухаживания оказались пустым времяпровождением, он готов оставить ее — разочарованную и в замешательстве — и отбыть на новую службу? Но дальнейшие слова Элджина развеяли ее опасения.

— Я намерен просить у мистера Нисбета вашей руки, Мэри, но прежде хотел бы поговорить с вами. Готовы ли вы расстаться с комфортом родного дома и окружения близких и отправиться со мной на Восток?

Он не стал ждать ее ответа, вместо этого принявшись разъяснять важность своего будущего назначения. Амбиции Наполеона уже ни для кого не являются тайной, этот француз намерен отвоевать Индию у Великобритании, захватить и поставить под свой контроль все торговые пути, ведущие на Восток, — плоть и кровь английской экономики, — а также разоружить Оттоманскую империю, тем самым подчинив почти все мировые ресурсы Франции. Англия превратится в колосса на глиняных ногах, и король больше не сможет гарантировать жизнь и процветание своим подданным.

— Англии необходимо заключить союз с турецким султаном, дабы избавить мир от угрозы французского чудовища, — продолжал Элджин. — Мой долг как патриота внести лету в обеспечение национальной безопасности. И я не хотел бы видеть рядом с собой никакой другой женщины, кроме вас, Мэри Нисбет.

— Но, сэр, в какой дальний путь вы предлагаете отправиться бедной шотландочке, которая до сих пор никогда не разлучалась со своими близкими?

Она просто обожает его, это правда. И она жаждала романтических приключений с самой юности. А этот человек предлагает ей их и к тому ж просит выйти за него замуж. Но нужно признаться, что строить дом, обустраивать жизнь мужа, свою собственную и, наверное, своих будущих детей в далекой Оттоманской империи кажется ей слишком уж необычным.

Элджин дал Мэри возможность обдумать его слова. Когда они прибыли в Брумхолл, он подал ей руку, помогая выйти из экипажа, и молча ввел в огромные парадные двери особняка. Вдвоем они направились вдоль просторного коридора, и молодой человек стал говорить об их будущей жизни, о чудных краснощеких ребятишках, которые будут расти здесь, опекаемые ими, Элджином и Мэри, и любящими бабушкой с дедушкой поблизости. Все эти мечты превратятся в реальность, как только он завершит свою службу.

— Мистер Харрисон, мой архитектор, внушил мне страстное желание отправиться на Восток с миссией, которая, как я верю, будет кардинальной для будущего нашей страны. Оттоманские турки оккупировали Грецию, это так. Афины, славный светоч демократии, город Перикла, распростерт под пятой султана и подчинен его сатрапам. Я добьюсь разрешения султана поручить группе моих помощников — художников, ученых, мастеров — создать первоклассные слепки со знаменитых произведений греческого искусства. Подумайте хорошенько над этим, Мэри. Каждый художественный элемент: великолепные колонны, карнизы и фронтоны храмов, прекрасные статуи, даже обычная домашняя утварь — все может быть скопировано в рисунках и слепках и привезено в Англию, где будет изучено и воссоздано нашими зодчими и ремесленниками. Мое посольство, его благотворное влияние на художественную жизнь нашей родины войдет в историю. Вы и я станем известны своим содействием развитию художественного вкуса у английской нации.

Глаза Элджина сверкали, когда он делился своими амбициями с будущей невестой. Перед ней стоял человек, чьи романтические мечты превосходили ее собственные. Мэри понимала, что ее обуревали всего лишь эгоистичные девические грезы, в то время как он мечтал о том, что не только могло доставить наслаждение, но и преобразить мир, в котором они живут. Элджин жаждал воздействовать на каждую сторону британского национального характера, обогатить его всеми прекраснейшими достижениями человеческого духа.

Но до чего ей будет трудно, почти невозможно, расстаться с привычным укладом родной семьи и уехать в Константинополь. Мэри была единственным ребенком у своих родителей, и в расставании с нею они будут безутешны. Ее обожаемая бабушка уже в преклонных годах, и может случиться так, что она скончается, не повидавшись со своей внучкой. К тому же родить и воспитывать детей в чужой стране, известной отсталостью медицинской науки и подверженной частым эпидемиям оспы, представлялось ей приключением, испытать которое она совсем не готова.

Мэри рассказала об этих заботах Элджину, тот со всем вниманием слушал, позволив себе смелость гладить ее затянутую в перчатку руку.

— Мы пригласим самого известного в нашей стране врача в случае, если вам понадобятся его заботы, — ответил он. — Я никогда не подверг бы ваше здоровье ни малейшей опасности, Мэри.

Должно быть, нерешительность отразилась на ее лице, потому что Элджин глубоко вздохнул и снова заговорил:

— Когда мне случилось жить в Париже, я свел знакомство с одним американцем. Его звали Бенджамин Франклин, он служил в дипломатическом корпусе своего отечества, и именно его пример вдохновил меня, в то время совсем юношу, также вступить на дипломатическую стезю. Его живейший интерес в те дни вызывало изучение электричества. Он изобрел прибор, назвав его «молниевый колокол», который издавал звон, когда начиналась гроза. Наблюдая впервые действие этого прибора, я решил, что это настоящее колдовство. Но Франклин объяснил мне, что важна не вспышка молнии, а электрический ток, невидимая и загадочная сила, проводящая энергию.

Мэри терпеливо слушала его объяснения, не совсем понимая, какое отношение свойства молнии имеют к их совместному будущему.

— Когда вы рядом со мной, Мэри Нисбет, мне кажется, что в воздухе проносятся молнии. Я слышу звон колоколов внутри себя и начинаю чувствовать, что до встречи с вами вовсе и не жил. Когда вы рядом, по моему телу пробегают заряды того электрического тока, о котором рассказывал мистер Франклин. Вы заставляете сердце биться быстрее обычного, Мэри. Дни моей жизни станут для меня невыносимы, если вы не согласитесь стать моей женой.

Он взял руку Мэри и прижал к груди, она услышала мощное, быстрое биение сердца. Тогда девушка сжала его пальцы и попросила побыстрее обратиться к ее отцу, мистеру Нисбету, пока ее шотландская практичность не взяла верх над любовью к Элджину.

Но мистера Нисбета вовсе не заинтересовали ни намерения, ни честолюбивые стремления претендента на руку дочери.

— Он в долгах по самую макушку, ваш Элджин, из-за своего немыслимого дома, — заявил отец, и его слова грозили разрушить все надежды Мэри. — Я не собираюсь смотреть, как приданое моей дочери окажется пущенным на ветер, как ее деньга пойдут на выплату долгов человека, который живет не по средствам. Элджин — точная копия своего отца, самого непрактичного из людей, но с огромными амбициями и полным отсутствием делового чутья.

Действительно, было хорошо известно, что покойный граф потерял все состояние на финансировании одного злополучного горнодобывающего предприятия и скончался, оставив жену и шестерых детей с длинной родословной, но без средств к существованию.

— Отец, ты не хочешь замечать ни одного из прекрасных качеств лорда Элджина, но фокусируешь все внимание на том единственном, что свидетельствует не в его пользу. Разве ты забыл, что король лично предложил его светлости занять пост посла в Порте? Чего же не сможет достичь человек, так отмеченный королем? Матушка лорда, леди Марта, обласкана королевской четой, она приглашена гувернанткой к маленькой принцессе Шарлотте. У него прекрасный титул. Ему покровительствует мистер Питт. А родословная восходит к самому Уильяму Брюсу[3]. Может ли быть более знаменитым мой будущий супруг?

— От твоего супруга требуется быть не знаменитым, Мэри, но по меньшей мере платежеспособным. С чего он надумал строить поместье, достойное короля, если у него нет ни гроша за душой? Он бросает деньги на ветер, причем не свои, а своих заимодавцев.

— Но разве Брумхолл не станет и моим домом тоже? Домом моих детей, твоих внуков? Почему мы должны рассчитывать только на его доходы? Мой отец — один из самых богатых людей Шотландии и я, единственное дитя, его наследница. Доход от наших земель превышает восемнадцать тысяч фунтов в год. Это же в три раза больше суммы, которую, как сказал мне Элджин, отпускает правительство на содержание его посольства. Прими, пожалуйста, во внимание наше благополучие, достоинства и добродетели человека, который просит моей руки, чувства, возникшие во мне по отношению к нему за эти несколько недель. Почему мы сейчас говорим только о деньгах? Что такое деньга перед лицом любви? Хотелось бы мне думать, что счастье твоей дочери для тебя, папа, важнее их. Мы, Нисбеты, никогда не останемся без средств, но как легко можно провести жизнь, не узнав и тени того любовного чувства, да, любовного чувства, которое я питаю к лорду Элджину.

— Какой дар красноречия, Мэри! — ответил отец, отворачиваясь, чтобы удалиться к себе в кабинет. — Досадно, что женщин не назначают в дипломаты.

Тем не менее уже через две недели, с помощью матери, которая оказалась ее единомышленницей, Мэри одержала верх над отцом. Мистер Нисбет, будучи скептиком и весьма трезво настроенным отцом, распорядился выдать новобрачным закладную, процентами с которой Элджин мог распоряжаться по своему усмотрению. Но будущий муж не располагал возможностью даже прикоснуться к капиталу жены без письменного согласия мистера Нисбета.

«Это застрахует нас от его привычек», — объяснил он сначала дочери, затем, с глазу на глаз, Элджину, чем обидел юную невесту.

После скромного венчания молодые сняли резиденцию в Лондоне, где Элджин мог знакомиться с кандидатурами тех, кого собирался нанять для работы в английском посольстве в Константинополе. Последние недели перед свадьбой Мэри прожила, обуреваемая волнениями и в смятении чувств перед огромными переменами, которые ждали ее. Она ощущала, как ширится внутри ее счастье и одновременно растет в груди нервное ожидание, достигшее апофеоза в час, когда она стояла перед алтарем. Голова ее закружилась, девушка пошатнулась и потеряла сознание. Ни Элджин, стоявший рядом, ни кто-либо из присутствовавших не успели прийти на помощь и предотвратить падение. Едва придя в сознание, она со страхом подумала, не было ли в этом странном обмороке проявления одного из ее предчувствий. Мэри лежала, не открывая глаз и напряженно размышляя. Не знак ли это предостережения свыше? Не следует ли ей отказаться от замужества, влекущего переезд в чужие земли? Но глубокий, полный тревоги за нее голос Элджина, его просьба срочно вызвать врача, настояние не продолжать церемонии, пока невесту не осмотрит доктор, развеяли страхи. О, разумеется, она выйдет за этого человека, ведь он тревожится за нее так, будто от этого зависит его собственная жизнь. Кроме того, разве ей не доводилось иметь предчувствия не только о дурных событиях, но и добрых? Это и вправду знак небес, сказала она себе, но знак, предвещающий ту волнующую, исполненную любви жизнь, которую приготовил для нее возлюбленный. До слуха девушки донесся шепот матери: «Нервы бедной крошки были буквально на грани перед таким великим событием» — и слова Элджина, выразившего надежду, что его невесту оно не страшило. Мэри села, улыбнулась, уверила присутствующих, что опасения их напрасны. Ничто не может помешать ей выйти замуж за Элджина, который в день венчания представлял из себя исключительно импозантную фигуру — модный фрак, знатность, титулы — и к тому же так влюблен в нее. Она медленно встала на ноги, пока мать хлопотала рядом, оправляя подвенечный наряд и фату. Епископ Сандфорд пристально уставился на Мэри и вполголоса осведомился, нет ли у нее на душе чего такого, в чем она бы хотела ему исповедаться. Но девушка тряхнула головкой, прогоняя слабость, выпрямилась и спустя минуту стала тем, кем быть ей выпала судьба, — Мэри Гамильтон Нисбет Брюс, графиней Элджин. Ни одному из самых богатых, но нетитулованных землевладельцев Шотландии не удалось бы выдать дочь замуж более удачно.


К обеденному часу «Фаэтон» все так же продолжал бороться с волнением разбушевавшейся морской стихии, но недомогания и злосчастья Мэри, казалось, решили дать ей отдых. Она прошла к столу и, сидя рядом с капитаном Моррисом, лордом Элджином и все еще сохраняющими угрюмость сотрудниками миссии, отдала должное солонине, квашеной капусте, бобам, вяленой рыбе и галетам. Вонь мокрой древесины, разбухшей от морской воды и плесени, убивала запах съестного. Мэри не могла бы сказать, хорошо или дурно приготовлена пища, ибо аппетит ее был так же плох, как и настроение в этот дождливый вечер. Двадцать один год своей жизни она была полна неуемной энергии, но в этот час оказалась так слаба, что не имела сил даже на то, чтобы разрезать мясо на своей тарелке. Неприглядная вилка с кривыми зубцами была под стать затупившемуся ножу. Она хотела было попросить об этой услуге мужа, но решила не выглядеть в глазах собравшихся беспомощным ребенком. Однажды, припомнила она вдруг, Элджин кормил ее с ложечки политой медом клубникой с ломтиками сладкой дыни, но это было в интимном уединении их супружеской спальни. Мэри почувствовала, как что-то вздрогнуло в ее теле при этом воспоминании. Отправляя в ее рот кусочек за кусочком, Элджин разрезал каждую ягоду пополам и уложил эти половинки на ее соски. Потом медленно, покусывая «тарелочки» губами, съел ягоды и облизнул следы сока с ее груди. Думать об этом даже в этой неподходящей обстановке было приятно, хоть она и сама почувствовала, как необъяснимо для других разгорелись ее щеки. На мгновение легкий трепет пробежал по жилам и заставил забыть о тошноте. Она невольно бросила взгляд на мужа, но не нашла в нем ничего, что могло бы напомнить того пылкого влюбленного, каким он был еще два месяца назад.

Элджин сидел, погрузившись в угрюмое молчание, методично управляясь со своей порцией мяса на тарелке, каждый подносимый ко рту кусок сопровождая щедрым глотком вина, причем не того пойла, которое подавали на борту, а отобранного из собственных кладовых. Подчиненные тоже хранили молчание. Мэри подумала, что звук жующих челюстей, сопровождаемый металлическим звяканьем столовых приборов, может свести с ума. Конечно, этих людей нетрудно понять. После объявления, сделанного нынче Элджином, они расстроены, но разве было так уж необходимо погружать их в меланхолию?

Она принялась размышлять о собравшихся за столом унылых мужчинах и, несмотря на подавлявшую ее слабость, решила попытаться поднять настроение у этих бедолаг, спасти сегодняшний вечер, чтобы, по возможности, наладить отношения мужа с его сотрудниками. В противном случае их ждет не только долгий печальный вечер, но и два столь же печальных нескончаемых года на чужбине. Чрезвычайно важно с самого начала взять правильный тон с этими людьми. Элджин ставит свою репутацию в зависимость от успеха его миссии, а разве ее собственное счастье и счастье их будущих детей не зависят от этого же?

«Доброе словцо молвить не труднее, чем злое», — учила ее старая шотландская нянька, и Мэри всегда верила в справедливость сказанного.

Она станет утешительницей своих спутников, а не косвенной причиной их огорчения. Унаследовавшая шотландский прагматизм отца и решительность матери-англичанки, она не сомневалась в том, что здравый ум в сочетании с сильной волей справятся с любым препятствием. Человек в состоянии владеть своими чувствами и настроениями, даже если этот человек так плохо переносит первую беременность, сопровождаемую к тому же отвратительными условиями морского переезда. Так же глубоко Мэри верила, что если «этот человек» умен и красив и к тому же настоящая женщина, то он в состоянии справиться и с чувствами, и с настроениями окружающих мужчин.

— Кажется, нам удалось не только уцелеть в штормах нынешнего дня, но и не понести особых потерь, — приветливо обратилась она к собравшимся, не предполагая, что в этот момент приоткрыла ящик Пандоры.

Преподобный Хант, когда он не штудировал греческих авторов и не сочинял нагоняющих тоску проповедей, удовлетворял свои схоластические наклонности другим образом — измеряя и каталогизируя всё и вся его окружающее. И вот он решил вступить в беседу, оживив ее своими последними достижениями в этой области.

— Поскольку ненастье и отсутствие возможности уединения препятствуют тем серьезным занятиям, в которые я бы предпочел погрузиться, леди Элджин, — начал он, — я посвятил свое время проведению некоторых измерений. Жилую площадь корабля составляют шесть отделений. Отделение, занимаемое нами, имеет размеры двенадцать футов в длину, шесть футов в ширину и еще шесть футов в высоту, что едва превышает рост человека. Средняя величина последнего, по моим измерениям, составляет не менее пяти футов и девяти, возможно, восьми дюймов.

Мэри бросила вопросительный взгляд на мужа. Как правило, тот нетерпеливо вздрагивал, когда Хант принимался излагать свои вычисления, но сейчас Элджин лишь рассеянно смотрел перед собой и продолжал пить, возможно в душе довольный тем, что беседу ведет жена, освободив его тем самым от светских обязанностей.

— Вы, должно быть, имеете в виду рост англичанина, ваше преподобие, — отвечала Мэри. — Итальянцы и французы много ниже нас ростом.

— Истинная правда, мадам, — вежливо наклонил голову ее собеседник, ни в коей мере не сбитый с толку. — Означенное пространство вмещает тринадцать сундуков — каждый о трех замках, — пять коек по числу нас, джентльменов, занимающих их, три умывальные раковины, три маленьких ночных столика, шесть шляп, шесть теплых плащей, пять баулов с одеждой, два оловянных кувшина, пару зонтов. А также юнг, прислуживающих нам во время бритья, и лестницу, закрепленную на стене с помощью четырех узлов, что делает ее потенциально бесполезной в случае катастрофы.

— Подлинным чудом физики можно считать то, что все эти предметы уместились в пространстве такой величины, — заметил Морьер.

— Вы правы. И нужно заметить, что уместились на нем также и мы, мистер Морьер.

— Мы попытались было нанять для этого путешествия барк царицы Клеопатры, ваше преподобие, но он конфискован Наполеоном в Египте и оказался недоступным, — шутливо сказала Мэри, надеясь затронуть чувство юмора в священнике, если он им, конечно, обладал.

Но тот не повел и бровью, хотя Морьер и Гамильтон усмехнулись.

— В ваших помещениях такая теснота, потому что на случай атаки мы держим палубу пустой, — вступился за честь своего корабля капитан Моррис.

«Как он, должно быть, устал выслушивать бесконечные их жалобы», — подумала Мэри.

— Вы согласны с правильностью такого решения, лорд Элджин?

В ответ лишь слегка поднятая бровь. Кажется, сегодня вечером ничто на свете не сможет втянуть ее мужа в беседу.

«Почему он все еще дуется? — недоумевала Мэри. — Конечно, его люди недовольны, но никто и не думает поднимать шум».

— Теснота становится еще менее выносимой, когда ее заполняют запахи ночной посуды и мокрого платья, — добавил Морьер.

— Потому леди и носят с собой надушенные носовые платки, мистер Морьер.

Морьер был старше ее всего на год, но в глазах Мэри он был совершенным ребенком, и она обращалась с ним как с мальчишкой.

— Советую вам, джентльмены, прибегнуть к этому средству. Оно может оказаться очень полезным.

Глаза Элджина, презрительно прищуренные во время обеда, под влиянием выпитого вина широко распахнулись.

— Очень забавно, — отозвался он на реплику жены, но без особого убеждения.

— Но что за вечер без дружеской беседы? — продолжала Мэри. — Мы делим одинаково ужасные апартаменты. Не стать ли нам в таком случае подлинными товарищами по несчастью?

— Согласен, — вступил в беседу доктор Маклин, поднимая бокал и радуясь предлогу для продолжения выпивки.

Участие доктора в общем застолье было редким. Когда он не пытался облегчить страдания Мэри, то уединялся в своей каюте с бутылкой виски. Но сейчас Мэри присоединилась к нему, остальные уныло последовали ее примеру. Постепенно беседа стала всеобщей, оживилась, путешественники начали обсуждать достопримечательности турецкой столицы. Кто ставил на первое место величественный залив Золотой Рог, кто Айя-Софию, храм, построенный императором Юстинианом I, кто тайны султанского сераля с его недоступными взгляду красавицами.

Мэри ухватилась за возможность установить дружественные отношения между сотрудниками будущего посольства. Когда обед закончился, она настояла на том, чтобы капитан Моррис сыграл что-нибудь на своей гармонике. Под ритмичные хлопки в такт музыке Мэри и сама спела несколько шотландских народных песен, незнакомых слушателям. Завершив пение, она пригласила двух горничных, которых везла с собой, присоединиться к ней. Их высокие неуверенные голоса зазвучали ровнее на второй и третьей песнях, мило сочетаясь с пением Мэри, занимавшейся вокалом с детства. Все хотели продолжения веселья, кроме Элджина, сохранявшего полнейшее молчание, будто он сидел в одиночестве над своим бренди. Время от времени на его лице возникала улыбка, которая заставляла Мэри думать, что он наслаждается обстановкой так же, как другие, и лишь статус королевского посланника мешает ему присоединиться к общему веселью. К тому времени, когда ее муж занялся третьим по счету стаканом, Мэри обратила внимание, что выражение рассеянной насмешки теперь оставило его лицо и Элджин внимательно наблюдает за тем, как смотрят на нее мужчины. Она не могла разобрать значение его взгляда, но само выражение лица показалось ей незнакомым. И вдруг, прямо во время исполнения одной из песен, Элджин внезапно поднялся на ноги и объявил, что вечер пора завершать. Были ли присутствующие чистосердечно тронуты желанием леди Элджин развеять их скуку или не торопились возвращаться в свои омерзительные каюты, Мэри точно не знала, но было уже далеко за полночь, когда Элджин обратился с этими словами к собравшимся. Со всех сторон послышались протесты.

— Но леди Элджин в интересном положении, и я не хотел бы, чтоб ее здоровье пострадало больше, чем оно страдает от тягот тяжелого переезда, — объявил он, и никто не смог найти возражения.

Или же не захотел это сделать.

Когда экипаж корабля и работники миссии разошлись, Элджин взял жену за руку и привлек ее к себе.

— На одно слово, госпожа Полл.

Слова эти не прозвучали приветливо, и в первый раз любовное имя, изобретенное для нее молодым мужем, было произнесено без следа шутливости.

— Что изволит приказать мой Эджи?

Она воспользовалось придуманным ею глупеньким прозвищем, которое до сих пор заставляло ее внутренне вздрагивать от собственной смелости в отношении такого грозного и почтенного персонажа, как ее муж. Ею владело приподнятое настроение из-за того, что ей удалось воодушевить его сотрудников, и она подняла лицо к мужу, ожидая похвалы. Но, ничего подобного не услышав, она продолжала:

— Я не предполагала, что наши ворчуны могут обернуться такими компанейскими парнями. И все это сделали детские колыбельные моей старой нянюшки. Ты доволен своей маленькой Полл?

— Тебе не кажется, что твое поведение с моими подчиненными было несколько развязно?

— О? Мне и в голову не пришло, что можно счесть развязными песенки, которыми успокаивают раскапризничавшегося малыша.

— В таком случае нам придется пересмотреть твою концепцию приличий исходя из понятий, подходящих для супруги посла на службе его величества.

Мэри почувствовала, как все внутри у нее сжалось.

— Но я старалась приободрить их только ради тебя.

— Ради меня? Зачем это ободрять их ради меня?

— Тебе разве не кажется, что довольные люди будут трудиться лучше и с большим энтузиазмом и преданностью, чем ожесточенные? Поверь, я руководствовалась исключительно соображениями твоей пользы и пользы всей миссии.

Элджин глубоко втянул носом воздух и поднял глаза к небу.

— Мне не понравилось, как эти мужчины смотрели на тебя.

— А как же они смотрели на меня, милорд?

— Голодными глазами, представь.

— Но разве не такими точно глазами и вы смотрите на меня, лорд Элджин?

Ей так хотелось разрядить обстановку. Не следует подчиняться этой глупой ревности. Элджин остановил свой выбор на девушке своенравной и неглупой, но чем больше она его узнает, тем более властно он начинает себя вести. Ей следует вернуть себе позиции той дерзкой девчонки, которая его очаровала.

— Но именно потому я и вышла за тебя. Потому что ты смотрел на меня, как самый голодный из мужчин.

Он рассмеялся и снова притянул ее к себе. Слава богу, а то она уж боялась, что вконец рассердила его.

— Вы правы, госпожа Полл. Я голоден до сих пор. И жажду я так много.

— Что я могла бы предложить моему повелителю, чтоб утолить его жажду? — лукаво спросила она, уютно устраиваясь у его груди.

Элджин вздохнул и неожиданно ответил:

— Хорошего художника для моего греческого проекта.

Мэри надеялась, что ее муж, по крайней мере, заговорит о вкусе ее губ, или язычка, или еще чего. Плохое самочувствие во время морского переезда, как и отсутствие подходящей обстановки, внушили ей отвращение к самой мысли о сексуальных отношениях, но сейчас море успокоилось, и тьма, обнявшая их, наводила на мысль о том, что они двое — единственные живые существа в мире. Она хотела, чтобы он поднял ее на руки и расцеловал, пока они одни, а не толковал в очередной раз о копировании греческих мраморов.

— Душа моя не будет знать покоя, пока мы не отыщем рисовальщика, способного справиться с тем, что нам требуется. Будь проклят этот Бонапарт. Он не только ограбил всю Италию, но еще лишил ее художников. Он просто увлек их за собой. А те, кто не последовал за ним, были вынуждены покинуть страну, чтоб не подчиниться ему. Никого не осталось! Нигде не отыскать достойного художника.

— А он нам так уж необходим? Разве нельзя использовать для этой цели кого-нибудь из тех мастеров, которых ты нанял для выполнения отливок? Ведь работа художника может обойтись очень дорого.

— Нам следовало нанять мистера Тернера. Он — единственный из английских живописцев, кто достоин этой миссии.

— Но мистер Тернер полагает себя не ниже мистера Ромни или сэра Джошуа Рейнольдса. Запрошенная им цена была просто абсурдна.

Мэри посчитала Джозефа Меллорда Уильяма Тернера просто нахальным юнцом. Они беседовали с ним в Лондоне, и он потребовал жалованье, в два раза превышавшее то, которое предложил ему Элджин, а когда понял, что от него еще потребуется давать Мэри уроки живописи, отказался наотрез. Его самомнение, посчитала Мэри, совсем не подходит для человека двадцати четырех лет от роду. Она пришла в восторг, узнав, что Элджин отказал ему.

— Лучше обойдемся без мистера Тернера, — добавила она.

Элджин чуть отстранился и стоял, уперев одну руку в бедро, а другую прижав ко лбу.

«Он похож на какого-нибудь актера», — мелькнуло у нее в голове.

Да, с такой красивой внешностью Элджин вполне мог пойти на сцену.

— Наполеон нанял сто шестьдесят семь художников и ученых, которых привез с собой в Египет, а мне придется обойтись этими ничтожными ворчунами. Не могу не отметить то отсутствие кругозора, которое проявил лорд Гренвилл. Он отказался пожертвовать даже самую ничтожную сумму на цели искусства. Положение в области культуры в Великобритании будет несравненно худшим, чем во Франции.

— Я не понимаю, почему мы собираемся соревноваться с самим Наполеоном? — заметила Мэри.

— Не мы с тобой должны с ним соревноваться, а наше отечество. Великой империи надлежит вскормить великое искусство, с тем чтобы создавать достойные ее величия памятники. Греки понимали это, как ты сама убедишься.

Иногда Мэри казалось, что ее муж считает задачу возвышения английской культуры даже более важной, чем цели, поставленные перед его посольством, которые ей лично казались почти недостижимыми. Элджину было поручено убедить султана открыть торговые пути для Англии, разрешить основать почтовую станцию в Красном море и выполнить еще тысячу других менее важных задач. Уж не говоря об общем улучшении отношений между оттоманской Портой и владычицей морей Великобританией. Мэри даже пожаловалась матери, позволив себе вслух усомниться в правоте Элджина, отягощавшего свою задачу грандиозными планами скопировать все достижения Древней Греции ради развития искусства Англии. Ее тревожила мысль о том, что, если правительство откажется субсидировать эти проекты, как бы ее муж не решил, что требуемой суммой его обеспечит ее семья. А сумма огромна. Им пришлось бы выплачивать жалованье целой команде художников и покрыть их путевые издержки на объезд всей Греции, повторяя в своих рисунках и гипсовых копиях ее сокровища. Одна только перевозка мастеров и материалов могла стоить целое состояние.

— Отец мой, может, и богат, но он все-таки не имеет возможностей первого консула Франции!

Мэри поделилась своими заботами с матерью, но встретила неожиданную реакцию. Она думала, что ее мать передаст суть ее тревог отцу и мистер Нисбет проведет отрезвляющую беседу с зятем. Вместо этого миссис Нисбет заметила дочери, что теперь ее заботой становится помощь мужу в его стремлении стать великим человеком и осуществить свои мечты. В этом состоит ее долг не только перед Элджином, но и перед самой собой и будущими детьми.

— Умная жена в силах помочь мужу добиться многого. Его состояние, репутация, его наследие принадлежат не только ему, но и тебе.

Эти слова произвели большое впечатление на Мэри. Ее мать прекрасно знает, в чем заключается долг супруги. Мистеру Нисбету удалось преуспеть в жизни, а в результате преуспевают и его супруга, и его дочь. Мэри надлежит не забывать о том, что мать воспитывала ее как будущую добрую супругу и опору семьи.

— Мы причалим в Палермо, Полл, — говорил в это время Элджин. — Мне хотелось бы посоветоваться с мистером Уильямом Гамильтоном. Это один из величайших знатоков античности и лучших коллекционеров мира, и я не сомневаюсь, что его советы окажутся ценными.

Мэри в удивлении отпрянула от него.

— То есть ты хочешь сказать, что мы окажемся гостями courtesan[4]?

Это было самое вежливое слово из тех, которые пришли ей на ум в данную минуту. Печально известная супруга сэра Уильяма, Эмма Гамильтон, была в то же время любовницей адмирала лорда Нельсона, и все трое жили в странном согласии в сицилийском палаццо сэра Уильяма, где любовники наслаждались своей связью под носом стареющего мужа.

— Но это немыслимо! Что сказали бы мои родители? Или твоя матушка?

— Дорогая, мы с тобой уже взрослые люди и к тому ж супруги. Надо жить своим умом и не заботиться о том, что подумает о нашем поведении предыдущее и более консервативное поколение. Мэри, передо мной стоит миссия, которую я намерен исполнить, а ты, как моя жена, должна мне помогать в этом.

— Мне не кажется ни разумным, ни приличным общаться с подобного рода особами.

Мэри чувствовала, как растет в ней негодование.

— Сэр Уильям — достойный всяческого уважения джентльмен и давнишний посол Англии в Неаполе. А адмирал лорд Нельсон — национальный герой нашей страны. И я не думаю, что нанести визит людям такого ранга является чем-то неслыханным. В настоящее время и сэр Уильям, и его супруга оставили Неаполь вместе с королевской четой. Они бежали, преследуемые французами.

— Но я говорю об этой ужасной женщине!

Элджин расхохотался.

«Но он же просто насмехается над моими протестами!» — подумала она.

Муж приподнял ее подбородок и так крепко прижал Мэри к себе, что она ощутила его восставшую плоть.

— Миссис Гамильтон всего лишь наслаждается в открытую тем, чем ты наслаждаешься тайно, — прошептал он ей на ухо.

Мэри захотелось одернуть его, намекнуть на слухи о том, что Эмма Гамильтон начала свою карьеру в качестве посудомойки и уличной женщины и лишь после этого вышла замуж за аристократа и взяла в любовники национального героя.

Сплетники утверждали, что первым любовником Эммы был известный повеса сэр Гарри Фетерстонхью, поспешивший избавиться от нее, передав более суровому сэру Чарльзу Гревиллу, который, в свою очередь, устав от ее непомерных расходов, уступил любовницу своему богатому дядюшке, сэру Уильяму Гамильтону, простившему ему за это часть долга. Как ее муж может предполагать, что она станет водить знакомство с особой такой репутации? Но в душе она чувствовала, что Элджин глубоко прав, по крайней мере в данный момент, и уступила его объятиям, позволив ему запрокинуть ее лицо так, чтоб она могла поцеловать его. Пахнущий бренди, мокрый рот крепко прижался к ее губам, и все заботы улетучились. Может, она и вправду носит в себе частичку Эммы Гамильтон, как предположил ее муж?

Мэри приоткрыла рот, стала ласкать и посасывать его язык. Элджин знал, что ей это нравится, и замер, затем схватил за руку и повел туда, где ночное небо, сливаясь с окружающей чернотой ночи, укрыло их. Они оказались в сумраке тени от парусов, скрывшей их от посторонних глаз. Элджин прижал Мэри к чему-то твердому и холодному, она догадалась, что это лафет одной из корабельных пушек, приподнял юбки до самых бедер, и она почувствовала, как холодный мокрый ветер обдувает ей кожу. Незнакомое ощущение заставило ее вздрогнуть.

— На нас никто не смотрит?

Она подумала, что спросить об этом ей следует, по крайней мере, во имя приличий, но вместо ответа Элджин ворвался в нее так стремительно, что она задохнулась. Зажав ей рот ладонью, он с каждым разом входил в ее тело глубже и глубже, но теперь уже медленнее, добиваясь, чтобы она разделила с ним наслаждение, стараясь попасть в ритм волн, раскачивавших палубу. Мэри стала забываться в этом гипнотическом движении, но вдруг встревожилась от мысли, не повредит ли сила этого сношения тому еще не родившемуся созданию, что находится внутри ее. Но тут же припомнила случайно подслушанные слова старой поварихи в Арчерфилде о том, что все десять ее детишек родились на свет со следами спермы на головах. Конечно, с малышом будет все в порядке, успела она подумать, обвила ногой бедро мужа и скользнула туда, где царило одно наслаждение.

Палермо, остров Сицилия

Три знойных удушливых дня они добирались до Палермо, не видя берегов Италии. На следующее утро после ночного приключения Мэри, устрашенная собственной смелостью, постаралась принять как можно более строгий вид и отправилась на воскресную службу, проходившую на палубе. Матросы, одетые в лучшее платье, ничем не показывали, что осведомлены о ночном эротическом сеансе дипломатической пары, и с неподдельным вниманием и почтением слушали проповедь преподобного Ханта. Сосредоточенность же Мэри была насквозь фальшивой. Ее самочувствие опять ухудшилось, торжество предыдущего вечера сменилось жалким утром, проведенным в приступах головокружения и рвотных потугах. Мастерман пришлось без конца смачивать ее виски уксусной водой. Мэри даже сомневалась в том, что сможет выстоять всю службу, но чувствовала необходимость принести к стопам Божьим свое смирение после бесчинств ночного приключения.

Прошло еще два покаянных дня, которые она провела в своей каюте, и корабль наконец пришвартовался. Погода стояла такая жаркая, что они предпочли оставаться на борту. Уже в семь утра термометр показывал девяносто градусов[5], и когда Мэри поднялась на палубу, в ее лицо пахнуло таким зноем, будто она наклонилась над печью. Капитан Моррис жаловался, что Сицилия единственное место на земле, где ему досаждает ревматизм. Что же в таком случае ожидать ей, если здешний климат замучил даже просоленного морского волка, привыкшего ко всяческим неудобствам? И зачем только она настояла на том, чтобы сопровождать Элджина? Могла бы остаться в Арчерфилде и провести месяцы беременности там, где каждый заботился бы о ней, а потом, когда дитя достаточно подрастет для путешествия, отправилась бы к мужу. Она на минуту вообразила себя дома, сидящей в тени своего любимого сикамора, струи свежего воздуха текут со стороны залива, а они с матерью наслаждаются чаепитием. Как раз в эту минуту Мэри было доставлено послание от «ее светлости Эммы Гамильтон».

По мере того как она читала, в ней нарастало раздражение.

— Ее светлость, — начала Мэри, взмахнув листком бумаги и придав голосу такую долю сарказма, какую только мог позволить ее измученный организм, — ее светлость передает нам наилучшие пожелания и сожалеет, что она не сможет принять нас сегодня, потому что за ней, видите ли, «послано от короля».

Мэри понизила голос, чтобы услышать ее мог только муж, и продолжила:

— Она что, и его любовница тоже?

Элджин равнодушно пожал плечами.

— И она окажет нам честь, навестив завтра утром на борту корабля. Да как она смеет? — бушевала Мэри. — Уклониться от встречи с послом и его семьей! Это же нарушение церемониального протокола! В конце концов, просто грубость и элементарное негостеприимство.

Взглядом Элджин дал ей понять, что возмущение ее чрезмерно. Не думая уступать, Мэри решила разыграть видимое смирение.

— Говорят, что батюшка «ее светлости» был кузнецом в угольных шахтах. Меня бы это не удивило ни в какой степени. Плохое воспитание рано или поздно обязательно дает о себе знать.

— Не могу не согласиться с тобой, дорогая, но с той же почтой я получил весточку от сэра Уильяма, который предлагает нам остановиться в его палаццо.

По тому, как он смотрел на жену, было видно, что он намерен принять приглашение.

— В твоем положении лучше предпочесть сушу и обосноваться в комфортабельном доме, не обращая внимания на достоинства и недостатки его хозяйки.

Неужели ее муж и в самом деле думает, что если она уступает его любовным домоганиям, то способна пасть так низко? Той ночью он намекнул, что она и эта Эмма Гамильтон имеют одинаковую природу — только одна из них в своих желаниях скрытна, а другая откровенна. Тогда, в жажде его объятий, а не споров, она не стала протестовать. Но сейчас Мэри заставит его изменить точку зрения.

— Ни одна добрая христианка не останется в доме непотребной женщины. Самоуважение все-таки важнее бытовых удобств, Элджин.

— Как пожелаешь. Я пошлю Даффа подыскать нам подходящее помещение. Но если он такового не найдет, приготовься провести ночь в Аиде.

— Я предпочту провести в Аиде одну ночь, а не вечность, на которую я была бы обречена, деля кров с подобной особой.

Мэри торопливо набросала вежливый ответ, сообщив леди Гамильтон, что леди Элджин не принимает на корабле, но изволит назначить встречу нынешним вечером, если надумает сойти на берег.

— И не стесняйся дать понять, насколько я недовольна, когда будешь передавать это послание, — наставляла она Даффа.

На следующий день, когда Мэри знакомилась с нанятыми для них апартаментами в Палермо, она беспрестанно задавала себе вопрос, за что Господь насылает на нее такое наказание — за ночное приключение с мужем на палубе или за отсутствие у нее христианской снисходительности к блуднице? Старый полуразвалившийся дворец им предстояло разделить со всем персоналом посольства. Салон, хотя и поместительный, представлял собой коллекцию осыпавшейся штукатурки, поломанных стульев и столов без столешниц. Едва успев войти, преподобный Хант приступил к измерению площади помещения — заложив руки за спину, стал последовательно считать свои одинаково точные шаги.

— В этой комнате семьдесят шесть футов длины и двадцать пять футов ширины, — объявил он. — Потолок же, по моим оценкам, находится на высоте двадцати двух, возможно двадцати четырех футов.

И он пристально оглядел крылатых путти, намалеванных высоко над его головой, будто ожидая от них ответа.

Мэри вздохнула.

— Ваше преподобие, будьте добры измерить кухню, ибо, боюсь, вам придется спать сегодня именно там.

С корабля были принесены их походные койки, потому что палаццо, несмотря на свои грандиозные размеры, кроватей не имело. Величественное, с причудливо расписанными потолками и огромными зеркалами в позолоченных рамах, оно казалось давно заброшенным своими владельцами. Все в нем было покрыто пылью, и значительная часть ее перекочевала на юбки Мэри, когда она пошла по вымощенным мрамором полам, отыскивая комнату, в которой могли бы устроиться они с Элджином. Перед глазами в воздух поднимались хлопья слежавшейся пыли, яркие лучи беспощадно выдавали ее, проникая через высокие окна. Мэри испугалась, что обильная грязь снова приведет ее к удушью, которое, в свою очередь, вызовет позывы к рвоте, а те — неизбежно — к прежним головным болям. И быстро дала Богу обещание в будущем быть как можно более милосердной, если Он подарит ей несколько вечеров покоя, в котором она так нуждается.

Потому-то через несколько часов она и оказалась — приняв приглашение к обеду от Эммы Гамильтон — на пороге причудливого сицилийского дворца. Жилище сэра Уильяма Гамильтона, палаццо Палагония, представляло собой внушительный, с хаотично разбросанными покоями особняк, украшенный сонмом ухмыляющихся горгулий и безымянных чудищ, которые, как в душе не сомневалась Мэри, соответствовали неправедному образу жизни его обитателей.

— Очевидное свидетельство того, что дьявол таится внутри, — шепнула она Элджину, когда немолодая женщина в несвежем чепце и одеянии, больше всего смахивающем на старую ночную сорочку, накинутую поверх черных нижних юбок, медленно растворила перед ними входную дверь.

Сутулые плечи старухи покрывала поношенная черная шаль, и Мэри буквально обомлела, когда эта карга представилась ей матушкой леди Гамильтон.

— Мать служит у нее прислугой? — спросила она у мужа.

— Говорят, что в прислугах у нее и адмирал лорд Нельсон. Так почему бы не служить и матери? — Ответ был дан таким же торопливым шепотом.

Их провели в освещенную свечами гостиную, где уже находилось несколько гостей, и сообщили, что сейчас состоится представление «Позы», драматический этюд, который принес Эмме Гамильтон европейскую славу.

— Так мы не договаривались, — прошептала Мэри мужу, с испугом подумав, что станет зрительницей такого действия, которое не замолят ни молитвы, ни посещение воскресных церковных служб.

Но Элджин только улыбнулся, в этот момент он кивком поздоровался с лордом Нельсоном с таким видом, будто они были старыми друзьями. Неужели ее муж действительно ожидает, что она согласится присутствовать на одном из эротических представлений Эммы Гамильтон?

Очевидно, так оно и было. Он провел ее мимо группы музыкантов, усадил, сел рядом и, положив руку на ее ладонь, заговорил уверенным тоном:

— Мэри, я нахожусь на дипломатической службе. А значит, принужден жить в иностранных землях и подчиняться силе внешних обстоятельств. А поскольку ты моя жена, тебе придется делать то же самое. В земле турок ты увидишь еще более непривычные зрелища и не должна будешь убегать от них, подобно деревенской девчонке.

— Как пожелаешь, — пожала она в ответ плечами и устремила внимание на лорда Нельсона.

Было странно думать, что тучный, однорукий и, кажется, одноглазый старик, что сидит перед нею, тот самый герой, который вызвал восхищение у всей нации и взволновал романтичное воображение всех женщин Англии. Прическа его была в беспорядке, седые пряди струились в волосах, цвет которых напоминал нечто среднее между цветом моркови и имбиря. К тому ж адмирал был неправдоподобно маленького роста, настолько низенького, что казался ребенком, посаженным на стул взрослого человека.

— Послушай, но он же коротышка! — обратилась Мэри к Элджину. — Даже его соперник Наполеон, кажется, чуть повыше. Не могу только разобрать, один у него глаз или два.

Единственный глаз на его лице, который был виден, казался мутным и затянутым влагой, второй скрывала повязка, но что было причиной тому — болезнь или отсутствие глаза, — Мэри не могла бы сказать. К тому же у адмирала не хватало нескольких верхних зубов. В сравнении с красавцем Элджином он выглядел просто чудовищем, но Мэри не могла бы сказать, кого из двух покровителей Эммы она предпочла бы — лорда Нельсона или более старого, но элегантного сэра Уильяма, сидевшего рядом с ним. Сэр Гамильтон был высокого роста, очень худощав и его лицо с приятными чертами до сих пор хранило юношеское выражение, несмотря на то что возраст старика приближался к середине восьмого десятка. Его руки — сэр Уильям в отличие от адмирала сохранил обе конечности — были изуродованы ревматизмом.

Болтовня в зале резко стихла, и глаза собравшихся устремились к пышным фалдам занавеса из алого и фиолетового шелка, задрапировавшего пространство между двумя античными колоннами. На более низкой из них стояла римская погребальная урна. Внезапно в зале появилась высокая женщина с кожей цвета эбенового дерева, тюрбаном, увенчивающим ее голову, и огромным золотым ожерельем на шее. Длинными скользящими шагами она прошла к занавесу, отвела его, и перед зрителями предстала пышных очертаний фигура, задрапированная в пурпур, ее огромные глаза были устремлены вверх, а руки драматично раскинуты в стороны. Женщина казалась даже выше своей темнокожей компаньонки. Густые, цвета воронова крыла волосы волнами разметались по пышной груди, причем, как показалось Мэри, эти волны были тщательно уложены таким образом, чтобы не скрыть волнующей ложбинки. Женщина стояла неподвижно, как статуя. Скрипач поднял инструмент, полились печальные звуки, но глаза всех зрителей были устремлены только на Эмму Гамильтон.

«Она уже далеко не юная, — подумала Мэри с удовлетворением, — и, возможно, слишком тучная».

Но стоило той начать двигаться, как Мэри, словно зачарованная, уже следила за каждым плавным движением ее крупной фигуры. Отобрав у партнерши легкую ткань, она прикрыла ею лицо, а в следующий момент в руках у Эммы оказалась урна с одной из колонн. Через мгновение появились две маленькие девочки, каждая ухватилась ручонками за развевающуюся мантию танцовщицы, и вся группа торжественной процессией направилась к сидящим зрителям. Дети испуганно жались к Эмме, а она с лицом, выражавшим смесь ужаса и страха, вглядывалась в зрителей.

— Агриппина[6]! — воскликнул в публике мужской голос.

Эмма чуть повела одобрительно бровью, но не прервала шествия, и суровое выражение лица не смягчилось. Она двигалась совершенно беззвучно, но рот ее кривился, будто издавал злое шипение.

— Она доставила прах Германика в Рим! — взволнованно объявил другой.

Итак, оказалось, что это не драматическое представление, а салонная забава, известная под названием «Живые картины».

— Посмотрите на лицо Агриппины, — прошептала какая-то из женщин. — Она знает, что ее муж отравлен.

Некоторые зрители не могли подавить невольного вздоха, когда глаза Эммы встречались с ними.

— Видя Агриппину с детьми, прах ее мужа несущей, разом толпа вздох глубочайший издала, — продекламировал кто-то.

— Так писал историк Тацит, — добавил сэр Уильям.

Удовлетворенная тем, что изображаемый ею персонаж был узнан, Эмма повернулась и сквозь ряды зрителей направилась обратно. Пока она ставила на верх колонны урну, дети исчезли за занавесом. Женщина опустилась на живописную груду тканей и бутафорских принадлежностей, наклонилась, и вот уже она вынырнула в накинутой на плечи белоснежной накидке с веточкой свежего плюща в волосах. Медленно, будто не вполне владея собой, хоть все ее движения были грациозны и плавны, она стала подниматься на ноги. Вновь появилась ее темнокожая помощница и вложила в руки Эммы извивающуюся змею. Несколько дам в публике вскрикнули от испуга, но Мэри видела, что змея не настоящая. Это был муляж, но очень правдоподобный.

Эмма воздела в поднятых руках свою ношу и начала кружиться. Сначала медленно, потом все быстрей и быстрей, повинуясь не музыке, а какому-то внутреннему ритму. Ее бедра раскачивались медленными завораживающими движениями, за которыми Элджин, Мэри не могла этого не заметить, следил, не отводя глаз. Один из музыкантов взял в руки флейту и стал наигрывать медленную, сначала тихую мелодию, которая постепенно достигала все более высоких, пронзительных пределов, а Эмма кружилась и кружилась, распущенные волосы струились за нею темной волною.

— Вакханка! Менада! — раздались голоса.

Несколько человек в публике одновременно разгадали пантомиму и воспользовались возможностью проявить свои знания.

«Прекрасное исполнение, — подумала Мэри про себя. — Не удивительно, что эта женщина так популярна. Она умеет владеть публикой и заставляет ее не только следить за происходящим, но и участвовать в представлении».

Ничего нет странного в том, что самые великие живописцы Франции и Англии наперебой стремились изобразить эту музу. Злые языки утверждали, что слава этой женщины покоится на ее готовности оказывать любовные услуги такого рода, на которые не пойдет ни одна леди, но сейчас Мэри чувствовала, что за известностью Эммы Гамильтон стоит нечто большее. Она обладает подлинной классической грацией, но в отличие от статуй, на которых большинство современных мужчин оттачивали свой вкус, это существо из плоти и крови, чувствующее и живое. Эта современная женщина обладает теми свойствами, которыми наделяли свои творения великие мастера, мечтавшие вдохнуть в них жизнь, и она с изящной легкостью преподносит их вам. Мэри подумала, что, наверное, небезосновательны слухи о том, что бедный мистер Ромни, написав столько портретов Эммы, изобразив в ее лице самых знаменитых и прекрасных женщин истории, стал как безумный жаждать обладания ею. Эмма олицетворяла собой не просто женщину, но — для мужчины и в особенности для художника — всех женщин.

Тело Эммы словно рвалось из своей оболочки, когда она кружилась в неистовом дионисийском обряде. Когда же она, бессильной рабыней языческого божества, рухнула ничком на пол, каждый мужчина в зале был покорен, пав жертвой ее эротических наваждений.

«Сексуальность — своего рода колдовство», — мелькнула у Мэри мысль.

С чего знатные дамы подчиняются стольким условностям в своем поведении, в то время как единственное, к чему, похоже, стремятся мужчины, разгул чувственности? Она не могла разрешить противоречие, но ощущала власть, которой Эмма подчиняла этих властных мужчин.

Глаза всех присутствующих не отрывались от танцовщицы, когда она, закончив танец менады, набросила на голову и тело белую накидку и бессильным коконом замерла на полу. Прошло некоторое время, прежде чем снова появившаяся негритянка накинула ей на одно плечо сверкающее золотое покрывало, и через доли мгновения Эмма вновь была на ногах, полностью преображенная. Голову ее украшала корона в форме извивающейся змеи. Разгоревшиеся щеки неистовой вакханки стали вдруг смертельно бледными. Сейчас эта женщина была воплощением самого рока. В руках у нее опять появилась змея, она подносила ее маленькую головку к груди.

— Клеопатра! — мгновенно догадались в публике.

— «Над ней не властны годы. Не прискучит ее разнообразье вовек»[7].

«То же самое можно сказать о самой Эмме, — подумала Мэри. — И впрямь бесконечное разнообразие. На что может быть похожа ее жизнь — презирать условности света с их суровыми ритуалами и манерностью, быть свободной музой мужчины?»

Негритянка опускается на колени, умоляя о чем-то, протягивает к Клеопатре руки. Царица стоически отворачивается. И вот уже служанка бессильно распростерлась у ног госпожи, та подносит к груди змею, запрокидывает назад голову, изображая невыносимую жгучую боль, и медленно, подобно шелковому покрывалу, опускается на пол. Негритянка вынимает змею из ее рук, прикладывает к своей шее, и вот она уже рядом с распростертым телом Эммы.

Молчание. И уже через мгновение грохот обрушившихся аплодисментов.

— Браво! Браво! — кричали итальянские гости, к которым тут же присоединился вскочивший на ноги адмирал Нельсон.

Сэр Уильям с усилием поднялся и, потирая рукой бедро, устремил взгляд на сцену.

— Что за великолепная женщина! — проговорил Элджин, тоже хлопавший в ладоши. — Превосходное тело.

— Вот уж действительно, — шепнула Мэри. — Настоящая распутница!

Могла бы она прежде осмелиться выговорить вслух бранное слово? Не меняется ли под влиянием Эммы Гамильтон ее собственное поведение?

Элджин улыбнулся.

— Ты находишь это представление вульгарным?

— Конечно же.

Даже в ее собственных ушах ответ прозвучал ханжески. Это представление и вправду было вульгарным, но не только таким. Оно обладало и другими качествами, хоть она пока не могла подобрать им названия, но уже поняла, что считает знаменитую Эмму Гамильтон столь же обольстительной, сколь и отталкивающей.

К обеду хозяйка вышла в платье фасона, который модные журналы называли а 1а Великий Нил. В ушах ярко горели золотые якоря. Слегка напоминавшее ее сценические мантии, белое атласное платье свободно падало с плеч вольными складками. Под самой грудью его схватывала лента. На этой женщине явно не было корсета.

«Свободное тело, свободные мысли», — подумала Мэри и попыталась представить, смогла бы она сама появиться в приличном обществе незашнурованной.

А Эмму, казалось, ничуть не смущала такая свобода. На ногах ее были легкие туфельки, но даже без каблуков она оказалась выше многих собравшихся женщин. Золотая шаль, задрапировавшая ее плечи, была украшена по углам надписями «Нельсон» и «Победа». Эмма с грациозным спокойствием принимала комплименты собравшихся.

Она приятна в общении, признала Мэри, отметив про себя, что та тщательно избегает встречаться глазами с Элджином, хотя, конечно, соблазнительнице стоит больших жертв не испробовать свои чары на самом красивом и знатном из ее гостей. Эмма пригласила Мэри остановиться в их палаццо, где она и сэр Уильям позаботятся о том, чтобы гостья не испытывала ни малейших неудобств, и обеспечат всем, чем смогут «в тех странных обстоятельствах, в которых мы оказались, будучи изгнанными из нашего неаполитанского жилища». Но, настроившись не делить кров с «этой особой», Мэри предложение вежливо отклонила.

— Король с супругой хотели бы видеть вас завтра на гребных гонках. Она мечтают познакомиться с вами, леди Элджин, — продолжала Эмма. — Но прошу, не надевайте парадного туалета. Мы здесь далеки от формальностей неаполитанского двора. Я собираюсь надеть самое простенькое утреннее платье.

— Не сочтет ли королева это знаком неуважения? — спросила Мэри.

По ужасной сицилийской жаре она бы с удовольствием надела что-нибудь легкое, но боялась произвести неблагоприятное впечатление, уронив тем самым престиж Элджина как английского посла. К тому же ей очень не хотелось быть представленной ко двору неаполитанского короля «этой особой», но леди Гамильтон была как-никак супругой посла их державы. Мэри надеялась, что королевская чета сумеет отличить соблюдение правил протокола от одобрения поведения такой женщины.

— Конечно же нет! — воскликнула леди Гамильтон. — Я даже прическу сооружать не стану.

Вскоре после обеда Мэри и Элджин удалились, оставив сэра Уильяма дремать в кресле у камина, а лорда Нельсона ловить каждое слово и каждый жест любовницы.

«Он ведет себя как без памяти влюбленный слюнтяй, — рассмеялась про себя Мэри. — И едва ли кто сочтет, что эта роль подходит ему».


Одураченная. Высмеянная. Обманутая этой Иезавелью. Ну почему эти женщины из простонародья всегда, какие бы возможности ни даровала им судьба, относятся к аристократии со злобой?

Гребные гонки, на которые Мэри была приглашена от имени короля и королевы Эммой Гамильтон, оказались одним из самых торжественных событий, почтить которое собралась вся знать Сицилии. Королева приветствовала Элджина и Мэри, усадив их на почетные места в своей ложе. Мэри была также самым парадным образом представлена королю и трем принцессам. Итак, один из наиболее важных праздников и событие огромной помпезности.

При том что Мэри, по ее совету, надела самое простое хлопковое платье, Эмма Гамильтон блистала в тончайшем, расшитом золотом туалете, украшенном бриллиантами и множеством разных драгоценных камней. Королева и принцессы тоже оказались в самых дорогих нарядах, расшитых жемчугами. Мэри, вне себя от ужаса, принялась извиняться перед королевой, но та тут же прервала ее неловкие извинения.

— Это миссис Гамильтон посоветовала мне одеться как можно проще.

Слова, с которыми она обратилась к королеве, возможно, были несколько неосторожны, но мысль о том, что ее могут счесть провинциалкой, даже не знающей, как полагается одеваться в тех или иных случаях, была для Мэри непереносима.

— Прошу вас, позвольте мне вернуться к себе и переодеться.

— И слушать не стану, — отвечала королева. — Мы в восторге от вашего присутствия и не позволим вам говорить об этом! Вы со мной согласны, не так ли? — обратилась она к королю, который тут же заметил, что Мэри не следует больше думать о таких пустяках, а нужно наслаждаться празднеством.

Они оба казались вполне искренними. Теперь Мэри понимала, почему Эмма Гамильтон владела всеобщим вниманием: каждое событие она подготавливала как спектакль, в котором должна блистать звездой. Мэри презирала ее уловки, разумеется, но про себя признала, что это происшествие должно послужить ей уроком. Эмма определенно знала, как покорять мужчин, хоть Мэри предпочла пренебрежительно отозваться о ее способностях в разговоре с Элджином.

— Ее поклонники настоящие старичок-петушок и адмирал-набор-увечий, — шепнула она ему на ухо.

— Какая, однако, жалость, что ты всего лишь добронравная шотландочка, а не прославленный журналист, ведущий раздел светской хроники в журналах «Город и усадьба» или «Хроника светской жизни», — рассмеялся Элджин. — Не сомневаюсь, что, если захочешь, в язвительности ты можешь соперничать с любым из них.

Весь долгий день Мэри наблюдала, с какими любезностями обращаются король с королевой к Эмме Гамильтон, особенно если поблизости находился лорд Нельсон. Элджин объяснил жене, что такое внимание вызвано огромным влиянием «этой особы» на великого человека.

— Но даже если так, сэр Уильям с лордом Нельсоном из-за этой женщины имеют глупейший вид. В жизни не видела, чтоб люди позволяли делать из себя таких дураков. — Мэри всячески старалась подавить восхищение Эммой, которое невольно росло в ней. — Они думают, что им удалось кого-то ввести в заблуждение, но обманывают лишь сами себя. Она выставляет напоказ свою близость с королевой даже более откровенно, чем свою близость с адмиралом. А королева, как я слыхала из достоверных сплетен прислуги, насмехается над ней перед всем Неаполем. Но эта женщина и не заслуживает ничего лучшего.

Мэри была настолько взбешена, что даже отказалась сопровождать мужа на его последнюю встречу с сэром Уильямом. Только узнав, что Эмма Гамильтон уехала за город, что было, как она сочла, всего лишь эвфемизмом для того, чтобы уединиться где-нибудь с Нельсоном, она согласилась осмотреть библиотеку сэра Уильяма.

— Ваш дом, должно быть, одинок в отсутствие хозяйки?

Этот провокационный вопрос она задала сэру Уильяму, когда их ввели в помещение, где хранилось его «заметно пострадавшее книжное собрание». Большая часть манускриптов отсутствовала, так как многое осталось в Неаполе, а многое, вместе с коллекцией античных ваз, скульптур и других произведений античного искусства, погибло во время перевозки морем. Мэри не могла разобрать, какое именно из несчастий — неверность жены, потеря здоровья или же утрата сокровищ — было причиной глубокой меланхолии сэра Уильяма.

— Дорогая леди Элджин, мне ведь уже семьдесят четыре, а моя супруга, леди Гамильтон, не так давно отпраздновала свое тридцатичетырехлетие. И я не скрываю от себя сего факта. Когда я собрался жениться, то сказал себе, что моя жена будет в самом расцвете красоты и молодости, когда я стану настоящим стариком. Что ж, это время пришло, и мне следует замечать лишь то лучшее, что оно принесло с собою.

— Но столь значительная личность, как вы, и в преклонных годах заслуживает самого заботливого внимания, — ответила Мэри.

Ее не заботило, что сэр Уильям мог почувствовать неодобрение, которое вызывал в ней его образ жизни.

— Непременно напомню тебе об этих словах, когда придет время, — вставил Элджин.

— Моя дорогая леди Элджин, — продолжал сэр Уильям, — я всего лишь старик, мучимый подагрой и плохим пищеварением. И не могу добиваться внимания и доверия короля, охотясь с ним днями напролет, как я, бывало, делывал в молодости. Теперь я полагаюсь на таланты моей молодой жены, чтоб успешно выполнять мои посланнические обязанности.

По словам сэра Уильяма, когда армия французов была уже на подступах к городу, именно Эмма организовала бегство из Неаполя на Сицилию и их двоих, и королевской семьи.

— Если б она не использовала свое влияние на адмирала лорда Нельсона, который вывез и тем спас нас, мы бы оказались жертвами антимонархистов, мечтавших устроить резню наподобие Французской революции. И если вас удивляет внимание, которым одаривает мою супругу королева Мария-Каролина, то не следует забывать о том, что Эмма спасла королеву от участи ее сестры Марии-Антуанетты в Париже. Восставшие массы требовали ее головы, знаете ли.

Подобно хорошо затверженному уроку, сэр Уильям стал перечислять одолжения, которые Эмма непрестанно оказывает и ему самому, и королевской семье. Мэри почувствовала смущение, ей было совершенно очевидно, что она не первый посетитель, перед которым этому человеку приходится защищать свою жену. По его словам, Эмма действовала в качестве тайного шпиона, передав секретные послания, написанные королем Испании в адрес королевы Марии-Каролины, британской разведывательной службе, которая сочла информацию необыкновенно ценной. Услуги Эммы как агента британского правительства явились инструментом, обеспечившим союз между Неаполем и Англией, что предотвратило падение Неаполя и захват его французами. Именно Эмма внесла важную лепту в победу Нельсона в Египте, потому что с легкостью убедила королеву обеспечить продовольствием английскую эскадру, в чем до того было отказано неаполитанским правительством.

Неудивительно, что Нельсон влюбился в нее!

— Ее красота ничто в сравнении с самоотверженной храбростью и добротой сердца, — заключил сэр Уильям.

Мэри попыталась сдержаться и не выразить своего изумления и недовольства похвалами, которыми он осыпал свою супругу в присутствии Элджина. Она и понятия не имела, что жена посла может оказаться столь влиятельной особой. Мэри намеревалась быть преданной помощницей и верной подругой своему мужу, но не была уверена, что сможет быть такой деятельной, как Эмма Гамильтон. Но разве женщина с ее данными — знатностью, связями, красотой — может проиграть в сравнении с бывшей уличной девкой и дочерью кузнеца Эммой Гамильтон? Конечно же нет.

Мэри углубилась в размышления об этой женщине и не заметила, как бежит время и давно ли сэр Уильям и ее муж перешли к обсуждению темы, из-за которой Элджин сюда явился. Очевидно, он уже рассказал о том, как понимает свою афинскую миссию, потому что сэр Уильям начал расхваливать превосходство греческого искусства перед римским.

— Древняя Греция была величайшей покровительницей искусств. В Риме почти все самые прекрасные здания являются подражанием греческим оригиналам. Что за возможности откроются перед вами, Элджин, — говорил сэр Уильям. — Замечательные творения Фидия[8], постройки времен Перикла, веками лежавшие в руинах, могут обрести второе рождение. Подобно Фениксу, они восстанут из праха. И это вашими усилиями.

— Я не раз пытался объяснить важность такой задачи моей жене.

— Дорогая леди Элджин, — неторопливо начал сэр Уильям, — сам Цицерон говорил, что нет в мире более совершенных творений, чем статуи, вышедшие из-под резца Фидия. Что же касается Парфенона, их обители, то как ни одно перо не в силах его описать, так ни одна кисть не может изобразить его красоту. Этот храм был возведен в триста тридцать восьмом году до Рождества Господа нашего Иисуса Христа и до сих пор не имеет себе равных.

— Подумать только!

Мэри старалась не отставать в своем энтузиазме от мужчин.

— Но нынче он практически погиб. Когда римляне покорили Грецию, они влюбились в ее архитектуру и искусства. Другое дело турки. Они называли эти античные развалины старыми негодными камнями и не дали б и гроша за их сохранение. Лорд Элджин, если ему удастся сохранить в слепках то, что осталось на Акрополе, станет нашим национальным героем за его вклад в развитие искусств Англии. Более того, он окажет неоценимую услугу самому искусству и истории!

— Я намерена поддерживать моего супруга во всех его решениях.

— У сэра Уильяма есть для нас великолепное предложение, Мэри, — вмешался Элджин.

— Да, да. Вам следует отправиться в Мессину и встретиться с Джованни Лусиери. Это великолепный художник, один из величайших, каких знала Италия. Много лет он служил придворным живописцем в Неаполе. Именно этот человек может возглавить ваш афинский проект.

— Вероятно, это будет нелегким путешествием? — спросила Мэри.

Сколько дней ей, беременной, придется тащиться по залитым безжалостным солнцем холмам Сицилии?

— Не будет ли слишком для нас дорого нанять такую знаменитость на два года, которые мы, очевидно, будем нуждаться в его услугах?

— Леди Гамильтон и я с радостью предложим вам наше гостеприимство, если вы не захотите сопровождать супруга в Мессину.

Элджин прекрасно знал, как Мэри отнесется к предложению остаться под одной кровлей с «этой особой», но сейчас его глаза горели энтузиазмом. Если он решит, что у него появилась возможность нанять компетентного художника, то будет счастлив отдать жену в руки публичной женщины.

— Мое место рядом с мужем, сэр Уильям, но я чрезвычайно признательна вам за любезное приглашение.

— Дорогая леди, вам знакома книга «Жизнь Перикла»?

— Сочинение Плутарха? — спросила Мэри. — Нет, мне не доводилось ее читать.

— В таком случае с радостью одолжу вам мой экземпляр в переводе мистера Драйдена. Думаю, она покажется вам очень интересной. Вы должны сделать все, чтоб суметь оценить памятники, построенные во время правления Перикла, великого политического деятеля, его другом, скульптором Фидием.

Мэри взяла книгу из рук сэра Уильяма. На вид она казалась столетней древностью, хоть сэр Уильям и уверял, что это недавнее издание. Но он, должно быть, читал и перечитывал эту книгу тысячу раз. Кожаный переплет растрескался, износился. Когда Мэри стала перелистывать страницы, в нос ей ударил затхлый запах, которым они, казалось, были пропитаны.

— Благодарю. Я прочту ее с огромным энтузиазмом и вниманием, — сказала она.

После тех похвал, которые он расточал своей супруге за вклад в его дипломатическую карьеру, Мэри не хотелось, чтобы он счел ее менее преданной или более глупой помощницей своего мужа.

— История о Перикле и его любовнице Аспасии вам наверняка покажется занимательной.

— Аспасия? Я не слыхала о леди с таким именем.

— Леди? — воскликнул Элджин. — Это была обычная куртизанка.

Мэри поняла, как сильно Элджин тут же пожалел о вырвавшихся у него словах, ведь они находились в доме куртизанки или, по крайней мере, бывшей куртизанки, которую сэр Уильям сделал своей женой.

— Какое отношение она имела к человеку, который правил Афинами в золотой век?

— Как пишет Плутарх, Перикл полюбил Аспасию за ее великолепные знания в политике и красноречие. Ее другом и частым гостем на их обедах был Сократ.

— Но почему же я никогда не слышала о ней?

— Видишь ли, эта женщина похожа на персонаж из романа какой-нибудь из наших сочинительниц, Мэри, — вмешался Элджин. — То, что она была советчицей Перикла и другом Сократа, возможно, всего лишь измышление древних сплетников или сочинителей с чрезмерно развитым воображением. Эдакая античная версия миссис Берни[9] или миссис Радклиф[10]. Не сомневаюсь, что во все времена существовали женщины, готовые сочинять истории, взывающие к темным сторонам женской души. Ты поступишь правильно, не обращая особого внимания на спорные моменты рассказов Плутарха, а больше держась изложения им подлинных событий истории.

Но увещевания Элджина не утолили любопытства Мэри. Позже, в тот же вечер, когда они вернулись в свои временные покои в старом палаццо и Элджин углубился в географические карты, изучая дороги в Мессину, Мэри раскрыла книгу Плутарха и начала читать. Она быстренько пробежала глазами страницы, на которых повествовалось о юности Перикла, ища упоминания об Аспасии. Политическое влияние, которым пользовались некоторые куртизанки в афинском обществе, определенно было темой, интересовавшей Мэри. Могла ли падшая женщина открыто участвовать в общественной деятельности мужчин, деятельности, из которой женщины были изгнаны? Она должна выяснить это. Мэри искала страницы, на которых упоминалось бы имя Аспасии, и наконец нашла их. Плутарх писал, что эта женщина была уроженкой Милета, греческого города в Малой Азии, и что она брала пример с Таргелии, красавицы куртизанки древних времен, которая оказывала влияние на мужчин. Опять куртизанка!

Вот оно. Плутарх пишет, что Перикл влюбился в Аспасию из-за ее ума. Сократ, великий философ и мудрейший из людей, любил проводить время в ее обществе. А она, Мэри, никогда не слыхала ее имени! Как такое могло случиться?

Мэри осторожно повернула рычажок лампы, увеличивая пламя. Этот жест не должен привлечь внимание Элджина. Она не хочет, чтобы ей мешали или задавали вопросы о том, что она читает.

Афины, четвертый год тридцатилетнего перемирия[11] со Спартой

— Я хочу, чтоб сегодня ты вела себя кротко и прилично, а не так, как ведешь себя обычно, — говорил Алкивиад, таща меня за руку.

Я с трудом поспевала за ним, так как на мне были сандалии на котурнах, в которых я не могла идти быстрым шагом.

— Если Перикл увидит, какая ты есть, он сразу же отвергнет всякую просьбу о помощи нам.

— Помедленнее, пожалуйста! Ты ведешь меня к нему так, будто рабыню на рынок тащишь! — запротестовала я.

Стояло раннее утро, но вся рыночная площадь была уже запружена народом. Торговцы устанавливали свои прилавки, а присланные за покупками служанки громко торговались с ними. Одна из женщин, принюхавшись к связке колбас, швырнула ее торговцу чуть не в лицо.

— Все знают, что ты смешиваешь коровью требуху с собачьим мясом и потом пытаешься выдать эту отраву за первоклассный товар! — визжала она на весь рынок. — Да мой хозяин в рот не возьмет твою тухлятину! Ему подавай самый лучший товар.

Торговец, заметив, что я пристально смотрю на него и прислушиваюсь к перебранке, бессильно покачал головой.

Неподалеку расхаживал быстрыми шагами софист, на ходу задавая вопросы ученикам, которые поспешали следом за ним, отвечая: «Да, учитель» или «Нет, учитель». Темный плащ и широкие рукава, которые то и дело взлетали в воздух от его жестов, делали философа похожим на рассерженную летучую мышь. Я чуть замедлила шаги, прислушиваясь к уроку, но Алкивиад дернул меня и повел прочь от места занятий перипатетиков. Мы пересекли площадь, где под цветными навесами расположились менялы, занимавшиеся своими ежедневными делами, и теснились продавцы разнообразных товаров.

Алкивиад двигался удивительно проворно для такого дородного мужчины, побуждаемый к тому же скаредностью и желанием поскорей избавить от меня свой дом. Как могла моя сестра иметь дело с таким отвратительным типом, оставалось для меня загадкой. Я знала, насколько она ему покорна, так как, проводя ночи в комнатке, смежной с их спальней, часто слышала его натужное кряхтенье, сопровождаемое вздохами облегчения, за которыми следовала блаженная тишина. Сейчас его толстое брюхо колыхалось из стороны в сторону, пока мы спешили вперед, пересекая западный конец Агоры[12], где находился ареопаг[13] и многие другие здания городских властей. Сотни людей толпились в тени их колоннад.

— Эй, Алкивиад! Куда ты тащишь эту красотку? Она ведь не твоя нынешняя жена.

Я услыхала шум, который подняла компания приятелей моего зятя, даже раньше, чем увидела, обернувшись, самодовольные лица и обвисшие животы его сверстников. Мужчины стояли около судейских скамей — любимое место дневного времяпрепровождения любопытствующих стариков, которым делать больше нечего, как злословить о своих согражданах, афинянах. Перикл ввел закон, требовавший оплаты услуг судейских заседателей, и теперь все старичье города устремилось сюда в надежде на эту привилегию.

— Это моя сноха, да будет вам известно, — отвечал Алкивиад. — Веду ее к Периклу, хочу узнать, не поможет ли он мне сбагрить ее с рук.

— Я тебе в этом и сам помогу, — закричал один из них.

Я шла, не поднимая глаз, не потому, что была так уж застенчива, а потому, что хотела сдержаться и не выбранить старца вслух.

— Я тоже люблю подержать в руках хорошенькую молодку вроде этой, — вмешался другой. — Да и новая жена мне не помешала б. Моя старуха совсем износилась, того и гляди помрет подо мной.

Эти слова вызвали новый взрыв хохота.

— Она сирота, и у нее нет приданого, — сказал Алкивиад.

— А-а, ну в таком случае не так уж она и красива, — отвечал мужчина.

— Она метек[14], и тебе все равно не удалось бы на ней жениться, — огрызнулся мой зять, проходя мимо. — Доброго вам дня, почтенные. Не будем заставлять великого человека ждать.

Он произнес это неохотно, как бы давая понять, что любое подхалимство, на которое он готов пойти перед Периклом, чистой воды притворство. Все старики заухмылялись, будто разделяли его чувства, и мы отправились дальше.

С Периклом нам предстояло встретиться в Цветной стое, одной из многих колоннад на Агоре, защищавших площадь от безжалостного летнего солнца. Я кинула взгляд на храм Гефеста: лучи солнца отражались от его могучих мраморных колонн, затем на Акрополь, где уже работали люди внутри храма Афины Парфенос[15]. Этот храм пока представлял собой всего лишь остов мраморных колонн, и ему еще предстояло стать самым величественным зданием в Афинах. Я вздрогнула при мысли, что сейчас окажусь перед глазами того самого человека, по повелению которого возводится этот грандиозный монумент.

Каллиопа, моя сестра, вплела ленты в мои светло-каштановые волосы, а сама я чуть припудрила лицо, чтобы казаться красивей, и надела мамино ожерелье золотой чеканки, а к нему такие же серьги с мелкими переливающимися камешками бирюзы. И еще я одолжила на это утро у сестры сандалии на котурнах. Я знала, что Перикл высокого роста, и мне хотелось показаться ему скорее внушительной, чем незначительной коротышкой. Я не надеялась, что он влюбится в меня, — и мысли такой не было. Самым большим моим желанием было внушить ему, что женщина, которую он видит перед собой, слишком порядочна, чтобы отправлять ее в бордель.

— Держи голову красиво склоненной набок, а глаза опусти, — наставлял меня зять. — Не вздумай таращиться Периклу прямо в лицо, это неприлично. Женщине полагается быть скромной, и я не хочу, чтоб он сразу понял, до чего ты наглая.

Моя сестра встретила Алкивиада, когда он приехал в Милет[16], наш родной город, который находился в Ионии, к югу от огромного Эфеса, за который так долго сражались греки и персы. Алкивиад был выслан из Афин по политическим мотивам и нетерпеливо ожидал позволения вернуться. Афины — центр мира, как он любил говорить, остальные города всего лишь приложение к нему. Зять всегда жаловался на мой аппетит и к еде, и к умным разговорам и мечтал о том, как освободится от меня, передав мужу, какому-нибудь крестьянину из Аттики, который наконец-то сумеет «заткнуть ей рот». Во время переезда на корабле, когда мы расстались с Милетом и со всем, что нам было знакомо, Алкивиад все убеждал меня вести себя смирно, разговаривать вполголоса, а уж он сыщет мне подходящего мужа. И при этом беспокоился, что я «много знаю», а для женщины знания — совершенно лишнее.

— Ни один мужчина, — внушал он мне, — не хочет хлопот со своей женской родней, особенно если это, например, такая женщина, как ты, не пригодная ни к одному из домашних дел и считающая простую работу не достойным для себя занятием. Зачем ты нужна в моем доме? Не сомневаюсь, что ты станешь поганой женой и такой же поганой хозяйкой. И мне просто жаль того парня, кого я улещу жениться на таком отродье.

Никакие упрашивания Каллиопы не могли заставить его относиться ко мне сердечно. Он терпеть не мог таких женщин, как я. После смерти нашей матери моя сестра, носящая имя музы поэзии, но не обладающая ни одним из ее качеств, взяла на себя домашние обязанности, и, как следствие этого, я выросла без строгого материнского присмотра. Отца забавляла моя склонность к ученым беседам, и он позволил мне ходить на рыночную площадь слушать лекции мудреца Фалеса[17]. О нем было известно, что его познания в астрономии превосходят всех, он даже умел вычислять время солнечных затмений. Науку о звездах он постиг у ученых жрецов Египта, которые научили его формулам, по которым такие вещи можно предсказывать. От этого он стал скорее похожим на кудесника, чем на ученого. Фалес учил нас геометрическим уравнениям, он говорил, что самое важное на свете — это понимать пространство, ибо оно содержит в себе все. Он научил нас измерять высоту предметов по длине тени, которую они отбрасывают. Учил, что боги находятся везде и являются той необъяснимой разумной силой, которая оживляет все сущее, как живые существа, так и природу. Он проводил долгие часы, объясняя нам, что между жизнью и смертью нет разницы, — утверждение, которое в тринадцать лет я понять не могла. Да и до сих пор не могу понять ни с точки зрения практической, ни опираясь на доводы разума. От Фалеса я узнала, как лучше приводить доводы в споре, как прокладывать мысль через непостижимое и абстрактное, задавая осторожные и настойчивые вопросы так, чтобы истина обнаружила себя сама. Это происходит медленно, подобно тому, как цветок открывается солнцу. Мне повезло, что удалось прослушать его лекции: они оказались последними, ибо в те дни он был уже очень старым. Фалес умер — мне тогда исполнилось четырнадцать — в год пятьдесят восьмой Олимпиады, сидя в кресле и наблюдая за соревнованием атлетов.

— Напрасно твой отец позволял тебе бегать на рыночную площадь, — ворчал Алкивиад, когда наш корабль пересекал море, направляясь к Афинам, — кому ты такая будешь нужна? К счастью, ты имеешь смазливую внешность, но, чувствую, мне предстоит много хлопот, пока удастся сбыть тебя с рук. И это время может показаться слишком долгим и для моего кошелька, и для моего терпения.

Но когда мы прибыли в Афины, то узнали, что Перикл в попытке ограничить афинское гражданство издал закон, запретивший браки между афинянами и метеками. Алкивиад пришел в бешенство, решив, что теперь ему от меня не избавиться.

— Ладно, в конце концов, это не так важно, — вздохнул он. — Я всегда смогу выгнать тебя на улицу или отдать кому-нибудь в содержанки.

Сестра пролила море слез, умоляя его отказаться от выполнения этой угрозы.

— Прошу тебя, дорогой муж, пожалей меня. Жить не смогу, если моя сестра пойдет по такой дорожке, — рыдала она.

— Тогда попробуй убедить ее поменьше болтать и вести себя как полагается, — отвечал он Каллиопе.

Но в ее отсутствие постоянно пугал меня тем, что заставит заниматься проституцией. Если бы ему удалось доказать, что я потеряла невинность — Алкивиад даже угрожал изнасиловать меня! — то по афинским законам он мог бы продать меня в бордель и выручить немалую сумму.

Сестра продолжала упрашивать его подыскать для меня более приемлемое положение, поэтому он решился обратиться к Периклу, чей закон погубил его планы выдать меня за афинянина и который только что развелся с женой. Он уверил Алкивиада, что не станет менять новое законоположение ради спасения одной судьбы, но согласился «взглянуть» на девушку и попытаться сделать что-либо для нее.

— Помни, Аспасия, у тебя нет ни отца, ни приданого. И, что гораздо хуже, ты от природы ненасытна, а от учения стала ненасытной еще и к разговорам. Ты просто полная противоположность тому, что требуется от женщины.

Алкивиад произносил эти слова, когда мы уже подходили к портику Цветной Стои.

— Когда увидишь Перикла, постарайся вести себя сносно, хотя бы ради себя самой.

Фалес утверждал, что мужчины лучше женщин, а греки лучше всех остальных народов. Афиняне пошли еще дальше, они были уверены, что жители Афин лучше остальных греков. Перикл же, хоть и член демократической партии, был прирожденным аристократом и, как говорили, имел более надменные замашки, чем кто-либо из его оппонентов-консерваторов. Меня страшила встреча с ним. Его статуи и бюсты появились в общественных парках и зданиях по всему городу. Он сумел подчинить себе правительство авторитетом своей личности, широтой мировоззрения, данными превосходного оратора, несмотря на то что был всего лишь стратегом, то есть главнокомандующим. Рожденный в знатной семье, он изменил городские законы так, чтобы простой человек тоже мог занять высокий пост. Его считали и аристократом, и сторонником равенства. В частной жизни он был настолько скуп, что сочинители комедий высмеивали дешевизну товаров, которые приобретались для него на рынках, но общественные фонды он умел расходовать с блеском. Это был загадочный, совершенно необъяснимый человек с парадоксальным складом ума. И мне предстояло оказаться в полной его власти.

Под портиком Цветной Стои, гигантского здания, расписанного фресками с изображением битв между греками и их противниками, я увидела поверх толпы мужчин курчавую темноволосую голову. Человек, которому она принадлежала, стоял на фоне изображения Марафонского сражения с таким спокойствием, будто был персонажем этой фрески, а не собеседником людей, боровшихся сейчас за его внимание. Казалось, он сосредоточенно слушал их, но сохранял вид полного бесстрастия. Люди перебивали друг друга, жестикулировали, приводили аргументы или высказывали просьбы, он же всего лишь равнодушно переводил взгляд с одного на другого. Алкивиад помахал Периклу, тот заметил его, и в этот момент наши глаза встретились. Несколько мгновений он смотрел на меня не отрываясь, но выражение лица его оставалось непроницаемым. Перикл отмахнулся от обступивших его мужчин, сошел по ступенькам и направился к нам. Он был на голову выше меня, даже несмотря на мои сандалии на котурнах. Довольно длинное лицо, глубоко посаженные внимательные глаза показались мне карими, а нос был такой правильной формы, что его можно было бы нарисовать с помощью линейки. Походку Перикл имел целеустремленную; бороду, темную и курчавую, стриг коротко. Комедиографы прозвали его луковицеголовым, насмехаясь над его длинным лицом и большой головой, сильно преувеличивая последнее. Я решила, что он красивый и очень представительный.

Сохраняя полнейшую невозмутимость, Перикл едва глянул на Алкивиада.

— Ты привел с собой женщину, о которой мы говорили.

— Ну да. Сестра моей жены, Аспасия. Они из Милета, исключительно по доброте душевной я привез ее с собой в Афины, когда возвращался из изгнания. Она находится под моей опекой.

Я понимала, как мучительно ему притворяться, изображая участливость, но Алкивиад боялся, что если он обнаружит перед Периклом свое отвращение ко мне, тот не станет помогать ему от меня избавиться. Стратег промолчал, но продолжал смотреть на меня не отрывая глаз, а я, в противоположность инструкциям зятя, так же пристально смотрела на него.

Алкивиад нервно продолжал:

— Я надеялся найти ей достойного мужа, но из-за того закона, что ты издал, ни один афинский гражданин не сможет на ней жениться.

— Да. Это так.

Перикл говорил так равнодушно, будто речь шла о погоде. Потом, по-прежнему не глядя на Алкивиада, взял меня за руку и повел прочь. Я не оглянулась, но про себя улыбнулась, догадавшись, какой сейчас вид у смотревшего нам вслед Алкивиада. В следующую же минуту мне пришло в голову, что меня уводит самый могущественный в Афинах человек и не следует ли мне бояться того, что он надумает со мной сделать. Но мне вовсе не было страшно и казалось — без всяких на то причин, — что он взял меня под свою защиту.

В течение некоторого времени мы шли, не обмениваясь ни единым словом, но почему-то это молчание совсем меня не тяготило. Затем Перикл обернулся ко мне и произнес:

— Вчера я чуть было не лишился одного из преданных друзей.

— Он обидел тебя каким-то образом?

Я сама удивилась тому, каким естественным кажется мой голос. Он звучал так, будто беседовать со знаменитыми стратегами было для меня самым обычным делом на свете. Я не могла объяснить почему, но с первых мгновений между мной и Периклом образовалась какая-то внутренняя связь.

— Нет, ни в коей мере. Это был великий человек, прекрасный учитель. Он мог погибнуть из-за моего небрежения. Мне следовало б подумать о его нужде и послать ему денег. К тому времени, когда я спохватился, он был очень болен.

— Это человек преклонных лет?

— Да, можно так сказать.

Большие карие глаза Перикла смотрели прямо на меня.

— В таком случае, может, он заболел по старости, а не потому, что ты о нем не заботился?

— Но он упрекнул меня. Я пошел к нему и попросил не умирать, сказал, что не смогу управлять без его мудрых советов. Тогда он ответил: «Перикл, тому, кто имеет надобность в лампе, следует заправлять ее маслом».

— Ты был для него единственным источником средств существования?

Я так спросила потому, что мне показалось невозможным, чтобы о человеке, которого так высоко ставит Перикл, было некому позаботиться.

— Это, как я уже сказал, великий учитель. В отличие от софистов он предпочитает не брать денег за свои труды и теперь зависит от моих забот. Его жалкое положение — пятно на моей репутации.

— Но почему он так важен для тебя? Он старший в твоей семье?

— Имя его Анаксагор[18]. Он учил меня размышлять и задавать вопросы. Миру нужны такие люди, как он. Я не хотел бы нести ответственность за то, что его не стало. Он разъяснил мне — и многим другим тоже, — что тайны мира имеют логичное объяснение и что, если много думать над ними, каждый сумеет их разгадать.

— Он так говорил? Меня тоже интересует способ познания мира через вопросы. Ты не мог бы привести какой-нибудь пример его мыслей?

Когда он сверху вниз глянул на меня, его лицо выражало явный скептицизм.

— Он утверждал, что солнце — это вовсе не божество, а очень горячий раскаленный камень, больше, чем весь Пелопоннес. И что Вселенная не повинуется повелениям богов, но управляется чистым разумом, который наполняет все вещи на свете.

— Думаю, что он находился под влиянием моего учителя, Фалеса Милетского, — сказала я в ответ. — По моему мнению, тот первым высказал такую теорию.

— Ты хочешь заставить меня поверить, что ты обучалась у Фалеса из Милета?

— Я не хочу заставлять тебя во что-то поверить. Это софисты пытаются убеждать, философы просто задают вопросы. Я же констатировала факт, в который ты можешь верить или не верить по своему желанию. Но твоя вера, господин, не сделает ни истинным, ни ложным сказанное мною.

Он ничего не отвечал, продолжая молча шагать рядом. Я понятия не имела о том, куда он меня ведет, и спрашивать мне не хотелось. Взобравшись на холм, мы оказались у дверей довольно скромного дома. Он был не больше того, в котором выросла я.

— Это мой дом, — сказал Перикл.

Я была поражена, ибо думала, что вождь афинского народа живет в роскошном дворце.

— Сейчас слуги принесут нам поднос с едой и немного вина. Пойдем со мной.

Мы прошли через двор и по лестнице поднялись к дверям спальни. Я могла заметить, что убранство в доме было самым простым.

— Эта комната станет твоей. Мне кажется, тебе будет здесь удобно. Проси, если тебе что понадобится.

Мы вместе поели фиников, потом немного сыра с хлебом. За едой Перикл задал мне несколько вопросов о Фалесе и о моей жизни в Милете. Затем он удалился, а я стала думать, чем мне теперь заняться. Прислуга в доме разговаривала со мной неохотно. Я побродила по дому в поисках женских покоев, чтобы найти какую-нибудь старушку или родственницу, которые наставили бы меня в правилах, принятых в этом доме, но не обнаружила ни одной женщины. Я вспомнила, что Перикл не так давно развелся с женой, и решила, что, наверное, она увела с собой отсюда всех женщин. Я вернулась в помещение, которое он назвал моим, и стала ожидать своей дальнейшей участи. Возможно, он решит предложить меня кому-нибудь из своих друзей или выдаст замуж за слугу. Наконец спустились сумерки, царившую кругом тишину ничто не нарушало, я лежала на кровати и незаметно заснула.

Поздно ночью я услышала, как в комнату поднялся Перикл.

— Почему не зажжены лампы? — спросил он, останавливаясь подле моего ложа.

— Потому что я не сплю при свете.

— Почему ты не приготовила их для меня?

— Потому что ты не поделился со мной своими планами на вечер.

Он откинул с моего тела простыню, и я осталась перед ним обнаженной. Глаза Перикла смотрели на меня вполне безучастно, рука его спокойно скользнула по моему бедру. Я отпрянула к стенке, схватила простыню и прикрыла ею наготу.

Затем обхватила себя руками и сжалась, ожидая его гнева, но Перикл казался скорее озадаченным, чем оскорбленным.

— Ты не соблюдаешь условий нашего с Алкивиадом соглашения.

— Каких условий?

— Мы с ним договорились, что, если ты мне понравишься, я возьму тебя в наложницы.

— В наложницы?

Я поплотнее закуталась в простыню и беспомощно огляделась в поисках спасения. Это была неумная реакция, но все, чего я хотела, это бежать отсюда.

— Алкивиад уверил меня в том, что ты сведуща в искусстве куртизанки. Сказал, что ты доставляла ему много радости.

— Ему? Мужу моей сестры? Это же нечестиво!

Перикл равнодушно пожал плечами.

— Я не раз слыхал о подобном.

— Господин, я так же девственна, как сама богиня наша Афина. Меня даже рука мужчины не касалась никогда, уж не говоря о том, чтоб я участвовала в любовных делах.

— Не сомневаюсь, что ты лжешь.

Он отодвинулся, но взгляда от моего лица не отрывал, чтоб не упустить следа смущения.

— Должен сказать тебе, что Алкивиад уже получил плату за тебя, за пищу, что ты съела со времени смерти твоего отца, и за те два платья, что пошила тебе сестра, одно льняное, другое из шерсти хорошего качества.

Он, похоже, уже обо всем осведомился. Каллиопа действительно однажды наскребла немного денег из тех жалких сумм, что выдавал ей Алкивиад на хозяйство, и купила ткани, чтобы чуть приодеть меня.

Пока я размышляла над сказанным, лицо Перикла хранило выражение удивления, чувство, которое я ценила и которое мне импонировало. В конце концов, он мог сделать со мной все, что счел бы возможным: овладеть мной против моей воли, в бешенстве вернуть меня зятю, который уж сумел бы наказать меня за то, что не угодила всемогущему Периклу, мог отправить в бордель или поколотить и выбросить в ночь на улицу.

— Алкивиад уверял меня, что ты опытна в любовных затеях, — повторил Перикл, явно доискиваясь смысла происходящего. — Припоминаю, что именно так он и выразился.

Я быстро прикинула возможности выбора, предоставленные мне. Этот человек не собирается, по крайней мере в настоящий момент, использовать свою власть, чтобы мучить меня. С того времени, как умер мой отец, я с такими людьми еще не встречалась. Даже мудрый Фалес любил выказать свое превосходство передо мной, считая, что я должна быть безмерно благодарна за позволение слушать его речи. Я мельком взглянула на ладони Перикла: они были на удивление изящны, с длинными тонкими пальцами и квадратными вычищенными ногтями. Для главнокомандующего такие руки были даже утонченны, и я решила, что вполне могу представить, как они ласкают мое тело.

— Я не солгала тебе. И никогда прежде не занималась ничем подобным. Но, кажется, согласна узнать, что это такое.


Едва все кончилось, я расплакалась.

— Я причинил тебе боль? — спросил Перикл.

Нет, он не сделал мне больно. В тот момент, когда он вошел в меня, я задохнулась не столько от боли, сколько от того, что вдруг поняла, какие изменения несет в мою жизнь это вторжение.

— Я плачу потому, что моя девственность утрачена и моя судьба решилась. Никогда мне не стать невинной невестой. Никогда жених не поднимет покрывала с моего лица, а я не взгляну на него так, чтоб он понял: я готова принять его.

Мысленно же я продолжала: никогда я не предложу своему жениху левую руку, чтоб он обхватил запястье в знак моего подчинения ему. Никогда моя родня с материнской стороны не принесет мне свадебных даров. Не то чтобы я мечтала или думала о таких вещах, но какой-то инстинкт заставлял томиться по ним. Традиционный мирок женщин, с его ритуалами и будничными трудами, которые вселяли в меня отвращение, стал запретным. Более того, теперь для меня заказан путь в респектабельное общество Афин. А если эта дверь закрыта передо мной, то какую я смогу открыть?

— Отец мой — пусть боги хранят его в царстве теней — никогда бы не позволил мне вступить в незаконное сожительство с мужчиной. Он бы не разрешил этого, чтоб будущие дети не несли печати незаконного рождения, — проливала я слезы над моими нерожденными детьми.

— Думаю, ты права. Но ты ведь не похожа на других женщин. И ты сама только что по собственной воле отдалась мне.

Так состоялось наше соглашение. В первые ночи интимные отношения были для меня лишь актом покорности. Но с течением времени, по мере того как Перикл стал каждый вечер приходить ко мне, я попросила его научить меня доставлять ему большее удовольствие. Он так и сделал: научил использовать различные масла и притирания, применение которых особенно нравилось ему, и в свою очередь поинтересовался, какие из способов интимных сношений мне более приятны и помогают быстрей достичь наслаждения. Скоро я научилась получать такое же наслаждение от наших ночных часов, как и от дневных бесед, а он, я надеюсь, стал наслаждаться нашими беседами не меньше, чем интимной близостью. С каждым днем Перикл становился все более откровенным со мной.

Но стоило мне оставить уединенность спальни, которую я делила с возлюбленным, как на меня начинали сыпаться оскорбления. Я слышала, как бормочут их себе под нос слуги, но при Перикле никогда ничего подобного не было, и я не могла ему пожаловаться. Наложница. Шлюха. Девка. Дрянь. Это были самые приличные из их слов. Сначала даже бальзам его доброты не мог смягчить моей обиды. Позже, когда и в доме, и в обществе я обрела большую власть вследствие его привязанности ко мне, оскорбительные слова прекратились, но лишь до поры. Однажды на меня опять излился поток оскорблений, но это случилось уже не в обстановке дома, а прилюдно.

Довольно скоро я поняла, что подобное унизительное отношение означает лишь мою независимость. Теперь я могла сколько угодно бродить по рынку — свобода, которой я лишилась уже в четырнадцать лет. Я была освобождена от затворнической жизни замужней афинянки, всегда вынужденной находиться в сумраке женских покоев, расположенных в задней части дома. Я была освобождена от тирании Алкивиада и находилась под защитой мужчины, который захотел поселить меня в своем доме. Он решился на это из-за наговоров, что возвел на меня мой зять, хотя любого другого мужчину они могли бы только оттолкнуть.


Лишь спустя несколько недель после того, как я оказалась в доме Перикла, мне стало известно, что первейшая из обязанностей куртизанки, отличающая ее от замужней женщины, это обязанность развлекать мужчин за обедом и во время ночных пирушек. И поняла, что именно она и станет проверкой моей пригодности к новому положению. Я понятия не имела о том, как начать подготовку праздничного пира. Догадывалась, что, возможно, окажусь на нем единственной женщиной, поскольку их очень редко, если такое вообще случалось, приглашали присутствовать на торжественных обедах. Даже если Перикл надумает позвать кого-либо из них, ни одна замужняя женщина или женщина из приличной семьи не согласится посетить пирушку, а тем более войти в дом, в котором хозяйничает куртизанка, даже если этот дом принадлежит самому высокопоставленному человеку в Афинах. Моя сестра разбиралась в тонкостях хозяйства почти так же плохо, как я, но, поскольку Алкивиад был разборчив в кушаньях и мнил себя великим гастрономом, она научилась заказывать слугам тонкие блюда и заботиться об их приготовлении. Я обратилась к Каллиопе с просьбой сходить со мной на рынок и помочь выбрать лучшее для стола. Сестра согласилась, но ей пришлось отправиться тайком от мужа, поскольку уважаемые жены афинян посылали на рынок своих слуг, а не ходили туда сами. Я же не хотела дать прислуге шанс опозорить меня при таком важном событии.

Перикл в те дни предпринимал попытки убедить богатых иноземцев, расположенных вложить свои средства в какое-либо предприятие, начать дело в Афинах. Тем вечером пир был устроен в честь одного зажиточного оружейника, недавно в сопровождении трех десятков рабов прибывшего с Кипра, чтобы взяться за строительство фабрики в нашем городе.

— Кого еще ты пригласил? — спросила я, так как хотела послать слуг на рынок для сбора сплетен о гостях и их вкусах.

— А, разные болтуны, хлыщи да политики, — отмахнулся он. — Напомни домоправителю позвать побольше женщин легкого поведения и музыкантов. Мужчины захотят развлечься.

Он определенно был не в настроении помогать мне подсказками, и я даже подумала, не решил ли он, что мой провал окажется ему полезным и поможет избавиться от меня. Поэтому больше расспрашивать ни о чем не стала, а постаралась приготовить все как можно лучше. Когда же гости собрались, я стала разыгрывать из себя утонченную и гостеприимную хозяйку, хоть понятия не имела, как мне следует себя вести. Домашние невольники рассказали о порядках, принятых в доме Перикла во время приема гостей, но я не была уверена в том, что они ничего от меня не утаили. Я была наряжена, надушена и рассылала во все стороны улыбки, но от страха у меня болел живот, а в голове царила полная сумятица.

Пиршество оказалось удачным, гости расхваливали угощения: дорогие страусовые яйца, привезенные в тот день на рынок с африканского побережья, угрей, поданных в листьях свеклы, и прожаренное с пряностями брюшко тунца. Должна признаться, что и сама я никогда не пробовала таких вкусных вещей. В доме Алкивиада женщинам не подавали тех блюд, что ели мужчины, они довольствовались более простой едой.

Некоторые из наших гостей привели с собой профессиональных куртизанок — дочерей и внучек тех образованных женщин, которых содержали самые богатые и наиболее требовательные из членов афинского общества. Эти женщины носили дорогие одежды из шелка и слишком крупные золотые украшения. Они грациозно потягивали вино и задавали мужчинам заученные вопросы. Тем это нравилось, поскольку позволяло блеснуть красноречием и выказать знание давно известного предмета, а значит, показаться более умными, чем они были на самом деле. Мы не беседовали друг с другом, как обычно делают женщины, оказавшиеся в одном доме. Вместо этого улыбались шуткам мужчин, время от времени позволяя себе прокомментировать их высказывания. Одна из женщин продекламировала поэму под аккомпанемент флейты, другая танцевала. Я не умела делать ничего такого и стала думать, не следует ли мне постараться обрести такие навыки. Приглашенных же публичных женщин оставили дожидаться в соседней комнате, где были поданы самая простая еда и плохие вина. Они появились в обеденной зале только тогда, когда блюда были убраны со столов.

Поведение этих особ меня ужаснуло — они ввалились, нагло хохоча, с бесстыдно открытыми грудями, плюхались мужчинам на колени, широко разводя ноги и обнажая бедра.

«Не станут ли тут происходить прямо у нас на глазах разные непотребности?» — испугалась я, поскольку не думала, что смогу вынести такое зрелище.

И не выберет ли Перикл для себя одну из этих женщин, пока я буду сидеть, разыгрывая хозяйку и наблюдая за происходящим? А может, от меня ожидают, что я усядусь к нему на колени с такой же вульгарностью, как они, или, что еще хуже, к кому-нибудь из приглашенных? Что случится, если я откажусь это делать? Я не могла поверить, что тот деликатный человек, под чьей кровлей я живу, способен сделать из меня приманку для своих гостей, но жизнь в Афинах преподносит порой сюрпризы. С облегчением я увидела, что мужчины, приведшие с собой куртизанок, продолжают сидеть с ними за столами, а те, кому приглянулась та или иная шлюха, норовят исчезнуть, чтобы заняться развратом в укромном месте. Перикл, казалось, не обращал внимания на эти маневры. Но точно так же он игнорировал и меня, погруженный в деловую беседу с оружейником Кефалосом.

Надвигалась ночь. Я сидела в одиночестве, стараясь удерживать улыбку на лице. Самой мне казалось, что она уже примерзла к нему и теперь больше походит на перевернутый ледяной полумесяц. Неожиданно довольно немолодой мужчина сел рядом со мной, резким жестом перебросив полу своей туники из дорогого отбеленного льна через спинку скамьи.

— Тебе так же скучно, как мне, кажется? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Не могу понять, почему Перикл настаивает, чтобы я присутствовал на этих скучных сборищах, в то время как я мог бы работать. Разве я похож на человека, которого занимают развлечения торговцев?

— Вовсе не похож, — отвечала я.

Выглядел он очень достойно. Густая борода аккуратно подстрижена и надушена, волны каштановых волос обрамляют лысоватую макушку, высокий лоб был испещрен морщинами. Но главным в этом лице были глаза. Высказывался же он с такой уверенностью, что возражать ему было трудно.

— У нас достаточно забот со строительством и его финансированием, и если мы позволим себе хоть тень промедления, нам придется держать ответ пред всей Аттикой. Ведь эти идиоты, кажется, думают, что мы затеяли акропольский проект лишь для собственного обогащения!

Из этих слов я поняла, что передо мной Фидий, архитектор и исполнитель самого амбициозного из планов Перикла — перестройки холма Акрополя. Фидия считали лучшим скульптором в мире. Я продолжала улыбаться, храня молчание, так как думала, что он говорит скорее для самого себя, как делали весь вечер другие мужчины.

— Понимаешь, о чем я? — нетерпеливо спросил он вдруг.

Я набрала в грудь побольше воздуха, прежде чем заговорить.

— Это строительство горячо обсуждается не только в Афинах, но и за пределами полиса. Города-государства, отдавшие свою безопасность в руки Афин, не очень рады таким расходам из их общих фондов. Я родом из Милета и слышала много разговоров на эту тему на рыночной площади. Вот что я могу сказать в ответ на твой вопрос. Что же касается деталей вашего плана и его экономической стороны, то, должна признаться, мне об этом ничего не известно.

— Что за красноречие у молодой девушки! К тому ж у тебя такое необычное лицо.

Я, конечно, знала о том, что хорошенькая, но никогда не считала свое лицо таким уж необычным. Черты его были приятны и пропорциональны, но ничем не лучше многих и многих. Возможно, глаза у меня больше, чем у некоторых других женщин, а губы полнее и ярче. Когда отец был жив, он, бывало, говаривал мне, что я вырасту красавицей на горе мужчинам, но после его смерти все, что я слышала о себе, это жалобы Алкивиада на то, до чего я неженственна.

— Благодарю за добрые слова, что произнесли уста знаменитого мастера, — отвечала я. — Прежде чем оказаться в Афинах, я изучала риторику и грамматику.

— Что? Что ты изучала? Мыслимо ли, чтоб женщина была философом?

— Ты прав, эти две сущности с трудом смешиваются в одном теле.

Мой ответ вызвал на его лице улыбку.

— Воображаю, с каким. Но возможно, твои знания еще сослужат службу на бесконечных пирушках в доме Перикла, если, конечно, эти невежды дадут тебе шанс вставить хоть одно слово.

— Возможно.

— О тебе хорошо отзываются, так, может, поделишься со мной тем, как относишься к планам изменения облика Акрополя?

Я не могла разобрать, вправду ли он интересуется моим мнением или насмехается, но говорить стала так, будто его вопрос заслуживал самого серьезного ответа.

— Как положено философу, я составляю свое мнение лишь после серьезного изучения существа дела. Ваш же план строительства я еще не подвергала серьезному изучению.

Фидий откинулся на скамье и захохотал. Он окликнул Перикла, который как раз подносил к губам кубок с вином:

— Слушай, Перикл, ты что, готовишь эту молодую особу к политическому поприщу?

В этот момент Перикл внезапно рассмеялся, но его веселье было вызвано не вопросом Фидия, а тем, что на дне опустевшего винного кубка он заметил крохотную керамическую мушку. Я весь вечер ждала, пока он ее увидит, ведь я специально купила ее на рынке, отыскав среди других новинок, и надеялась, что она его позабавит.

В первый раз я заставила его рассмеяться. Из всех необыкновенных качеств, которыми был известен Перикл, нерасположенность к веселью отмечалась всеми, и я обрадовалась, что удалось рассмешить его таким простым способом.

«Лицо этого человека не знает эмоций» — так говорили о нем, а я считала, что он специально создает образ политического деятеля, живущего только для того, чтобы служить государству, и уверенного в том, что отклонение от этого образа может принести вред не только ему, но и Афинам.

— Перикл, этот юный философ хотел бы узнать побольше о нашем проекте перестройки Акрополя.

Перикл бросил на меня удивленный взгляд.

— Но я не говорила ничего подобного! — запротестовала я.

— В качестве философа она не готова присоединиться к обвинениям, возводимым на нас критиками. А решить, справедливо ли наше желание осуществить задуманное, она не может, не изучив существа дела. Почему ты до сих пор не рассказал ей обо всем?

Неужели скульптор всего лишь разыгрывал меня до сих пор? Держа в руках чашу и все еще улыбаясь, Перикл оставил своего захмелевшего торговца и пересел к нам.

— Видишь ли, Аспасия, критики не понимают нас. Храм Афины Парфенос и окружающие его здания станут олицетворением всего великого, что есть в нашем городе.

— Они продемонстрируют всему миру художественный потенциал человечества, — добавил Фидий.

— И коллективную волю греков к победе над врагами, развитие наших высоких идеалов, образ нашей жизни. Этот проект станет воплощением ценностей всего греческого мира.

— И того, что способен достичь человек, если станет бороться за величие во всех аспектах жизни, — поддержал Фидий.

— И того, что становится возможным для человека, чтущего богов.

— Или, по крайней мере, умеющего с ними торговаться.

Фидий был не политиком, а художником и потому не боялся произносить — а может, и самому верить в них — крамольные речи безнаказанно.

— Я велю принести еще вина? — спросила я Перикла.

Кубки их опустели, а я так хотела продолжения разговора в том же тоне. С тех пор как я оставила Милет, мне не доводилось участвовать в достойных беседах, и теперь я чувствовала, что возвращаюсь к жизни.

— Оставь, не надо, — ответил Перикл. — Если велишь подать еще вина, эти люди никогда не разойдутся, а я устал, Аспасия. Лучше прикажи невольникам дать понять гостям, что в кладовых вина больше нет, тогда буквально через мгновение тут никого не окажется.

— И мы избавимся от докуки. А когда все разойдутся, слава богам, возьмем с собой эту юную красавицу и отправимся поглядеть на наше создание.


Ночь была беззвездной, а воздух холодным и влажным. Я не привыкла выходить из дому в такой час и поплотнее закуталась в шаль. Даже в темноте мы видели бронзовый шлем на голове статуи Перикла, видели статую Афины Промахос[19], торжественное изображение богини во всем ее победном могуществе. В сверкании дня яркий свет отражался от шлема богини, и его было видно от самого моря, как рассказывали моряки кораблей, заходивших в гавань Пирея. Статуя богини была установлена спиной к древним стенам города, его оборонительным сооружениям, которые, как говорили, построили еще герои гомеровских поэм.

Северный ветер завывал над площадью, когда мы поднялись по ступеням лестницы и оказались перед входом в цитадель. У дверей, охраняя их, стояли сторожа, но, узнав Перикла и Фидия, они отошли в сторону, дав нам пройти. Мужчины быстрыми шагами направились к храму, я же чуть приотстала. Далеко впереди, в темноте ночи, колонны белого мрамора, принадлежавшие недостроенным зданиям, казались волшебным и огромным каменным садом. Старые ворота Акрополя еще оставались на месте, но я слыхала, что планируется построить новый, более торжественный портал. В разных концах площади глаз отмечал брошенные рабочими телеги, груженные камнями, плитами мрамора, другими строительными материалами. Они чудовищно не соответствовали изящным белоснежным колоннадам.

Перикл обернулся узнать, почему я замешкалась, и заметил, что я дрожу.

— Что с тобой? Ты замерзла?

— Да.

Но не холод заставил меня дрожать, дрожь была вызвана странным чувством. Находиться на вершине Акрополя, в молчаливом спокойствии глубокой ночи, стоять там, где поклонялись богам!

— Мне кажется, на нас смотрят боги. Они здесь и следят за нами так, будто мы вторглись в их покой.

Перикл протянул мне руку, и я поднялась к нему. Он приобнял меня за плечи, и чувство благодарности за его тепло и защиту охватило меня. Всемогущая Афина не станет причинять мне вред, раз обо мне заботится тот, который возводит в честь нее такие величественные сооружения.

Фидий взял факел из руки одного раба.

— Я покажу тебе наше изобретение, Аспасия, а ты должна решить, является ли эта попытка достойным приношением богине.

Скульптор указал туда, где вскоре должны были появиться четыре самых высоких строения Акрополя: Пропилеи, или Великие Врата, которые проектировал он сам с архитектором Мнесиклом[20], храм Афины Парфенос, над которым уже трудились каменщики, Эрехтейон[21], вобравший в себя многие из старых святилищ и храмов, стоявших здесь раньше, и храм Афины-Ники[22], который был еще на стадии проектирования.

Фидий принялся объяснять свою теорию строительства.

— Города развиваются непрерывно, люди постоянно создают новое на месте старого. Но здесь, на холме Акрополя, я намеренно включил прежние руины в новые сооружения, с тем чтобы наша история — та ее святость, что живет в древних храмах, — была сохранена. Мы уже использовали многие фрагменты старинной каменной кладки, помещая их в основания новых построек.

Огромные участки длинной старой крепостной стены не были разрушены, их влили в новое оборонительное сооружение. Фидий велел Мнесиклу не разрушать стены, прилегающие к Пропилеям, а оставить, скосив их таким образом, чтобы они состыковались вплотную с углами сверкающего новизной сооружения.

— Утверждают, что эти стены ведут свое начало со времен Троянской войны, — продолжал он. — На первый взгляд кажется парадоксом создание чего-то смелого и нового на основе старых развалин. Но по результату, которого я достигну, вы увидите: я понимаю, что делаю.

По выложенной большими каменными плитами дороге, ведущей к Парфенону, мы прошли обратно. Контуры будущего святилища Афины сияли белизной в этот час ночи. Столбы и колоннады уже были возведены, но не подведены под крышу. Стен в этом храме строить не собирались.

— Это будет самое величественное из всех сооружений, посвященных великой богине. И оно увековечит ее помощь афинянам в нашей грандиозной победе над персами, — сказал Перикл.

— Да, эти злодеи при жизни многих поколений угрожали берегам Греции, пытались уничтожить нас. Они ненавидят наш образ мыслей и жизни, мечтают вернуть нас обратно в то темное прошлое, погруженными в которое они живут. Если б Афина не помогла нам в битве при Марафоне[23], мы бы сегодня здесь не стояли.

— Именно тогда, почти пятьдесят лет назад, нам удалось продемонстрировать наше превосходство над персами раз и навсегда, — продолжал Перикл. — Под конец того изнурительного дня шесть тысяч четыреста персидских воинов полегло на поле брани, в то время как мы потеряли всего сто девяносто двух.

— Это кажется невероятным, — задумчиво сказала я.

Но про себя подумала: не было ли число погибших врагов сильно преувеличено, чтобы сделать победу афинян более славной.

— Это и было невероятным, — подчеркнул Фидий. — И только вмешательство богини помогло нам этого достичь.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Аспасия, — догадался Перикл. — Но если бы ты посетила поле боя, как его посещаю я и другие патриоты-афиняне, ты б увидела те огромные погребальные курганы[24], которые показывают, какое множество людей там похоронено. Наши отцы и деды участвовали в той битве и являются свидетелями происшедшего.

Десять лет спустя после битвы при Марафоне, — продолжал он, глядя попеременно то на меня, то на Фидия, — персы вернулись в Грецию и овладели Афинами. Еще до этого набега каждый житель города был вывезен, остались только священнослужители, жрицы и патриоты, которые решились охранять святыни Акрополя и то, что осталось от его сокровищ. Мы стоим на том самом месте, Аспасия, где эти благородные афиняне устроили свой опорный пункт.

Холодный ночной ветер, коснувшись лица, заставил меня вздрогнуть, словно призраки павших героев встали рядом со мной.

— Персы разложили лагерь на холме Ареса и оттуда стали пускать в храмы огненные стрелы. Хоть афинян была всего лишь горстка — и ни один из них не был профессиональным солдатом, — они храбро оборонялись. Смельчаки долго сопротивлялись осаде, но опрометчиво оставили незащищенным левый фланг крепости, посчитав склон слишком крутым и оттого неприступным. Когда же они увидели, что по нему взбираются вооруженные мечами персы, то защитники бросились с Акрополя в пропасть и погибли. Варвары, ворвавшись в город, истребили немногих оставшихся в нем и предали огню и мечу каждое здание, храм, святилище, произведение искусства.

— Они даже разрушили священный храм Афины, уничтожили все статуи и реликвии, находившиеся в нем, — горячо заговорил Фидий. — Вы можете себе вообразить такое надругательство? Эти выродки не только убивали людей, они губили самое искусство!

Было трудно сказать, какой грех Фидию казался тягчайшим. Для любого афинянина нет более почитаемых ценностей, чем изображения этой богини, покровительницы их родины и города, носящего ее имя.

— Но богиня прокляла их, — продолжал Перикл, — каждого, кто посягнет на священный образ Афины или осмелится вторгнуться в ее храм, ждет печальный конец. Такой была ее клятва Персы полагали, что они расправились с нами, но в действительности, разрушив наши памятники, они заложили фундамент собственной будущей гибели.

Хотела бы я, чтобы афиняне сейчас видели его — опьяненного вином и жаром патриотизма, отдавшегося власти своей любви к Афинам больше, чем власти гроздей Диониса, — тогда они поняли бы, что источник притязаний Перикла лежит именно в этих чувствах, а не в его честолюбии.

— Захватив Акрополь, Фемистокл сокрушил персов при Саламине[25], а позже, в битве при Платеях[26], мы навсегда уничтожили угрозу с востока для Греции, — сказал Фидий.

— Новые храмы увековечат память обо всех героях Марафона и других сражений с персами.

— Выпьем же за это! — воскликнул Фидий.

Юный сириец, невольник, сопровождавший нас на этой прогулке, протянул козий мех Периклу, тот сделал огромный глоток и передал мех Фидию, а тот, отхлебнув в свою очередь, отдал его мне. Неужели это означает, что теперь я одна из них?

— Одержав победу под Платеями, афинские вожди поклялись оставить Акрополь нетронутым, лежащим в развалинах, как напоминание потомкам о тех страшных событиях, — продолжал Фидий. — Но после того как мы двадцать лет взирали на эти развалины, наш друг Перикл посчитал, что грандиозный монумент величия и красоты станет лучшим напоминанием людям об их победах, чем холм, покрытый грудами развалин.

— Так оно и будет. К тому же этот памятник расскажет всему миру о наших достижениях.

— И они все еще не верят нам, Перикл, — сказал Фидий. — Не верят даже после того, как мы ознакомили их с нашими планами. Не прошло и нескольких лет после принятия проекта, как они решили уменьшить расходы. Типичные греки. Жаждут славы, но страшатся цены.

— Не говори так, друг мой, — внезапно отрезвел Перикл. — Цена ими уже заплачена, и немалая. Цена крови, пролитой при Марафоне, Фермопилах, Платеях. Грекам не занимать мужества, когда предстоит защитить их богов, государство и свободу.

— Но со своими деньгами им никак не расстаться, — упрямо повторил Фидий.

Небо медленно заливал утренний свет. Скоро город снова оживет, зашумит, сбросит с себя чары ночи.

— Их мнение не так уж важно, — подытожил Перикл. — Мы — победители, а победители должны жить славной жизнью, а не влачить ее среди развалин.


Несколько дней спустя он вернулся домой уже в сумерках. Что больше заботило его — усталость или гнев, — я не могла бы сказать. Слуги, как обычно, предупредили меня о его возвращении, и я сбежала по лестнице навстречу. Перикл, проходя через вестибюль, смахнул с подставки вазу и вслух выругался, когда она, упав, разбилась на множество осколков. Никогда я не видела его в таком состоянии.

Я кликнула, чтобы принесли вина, взяла Перикла за руку и провела во внутренний дворик, где мы часто сидели, наслаждаясь вечерней прохладой. Рыночные сплетни уже донесли до меня слух о том, что в Народном собрании весь день шла суровая борьба между демократами и консерваторами из-за денег, отпущенных на акропольский проект. Мы сели на скамью и после короткого молчания он заговорил:

— Я устал от их политики выкручивания рук и вечных жалоб на то, как дорого обходится строительство Афинскому союзу[27] и как долго оно тянется.

Я никогда не говорила этого Периклу, но часто удивлялась тому, насколько он равнодушен к высокой стоимости строительства.

— Разве тебя самого не беспокоит этот вопрос? — поинтересовалась я.

— Нисколько.

Ответ прозвучал очень решительно. И вправду, Перикл не казался человеком, которому свойственны колебания в правильности принятого решения, скорее он был похож на того, кто услышал волю богов и оставил все сомнения.

— Лидер консерваторов обвинил меня сегодня в расточительном отношении к публичным фондам, в попытке, как он сказал, нарядить город, как наряжают тщеславную женщину.

— Но это не разумное обвинение. Разве не все видят твое отвращение к мотовству? — поинтересовалась я, упрощая существо дела.

Перикл тратил очень мало на свои нужды и удовольствия. Почему же Народное собрание не доверяет его бережливости, практичности того, кто так разумно устроил собственную жизнь?

— Почему наш город велик? — спросил он, но не стал дожидаться моего ответа. — Да потому, что он находится под покровительством богини Афины. А почему она оказывает нам покровительство?

И снова он сам ответил на свой вопрос:

— Потому что Афины и богиня по существу одно и то же. Сегодня я так и заявил в совете: для того чтоб основать свой город, Афина из всех мест на земле избрала именно это. И произошло так потому, что счастливые чередования тепла и солнечных потоков света помогли зарождению расы людей, отмеченных мудростью. С ее подсказкой нам удалось создать систему законов, следующих из божественных элементов, богиня дала нам знания, необходимые в жизни людей. Научила нас подражать ее собственной природе — быть доблестными, смелыми, ценить умеренность и мудрость, внушила любовь к прекрасному, почтение к искусствам и ремеслам.

Он помолчал, взглянул на меня так, словно видел перед собой Народное собрание в лице единственного человека. Затем продолжал:

— Персы вторглись в наши пределы, забросали миллионами стрел, но с помощью великой богини мы прогнали их. Два поколения назад они осквернили храм Афины и другие святилища Акрополя. Не может быть сомнений в том, что он должен быть восстановлен со всем доступным человеческому воображению великолепием. Новый храм Афины Парфенос увековечит память о битве при Марафоне, где кровь греков напоила землю. Аспасия, скажи, ты можешь представить, какой стала бы жизнь греческого народа, не одержи он в тот день победы? Сегодня мы жили б, порабощенные тиранией отсталого деспота, а не наслаждались дарами величайшей и наиболее свободолюбивой цивилизации на свете.

— Не могу поверить, что после такой речи у ассамблеи могли возникнуть к тебе вопросы, — сказала я.

Вопрос мой мог показаться бессмысленным, но меня так же покоряло воодушевление Перикла, как покоряла его власть государственного мужа или его страсть.

— Мои слова они уже слышали не раз, — с горечью отвечал он. — И почему только эти люди не понимают, что, если Афины должны остаться теми, какие они есть, мы, человек за человеком, обязаны продолжать учиться у богини? Памятники возвеличивают ее и одновременно напоминают о том, как высоко надо держать стандарты. Мы не просто строим храм, Аспасия, мы шлем послание миру. Если мы хотим и дальше главенствовать над ним, нам следует вновь и вновь доказывать наше превосходство. И это не моя идея, это пути, по которым следует мир.

— Но если противники уменьшат расходы на твои проекты до окончания работ, что ты станешь делать? — спросила я.

— Возможно, оплачу их сам.

Деловой тон его ответа поразил меня. Неужели этот человек и в самом деле обладает таким богатством? Но так как за ним не водился грешок хвастовства, мне следовало думать, что он и вправду намерен так поступить.

— Почему ты не объявил им это?

— Потому что не так уж я стремлюсь к подобному варианту. Я бы предпочел, чтоб собрание нашло в себе мудрость согласиться с моей точкой зрения.

— Мне кажется, что именно ты, а не город, так желаешь осуществления этих достижений.

Я не скрывала от себя, что взываю к его честолюбию, но делала это намеренно.

— Зачем тебе делить славу с теми, кто не разделяет твоих взглядов? Продолжай возведение храма, но уже от своего имени, от себя лично. Обессмерть в глазах потомков свое имя, а не общество тех людей, которые не разделяют ни твоих устремлений, ни твоих добродетелей.

— Но памятники должны принадлежать городу и народу, чтоб их воздействие было эффективным. Они являются символами достижений всех людей, а не усилий одного человека. Это противоречило бы нашему образу жизни. Но тем не менее твоя идея великолепна.

На следующий день Перикл выступил в Народном собрании и поклялся, что готов возместить городу стоимость всего строительства из собственных средств и что сделает это с радостью. Но при этом он добавил, что в таком случае посвятит храм богине Афине от своего имени, а не от имени города. Перикл, конечно, пошел на некоторый риск, но он оправдал себя.

Оппозиция, всего несколько минут назад аплодировавшая, замолкла, а к концу заседания все согласились с тем, чтобы этот грандиозный памятник был сооружен не от имени одного только Перикла, а от имени всех афинян, поскольку все они находятся под защитой великой богини.

Вечером он поднялся ко мне, как делал обычно, но в руках у него я увидела белое, из тонкого льна покрывало, вышитое золотыми нитями.

— Встань, Аспасия, — торжественно произнес он и, когда я поднялась, накинул мне на голову покрывало, на мгновение прикрыв лицо, и тут же медленно приподнял. — В глазах богов я беру тебя в жены. Примешь ли ты меня как мужа?

— С чего ты надумал так сделать?

Меня поразило, что он, услыхав мои печальные жалобы в нашу первую ночь, запомнил их и, приняв к сердцу, нашел способ утешить мое горе. Ни в одной из историй о женских судьбах мне никогда не доводилось слышать о таком великодушии и нежности со стороны мужчины.

— Ты и я, мы с тобой олицетворяем сами Афины, которые сильны, только когда их граждане объединены. Я становлюсь сильнее, когда рядом со мной ты, и слабею, оставаясь в одиночестве.

Я подняла голову и взглянула ему в глаза, надеясь, что он не увидит меры моего удивления. Боялась, что скажу или сделаю что-нибудь такое, что уменьшит силу или окажется недостойным той любви, что чудесным образом возникла и выросла за долгие месяцы нашей совместной жизни.

— Ты не покинешь меня? — спросил он.

— Никогда.

Я задрожала. Перикл достал золотое ожерелье с подвесками из маленьких зернышек фаната, которые со времен мифа о Персефоне[28] считаются символом плодородия супружества.

— Это мой свадебный подарок тебе, — сказал он и надел ожерелье мне на шею. — Может, оно сумеет сделать наш союз плодоносным и у нас появятся сыновья и дочери.

Я протянула ему левую руку, как я сделала бы на настоящей брачной церемонии. Он взял ее, поцеловал и подвел меня к ложу. Свое тело я отдала ему в первый вечер, но сегодня я вручила ему свою душу.

В турецкой земле, 1799 год

Мэри осторожно поставила ногу в туфле на высоком каблучке на первую из перекладин трапа, надеясь, что сумеет не оступиться и не упасть в море на глазах представителей нескольких стран. Более смелого решения нельзя было придумать. Многочисленная свита высокопоставленного турецкого чиновника, собравшаяся на палубе корабля «Селим III», в изумлении смотрела, как молодая женщина с непокрытой головой — лицо подставлено теплому послеполуденному солнцу, легкий ветер играет блестящими волосами — переставляет одну за другой изящно обутые ножки по перекладинам трапа, торопясь ступить на землю. Этой женщиной была супруга английского посла в Оттоманской империи.

Высокопоставленного чиновника, который поднялся на борт «Фаэтона» приветствовать ее, звали принц Исаак-Бей. Молодой человек красивой наружности превосходно говорил по-английски и по-французски и сообщил ей, что лорд Элджин приглашен к обеду на барк султана. Это сообщение сопровождалось подарком, Мэри были преподнесены огромные, из золотой ткани подушки. Чрезвычайно почтительно, не поднимая глаз, Бей дал ей понять, что супруга посла не может присутствовать на обеде, поскольку, согласно обычаям, принятым в их стране, женщины не принимают участия в торжественных событиях и вообще живут изолированно от общества. В свою очередь Мэри — не менее почтительно, но глядя прямо на собеседника широко раскрытыми глазами — уверила его, что все-таки будет присутствовать на торжественном обеде, поскольку по обычаям, принятым у нее в стране, женщин чрезвычайно оскорбляет отсутствие к ним уважения. По тому взгляду, которым принц посмотрел на нее, она поняла, что одержала победу. Исаак Бей, едва ли не самый вежливый человек на свете, не мог допустить, чтобы женщина почувствовала отсутствие уважения.

— Я не могу взять на себя несчастье доставить вам неудовольствие, — так он выразился.

Поэтому сейчас он терпеливо ждал на палубе, пока Мэри должным образом нарядится для обеда у капитан-паши, Хусейн-бея, на борту его роскошного судна.

Море лежало в полном спокойствии и тишине, наступившей после девятнадцати залпов орудийного салюта в честь прибытия в турецкие воды английского корабля с посольской четой на борту. Мэри оставалось только пожалеть о том, что здесь нет Эммы Гамильтон и она не видит приема, оказанного Мэри и ее мужу. Она не забыла того неуважительного послания, которое когда-то получила от «этой особы». Но это уже неважно. Те дни миновали, и Мэри готова наслаждаться знаменитой роскошью восточного гостеприимства.

Она выбрала минуту, чтобы бросить взгляд на Дарданеллы, узкий, не более мили, проток, который пересекли древние греки, отправляясь на завоевание Трои, и который, в сопровождении самой огромной армии, какую только помнит история человеческих войн, форсировал Александр Македонский, устремляясь на поиски богатств восточных стран. А теперь на этом берегу стоит она, Мэри Элджин, и не может не думать о том историческом противостоянии между Турцией и Грецией, которое развело в стороны Восток и Запад. Эти две страны казались ей почти одинаковыми, хоть на протяжении долгих столетий уроженец одной из них, вступивший в пределы другой, оказывался в чужой и незнакомой земле. Часто такие смельчаки платили жизнью за свою отвагу, как, например, в древности Леандр, каждую ночь пересекавший Геллеспонт ради встречи со своей возлюбленной Геро, жрицей Афродиты. Но одной злой ночью зажженный ею светильник потух и юноша утонул, а сама Геро от горя бросилась в воды.

«Полно тебе фантазировать», — подумала про себя Мэри.

Муж и так называет ее — леди Фантазия, насмехаясь над готовностью женщин отдаваться на волю своего романтического воображения. Она сосредоточенно продолжала идти по трапу, стараясь только по возможности уберечь от толчков свой, ставший уже заметным, живот. Гоня прочь плохие мысли, она шла как могла более изящно, когда вдруг чья-то сильная смуглая рука поддержала ее.

Мэри слыхала, что на борту судна капитан-паши находятся двенадцать сотен солдат и сто тридцать две пушки, и в эту минуту она поверила этим цифрам, поскольку и воины, и артиллерийские орудия сейчас выстроились на палубе. Элджин, должно быть, подготовил хозяина судна к возможному отказу своей жены отсутствовать на торжественной встрече, потому что, едва Мэри ступила на палубу огромного барка, как духовой оркестр в сопровождении барабанов заиграл церемониальный английский гимн. Вернее, он заиграл то, что можно было назвать турецкой интерпретацией английского гимна. Офицеры в тюрбанах на головах, со смуглыми неулыбающимися лицами, выхватили из ножен сабли, отдавая ей салют. Более молодые, в таких же мундирах, но без оружия, играли на музыкальных инструментах. Глаза всех были устремлены вперед, словно на палубе никого, кроме них, не было, — возможно, это следовало объяснить избытком почтительности или смущением, поскольку ни один из них не казался оскорбленным ее появлением.

Через мгновение Мэри увидела, что к ней быстрыми шагами направляются Элджин и какой-то высокий турок в алом тюрбане, украшенном павлиньим пером. Мэри внутренне обрадовалось тому, что не пожалела времени и появилась здесь в самом парадном своем наряде. О важности поста капитан-паши свидетельствовали яркие цвета его шелкового кафтана и ослепительный блеск оружия. Борода офицера была черна как агат и подстрижена так мастерски, что каждый волосок казался лежащим на предназначенном специально для него месте. У капитан-паши сверкало и блистало огнем все, кроме его бархатных медовых глаз. Он был далеко не стар, но, конечно, старше Элджина, и, когда он шел по палубе, его статная фигура и энергичный шаг ясно говорили о высоком положении главнокомандующего войсками Оттоманской империи. У него был довольно крупный крючковатый нос, такие Мэри часто подмечала у мужчин на своей родине, и в этот момент она успела подивиться тому, что у людей, живущих столь далеко друг от друга и вряд ли имеющих общих предков, может оказаться сходная внешность. Такой облик не мог принадлежать никому, кроме сугубо военного человека. Мэри слыхала, что капитан-паша провел много лет, участвуя в сражениях с русскими войсками и в конфликте с французами в Египте.

— Добро пожаловать, госпожа Элджин, — произнес он с легким поклоном и пригласил ее пройти в каюту.

Убранство этой пышной комнаты впервые подтвердило для Мэри правоту слухов о роскоши жизни на Востоке. Помещение оказалось на удивление просторным, по периметру сплошь уставленным мягкими диванами, крытыми ярко-золотистыми, расшитыми сверкающими нитями шелками. Стены украшала коллекция дорогого оружия, как старинного, так и новейшего. Перед глазами Мэри красовались многочисленные пистоли, мечи, кинжалы, ятаганы.

— Я даже не догадывалась, что каюта на корабле может оказаться нарядней самых пышных гостиных Лондона, — сказала она, вспомнив о тех унизительных условиях, в которых провела несколько месяцев плавания.

— А я не видел ничего равного острой заточке этих мечей, — поддержат ее муж, осторожно коснувшись пальцем лезвия одного из них. — Тебе следовало бы взглянуть на всю обстановку этого роскошного судна, дорогая, — обратился он к супруге. — Даже капитан Моррис вынужден был признать, что не видывал ничего равного порядку, царящему на нем.

— Ваша любезная доброта безгранична, — произнес паша.

Неужели в его английском присутствует французский акцент? Может быть, его учил этому языку какой-нибудь француз? Вследствие долгого альянса Турции с Францией знание французского языка у капитан-паши могло быть крепче его знаний в английском. Принц Исаак находился неподалеку, явно готовый помочь в общении, если возникнет надобность, но офицер прекрасно справлялся с беседой и сам. Каким глубоким кажется его голос, мелькнула у Мэри мысль. Его звучание напоминало ей что-то сладкое, тягучее, возможно, густой шоколад или некоторые сорта сладких вин.

Угощения подавались на тончайшем дрезденском фарфоре, и стол был накрыт с пышностью, достойной королей. Капитан-паша подвел Мэри к креслу, помог сесть, затем заняли свои места мужчины. Словно ниоткуда в каюте появилось не меньше дюжины лакеев, в руках они несли покрытые крышками серебряные блюда, и все помещение наполнил сильный запах специй и жареного мяса. Передачи следовали за передачами, овощные блюда чередовались с мясными, в которых отличное филе томилось в крепких соусах, сдобренных луком и маслом. Тарелка перед Мэри была полна, но она беспокоилась, что ее положение не позволит ей насладиться экзотичной кухней. Даже запах съестного заставил мускулы ее желудка сжаться, но она храбро взялась за вилку, с удивлением отметив, каким тяжелым показался этот прибор ее руке.

— Со всем уважением к вашим английским обычаям, — произнес принц Исаак, — должен предупредить, что мы во время еды пользуемся руками.

Капитан-паша пробормотал что-то вполголоса принцу, и тот обернулся к Мэри.

— Госпожа, вы недовольны поданным угощением? Будьте любезны сказать, и мы тотчас заменим все блюда на новые. Повар будет примерно наказан.

Мэри попросту испугалась. Ей вовсе не хотелось отягощать свою совесть казнью ни в чем не повинного кулинара.

— Нет-нет, — заторопилась она, — все необыкновенно вкусно. Но дело в том, что, видите ли, я жду ребенка, и по этой причине подчас у меня не бывает аппетита.

Не успев договорить, она сразу почувствовала, как изменилась атмосфера в каюте.

— Наши пророки говорили, что женщина, носящая дитя в чреве, угодна Всевышнему, — с важностью произнес Исаак Бей, — и Аллах вознаградит ее за труды. Это лучший из способов служения Богу.

Мэри принесли особый чай, успокаивающий нервы, а к ногам положили шаль яркого шелка, в разных оттенках алого цвета.

— Это из Индии, — небрежно сказал паша. — Я привез ее для своей сестры, но знаю, с какой радостью она бы увидела ее на ваших плечах.

— Женщины из сераля султана мечтают иметь подобные в своем гардеробе, — добавил принц.

Тут же на стол был подан кофе на особом подносе, на котором лежали плоды айвы, груши и сладости. Когда же Мэри выразила свое восхищение невесомыми фарфоровыми чашечками многогранной формы, паша настоял, чтобы их отправили на корабль англичан в качестве его личного подарка. Когда обед завершился, слуги устроили для Мэри удобный уголок из мягчайших подушек на одном из диванов. Снова был подан кофе, для мужчин принесены трубки, а для нее блюдо с финиками, о которых паша отозвался как о материале для плоти и костей будущего ребенка.

Высокие свечи освещали расположенные кругом диваны, ароматный дым наполнял помещение. Мэри откинулась на подушках, голова ее утонула, и, пока Элджин вел беседу с турками, она зачарованно разглядывала снующих туда-сюда золотых рыбок в огромном стеклянном аквариуме.

Неожиданно паша оставил беседующих и, подойдя к Мэри, сел рядом.

— Вам нравятся мои друзья? — негромко обратился он к ней. — Я велю завтра же послать их в ваше посольство. Прошу, когда будете смотреть на них, вспоминайте обо мне, вашем покорном слуге.

— Как любезно с вашей стороны.

Он сидел так близко к ней, что Мэри явственно ощущала исходившую от него волну каких-то незнакомых ароматов. Что это было? Гвоздика, мускус, лаванда? Запах одновременно и насыщенный, и словно невесомый.

— Я хочу вам что-то сказать.

При этом взгляд капитан-паши стал рассеянным, будто он пытался подобрать нужные слова, ища их в воздухе. Он подозвал принца Исаака и стал что-то энергично, но негромко говорить ему.

— Хусейн-паша хотел бы осведомиться о пожеланиях госпожи Элджин для того, чтобы иметь счастье исполнить их.

Принц умолк, но паша сделал ему знак продолжать. Тот улыбнулся.

— Паша говорит, что будь он султаном, а вы его вассалом, он бы велел вам неукоснительно сообщать ему о всех ваших даже мельчайших желаниях, и это было бы приказом, которого нельзя ослушаться.

Мэри перевела взгляд с паши на мужа, который внимательно смотрел на нее, ожидая ответа. О чем он думал в эту минуту? Была ли у него на уме какая-то просьба, которую он хотел, чтоб она выразила? Или боялся, что она попросит о чем-то неподобающем или нетактичном? А вдруг он обижен вниманием высокопоставленного хозяина к его жене, но вынужден сдерживать свой гнев в силу обстоятельств? Элджин молча ждал ответа Мэри, но что именно выражало его лицо — опасения, недоверие, ревность или упрек, — она не могла распознать.

И она выбрала осторожность. Обернулась к паше и произнесла самым мягчайшим своим голоском:

— Благодарю вас, господин паша, за ваше любезное гостеприимство, но я, право, ни в чем не нуждаюсь. Да и какие просьбы могут идти на ум после такого великолепного обеда? Вы предвосхитили каждое наше желание и каждую нашу мечту.

— Вы любите наслаждаться ароматами? — неожиданно спросил паша.

— Но разве не каждая женщина любит это?

Паша сказал что-то, отдавая приказание, и двое из прислужников исчезли, а когда вновь появились, в руках одного из них был небольшой ларец, обтянутый черным, с богатой вышивкой бархатом. Паша принял его в руки и, откинув крышку, протянул Мэри. В ларце находились десять изящных флаконов нежных цветов.

— Эти сосуды сделаны из венецианского стекла, — пояснил он. — А благовония, которые они хранят, принадлежат к числу самых любимых ароматов моей сестры, и я надеюсь, что вам они тоже понравятся. Моя сестра — самая любимая из жен нашего повелителя.

Мэри и раньше слыхала, что их нынешний хозяин является важным военачальником в армии султана, но она понятия не имела о том, что его связи с султаном столь тесны. И мгновенно сообразила, что на протяжении константинопольской миссии он мог бы обеспечить для них непосредственный контакт с правителем империи, каждое слово которого было законом для подданных. Внимание капитан-паши к ней приобрело новый смысл и значение, и она тут же задала себе вопрос, понял ли это Элджин.

Мэри открыла один из флаконов, вдохнула, ноздри ее наполнил сладкий аромат розы.

— Как мило. Я буду беречь ваш подарок для того, чтобы годы спустя, когда мы расстанемся, эти ароматы напоминали мне о вашем внимании.

— В том, что память обо мне останется с вами, огромная честь для меня.

Мэри послала паше благодарную улыбку. Она ожидала, что Элджин присоединится к ее благодарностям, но на его лице появилось более определенное, чем прежде, выражение, и оно говорило о его опасениях и нетерпении.

— Нам пора отправляться на корабль, — заговорил он, поднимаясь на ноги. — Завтра нам придется подняться рано, так как на утро мы наметили небольшую поездку к местам, где когда-то стояли стены Трои.

— Ах да, то первое из вторжений греков в чужие земли, — бросил принц Исаак. — Как, однако, переменчива история. Этот народ на протяжении веков досаждал нам своими захватническими планами, а теперь мы держим их у себя в подчинении. И тому уже триста пятьдесят лет, слава Аллаху.

— Мой муж настоящий фанатик в отношении греческих древностей, — сказала Мэри. — Милорд, вы не рассказывали нашему дорогому паше о вашем проекте относительно Акрополя?

— Видите ли, я нанял несколько художников и скульпторов для того, чтоб они сделали точные рисунки и гипсовые копии всех древних архитектурных памятников в Афинах. Я намерен отослать эти произведения в Англию, чтоб впоследствии их изучали наши художники, — объяснил Элджин.

— Мы никогда не поймем вашего, англичане, преклонения перед этими остатками угасшей греческой цивилизации. Французы тоже таковы, — произнес паша, покачав головой.

— В детстве вас слишком часто заставляли читать сочинения слепого греческого поэта, и это пробудило в вас сентиментальное отношение к старым временам, — поддержал его принц. — Знаете, у нас тоже есть легенды о прежних завоеваниях и героизме нашего народа, мы имеем свои, священные для нас памятники, и я мог бы понять вас. Но ведь эти греческие развалины, о которых вы так шумите, всего-навсего груды камней, которые не украсили б даже лачугу самого ничтожного из рабов, того, кто выносит ночную посуду. Это посвящения богам, в которых больше никто не верит.

Мэри улыбнулась, от души надеясь, что Элджин не пустится в объяснения ценности античных греческих руин, ибо в таком случае им придется задержаться на корабле паши до ночи. К счастью, ее супруг был прежде всего дипломатом, вышколенным как в искусстве вести беседы ради желаемого результата, так и в искусстве избегать бесед, неприятных для чужеземцев или иноверцев.

— Ну, если вы так фанатично относитесь к греческой старине, завтра вы, должно быть, получите удовольствие. Ведь поблизости от деревни у мыса Сигеум, по мнению местных жителей, и происходила битва за Трою. Там имеется много всевозможных развалин, и греки, живущие в тех местах, почитают их за священные. О, это очень невежественный народ, — продолжал принц Исаак с презрением и даже жалостью.

У Элджина явно повысилось настроение, и он оживленно заговорил:

— В таком случае мы завтра же возьмем с собой и наших художников, пусть сделают наброски всего, что нам предстоит увидеть. Мне посчастливилось нанять самого знаменитого из итальянских рисовальщиков. Он жил на Сицилии, и нам было нелегко убедить его последовать с нами, но в конце концов он согласился. Имя этого художника Лусиери, не сомневаюсь, что в будущем вы о нем еще услышите, работы, которые ему предстоит выполнить для нас, прославят его имя.

Мэри до сих пор вспоминала тяжкое путешествие — под палящим солнцем, верхом на злобном осле, — предпринятое в Мессину, чтобы встретиться с синьором Лусиери. Он не говорил по-английски, и им пришлось беседовать с ним на французском языке, что спустя час-другой стало казаться невыносимым. Она уже думала, что ей не вытерпеть ни зноя, висевшего над городом, ни долгой обратной дорога. Но рисунки Лусиери ей и вправду показались лучше всех, которые они с Элджином видели в Лондоне. И муж пришел в восторг, когда она одобрила его выбор. Поскольку оплачивать жалованье художнику английское правительство наотрез отказалось, Элджин попросил жену обратиться к своему отцу с просьбой взять на себя этот расход. Мэри так и сделала, в полной уверенности, что мистер Нисбет поймет важность и необходимость пожеланий Элджина. К ее удивлению, этого не произошло. Брать на работу итальянского живописца показалось мистеру Нисбету делом совершенно лишним, поэтому Мэри пришлось дополнительно обращаться к матери за поддержкой. Миссис Нисбет исполнила просьбу дочери с успехом.

Обращенный к ней вопрос принца прервал воспоминания.

— Госпожа Элджин, вы разделяете любовь вашего мужа к искусствам Древней Греции?

— О, конечно. Разве не долг хорошей супруги разделять интересы своего мужа?

Мэри посчитала уместной такую демонстрацию супружеской преданности, по крайней мере в присутствии капитан-паши.

Паша снова сказал что-то принцу по-турецки, и тот обратился к ним:

— Господин Элджин, вы можете взять себе то, что вам там понравится.

— Что вы имеете в виду? — не понял Элджин.

— При посещении деревни, куда вы собираетесь, вам разрешается приобрести некоторые греческие камни, если захотите. Господин паша не понимает, почему англичан и французов эти бесполезные предметы интересуют больше, чем слитки золота или драгоценности, но он не станет осуждать ваши обычаи, поскольку вы тоже не осуждаете наши. Лично я не сомневаюсь, что мы в своих поступках тоже представляем иногда для вас загадку.

— Правильно ли я понял, что вы даете нам разрешение приобрести те античности, которые мы захотим?

— Довольно много ваших соотечественников и французов уже поступали таким образом. Мы сомневаемся, что там еще осталось что-либо ценное, но, если таково будет ваше желание, паша дает вам свое милостивое позволение. При этом он выражает надежду на установление отныне между нашими странами новых, добрых отношений.

— И как особое наше благоволение госпоже Элджин, — добавил паша.

Когда гости собрались оставить корабль, паша преподнес Мэри меховую накидку, сказав, что на воде стало довольно холодно.

— Завтра утром я непременно отошлю ее вам, — пообещала она.

— Только в том случае, если решите нанести обиду вашему новому другу, — был ответ. — Эти маленькие подарки доставляют мне большое удовольствие.

Хоть действительно стало прохладно, море оставалось спокойным, небо чистым. Мэри подняла голову и стала смотреть на звезды. Поискав руку супруга, чтобы опереться на нее, она неожиданно почувствовала, что Элджин отодвигается от нее.

— Что случилось?

— Впредь тебе следует быть поосторожнее в общении с этими турками, — процедил ее муж.

Что он имеет в виду? Она только что очаровала двух самых важных чиновников в Оттоманской империи. Разве это не послужит на пользу их интересам?

— Эти люди не обладают сдержанностью шотландцев или англичан, — продолжал ее муж. — И ты не должна поддаваться искушению кокетничать с ними. Я хотел бы избежать всяких сцен или неприятных инцидентов и не потерплю влияния на мою миссию посторонних обстоятельств.

— Муж мой, ты считаешь, что что-то подобное имело место нынче вечером?

— Не притворяйся наивной, Мэри. Ты прекрасно знаешь, какое впечатление твоя красота производит на мужчин. Я не забыл еще твоего поведения в Гибралтаре. Ты так кокетничала с генералом О'Хара, что, помню, я даже усомнился в том, что ты продолжишь путь со мной в Турцию, а не останешься с ним в качестве наложницы.

— Не будь смешным, Элджин. Генерал О'Хара пожилой человек.

Мэри фыркнула, стараясь казаться возмущенной, но в действительности готова была признать, что отчаянно кокетничала со старым служакой, когда «Фаэтон» сделал остановку в Гибралтаре. Генералу было за шестьдесят — больше, чем мистеру Нисбету, отцу Мэри, — но он прекрасно сохранился и обладал тем мужским обаянием, которое много лет назад составило ему репутацию отчаянного ловеласа и покорителя женских сердец. Возможно, потому, что он был старше ее на четыре десятка лет, Мэри и в голову не пришло, что такое поведение может задеть ее мужа. Как видно, она ошибалась.

— Что же касается нынешнего вечера, — продолжала Мэри, — я всего лишь увидела возможность добиться расположения тех влиятельных людей, к которым тебе придется обращаться за содействием во время нашего пребывания в Константинополе. Все, что я делала, я делала для тебя, уверяю. Кроме того, турки весьма любезны и в высшей степени уважительно относятся к женскому полу.

— Еще раз повторю: не будь наивной, Мэри. Если б они уважали женщин, то, думаю, не стали б держать их взаперти подальше от посторонних глаз.

Сигеум, неподалеку от древней Трои

В путь они отправились задолго до рассвета, и опять пришлось взгромоздиться на этих отвратительных ослов. На Сицилии Мэри дала себе зарок, что больше в жизни не сядет ни на мула, ни на осла, но все мольбы ее оказались напрасны. Впереди Мэри ожидали добрых два года путешествий, и совершать их придется верхом именно на этих животных из-за неровного рельефа и примитивного состояния дорог в месте службы ее мужа, а также его жажды исследований, приключений и обладания греческими древностями.

«Грамотеи», как прозвала Мэри сотрудников Элджина, отправились вместе с ними — у каждого под мышкой был зажат томик Гомера, — готовые узнать место сражения, описание которого было знакомо им с детства. Небольшой отряд сопровождали капитан Моррис, офицеры охраны, а также несколько переводчиков, владевших греческим. Собственное седло Мэри, затерявшееся в хаосе корабельного трюма, разыскать не удалось, поэтому ей пришлось провести весь день, сидя на жесткой и неудобной конструкции, лишенной не только мягкой подстилки, но и следов малейшего удобства. Худшие дни ее беременности миновали, но та непрерывность, с которой осел опорожнял кишечник, представляла угрозу для ее хорошего самочувствия. Элджин предложил ей остаться на борту «Фаэтона», но Мэри была невыносима мысль о том, что ей придется провести весь день в душной каюте на корабле, пока ее муж будет следовать по стопам Ахилла.

Утро началось довольно благополучно. Перед отплытием капитан-паша прислал двадцать пять овец и шесть буйволов в качестве подарка, который сопровождало адресованное Элджину послание. Девятнадцать пушек на «Селиме III» грянули оглушительными залпами, когда корабль поднял якорь, и Элджин приказал дать ответный салют из девятнадцати орудий «Фаэтона». Мэри так напугали залпы канонады, что ей хотелось свернуться в клубочек и спрятаться подальше, но она оставалась на палубе рядом с мужем, гордо улыбаясь, как будто грохот артиллерии был самым приятным звуком при утреннем пробуждении.

К семи утра они уже скакали по равнинным долинам навстречу восходящему солнцу, которое упрямо светило прямо в глаза Мэри, несмотря на ее широкополую соломенную шляпу. Далеко впереди виднелись знаменитые холмы Трои, вернее, то, что назвали «знаменитыми холмами» «грамотеи», и Мэри казалось, что добираться туда им придется целый день. Но все-таки нельзя было без волнения слышать, как преподобный Хант, указав на небо, воскликнул:

— Мы приближаемся к Трое, и нас встречает гомеровский «розовоперстый рассвет». Вообразите, что к вечеру мы уже будем совершать возлияния на том же месте, где когда-то их совершали Ахилл и Александр!

Несмотря на отвратительный нрав осла и начинавшуюся жару, Мэри ощутила благоговейный трепет.

В полдень они добрались до крохотной греческой деревни под названием Сигеум.

— Здесь греческому населению удалось сохранить свои обычаи и язык, как произошло и во многих других прибрежных районах Турции, — сообщил Элджин.

Умывшись и освежившись колодезной водой неподалеку от греческой церкви, Мэри и Мастерман стали выкладывать из корзины съестные припасы: холодное мясо, хлеб, вино, пока «грамотеи» пошли осматривать церковный участок. Горничная с недовольством отгоняла мух, налетевших на запах, а Мэри нетерпеливо ожидала возвращения мужчин: она давно проголодалась, и желудок требовательно просил хоть ломтик съестного. Поколебавшись, она стащила с одного блюда кусочек говяжьего ростбифа.

— Это я не себе, — извиняющимся тоном пробормотала она горничной, — а малышу.

— Я тоже, — усмехнулась та, присоединяясь к госпоже. — Нянька будущего малыша тоже проголодалась. Было б просто стыдно умереть с голоду в Турции, даже не успев родить младенца.

Внезапно Мэри увидела, что к ним бегом направляется Элджин. Он был один, и лицо его казалось взволнованным и раскрасневшимся. Мэри на секунду испугалась, не случилось ли чего с остальными.

— Мэри, ты должна это видеть! Прикройте все, что вы тут разложили, и пойдем со мной! Такое зрелище нельзя пропустить.

Мэри открыла было рот, чтобы спросить, в чем же дело, но он нетерпеливо схватил ее за руку и повлек за собой в сторону церкви.

— А вы оставайтесь на месте, — бросил он горничной. — Мы сейчас вернемся.

Элджин повел Мэри мимо церкви, позади которой на старой мраморной скамье лежала какая-то бедно одетая женщина лет сорока. Священник в высокой, с приплюснутой тульей черной шляпе и тяжелой черной сутане стоял над ней, читая что-то из книги, похожей на Библию. Глаза женщины были вытаращены как у помешанной и смотрели перед собой неподвижным взглядом. Но тело ее беспрестанно корчилось, она металась из стороны в сторону, комкая в пальцах и теребя грязное платье из синего муслина. Длинные черные волосы, неубранные, с обильными седыми прядями, разметались по скамье, подобно змеям горгоны Медузы. Нить слюны тянулась из уголка рта. Стоило священнику возвысить голос, как женщина откидывала голову назад и принималась завывать. Второй священник, худой до того, что напоминал паука, клал в такие моменты на ее лоб руку, видимо стараясь успокоить.

— Тут проходит обряд экзорцизма, — шепнул Элджин на ухо Мэри.

Вся группа англичан тесно сгрудилась в стороне, ошеломленная представшим их глазам зрелищем.

— Наверное, нам не следовало б смотреть на это, — сказала Мэри.

— Но подобные действия являются глупым предрассудком, — возразил Элджин. — Дьявола вообще не существует, если ты об этом.

Мэри отвела глаза.

— Но мне кажется, мы вторгаемся во что-то глубоко личное.

— Чепуха. В православной церкви, как и в католической, исполнение обрядов проходит прилюдно. Но не это главное, я тебя позвал не для того, чтоб ты увидела процесс экзорцизма, я хотел показать тебе эти два мраморных сиденья. Они великолепны.

— На мой взгляд, они ужасны.

Глыба мрамора, на которой корчилась несчастная, похоже, когда-то представляла собой часть фронтона. Мэри различила на ней надпись, буквы которой от времени почти стерлись. С противоположной стороны входа в церковь громоздился на земле второй обломок мрамора. Этот казался частью какого-то рельефа, но изображенные на нем головы потеряли всякое сходство с кем-либо из исторических персонажей, по крайней мере на взгляд Мэри.

— Преподобный Хант уверяет меня в их величайшей исторической ценности, — прошептал Элджин, уводя жену, к ее огромному облегчению, прочь от тягостной сцены. — А проводники наши рассказали, что не один из путешественников, оказавшихся в этих местах, делал попытки приобрести эти мраморы, но местные священнослужители не позволили.

— Значит, так тому и быть.

Мэри чувствовала, что от голода у нее начинается головокружение. Ей хотелось поскорей забыть ужасную сцену и наконец-то поесть досыта. Но она продолжала обращаться к мужу нежным голоском:

— Эджи, мне пора кушать. Наш малыш проголодался.

— Но те приезжие не имели разрешения от капитан-паши, не так ли?

— Понятия не имею, дорогой. И вообще, зачем нам эти обрубки? Что мы будем с ними делать?

Мэри была противна сама мысль приобрести реквизит этой отвратительной сцены. Вполне возможно, что он использовался и при исполнении других суеверных обрядов. Разве может прийти счастье в дом, если туда натащить утварь, служившую для таких богохульств? Конечно, нужно признать, что некоторая классическая красота еще не покинула эти предметы. Поверхность мраморных глыб стерта почти до белизны алебастра, а уцелевшие на одной из них фрагменты суровых, резких лиц кажутся упрямыми хранителями, отказывающимися оставить свой пост.

— Это драгоценные реликты знаменитого прошлого. Греки не ценят их и не хранят так, как следовало б это делать цивилизованным людям. Вместо этого какая-то одолеваемая болезнями крестьянка валяется на античных подлинниках, стирая то последнее, что еще можно было б на них разобрать. Преподобный Хант говорит, что надписи сделаны в редком для античного времени стиле, для которого характерно чередование строк, написанных справа налево, со строками, написанными в обратном порядке. А взгляни на другую скамью — как сильно она пострадала от небрежности и самого худшего обращения. Эти фрагменты прошлого просто взывают к защите, — горячо продолжал Элджин. — И они заслуживают другого отношения.

— Ты бесконечно прав, — кивнула Мэри.

Неужели же он не видит, как она измучена и голодна? Муж улыбнулся.

— Пойдем. Малыша следует покормить. Возможно, подкрепившись, он расскажет маме, как хорошо будет, если его папа спасет эти драгоценные обломки.

Внезапно все стихло. Священник замолк, перестав читать, больная тоже успокоилась, глаза ее были зажмурены. Крестьянин и две маленькие девочки, видимо семья несчастной, торопливо подбежали к священнику, упали на колени и поцеловали его руку. Тот с полной безучастностью отнесся к их благодарности, более озабоченный присутствием Мэри и Элджина. Поймав взгляд англичанки, он отнял руку от губ крестьянина и, взяв висевший у него на груди большой серебряный крест довольно странных, на взгляд Мэри, очертаний, поднял его. Затем, не отрывая взгляда от нее, выполнил крестом несколько движений, то ли благословляя этим жестом, то ли предостерегая от чего-то.

Во время последовавшего за этой небольшой экскурсией завтрака Элджин с горящими глазами, взволнованно и горячо делился со спутниками своими планами о том, как лучше увезти мраморные глыбы. Он заставил капитана Морриса буквально поклясться, что тот обязательно погрузит их на борт «Фаэтона» даже в том случае, если ради этого придется расстаться с овцами и буйволами, подаренными пашой. Проводники продолжали утверждать, что многие из путешественников пытались забрать с собой эти мраморные скамьи, но недостаток перевозочных средств помешал увезти античные обломки в Европу. Не последнюю роль в этом сыграли и протесты местных жителей.

— Мы тоже непременно столкнемся с сопротивлением, милорд, — заметил капитан Моррис.

— Но наши предшественники не располагали разрешением со стороны военного командования, — ответил Элджин.

«Также они не имели и некоторых других преимуществ. Например, их жены не покоряли сердце капитан-паши», — подумала Мэри, наблюдая, как ее муж, подобно какому-нибудь сумасшедшему генералу, развивает план захвата мраморных скамей.

Она понимала, какую роль сыграла в получении Элджином разрешения на вывоз привлекших его внимание древностей. Паша не только заботился об установлении добрых отношений с послом, но и, как кавалер, стремился сделать приятное Мэри.

— Вам следует подчеркнуть, что я имею разрешение на вывоз любых предметов, — инструктировал Элджин майора Флетчера, вручая ему кошелек с деньгами для найма в деревне людей и телег.

— Не хочешь ли немного вздремнуть, дорогая, прежде чем мы отправимся на поиски Трои? — обратился он к Мэри, уже отдыхавшей в тени дерева — Жара продлится еще не более четырех-пяти часов.

— Нет-нет. Я чувствую себя вполне отдохнувшей, — с притворной живостью отозвалась она.

Конечно, после сытного завтрака ее клонило в сон, но тряская езда на осле непременно его разгонит.

Участники поездки принялись собираться в путь. Одному из офицеров было получено сопровождать мраморы на корабль, в то время как другие офицеры и проводники присоединятся к «грамотеям», покончив с операцией увоза античных реликтов из деревни.

Солнце поднялось высоко над головами, и удушливый зной полудня обрушился на путников. Мэри раскрыла над головой тонкий красный парасоль и обнаружила, что для управления ее своенравным ослом достаточно и одной руки. Конечно, она скоро устала, но зато получила некоторое облегчение от жары. Не отъехали они и четверти мили от деревни, как услышали позади чьи-то крики и топот погони. Обернувшись, они увидели бегущего к ним священника, за которым спешили посланные Элджином офицеры, а уж за теми трусили проводники. Едва отдышавшись, священник разразился потоком гневных слов, обращенных к Элджину, с полнейшей безучастностью взиравшему на него не как на живого человека, а как на какой-то театральный персонаж. Правая рука грека была воздета к небесам, будто он призывал в свидетели самого Бога. Громкие крики вылетали из его рта вместе со слюной, заставляя Элджина то и дело отворачиваться. В конце концов англичанин отвернулся и стал пристально разглядывать землю у себя под ногами.

— О чем он так хлопочет? — наконец спросил он, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Он говорит, что если вы отнимете у них эти мраморные скамьи, вы принесете их деревне гибель и разрушения, — наскоро перевел один из проводников.

— Что за чепуха, — презрительно бросил посол.

— Нет, не чепуха. Эти предметы еще в незапамятные времена, тысячи лет назад, были принесены сюда героями, желавшими таким образом почтить богов. И когда в прошлый раз один из англичан унес из этой церкви обломок мрамора с какими-то словами, вырезанными на нем, в деревне началась эпидемия чумы.

— Поинтересуйтесь у вашего священника, кому из богов он служит в церкви — Аполлону или Афине? — с насмешкой попросил проводника Элджин.

Тот и вправду обратился к священнику, который не замедлил с ответом, и проводник принялся переводить его слова.

— Нет, я служу христианскому Богу, но считать, что языческие божества не существуют и не могут защитить человека, было б ошибкой. Господь правит миром, но старые боги обижаются и гневаются, когда о них забывают. Они до сих пор обладают силой. Например, могут повлиять на урожай. И если вы заберете древние талисманы этой деревни, то оливы на деревьях завянут, а местные целители потеряют власть справляться с болезнями.

— Передайте этому псевдослужителю Бога, что его мировоззрение нелепо и опасно. А так как он все-таки имеет сан священника, то должен вести себя соответственно. Перед нами оказались весьма ценные произведения искусства, которым положено находиться под охраной тех, кто сумеет их сохранить. Если же этот человек намерен помешать нам, ему придется иметь дело непосредственно с капитан-пашой.

«Что деревенский священнослужитель может противопоставить власти второго или третьего человека во всей империи?» — подумала Мэри.

Когда проводник закончил переводить слова Элджина, тот дал знак, что беседа закончена, тронул осла пятками и продолжал путь. Остальные члены экспедиции потянулись за ним.

Несколько минут они продвигались вперед в молчании, лишь позади слышались вопли священника. Вокруг простиралась однообразная голая равнина, только далеко впереди виднелись холмы Трои, да кое-где по сторонам дороги паслись верблюды, пощипывая траву.

— Правильно ли мы поступили, Элджин? — спросила Мэри.

— Ты о чем?

— Об этих талисманах. О том, что мы их увезли. Вдруг сельчане, когда узнают, что произошло, обрушат свой гнев на священника за то, что не сумел защитить их.

— Пусть они лучше обрушат свой гнев на поработивших их турок. К священнослужителям тут относятся почтительно. Никто ему ничего не сделает. К тому же для них пришло время расстаться со своими предрассудками. Эти невежественные люди просто не заслуживают того, чтоб владеть такими ценными произведениями искусства, как те, которые мы только что приобрели.

Мэри понимала, что в чем-то Элджин прав. Если эти камни так и будут валяться на земле около церкви, то через сотню лет и надписи, и резьба окажутся окончательно стертыми и станут недоступны расшифровке. Вероятно и иное. Их захватит какой-нибудь другой поклонник старины или Наполеон, который постоянно грозит вторгнуться на эти берега, лишив Англию славы и, возможно, не обеспечив им той заботы, какую могут предоставить ценным находкам англичане.

Все это приходило ей на ум, пока вдалеке постепенно таяли крики священника в жарком влажном воздухе. Вскоре и он, и деревня остались далеко позади.

Константинополь, ноябрь 1799 года

Покачиваясь в золоченом паланкине, который четверо турок несли по грязным и немощеным улицам города, Мэри лениво размышляла над тем, что ей придется по возвращении в Шотландию снова, подобно простым смертным, передвигаться пешком. Сейчас она чувствовала себя каким-то языческим божеством, которого проносят по улицам над головами пешеходов. Любому из них приходится пробираться по грязи, среди кучек фекалий и мусора, громоздящихся едва ли не на каждом шагу, прежде чем добраться до места назначения.

Она понимала, что практичная шотландочка не должна позволять себе привыкать к тому, что ее, как королеву, носят на блестящем троне, покрытом мягкими подушками приятных для глаза оттенков корицы, паприки и гвоздики. Но ее турецкие друзья даже помыслить не могли о том, что супруга нового посла может передвигаться каким-нибудь иным способом.

Мэри не была наряжена в платье, подобающее знатной иностранной даме, или задрапирована в одеяния, приличествующие языческим богам. На ней был обычный мужской костюм для верховой езды, на голове бобровая шапка, на плечи накинуто толстое шерстяное пальто с огромными эполетами. Все это надежно скрывало как ее пол, так и беременность. Позади в гораздо менее нарядном паланкине несли ее горничную Мастерман, которая тоже была одета в мужской костюм, придуманный для нее Мэри. Глаза на бледном строгом лице служанки смотрели вперед, она изо всех сил старалась держаться прямо, в то время как паланкин на плечах турок раскачивался из стороны в сторону.

— Разве это не волнующее приключение? — спросила Мэри, пытаясь разжечь хоть искру энтузиазма в своей горничной. — Мы будем присутствовать при официальном вручении посольских грамот великому визирю, а он самый могущественный человек в Османской империи после султана.

Если капитан-паша был главным из военачальников султана, то великий визирь являлся первым человеком на политической сцене. Он председательствовал на заседаниях дивана, как назывался в Турции совет министров, и о прошедших политических дебатах докладывал султану.

— Взаимоотношения, которые сложатся у меня с султаном, сильно зависят от отношения ко мне великого визиря, — объяснил Элджин жене.

Мастерман оставила эти слова без ответа, лишь запахнула поплотнее пальто от промозглой утренней сырости и продолжала смотреть вперед, на медленно всходившее солнце.

— Сотни самых важных лиц в империи будут сегодня слушать речь лорда Элджина, — продолжала Мэри. — И мы с тобой будем единственными женщинами на этом торжестве.

— Очень греховная выдумка, вот как бы я это назвала, если б меня спросили. Но вы, разумеется, этого делать не станете, — пробормотала служанка.

Мастерман редко одобряла поведение хозяйки, но Мэри так же редко принимала ее неодобрение в расчет.

Женщинам категорически запрещалось посещать придворные мероприятия, и Мэри разработала схему, которая могла помочь ей обойти этот запрет. Решив надеть мужское платье и присутствовать на церемонии под вымышленным именем лорда Брюса, она заставила горничную сопровождать себя. Мэри знала, что придется подняться задолго до рассвета и отправиться в изматывающую силы поездку в тяжелых жарких одеждах, а потом выдержать многочасовой ритуал, принятый при османском дворе. Поэтому она не была уверена, что сумеет выдержать испытание без помощи прислуги.

Мэри не сомневалась, что задумала приключение, единственное в своем роде, и с поддержкой Мастерман вполне успешно его завершит. Но однажды во время дипломатического приема она разговорилась с одной из женщин, и та ей рассказала, что когда-то предприняла подобную попытку и результаты оказались ужасающими. В середине церемонии ее присутствие обнаружилось, и появившиеся янычары удалили ее из помещения.

«Они были настолько грубы, — вспоминала эта дама, — что я даже опасалась за свою жизнь».

— Я нахожу турок донельзя любезными и галантными, — возразила ей Мэри. — Клянусь честью, я даже написала своей матери в Англию, что не знала, что такое настоящая галантность, пока не побывала в Турции.

— Вы правы, — согласилась ее собеседница. — Это действительно так, если не переходить границ, установленных ими для женщин.

Но Мэри этот рассказ не переубедил. Однажды она уже переступила установленные здесь для ее пола границы, и эта смелость вызвала у капитан-паши не столько упреки, сколько восхищение.

— Мастерман, почему я не вижу в вас энтузиазма? Ведь вы в полном смысле слова творите историю, — принялась она выговаривать горничной.

— В подобных ситуациях меня начинает мутить. Вам, мисс Мэри Нисбет, следовало б поступить на сцену, если б, конечно, ваш отец не был джентльменом. Но я-то простая служанка и не обладаю отвагой, подходящей для переодеваний.

— И вовсе не о чем беспокоиться. Мне дал разрешение на это сам капитан-паша. Я попросила его позволения присутствовать при торжественной речи моего мужа, чтоб самой узнать, как происходят церемонии при турецком дворе. И он передал через своего посланца, что разрешает мне посетить это мероприятие, и уверил, что все должно пройти для меня вполне гладко.

«Для вас», — подчеркнул он, и Мэри оценила степень оказанной ей любезности.

Элджин только удивлялся ее отваге. Сам он чрезвычайно тревожился об успехе своей речи и о том впечатлении, которое произведет на великого визиря. Конечно, ему хотелось, чтобы при этом событии присутствовала его жена, с которой впоследствии можно было б его обсудить, поэтому он не стал возражать против особой предупредительности, проявленной к его жене капитан-пашой. А тот дал понять Мэри, что каждый, кто хоть намеком выразит насмешку над ней, будет иметь дело непосредственно с ним.

— Паша прислал за нами портшез своей сестры, который, как он уверил меня, является самым комфортабельным во всем Константинополе, — добавила Мэри.

Его беспокоило, как она в ее положении перенесет переезд по запруженным улицам этого огромного города.

В этом экипаже имелось четыре окошка, через которые она могла видеть устремленные в небеса минареты и купола, дома, так тесно сгрудившиеся, будто они искали опоры один в другом, и окрашенные в самые разные цвета — красный, зеленый, синий. Явное преобладание ярких цветов навело Мэри на мысль, что вся Англия с Шотландией в придачу окрашена лишь в два цвета — серый цвет городов и зеленый цвет полей.

Рассвет едва наступил, а торговцы в больших белых тюрбанах уже зазывали покупателей, и нищие преследовали прохожих, выпрашивая монетку.

Прибыв во дворец великого визиря, обе женщины были проведены в небольшую комнату, где им подали кофе, а Мэри была предоставлена возможность побеседовать с официальным драгоманом Порты, придворным переводчиком, который, несмотря на знакомство с госпожой Элджин, обращался к ней как к лорду Брюсу. Затем их проводили в другое помещение, значительно большее, оно предназначалось для аудиенций. Здесь находились едва ли не две сотни мужчин, разодетых в причудливые, но живописные национальные одеяния. На турках были халаты ослепительно ярких шелков, из-под которых выглядывали просторные шаровары, заправленные в высокие сапожки из яркой замши. На головах красовались высокие головные уборы самой разнообразной формы: конические, с плоскими тульями или плюмажами, а на некоторых мужчинах были тюрбаны, украшенные в самой середине небольшим перышком, торчавшим прямо надо лбом. Мэри не могла разглядеть в этой толпе других иноземных послов, кроме тех, что стояли рядом с ней. Это были посланцы из России, одетые в черные, отделанные мехами кафтаны и темные рубахи с высокими стоячими воротниками. Но насколько ей было известно, здесь присутствовали послы из Швеции, Венеции и других стран, которых она прежде уже встречала или принимала у себя.

После начала церемонии Элджину и великому визирю был подан в крошечных чашках кофе, за которым они обменялись приветствиями. Когда напиток был выпит, слуги убрали кофейные принадлежности и внесли поднос, уставленный флаконами духов, из которых затем обрызгали обоих.

— Не могу себе представить, чтоб мистер Питт стал обливать духами какого-нибудь иностранного господина, — прошептала недовольно Мастерман.

— Мы же находимся в чужой стране и должны уважать их обычаи, настолько же отличающиеся от наших, насколько отличаются от нас и сами турки, — прошептала Мэри в ответ.

— Вот уж действительно! Ни в чем не похожи на нас.

— Ш-ш.

В этот момент Элджин встал, готовясь произнести речь. Сердце Мэри громко забилось, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее отвлекал хоть малейший шум. За дни подготовки она столько раз выслушала эту речь, что едва удерживалась от повторения ее вслед за мужем. Кроме нее самой лишь один-два человека могли разобрать смысл сказанного английском послом, но ее тревога унялась не раньше, чем он произнес последнее слово.

Наконец великий визирь принял у Элджина официальные грамоты, после чего в зал вошли два прислужника с тяжелыми шубами из роскошных рыже-черных соболей в руках. Одна из шуб была накинута на плечи Элджина, и он жестом приказал своей жене встать.

Мэри выступила вперед, и прислужник направился к ней.

— Господин Брюс, — представил ее этот прислужник визирю, после чего набросил мех ей на плечи.

Мэри чуть не упала от тяжести, но такого роскошного меха ей даже видеть никогда не приводилось, не то что надевать. Выпрямившись, она почувствовала, как щекочут длинные волоски ее лицо и шею, и чуть не рассмеялась.

— Господин Брюс должен представиться великому визирю, — прошептал ей на ухо драгоман.

— Ух ты, черт, — невольно вырвалось у Мэри.

К этой минуте она не спала уже много часов подряд и с утра не имела ни маковой росинки во рту. Она попросту боялась, что, обуреваемая голодом и усталостью, упадет к ногам великого человека, пытаясь сделать поклон.

— Поддержи меня, — шепнула она горничной, вставая.

На мгновение в глазах потемнело, но она, схватив руку Мастерман, сумела побороть слабость.

Когда в глазах прояснилось, Мэри улыбнулась и, пытаясь изобразить важность человека, находящегося на службе, сделала шаг в направлении визиря. Важный чиновник был одет в изумрудно-зеленый халат, а его пронзительные черные глаза буквально сверлили Мэри, вынуждая ее не отводить взгляд. Не догадался ли он о том, что мужской наряд всего лишь маскарадный костюм и она является женщиной? Не выдает ли ее походка? Постаравшись расправить плечи, подняв повыше голову, Мэри сосредоточенно переставляла ноги одну за другой, пока не оказалась на положенном расстоянии от великого визиря. Сейчас уже можно опустить голову, избегая его пронзительного взгляда.

— У вас имеются и дочери? — вдруг услышала Мэри, как драгоман переводит обращенный к Элджину вопрос.

Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы заметить удивленный взгляд мужа, направленный на визиря. Когда же он догадался, что Мэри была ошибочно принята за его сына, то послал ей улыбку, от которой она чуть было не растеряла всю свою сосредоточенность.

Внезапно послышался громкий крик, который показался Мэри боевым, почти гневным призывом. Она чуть не упала от страха, подумав, что их с горничной маскарад обнаружен и в городе начинаются мятежи. Драгоман, должно быть, увидел замешательство на ее лице, потому что быстро подошел и прошептал на ухо:

— Это правоверные молятся за своего султана.

Призыв к небесам показался ей скорее похожим на неистовый вопль к мщению, и она успокоилась только тогда, когда он наконец стих и спокойствие в помещении восстановилось.

Хоть больше никаких важных событий не произошло, обратный путь был долог, и ее нервы никак не могли оправиться от пережитого. В посольстве она оказалась уже после пяти часов вечера, сломленная помпезностью церемонии и тяжестью мужского платья. Ей прежде не доводилось испытывать такого утомления. Конечно, оно было обусловлено беременностью и представляло тот род усталости, который не снять чашкой хорошего чая и приятными мыслями. Скорее ее изнеможение могли унять более сильные переживания, которые требовали выхода.

— Мне бы хотелось чуточку вздремнуть, — пожаловалась она горничной.

— Это в четверг-то, мадам? — переспросила та.

Четверг был приемным днем, который они с Элджином назначили для светских мероприятий, приглашая к себе знатных гостей и визитеров столицы.

— Вы не забыли, что на сегодня намечен торжественный ужин, после чего последует бал? Список гостей насчитывает чуть ли не сотню человек.

— Но я так устала, — запротестовала Мэри.

— Может, и устали, но у вас осталось меньше четверти часа, чтобы принять вид, достойный леди, господин Брюс, — усмехнулась служанка.

Ровно в шесть часов, как и было запланировано, Мэри принимала первых гостей. Когда прием был в самом разгаре, Элджин увлек в свой кабинет тех, с кем он хотел побеседовать более приватно, предоставив жене занимать остальных. Почувствовав, что беседа иссякает, она направилась к фортепиано и стала играть для гостей. Наконец уже в полном отчаянии принялась учить их танцевать рил, шотландский хороводный народный танец, и велела слугам не менять догоравших свечей, чтобы никто из гостей не стал уж очень задерживаться. Но было лишь немногим раньше полуночи, когда последние гости наконец-то вняли намекам — огарки свечей почти не освещали комнат — и начали прощаться.

— Боже милостивый, до чего же я устала от них, — пожаловалась Мэри горничной, когда та пришла помочь ей раздеться.

— Едва успеет пройти неделя, как такой вечер опять повторится. А потом еще неделя, а потом еще. Так и два года промелькнут, — сухо отвечала та. — Поэтому уж придется вам терпеть их компанию.

— По моим расчетам, мне придется вытерпеть еще сто четыре таких четверга, посвященных приемам гостей, — позже, уже укладываясь спать, сообщила она Элджину. — И эта математика лишает меня последних сил.

— Пусть так, но ты оказалась прекрасной хозяйкой, Мэри. Сегодня все в один голос признали это, — ответил муж.

— Благодарю тебя, дорогой. Хотелось бы, чтоб, пока мы здесь, все было в высшей степени благополучно.

Она не стала признаваться, какой смертельной усталостью достаются ей эти победы.

Начав молиться Богу о крепком сне и добрых сновидениях, Мэри, не произнеся и половины молитв, вдруг почувствовала, что засыпает. Последним, что она запомнила перед тем, как погрузиться в глубокий сон, был Элджин, крепко прижимающий к себе ее теплое тело и развязывающий аккуратный бантик на ночной рубашке жены. О том, что последовало за тем, можно только догадываться.


На следующее утро Мэри проснулась, накинула пеньюар и подошла к балконной двери приветствовать огромный желтый диск солнца, щедро заливавшего своим светом Константинополь почти каждый день. Помещения английского посольства располагались в бывшем здании французского посольского дворца на главной улице Константинополя, там же обосновались и почти все представительства других стран. Мэри глядела на блестящие синие воды Босфора, пролива, разделившего город на две части, на залив Золотой Рог, на Мраморное море. Это прекрасное зрелище открывалось из окон ее любимой комнаты. Она полюбила эти утренние часы и те минуты, что ей удавалось урвать для себя. Устроившись за чаем, молодая женщина не отрываясь смотрела на раскинувшийся за окном город, на высокие башни султанского дворца.

Но вот чай допит, и она направляется во внутренние покои, размышляя о тех делах, что наметила на сегодня. Мэри не сомневалась, что назначила несколько встреч, и решила, что не помешает надеть тот хорошенький чепчик, который она купила в Лондоне перед отъездом. Такие сейчас как раз входят в моду. Куда же он запропастился? Может, она не станет беспокоить Мастерман и попробует отыскать его сама? Мэри прошла в гардеробную, смежную с ее спальней, и распахнула высокие дверцы шкафа. И тут же ее обоняния коснулся незнакомый запах, так же незнакома была и одежда, висевшая на плечиках.

— Ох, что это я? — воскликнула она.

Не в первый уже раз она нечаянно посягает на брошенное прежним владельцем, французским послом, имущество. Он еще так недавно обитал здесь, жил в этих же комнатах, а теперь брошен в Йедикюль, страшную семибашенную крепость-темницу.

— Надо велеть слугам упаковать все принадлежности наших предшественников и вынести прочь, — обратилась она к вошедшему мужу. — Мне так неприятна мысль о том, что французские дипломаты томятся в турецкой тюрьме.

— Не думай об этом, Мэри. Обещаю, что непременно обращусь к великому визирю и попрошу, чтоб обращение с ними было самым гуманным. Ибо, разумеется, они порядочные люди и всего лишь пали жертвой политики Наполеона, который даже не знает, что надо поддерживать честь своей страны.

Конечно, ее Элджин не свободен от недостатков, но Мэри видела его идеализм, стремление всегда поступать справедливо и любила в нем эти качества.

— Но подумай только, стоило б измениться политическому климату, и эти французы обитали бы в своем дворце, а мы с тобой могли томиться в узилище.

— Чепуха, Мэри. К счастью для нас, в Англии нет такого Буонапарте, который может повести страну дорогой страданий. Во всяком случае, ты поступила совершенно правильно, заведя в этом дворце наши порядки. И теперь никто не назовет французов единственными законодателями вкуса, увидев чудеса моей Полл.

— Я таким образом старалась избавить наше жилье от призраков предыдущих обитателей.

Мэри уже потратила почти две тысячи фунтов своих денег на обстановку как в тех покоях, что они делили с Элджином, так и в тех, где размещались сотрудники посольства. Она знала, какое значение имеет удобство жилья для ее мужа — как и для любого человека, — и хотела дать и ему, и его подчиненным возможность хорошо и плодотворно трудиться. При этом от души надеялась, что ее родители, увидев сумму, проставленную в счетах, разделят стремления дочери. Если же они отвергнут необходимость оплачивать питание шестидесяти ртов по три раза в день, как и необходимость тратить средства на развлечения многочисленных готтентотов-гостей, то окажутся единомышленниками правительства его величества, отказывающегося оплачивать настоящую стоимость расходов на содержание посольств за границей.

Элджин ушел из дому по делам, и Мэри отправилась завтракать, ожидая спокойного и тихого утра. Но вместо тишины ее встретил многоголосый хор всех шестидесяти сотрудников.

— Мои коллеги поручили мне передать вам их просьбу, — начал преподобный Хант, когда она ввела его в свой кабинет. — Нам грозит домашний бунт, леди Элджин. Люди недовольны условиями проживания, некоторые из них недовольны оплатой, а другие часами, в которые им назначено принимать пищу.

Голос Ханта был полон такой почтительности, что Мэри, хоть и была раздосадована жалобами сотрудников, следующий день посвятила разбору возникших трудностей. Она осмотрела комнаты недовольных, переменила часы приема пищи, составив график, устроивший всех без исключения. Затем собрала сотрудников и обратилась к ним:

— Позвольте мне напомнить, что те из вас, кому поручена доставка во дворец султана каких-либо посланий, получают в знак благодарности суммы, иной раз эквивалентные вашему двухгодичному жалованью. Подобное великодушие турок может облагодетельствовать каждого из вас, но только в том случае, если вы будете выполнять свои служебные обязанности подобающим образом.

Вследствие прижимистости английского правительства Мэри взяла на себя некоторые расходы по содержанию посольства. Жалованье сотрудников она теперь считала вполне достаточным, ибо видела, с какой щедростью турки готовы оплачивать их услуги, даже если те входят в круг предусмотренных обязанностей.

— Не далее как вчера, — продолжала она, — те из вас, кто доставил султану люстру, посланную ему в качестве подарка лордом Элджином и английским правительством, получили вознаграждение за труды в сумме, в пять раз превышающей доход, который вы получали бы, оставаясь дома!

Те, к кому она обращалась, опустили глаза и с виноватым видом уставились в пол.

Попробовали бы эти плаксы трудиться, нося во чреве дитя, как это приходится делать ей! Она очень хотела сказать им об этом, но посчитала неудобным.

Неделя продолжалась в том же ключе — светские обязанности, увеселения, меблировка посольского дома и разбор бесконечных жалоб.

— Я устала, как мул, нагруженный огромной поклажей, — заметила она мистеру Морьеру, одному из секретарей Элджина — Воскресенье — день, посвященный Господу нашему, и я не стану заниматься ровно ничем. Только посещу утром церковную службу и потом буду весь день отдыхать.

— Ох, леди Элджин, — вздохнул он — Вы не забыли о том, что в течение ближайшего часа за вами прибудет паланкин и вы должны отправиться на прием в русское посольство?

Едва найдя в себе силы, она переоделась, собрав всю энергию, которая теплилась в ее измученном теле. Усевшись на мягких подушках, Мэри усмехнулась, подумав, что единственное время, когда она отдается подобию отдыха, это как раз минуты, проведенные в этом золоченом паланкине. Но настоящим отдыхом это назвать нельзя было. Парадный отряд из восьми янычар, четырех лакеев и драгомана служил ей эскортом в этот вечер. Окна всех домов вдоль улицы распахнулись, чтоб не пропустить такой прекрасной картины, как движущаяся к ближайшему дворцу нарядная процессия.

За обедом гости объявили, что слыхали, будто Мэри обучала шотландским танцам своих гостей, и попросили повторить урок. Просьбу эту она отклонила, сославшись на то, что нынче воскресный день, в который не подобает танцевать. Только оттого, что они находятся в стране язычников, не следует отбрасывать христианские идеалы. Так же ей пришлось ответить на приглашение жены русского посланника составить партию в вист, любимую карточную игру Мэри, в которой мадам Тамара считала себя непревзойденным мастером.

Мэри как раз искала предлог оставить общество пораньше, как вдруг в комнату стремительными шагами вошел Элджин и отвел жену в сторону. В руках он держал какое-то письмо.

— Тебя приглашают.

— Меня? Но кто? — поразилась она.

Элджин протянул ей письмо, которое оказалось официальным посланием, скрепленным золотой печатью.

— Верховный правитель Османской империи, — прозвучал ответ мужа. — Повелитель Золотого Рога и всех прилегающих к нему земель от Адриатики до Персидской империи.

— Султан?

Мэри почувствовала, как тошнота подступила к горлу, когда она выговорила это слово, и оперлась ладонью о стоявший позади столик.

— Завтра перед восходом солнца тебе придется одеться и быть готовой отправиться в Топкапи-сарай. Так что, я думаю, сейчас нам следует извиниться перед хозяевами и отбыть домой.

Похоже, у Элджина самого голова пошла кругом от такого поворота событий.

— Это ведь беспрецедентный случай, Мэри. Ты ломаешь все принятые здесь правила и обычаи.

— Но зачем султану приглашать меня во дворец? — продолжала она недоумевать.

— Думаю, что великий визирь и капитан-паша намекнули ему, что на такую женщину стоит взглянуть.

— Обязательно завтра? — жалобно произнесла она. — Но я до смерти устала.

— Ты первая из европейских женщин, которую пригласили посетить дворец султана, — с гордостью сказал Элджин. — Жены других послов или путешественницы довольствовались тем, что созерцали дворец с наружной стороны ворот, не покидая городских улиц. Думаю, что до султана дошли рассказы о лорде Брюсе и госпоже Элджин, и он решил сам взглянуть на предмет сплетен.

— Но почему?

— Мне нелегко ответить на твой вопрос, Мэри. Когда тот, кому покорны Северная Африка, Малая Азия и Балканы, тот, кто хозяйничает на огромном пространстве от Каира до Триполи и от Багдада до Константинополя, приглашает тебя к себе, все, что остается, — явиться в строго назначенный час.

Топкапи-Сарай, 26 ноября 1799 года

Задолго до рассвета, когда влажный воздух еще хранил прохладу ночи, Мэри уже снова сидела в плывущем высоко над головами людей паланкине. Освещая факелами путь к воде, ее сопровождали янычары с мушкетами и мечами в руках, их мундиры ярко-синего цвета, напомнившие ей оперение чирка, являлись резким контрастом мрачному небосводу. Она уже знала, что войско янычар представляет собой лейб-гвардию султана, ударную силу, которую может бросить в бой только его личный приказ. Прошедшие выучку суровой жизни почти монашеских правил, давшие обет безбрачия, во времена мира янычары служили полицией и телохранителями. Мэри была польщена, что, согласно протоколу, ее сопровождает в важных случаях отряд из восьми янычар. Но сама она была уверена, что вполне хватило бы и одного-двух.

— Я бы хотела поговорить с этими людьми, — сказала она драгоману, — но они отводят глаза, стоит мне взглянуть в их сторону.

— Свобода в обращении с женщинами им запрещена, — объяснил тот ей.

— Даже разговор со мной?

— При встрече с любой женщиной, если только ее лицо не закрыто надлежащим образом, им положено опускать глаза, — был ответ. — Даже если по долгу службы им приходится встречать ее постоянно, запрет не снимается.

— В таком случае мне придется унять свое любопытство.

Мэри с интересом разглядывала белые шарфы, которыми были обвиты головы янычар. Эти шарфы развевались на их спинах, подобно фате невесты тюдоровских времен.

Прибыв к берегу и увидев, в какой маленькой лодчонке ей предстоит переправляться через залив, Мэри не на шутку испугалась. Драгоман помог ей устроиться в ялике и попросил сидеть спокойно, сохраняя полную неподвижность.

— Как раз на прошлой неделе один европеец был так взволнован великолепием дворца нашего султана, что вскочил на ноги. Лодка опрокинулась прямо на середине реки.

— Ему удалось спастись? — спросила Мэри.

— Да, госпожа. Но после этого случая ревматизм сильно сковал его члены, и он едва может двигаться. Но мы молимся о его выздоровлении. Да будет на то воля Аллаха.

Мэри вздрогнула: она уже чувствовала, что ревматизм сковывает и ее члены. На самом деле причиной, несомненно, было путешествие в половине четвертого утра, предпринятое к тому же несмотря на сильную головную боль и небольшую простуду. Она очень нервничала. Может, султан намерен выбранить ее за вторжение в исключительно мужскую церемонию во дворце великого визиря? Но маловероятно, чтобы повелитель стольких земель взял на себя заботу лично наказать ее за небольшую неосторожность. С другой стороны, то, что в ином месте восприняли бы как смелую выходку или пустяковую опрометчивость, в этой загадочной стране с ее туманными обычаями и неписаными правилами вполне может оказаться оскорблением или даже прямым беззаконием, достойным самого сурового наказания.

Не шелохнувшись, она бросила косой взгляд на стремительные темные воды. Маленькие яркие блики от лампы, установленной на носу ялика, играли на угольно-черной поверхности реки. Мэри боялась даже повернуть голову, чтобы ненароком не опрокинуть лодку. Если она упадет в воду, что станет с ее неродившимся ребенком, даже если ей удастся спастись? И она сидела не шевелясь, подставив лицо холодному ветру, лишь спрятав в меховой воротник кончик носа, чтобы он не покраснел.

Они прибыли к царской гавани как раз в ту минуту, когда стало светлеть. Солнце еще не взошло над горизонтом, но медленно наливавшееся красным небо предсказывало скорый рассвет, и дюжины людей стали выстраиваться в очередь для приема во дворце. Мэри посоветовали не отдаляться от доставивших ее янычар в момент открытия ворот, чтобы избежать опасных столкновений, когда толпа бросится осаждать их приступом.

— Сегодня какой-нибудь особый день? Или праздник? — поинтересовалась она у драгомана.

Возможно, она будет одной из многих, кому назначено быть принятым во дворце.

— Люди преодолевают многие тысячи миль и прибывают из далеких стран, чтоб подать петицию великому визирю, который, если сочтет достойным, передаст ее султану. И каждое утро, когда ворота открывают, начинается борьба за то, чтоб оказаться впереди остальных. Иногда эти схватки оборачиваются настоящими боями.

Мэри взглянула на высокие ворота. Надпись, сделанная на турецком языке с его красивыми плавными линиями и изящными штрихами, казалось, танцует на стене.

— Добро пожаловать в Топкапи-сарай, построенный Мехметом Завоевателем после взятия им города в одна тысяча четыреста пятьдесят третьем году, — торжественно произнес драгоман.

— Так гласит надпись над воротами?

— Великий Мехмет объявляет, что дворец был построен с позволения Аллаха и является надежным и неприступным. Он просит Аллаха сделать вечным его правление и объявляет себя героем, покорителем вод и земель, тенью Бога в обоих мирах и слугой Аллаха от горизонта до горизонта. Также он просит Аллаха дать ему место на небе подле Полярной звезды.

— Очень скромно с его стороны, — пробормотала Мэри и немедленно пожалела о насмешке, закравшейся в ее слова.

Она находила много замечательных качеств у уроженцев этой страны, но чувства юмора среди них не было. Возможно, они имеют собственное суждение на этот счет.

В этот момент ворота отворились, и Мэри увлекла хлынувшая в них толпа. Стараясь не отставать от своих сопровождающих, когда челобитчики штурмовали проход, она успела все-таки заметить блеск мозаики фонтанов и красоту ухоженного сада. Элджин, прибывший сюда раньше ее, скоро разыскал их и провел жену в маленькую приемную, где она могла бы привести себя в порядок, прежде чем со всей процессией направиться в зал, где великий визирь принимал посетителей.

— Кажется, я тут единственная женщина, — шепнула она мужу.

— Тебе пора привыкать к этому обстоятельству, — откликнулся он, освобождая для нее место рядом с собой.

Теперь она могла видеть, как великий визирь принимает прошения, выслушивает просьбы подданных империи, пожелавших обратиться к повелителю.

— Сам великий человек находится позади этой ажурной перегородки, — пояснил Элджин.

Мэри пришло в голову, что, возможно, как раз сейчас на нее смотрят глаза султана.

Прием прошений продолжался примерно часа три. Мэри даже несколько раз погружалась в сон. Вызван он был усталостью или чувством голода, она и сама не могла бы сказать. Чиновник в красном халате и огромном белом тюрбане на голове докладывал великому визирю о той или иной просьбе. Мэри набрала побольше воздуха в грудь, стараясь сохранить бодрость. Ей было стыдно показать свою слабость, она гнала от себя мысль о долгих годах подобных зрелищ, что стоят впереди. Как жене высокопоставленного дипломата, ей подобает привыкнуть к таким устрашающе продолжительным ритуалам.

Внезапно раздался удар колокола, и все встали. Элджин обернулся к ней, одними губами произнес слово «обед», и его улыбка напомнила ей, что все происходящее стоит того, чтобы она потерпела еще чуть-чуть. Что значат дискомфорт и скука в сравнении с блаженством быть супругой такого выдающегося человека?

Уже миновало десять утра. В обеденном зале Элджину было предоставлено почетное место рядом с великим визирем, Мэри обедала за массивным столом, сделанным из серебра, рядом с ней сидели мужчины в самых фантастических одеяниях, что, по ее мнению, говорило об их высоком положении. Она была голодна, но с удовольствием ограничилась бы только чаем с тостами, джемом и сваренными на медленном огне яйцами. Когда перед ней появились блюда с сочащимся жиром мясом и жгучими приправами, она подумала, что с удовольствием насладилась бы ими вечером вместе с бокалом легкого вина. Но голод победил предубеждение, ей вовсе не хотелось упасть в голодный обморок перед глазами султана. Оставалось только надеяться, что организм не подведет ее и примет заморские деликатесы.

После обеда она присоединилась к процессии, направившейся в открытый двор, когда внезапно в группе греков возникла потасовка из-за кафтанов и накидок, раздаваемых турецким чиновником. Элджин увлек ее в укромную нишу и так сильно прижал к себе, что она едва не задохнулась. Краем глаза она видела, как беспорядочно взлетают в воздух одеяния, как их на лету расхватывают чьи-то руки, тут же награждающие тумаками соперников. Некоторые из несчастных уже валялись на земле, когда ворвавшаяся во двор охрана стала наводить порядок и выгонять особо рьяных драчунов.

— Полно, не бойся, — успокаивал ее муж, поглаживая по плечу. — Это не так опасно, как революция в Лондоне.

— Все равно мне это неприятно, — проговорила Мэри, надеясь, что сумеет удержаться и не извергнуть обильный обед.

— Ты готова к аудиенции? — спросил Элджин.

К ним торжественными шагами приблизились четверо мужчин, осанка их отличалась достоинством, парадные одежды сверкали золотом. Не произнеся ни единого слова, двое из них подошли к Элджину, двое к его жене и проводили обоих в небольшую, скудно освещенную комнату.

Мэри, все еще напуганная потасовкой, не сразу поняла, что происходит. В первую минуту ее глазам, не приспособившимся к резкой перемене освещения, показалось, что какое-то чудовище взобралось на огромное возвышение и лежит, согнув колено и опираясь на длинную руку. Когда же зрение прояснилось, Мэри поняла, что никакого чудовища на возвышении нет, а на огромном золотом троне, который показался ей чуть не с кровать величиной, возлежит сам великий повелитель, султан Селим Третий. Она с трудом подавила смешок, представив старого Георга, скуповатого английского короля, принимающим посетителей в подобной позе среди восточной роскоши.

Султан, теперь она это видела, вовсе не был таким уж необъятным, но его желтый атласный халат с огромным воротником и рукавами, отороченными черным соболем, создавал обманчивое впечатление. На голову повелителя был водружен чудовищной величины тюрбан с плюмажем, возвышающимся прямо надо лбом. Позади, на особых подставках, словно на двух головах, виднелись два других, украшенных алмазами тюрбана. Красочная мозаика покрывала стены от пола до потолка. Мэри не хотелось выглядеть любопытной зевакой, и она старалась не сводить глаз с султана, которому о ней еще не докладывали.

Селима Третьего нельзя было назвать тщедушным, а его наряд, атрибуты власти, украшавшие его, как и шитые жемчугом подушки, на которых он возлежал, делали его фигуру еще более представительной. Лицо султана с обрамлявшей его полукруглой темной бородой казалось продолговатым, нос был длинным, тонким, глаза имели миндалевидный разрез и слегка напоминали рысьи. Кожа на лице султана, насколько Мэри могла судить в этой полумгле, была такой гладкой и ухоженной, словно со дня рождения старилось только тело, но не лицо этого человека. Над его головой были натянуты сети из многих и многих рядов жемчужин, возможно, для того, чтобы султана не тревожили насекомые. В паутине этих жемчужных нитей Мэри вдруг заметила маленькую, бившуюся в них бабочку и мысленно пожелала спасти ее из прекрасной ловушки и увидеть, как она, трепеща ярко-оранжевыми крылышками, устремится в окно.

Справа перед султаном стояла сверкающая драгоценными камнями чернильница, а лежавшую слева саблю украшали такие крупные бриллианты, что Мэри невольно подумала, где на земле находятся копи, в которых добывают подобной величины алмазы. Ей никогда не приходилось видеть столь потрясающей красоты камней, этого концентрированного выражения роскоши. Она не могла дождаться, когда сможет обо всем увиденном написать матери. Мысленно она уже стала составлять письмо на родину, когда вдруг раздался голос Элджина, который через переводчика обращался к султану. Но глаза повелителя смотрели только на нее. Хоть о ней и речь не шла, он смотрел на нее так пристально, что она почувствовала головокружение, потом страх. Должна ли она отвечать ему взглядом, или это будет посчитано дерзостью и нарушением их странного и противоречивого этикета?

Мэри не была готова к такому изучению. Перед ней находился человек, обладавший дюжинами жен и наложниц, которые, укрытые в его гареме, пребывали в полном его распоряжении. Мэри уже слыхала, что слово «гарем» означает «запретный». Где-то в этом самом дворце, буквально в неволе, томятся женщины, единственное предназначение которых на земле заключается в исполнении желаний этого мужчины. Может, он просто привык смотреть на женщин, будто покупая их, как он купил бы коня для своей конюшни?

Элджин, словно не придавая никакого значения взгляду, которым чудовище уставилось на его супругу, устремил все внимание на драгомана, переводившего его слова султану. Но Мэри растерялась. Она подняла было руку к голове, но, не желая показаться испуганной или взволнованной, притворилась, что поправляет локон на лбу. Драгоман продолжал говорить, а она не могла сосредоточиться на смысле его слов. Вот Элджин отвесил поклон, она сочла нужным сделать то же. Затем их обоих провели в соседнюю комнату, и сопровождавшие их янычары вывели супругов на залитый солнцем двор.

— Кажется, все прошло довольно неплохо, — сказал Элджин.

— Тебе не показалось неприятным, что султан буквально пожирал меня глазами? — спросила Мэри.

— Я чуть было не вызвал его на дуэль. — Элджин выглядел слегка расстроенным и даже вздохнул. — Но боюсь, мне надо привыкнуть к тому, как мужчины смотрят на мою жену, иначе придется непрерывно сражаться на дуэлях со всеми мужчинами, от последнего раба до самого султана.

— Не сердись, Эджи. Я не виновата в том, что султан нашел меня соблазнительной, — сказала Мэри. — Наверное, мне следовало надеть вуаль.

— Возможно, и так. Только тебе обязательно пришлось бы ее снять, когда твой супруг и повелитель пригласил бы тебя в свой личный гарем. — Элджин уже улыбался. — Может, мне кастрировать нашего друга Ханта и назначить его твоим евнухом и заступником?

— А когда к нам явится с визитом капитан-паша, ему передадут, что леди Элджин отныне не позволяет себе находиться в обществе мужчин. И что лорд Элджин предлагает ему найти другую даму и преподносить ей дорогие подарки, например меха, тончайший фарфор и изысканные духи.

— Не годится подвергать твоего верного поклонника капитан-пашу таким строгим мерам наказания, Мэри, в то время как он может так много сделать для нас.

Мэри улыбнулась и потрепала мужа по руке.

— Как мило с твоей стороны проявлять заботу о капитан-паше. И даже воздерживаться от его наказания.

— При всем твоем веселом настроении, должен сказать, Полл, ты выглядишь довольно усталой. Я намерен немедленно отвезти тебя домой и уложить в постель. Но там я вовсе не дам тебе отдохнуть. Откинь вуаль, попрошу я тебя, и откинь ее не только с лица. Открой мне всю себя.

Так сильно взволновало Элджина внимание султана к ней. Мужчины, надо это признать, в высшей степени странные создания. Они даже похожи на животных тем, что их эротические настроения совершенно непредсказуемо зависят от незначительных, казалось бы, обстоятельств. Но Мэри не была этим недовольна. Еще до замужества она слыхала, что некоторые мужчины теряют интерес к женам, когда те вынашивают дитя, но к Элджину это не относилось. Он словно становится еще более жадным к ласкам, утверждая, что вспухающий животик делает Мэри похожей на какую-нибудь языческую богиню плодородия.

Элджин подозвал лакея и велел позаботиться о лошади. Добирался во дворец он верхом, но сейчас собирался возвращаться в карете вместе с женой.

Пока они держали путь домой, он шептал Мэри на ухо:

— Хочу видеть тебя всю. Хочу гладить твое тело, пусть даже сам султан делает это только в мечтах.

Константинополь, рождество 1799 года

Рука доктора Маклина дрожала, когда он брал пиявки и прикладывал их к покрытому потом лицу Элджина. Горшок, в котором держали этих скользких существ, был довольно неподходящим для них вместилищем, ибо имел изящные очертания и был изготовлен, как предполагала Мэри, на одной из наилучших мануфактур по производству фарфора, возможно в Стаффордшире. Слово «пиявки» было выписано на нем в модном тогда цвете чирка, и Мэри пришло в голову, что если изменить это слово на слова «масло», «сахар» или «молоко», то этот сосуд вполне мог послужить украшением самого пышно накрытого стола. Но вместо аппетитных спутников чаепития банку наполняли отвратительные, похожие на червей кровососы, и один из них уже на глазах распухал на виске Элджина, поглощая его больную кровь.

— Помоги, Господи, — прошептал доктор, отнимая свою дрожащую руку от пиявки.

Весь вечер Элджин провел вне дома, под проливным дождем, наблюдая за одним из тех впечатляющих пожаров, которые время от времени случались в городе, уничтожая целые кварталы легковоспламеняющихся деревянных построек, в которых ютилось многоязычное и смешанное население города, превышающее уже половину миллиона. Всю ночь напролет полыхали дома греков, евреев, итальянцев, русских наряду с жильем многих турок.

— Ты подвергаешь себя опасности, дорогой, — вскричала Мэри вслед мужу, когда тот спешил к двери.

Но он не обратил внимания на ее слова, лишь на мгновение вернулся и подарил самый беглый поцелуй. Второпях Элджин забыл накинуть пальто, увлекаемый зрелищем огромных языков пламени, уже взвивавшихся к небу выше минаретов и куполов.

Когда муж исчез из виду, Мэри перевела глаза на пасмурное небо: собиравшихся на нем грозовых туч было не отличить от клубов дыма. Позже разразился ливень, но Элджин, не обращая внимания на свое слабое здоровье, решил задержаться на пожаре. Он постоянно колебался между осторожностью и от природы присущим ему интересом ко всякого рода приключениям. Напомнить ему о первой означало вызвать вспышку второго. Поэтому Мэри научилась избегать призывов к осмотрительности.

Домой в тот вечер он вернулся очень поздно, промокнув до нитки, и весь следующий день был принужден провести в постели, одолеваемый приступом жесточайшей мигрени, в которой винил отвратительную зимнюю погоду Константинополя.

— Как шотландцу может прийти в голову жаловаться на турецкие зимы? — вопрошала его Мэри.

На что он отвечал, что имеет в виду нескончаемые и непредсказуемые дожди и слишком натопленные комнаты, в которых к тому же им приходилось сидеть, не снимая жарких мехов из почтения к хозяевам.

Теперь доктор Маклин пристраивал уже шестую пиявку к лицу Элджина, и каждая из них ритмично пульсировала, наливаясь кровью больного.

— Никогда не видал таких жадных тварей, — заметил доктор, приподнимая хвост одной из них, чтобы убедиться, что она накрепко присосалась к коже. — Их укус даже крепче, чем у английских пиявок.

Элджин поморщился, на мгновение приоткрыл один глаз и поскорей снова его зажмурил. На что могут быть похожи эти твари, если смотреть на них глазами несчастного пациента?

Мэри оставалось только надеяться, что доктор принял решение, не повинуясь своим нетрезвым догадкам, а адекватное ситуации. Доктор Маклин по-прежнему предавался безудержному пьянству, и она обратила внимание, что его руки, ухаживающие за больным, дрожат не менее сильно, чем за завтраком. Ей давно хотелось пригласить другого доктора, но где найти надежного врача в этом городе, рассаднике самых отвратительных заболеваний, она понятия не имела. И сильно нервничала при мысли, что именно доктор Маклин будет принимать у нее роды, до которых оставалось всего два месяца.

Мэри не была такой уж брезгливой, изнеженной девушкой. В детстве она с удовольствием играла в садах Арчерфилда с земляными червями и другими омерзительно выглядящими тварями, к ужасу своих нянек. Те почти не сомневались, что их подопечная непременно помрет от заразы, подхваченной от этих непонятных существ, не успев покинуть детскую. Недавно ее храбрость прошла испытания тяготами морского переезда, ураганным артиллерийским огнем и путешествиями верхом на осле по таящим неизведанные опасности землям. И это происходило, когда Мэри вынашивала свое дитя. Но она не могла заставить себя даже взглянуть на прекрасное когда-то лицо Элджина, покрытое жуткими кровососами. Его глаза были плотно зажмурены, как бывало и в интимные моменты их близости, но сейчас его вид говорил только о страданиях. И Мэри решила быть сильной. Тут не было ни доброй матушки, ни заботливого отца, на руку которых она могла опереться в поисках помощи и утешения. Несмотря на тот восторг, с которым к ней здесь относились, она была, в сущности, одинока в этом чужом городе. Супруги других дипломатов, которые искали ее дружбы и соперничали за счастье быть приглашенными на ее ужины или танцевальные вечера, несомненно, завидовали ее успеху у султана и его могущественной свиты. Как же они были бы рады слышать, что бедная мадам Элджин так расстроена болезнью мужа и ослаблена беременностью, что вынуждена была уехать восвояси.

Неожиданно она ощутила знакомое чувство сужения дыхательного горла, от которого поток воздуха словно прекращал поступать в легкие. Мэри в таких случаях начинало казаться, будто его выкачали из всей комнаты, в которой она находилась. Она приоткрыла рот, стараясь вздохнуть полной грудью, не желая отвлекать внимание доктора Маклина — он непременно узнал бы ее удушье — от Элджина, который больше нуждался в его уходе. Задержав дыхание, она заставила себя подойти к мужу, не обращая внимания на пиявки, поднесла его ладонь к губам, поцеловала и послала улыбку ему и доктору. Знаком дала понять, что ей нужно на минутку выйти — пусть думают, что по естественным надобностям, — и направилась к дверям. Оказавшись за дверью, опрометью бросилась наверх, в спальню, с трудом распахнула ставни, закрывавшие балконную дверь. Она задыхалась в кашле, в то же время тщетно пытаясь вытолкнуть воздух из легких. Звуки раздирающих легкие, захлебывающихся вдохов казались ей грохотом парового двигателя. В последнем усилии она бросилась на балкон, перегнулась через перила на случай, если начнется рвота, и ухватилась за них, дрожа и захлебываясь в удушье. Обессилев, Мэри через мгновение опустилась на пол, стараясь успокоиться, вобрать хоть чуточку воздуха, чтоб дотянуть до того момента, когда приступ кашля оставит ее. Так происходило уже не раз, непременно заставляя ее изумляться собственной живучести.

Перехваченное приступом удушья горло начало медленно высвобождаться, и она смогла несколько раз вдохнуть, втягивая ртом воздух. Она села поудобнее, подостлав под себя юбки, прильнула к железным перилам и стала глубоко вдыхать, позволяя легким наполняться и опустошаться. Мэри успокоилась и устремила взгляд в холодную и ясную ночь. На поверхности воды плясало отражение лунного света. Вдруг, в полном безлюдье, у подножия ближайшего холма она заметила какого-то медленно бредущего человека, который тащил за собой тележку, доверху нагруженную тюками белых тканей.

«Странное время он выбрал для торговли вразнос», — мельком подумалось Мэри.

Но вот торговец постучал в дверь одного из ближайших домов, она отворилась, кто-то подал ему еще один белый тюк, и он небрежно швырнул его к остальным. Но едва торговец вновь потащил тележку вдоль улицы, как из той же двери выскочила женщина, бросилась за ним и выхватила из телеги эту поклажу. Она потянула за собой куль, ткань стала разматываться, и глазам Мэри предстала какая-то застывшая в неподвижности фигура, напоминавшая детское тельце. Тележка остановилась, из дома вышел мужчина, забрал из рук женщины ее страшную добычу, снова завернул в тряпки, положил обратно на телегу и увел женщину в дом.

Мэри уже доводилось слышать, что тела жертв, погибших от оспы, увозят тайно, по ночам, чтобы избежать вспышек истерии, но она была уверена, что страшная болезнь обитает в кварталах, далеких от нарядных посольских дворцов, в одном из которых они жили. Возможно, Элджин и прав: погода здесь лишь немногим хуже, чем в Шотландии, но есть в здешнем воздухе нечто такое, что вызывает нездоровье. Никаких симптомов оспы у Элджина не было, но уверенности в том, что все они, и в особенности ее будущее дитя, и впредь избегнут этой напасти, быть не могло.


Чету Элджинов заранее предупреждали, что следует воздерживаться от приглашений высокопоставленных турецких чиновников в дом; они в таких случаях просто игнорируют приглашения, а это может послужить причиной разного рода дипломатических неувязок. Но капитан-паша, прослышав о том, что английский посол нездоров, немедленно поспешил навестить их и узнать, не может ли он быть чем полезен госпоже Элджин.

— Я, пожалуй, раскрою вам один секрет. Мне хочется, чтобы вы узнали о моей тайной страсти.

Мэри понимала, что ведет себя слишком смело, но ей казалось необходимым в какой-то мере защитить репутацию мужа. Она знала, что нельзя позволять важному турецкому чиновнику видеть английского посла в состоянии полнейшей беспомощности — уважение турок к послу такой державы надо было сохранять любой ценой.

— Мой муж слегка занемог, всего лишь небольшая простуда. Но я прошу вас не входить к нему в комнаты. Он не вынесет даже мысли о том, что обнаружил перед вами свою слабость, — уверяла она своего гостя.

— Тогда удовлетворите, прошу, мое любопытство. Что же за страсть вы скрываете? — спросил паша улыбаясь.

— Эта страсть называется вист. Презанимательная карточная игра.

— Госпожа Элджин, вы подвергаете себя риску. В этой игре я достиг почти совершенства.

И Мэри поняла, что нынешний вечер она держит под контролем. Демонстрируя же гостю одну из своих хитроумных карточных уловок, она вдруг, к собственному удивлению, услышала, что рассказывает паше о своих опасениях, о том, как боится родов в дальней стране, среди чужих людей. Она даже со всей откровенностью рассказала, что видела, как вырывали из рук матери мертвое дитя, и о своем безрассудном страхе, что с ней и ее первенцем может случиться подобное.

— Клянусь честью, что защищу ваше дитя так, как защищал бы своего родного сына или дочь.

Глаза капитан-паши увлажнились, будто в них стояли те же слезы, что у Мэри.

— Но вам необходимо внимание и участие других дам, — продолжал он. — Я уже замечал, что женщины нуждаются в такого рода поддержке, и решил пригласить вас к себе и познакомить с моей сестрой.

— Но разве она не жена султана? — воскликнула Мэри.

У нее даже голова пошла кругом от неожиданной радости, что ей удастся увидеть не только дом турецкого военачальника, но и одну из тщательно скрываемых в гареме султанских красавиц.

— Она — хасеки, что значит любимая наложница султана, его фаворитка. Но когда я нахожусь в Константинополе, повелитель позволяет ей проживать у меня, помогая моим домашним вести хозяйство и составляя мне компанию. Она много слышала о вас и сгорает от нетерпения встретиться с вами.

Подобное приглашение являлось беспрецедентным и почетным доказательством его дружбы. Мэри это понимала. Но на следующий день капитан-паша продемонстрировал свою щедрость еще более наглядно. К Мэри прибыл от него гонец — нарядный и надушенный — и доставил золотую шкатулку. Элджин, в первый раз за неделю болезни преодолевший свою слабость настолько, что сумел принять ванну и одеться, наклонился над плечом жены, заглядывая в письмо, которое она читала.


Поэты прежних дней утверждали, что небеса — это огромный сапфир, в лоне которого покоится земля.

Надеюсь, этот скромный дар уверит вас в том, что вам и тем, кто вам близок, будет покойно под моим покровительством.


Прочтя эти строки, Мэри приоткрыла крышку и обнаружила в шкатулке потрясающего размера и удивительно глубокого цвета сапфир, окруженный бриллиантами, сиявшими вокруг него, подобно звездам вокруг какой-нибудь планеты. Мэри показалось, будто редкий камень вобрал в свои сверкающие грани цвета вечернего небосвода. Завороженная, она поворачивала его в пальцах, любуясь ледяным блеском сапфира. Камень словно струил свет вечности, и Мэри чудилось, будто она погружается в его глубины. Не таится ли в нем какая-то чудодейственная сила, которая заставит ее влюбиться в капитан-пашу?

— Может, он хочет, чтоб ты носила его в своем пупке? — Голос Элджина нарушил минутное очарование.

Сильно похудевший за время болезни, с запавшими глазами, сейчас он казался выздоравливающим. На щеках его появился легкий румянец, но лицо словно состарилось за неделю.

— Дорогой, капитан-паша сделал нам совершенно удивительное предложение, — сообщила Мэри. — Его сестра собирается провести эту неделю в его доме, и она приглашает меня нанести ей визит.

— Но это же превосходно! — вскричал муж. — Ты, без сомнения, вернешься с еще более богатой добычей.

— И, что еще более необычно, она настаивает на том, чтобы я провела у нее в гостях две ночи.

— Вот уж действительно странное предложение.

Лицо Элджина приняло непроницаемое выражение, как будто он сам старался понять, как ему следует отнестись к услышанному.

— Ты не думаешь, что он захочет воспользоваться ситуацией и похитить тебя, а нашего будущего младенца выдать за своего сына?

— Ни за что б не подумала, что тебя так может увлечь сюжет, годный лишь для дамских повестей, — усмехнулась Мэри. — Уж не говоря о том, что такое происшествие могло бы послужить причиной настоящего международного скандала. В противном случае не сомневаюсь, что капитан-паша не устоял бы перед искушением. Только страх лишиться головы от удара султанской сабли удерживает его в границах приличий в моем присутствии.

— Более важно, мадам, то, что вы сами имеете силы сопротивляться его чарам. Следует ли мне напомнить вам, какие слова произнес Цезарь, разводясь со своей второй женой? Он сказал, что жена Цезаря должна быть вне подозрений.

— Если ты считаешь, что твоей жене не подобает оставаться двое суток под чужой кровлей, я готова отклонить приглашение.

— Как раз напротив, я мечтаю, чтобы ты туда пошла. Но разве сестра нашего друга не является любимой наложницей султана?

— Паша уверяет, что так оно и есть.

— Тогда иди. И постарайся хорошо провести время.

— Значит, я вне подозрений? — Мэри игриво провела рукой по груди Элджина, затем потрепала мочку уха. — Так и должно быть, ибо я люблю своего Эджи больше всего на свете.

— Видишь ли, дорогая, в скором времени мы будем отчаянно нуждаться в протекции капитан-паши и, возможно, его сестры тоже, поскольку султан, несомненно, прислушивается к ее мнению.

Он поцеловал руку жены с галантностью дипломата на светском приеме. Но Мэри не любила, когда муж в частной жизни вел себя официально. Например, целовал ей руку, будто она почтенная супруга какого-то важного лица, а не его возлюбленная. Подобно всем женщинам, Мэри мгновенно замечала недостаток искреннего чувства и огорчалась.

— С утренней почтой я получил письмо из Афин, где находятся Гамильтон и некоторые из наших сотрудников. Им практически не разрешено даже приближаться к Акрополю. Дисдар[29], которому поручена его охрана, требует огромной мзды за одно разрешение подойти к Парфенону. Наши фонды иссякнут прежде, чем мы сумеем выполнить простейшую из своих задач.

— А какую помощь в состоянии оказать в Афинах капитан-паша?

— Он может использовать свое влияние на султана и добиться для нас разрешения свободно там работать. Прошли уже месяцы, Мэри, а ничего еще не сделано. Содержание наших специалистов стоит огромных денег. Работа, порученная им, должна быть выполнена, или вся миссия провалится.

С лица Элджина, по мере того как он говорил, сбежали все краски, воодушевление, с которым он начал утро, бесследно исчезло, глубокие морщины прорезали его лоб.

— Пригласив тебя провести такое долгое время в лоне его семьи, — продолжал он, — паша практически объявляет тебя одним из близких его окружению людей. А в чем гордый и могущественный турок откажет члену своей фамилии?

— Я тотчас же пошлю нашего Даффа к капитан-паше с ответом, что принимаю его любезное приглашение. Я буду скучать без тебя. Ты навестишь меня?

— Конечно. Если только ты не считаешь, что мой визит нарушит мечты нашего друга о том, что ты уже состоишь у него в гареме.

Мэри не могла бы с уверенностью сказать, шутит ее муж или нет. Но изобразила снисходительную улыбку, как бы давая понять, что сочла сказанное глупой шуткой. В душе же она была поражена тем, как ее Элджин, который в обычных обстоятельствах едва не трясся от ревности, стоило кому-либо из мужчин приблизиться к ней, сейчас без спора уступает, предоставляя действовать в его интересах.

Константинополь, январь 1800 года

Послеобеденное солнце заливало щедрым светом особняк капитан-паши, и все здание словно купалось в его золотых лучах. Это сооружение нельзя было назвать дворцом — по крайней мере, в сравнении с дворцом султана, — но расположенный высоко на берегу дом всем своим видом внушал почтение и будто говорил о том, что здесь обитает один из верховных слуг великого повелителя. Основные помещения, составлявшие его, покрывал купол, по четырем сторонам которого возвышались стройные башни. Высокие стены из такого же светлого песчаника с геометрической четкостью ограждали всю примыкающую территорию, включая внутренние дворики, сад и стоящие отдельно строения, которые, как предположила Мэри, использовались в качестве кухонь и для других домашних надобностей.

Она приехала в гости в сопровождении своих горничных и одной итальянской дамы, синьоры Пизани, нанятой ею в качестве переводчицы, очень приятной особы лет сорока, жены придворного драгомана, которая, как и сам драгоман, принадлежала к старой венецианской семье. Ни одного из переводчиков-мужчин, ни иностранного подданного, ни турка, разумеется, не допустили бы в гарем, ибо находиться рядом с женщинами могли только те из мужчин, которые являлись членами семьи. Высокие стены, окружавшие особняк, напомнили Мэри старинные легенды о живущих взаперти красавицах, и турчанки стали казаться ей заколдованными принцессами времен Средневековья. С нешуточным волнением она нетерпеливо желала убедиться в том, что жизнь этих загадочных созданий действительно походит на ее фантазии.

С первых минут встречи ее покорила волна радостного гостеприимства, с которым ее встретили женщины. Она ожидала, что окажется в мрачной темнице, а вместо этого попала в теплый, гудящий женской хлопотливой суетой улей. Окруженная сестрами, тетушками, вдовами братьев и другими родственницами, Ханум, сестра капитан-паши, приветствовала ее. Каждая из присутствующих женщин была представлена по имени, а о степени ее родства с пашой было рассказано с подробностями, из которых лишь немногие Мэри надеялась удержать в памяти. Каждая из женщин подавала гостье руку, которой не отнимала все время, пока длилась церемония представления, и лишь потом уступала место следующей. Мэри все они показались одинаково красивыми, а густейшие волосы у некоторых были черными как ночь, а у других имели даже цвет карамели или меда. Глаза, подведенные коричневым или зеленым, струили на нее ласковый свет и сверкали, подобно тому, как сверкают капли на листьях в лесу после сильного дождя.

Все говорили одновременно, и сначала синьора Пизани старалась как могла, чтобы поспеть с переводом всех добрых слов, поясняя при этом Мэри, какая из женщин о чем говорит, но скоро она оставила эти усилия. Мэри приготовила маленькие подарки, это были английские музыкальные шкатулки, которые наигрывали очаровательные мелодии, стоило только приподнять крышку, и сейчас преподнесла их дамам. Едва первая мелодия смолкла, как по зале пролетел общий изумленный вздох, каждая из присутствующих вела себя так, будто ей посчастливилось присутствовать при самом настоящем колдовстве. В душе Мэри усомнилась в том, что здесь прежде никогда не видали музыкальных шкатулок, и предположение, что это общее восхищение продиктовано исключительно вежливостью, показалось ей весьма правдоподобным.

Весь распорядок дня был тщательно спланирован. Мэри и Ханум, восседая на шелковых подушках, наслаждались чаепитием и беседой, которую вели с помощью синьоры Пизани, а другие их слушали. Мэри не могла понять, чем продиктована та явная власть, которой хасеки обладала над остальными членами семьи, — то ли тем, что она находилась в доме родного брата, то ли тем, что занимала особое положение при султане, которого звала падишах. Либо это было всего лишь декоративной данью иерархии, которую они сочли нужным поддерживать перед чужестранкой.

Во время этой беседы глаза Мэри внимательно обежали комнату, которую украшали изящно расписанные стены, мозаичные чайные столики, яркие шелка и ковры. Множество птиц, обитавших в красивых узорных клетках, принимались щебетать, едва замолкали женщины. Мэри показала Ханум миниатюрный портрет Элджина, который она хранила в медальоне.

— Очень красивый мужчина и достоин любви такой прекрасной жены, как вы, — объявила хозяйка.

— Пожалуйста, не забудьте повторить ваши слова, когда увидите моего Элджина, — пошутила Мэри.

По тишине, мгновенно воцарившейся в комнате, она поняла, какой промах допустила, и тут же пожалела о сказанном. Ханум никогда не встретится с Элджином, как и с любым из мужчин, не принадлежащим ее семье. Иное может произойти только в том случае, если хасеки, как она позднее сама призналась Мэри, прискучит падишаху и тот надумает выдать ее замуж за кого-либо из своих знатных подчиненных. Мэри вспомнила слова, сказанные ей одним турецким драгоманом, о беседах между мужчинами и женщинами, вернее, о том, почему эти беседы запретны.

«Голоса женщин приятны и завлекательны, и мелодия их речи возбуждает желание. А значит, им нельзя позволять беседовать с чужими мужчинами».

Здесь, в гареме паши, женщины болтали свободно, рассказывая гостье семейные истории, а Мэри в ответ делилась своими впечатлениями о Константинополе. Но при этом многие из женщин, не отвлекаясь, продолжали заниматься вышивкой, причем, как оказалось, они обладают такой сноровкой, что ухитрялись говорить, слушать и бросать по сторонам внимательные взгляды, ни на минуту не выпуская из пальцев быстро снующей иглы. Одна из младших двоюродных сестер Ханум сосредоточенно трудилась, живо напомнив Мэри английских девочек, которые тоже постигают искусство вышивки, перенося на ткань какое-либо мудрое изречение или вышивая буквы. Когда Мэри поинтересовалась, над чем эта девушка трудится, все присутствующие, к ее удивлению, разразились хохотом.

— Она очень хотела, чтоб вы ее об этом спросили, потому и вышивала так демонстративно, — пояснила переводчица. — Эта девушка вышивает строчку из стихов Михри Хатун, поэтессы, жившей много веков назад. Слова ее означают следующее: «Талантливая женщина лучше тысячи бездарных мужчин, а женщина мудрая лучше тысячи глупых мужчин».

Ханум что-то вполголоса пробормотала своей юной родственнице, и эти слова, как догадалась Мэри, не были предназначены для ушей гостьи. Она повернулась к синьоре Пизани, надеясь услышать перевод.

— Госпожа говорит, что ее родственница умная, но имеет мятежный нрав и что когда она станет постарше, то поймет, что мятежному уму никогда не стать мудрым.

— Возможно, ее мятежность объясняется всего лишь молодостью, — сказала Мэри, обращаясь к девушке и внутренне содрогнувшись при мысли, как бы она сама себя чувствовала, если бы знала, что ей предстоит лишь беспрекословно подчиняться воле других.

Что бы с нею стало, если бы ей не пришлось самой принимать решения и выбирать свою судьбу? Если бы отец не прислушался к ее желанию и не разрешил ей выйти за Элджина? Если бы она не имела возможности встречаться с другими мужчинами и сравнить скуку общества других претендентов на ее руку с теми волнующими мгновениями, которые она проводила с Элджином?

— Дитя, что вы носите в чреве, — мальчик. — Голос синьоры Пизани неожиданно прервал ход мыслей Мэри.

Одна из самых старших женщин улыбалась ей, а переводчица продолжала говорить, поясняя ее слова: если плод в животе беременной располагается низко, то обязательно родится мальчик.

Мэри отвечала, что будет счастлива подарить мужу сына, но радость ее будет не меньшей, если у нее родится дочка.

— Все мы рождены дочерьми. — Она сделала жест, будто обнимая всех присутствующих. — Мой отец никогда не проявлял ко мне иных чувств, кроме любви и удовольствия.

Женщины о чем-то оживленно заговорили между собой, и синьора Пизани начала быстро переводить.

«Когда самочувствие Мэри было хуже, в первые недели беременности или в последние? Ступни у нее чаще бывают холодными или теплыми? Набирает ли вес ее муж сейчас, когда она ожидает ребенка? Стала ли госпожа лучше выглядеть, или ей самой противно взглянуть на себя в зеркало?»

Мэри пыталась честно ответить на все эти вопросы, будто давала показания в суде. Заседание продолжалось, и вердикт был вынесен. Наблюдение, высказанное старшей из них, всем показалось верным — у Мэри, скорее всего, родится сын. Тут поднялась одна из самых молодых женщин и нараспев, глядя прямо на Мэри, стала что-то говорить, будто благословляя ее. Язык, на котором она изъяснялась, показался Мэри незнакомым, затем та перешла на турецкий, который Мэри стала уже отличать на слух, хоть еще не могла разобрать отдельных слов. Произносимые слова звучали песней.

— Наша Фарах читает наизусть из святой книги, Корана. Богу неважно, кто родится, мальчик или девочка. Аллаху подвластны и небеса, и земля. И все, что случается с нами, происходит по Его воле. Одним из Своих подданных Аллах посылает сыновей, другим — дочерей.

Синьора Пизани закончила переводить и заметила:

— У нас в Венеции люди придерживаются точно таких же взглядов.

— Пожалуйста, передайте этой девушке, что и у нас в Шотландии вера такая же. Здоровое дитя — дар небес.

Фарах согласно кивнула, потом добавила:

— Все мы знаем записанное в Коране, но некоторые люди празднуют только рождение сыновей. А когда рождается дочь, они горюют о том, что в мир явилась еще одна женщина.

Ханум — возможно, капитан-паша посоветовал ей сменить тему разговора, если он коснется вопросов разногласий или примет неприятный оборот, — громко объявила, что для развлечения гостьи они приготовили музыкальные выступления.

Мэри с облегчением перевела дух. Она не могла понять тот странный образ жизни, при котором мужчины так строго отделены от женщин, но ей не хотелось показывать своего неодобрения этим милым женщинам, которые сделали, похоже, все возможное, чтоб принять ее радушно и позволить заглянуть в их тайный мирок. В качестве супруги дипломата — и доброй христианки — она не собиралась судить образ жизни других, но намеревалась показать добродетели своей страны с самой лучшей стороны.

Песни были очень мелодичны, две женщины вели аккомпанемент на струнных инструментах, по виду напоминавших мандолину с длинным грифом. О пении Мэри составила высокое мнение, об этом она могла судить, поскольку и сама играла на фортепиано. Что же касалось танцев, то они показались ей откровенно неприличными, что было странно для женщин, которые даже не показываются на глаза мужчинам. Но те движения, изгибы телом, раскачивания бедер, которые она наблюдала, больше подошли бы для исполнения Эмме Гамильтон, да и то в сугубо интимной обстановке. До чего странно, что женщины, ведущие столь строгий образ жизни, позволяют себе прилюдно выполнять движения, в самой полной мере имитирующие сексуальный акт.

Мэри поблагодарила танцовщиц и решила, что будет уместным похвалить нарядный гардероб турчанок, который она и вправду находила великолепным, полным такого вихря цветов и оттенков, какого никогда не видела дома. Юбки были сшиты из шелков самого разного рисунка, их дополняли шали, задрапированные вокруг бедер или на плечах. Наряд самой Ханум был в особенности поразительным: глубокого синего цвета бархатное платье имело отделку из горностая по воротнику и лацканам. Голова каждой из присутствующих была покрыта блестящим шарфом, концы которого, подобно лентам чепца, струились по спинам. И когда Ханум услышала восторженные слова Мэри об их одеждах, ее глаза засияли как звезды.

Оказалось, что она заказала для гостьи два платья, сшитых на турецкий манер. Оттенки топазовый, изумрудный и золотой сменяли друг друга, и сказать, какое из платьев красивей, было невозможно. Мэри приложила их к себе, и солнечный свет из расположенных высоко вверху небольших окошек заставил платья сверкать, подобно драгоценным камням. Юбки были украшены темно-золотыми нитями, а яркие шали усыпало множество крохотных жемчужин. Также Мэри преподнесли очаровательные золотые туфельки с меховыми помпонами, и этот мех точь-в-точь подходил к меховой отделке темно-малиновой накидки, которую Ханум держала в руках, чтобы Мэри могла ее примерить.

Довольная тем, что накидка оказалась ее гостье впору, Ханум накинула на голову Мэри шарф, оставив ее длинные локоны свободно развеваться. От чего ее лицо разгорелось больше — от новой дружбы или от щедрых подарков, — Мэри и сама не могла бы сказать, но в одном она была уверена: счастливый блеск ее глаз и благодарная улыбка отнюдь не были данью дипломатической вежливости. И хоть она не могла произнести и двух фраз на языке Ханум, она не сомневалась, что они понимают друг друга.

— Теперь вы одна из нас, — повторила синьора Пизани вслед за Ханум, и Мэри, не дослушав ее английских слов, поняла их значение и пылко обняла новую подругу.

Неожиданный приход капитан-паши прервал веселье. Он оглядел комнату недоумевающим взглядом и что-то спросил у сестры. Внезапно все присутствующие прыснули от смеха, а переводчица обратилась снова к Мэри:

— Капитан-паша спрашивает свою сестру, куда она вас подевала.

— Капитан-паша, разве вы меня не узнаете? — лукаво спросила Мэри.

— Совершенно не узнал. Передо мной настоящая турчанка, — заявил он, и глаза его блеснули весельем. — Сегодня к нам пожаловал особый гость. Думаю, он будет рад встрече с вами.


Паша приказал всем женщинам удалиться на свою половину во втором этаже дома и проводил лорда Элджина к себе. Солнце уже спряталось, и комнату, в которой сейчас находилась одна Мэри, освещала лишь небольшая лампа. За дверьми послышались голоса приближающихся мужчин, углубленных в беседу.

— Это мой личный кабинет, — услышала она слова хозяина, и он распахнул дверь.

Элджин сделал шаг внутрь и внезапно испуганно отпрянул.

— О, извините, мадам, — воскликнул он и, быстро отступив, встретил смеющийся взгляд хозяина.

— Как вы вежливы с дамами, оказывается, господин Элджин, — произнесла Мэри.

Элджин резко обернулся. Перед ним, выйдя из сумрака, стояла жена.

— Замечательно, хитрецы вы оба эдакие! — воскликнул он и, обняв талию жены, прошептал: — Какая же вы негодница, леди Элджин.

Хоть Элджину до сих пор докучали головные боли и приступы кашля, которые доктор называл астматическими атаками, состояние его после пережитого на Рождество припадка заметно улучшилось. Но его болезнь, какой бы она ни была, начала глодать его нос. Странным образом кожа около ноздрей не только не приобрела здорового вида, но за последний месяц даже ухудшилась. Мэри потихоньку поинтересовалась у доктора Маклина, не заболел ли ее муж проказой или оспой, но доктор уверил ее, что Элджин в довольно сильной форме подвержен какой-то инфекции, симптомы которой пока не являются ясными. Картина заболевания должна проясниться со временем. Мэри надеялась на лучшее и каждую ночь молилась Богу о выздоровлении мужа и даже, пряча от себя собственную смелость, о том, чтобы к нему вернулась прежняя красота. Ей совсем не нравилось, как стал выглядеть ее Элджин, а ведь именно его красота и вызывала у нее те приливы нежности и любви, которые так привлекали ее мужа.

— Я привез фортепиано леди Элджин, — объяснил он, когда паша ввел его в гостиную.

— Дамы пожелали послушать, как я играю, потому я и послала за инструментом, — объяснила его жена. — Утром я непременно поиграю для них, но я не предполагала, что посыльным окажется такой важный господин.

— Вы останетесь у меня на обед? — спросил хозяин дома.

— К сожалению, дела мешают мне принять ваше приглашение. Я вынужден вверить свою супругу вашим заботам.

В душе Мэри обрадовалась тому, что Элджин не остался на обед, поскольку, если бы это случилось, женщинам пришлось бы не покидать своей половины, а она с нетерпением жаждала вернуться в их общество. Когда муж оставил дом капитан-паши, Мэри осталась наедине с хозяином, и это обстоятельство заставило ее поначалу нервничать, поскольку ей было известно его пылкое увлечение ею. Сейчас она вспомнила утверждение Элджина, сделанное им едва ли не сразу по прибытии в Константинополь, о том, что турки настолько не уверены в своем самообладании, что вынуждены держать женщин подальше от глаз. Должно быть, он уже изменил свое мнение, ибо оставил ее наедине с красивым и привлекательным турком.

Это действительно так? Элджин переменил мнение на этот счет? Или же он готов пожертвовать честью жены ради достижения своих целей в Греции?

— Покажите мне, пожалуйста, как играют на этом инструменте, — попросил паша, присаживаясь рядом с нею около фортепиано.

Он нажал пальцем на одну из клавиш, но, услышав раздавшийся звук, резко отдернул руку, будто испугавшись, что что-то натворил.

— А что бы вы хотели научиться играть? Танцы или что-нибудь другое? — спросила Мэри.

— Я бы предпочел что-нибудь более серьезное.

Одной рукой она наиграла мелодию сонаты Иосифа Гайдна, которую как раз недавно разучивала.

— Конечно, эту вещь надо исполнять обеими руками, но для первого урока, я думаю, хватит и одной.

Капитан-паша внимательно наблюдал за движениями ее пальцев и потом довольно уверенно сумел их повторить. Он запоминал не больше четырех тактов зараз, но в конце концов исполнил небольшой отрывок из шестнадцати и, к своей радости, узнал мелодию, которую исполняла она. Он был так сосредоточен, повторяя за ней движения пальцев, что Мэри подумала, что примерно так же этот человек разрабатывает стратегию какой-либо битвы.

— Но у вас же настоящий талант! — воскликнула она.

— Это вы оказались хорошим учителем, — пожал плечами капитан-паша.

Она чувствовала себя довольно смущенной, сидя так близко к нему, поэтому предложила перейти на диван и попросить подать кофе. Он будет счастлив выполнить ее желание, отвечал капитан-паша.

Кофе был подан в золотом, украшенном филигранью кофейнике, к тому же усыпанном рубинам и жемчугами. Когда слуга принялся разливать кофе по крохотным чашкам, Мэри неосторожно выразила свое восхищение, и паша тут же велел слуге отправить кофейный сервиз к ней домой, не став и слушать никаких возражений. Она горячо протестовала, пока не сообразила, что своим отказом наносит обиду великодушному хозяину.

— Есть кое-что еще, что я хотел бы преподнести вашему мужу. Если я передам подарок через вас, он, я думаю, не обидится.

Паша что-то бросил слуге, и тот, выйдя из комнаты, тут же вернулся, но не один. Двое слуг несли роскошное, украшенное драгоценными камнями седло.

— Но оно же великолепно! — воскликнула Мэри. — И я не думаю, что мой муж нашел бы в себе силы отказаться от такой вещи.

— Но он уже отказался от жеребца, которого я предлагал ему раньше вместе с этим седлом, — улыбнулся паша. — Я просил вашего мужа принять от меня такой дар, но он ни за что не пожелал согласиться, сказав, что мое великодушие переходит границы.

— В таком случае почему вы думаете, что он примет этот подарок теперь?

— Потому что не допускаю мысли о том, что вам можно в чем-либо отказать. На это не способен не только я, но и, как мне кажется, ваш супруг.

Мэри готова была расцеловать этого прекрасного человека, но сдержалась, конечно. Какой же он все-таки милый, и добрый, и такой обходительный. К тому же он так красив иногда, как, например, сейчас, когда кажется похожим на поэта или музыканта. А иногда капитан-паша выглядит настоящим воином. По слухам, султан и сам был чуточку поэтом и большим любителем музыки. Даже самолично придумывал мелодии. Видимо, турецкие мужчины, в некоторых вопросах придерживающиеся довольно варварских обычаев, вовсе не считают зазорным предаваться занятиям, требующим участия души. Мэри также успела заметить, что некоторые из военных, такие как, например, генерал О'Хара, с которым она немного флиртовала на Гибралтаре, или паша, известные своей доблестью на поле брани, буквально безоружны перед женщинами, как бы пытаясь компенсировать таким образом свою преданность Марсу.

— Госпожа Элджин, могли бы вы мне объяснить, отчего ваш супруг отверг прекрасного коня, предложенного ему в дар, но рассыпается в благодарностях из-за каких-то старых осколков, которых полно в каждой деревне? Я этого не могу понять, а наши отношения с вашей страной только начали складываться. У вас существует обычай принимать в подарок только заведомо ничего не стоящие пустяки?

— Но для господина Элджина эти камни вовсе не являются пустяками. Я думаю, он вам уже рассказывал о своих планах относительно греческих Афин.

Мэри не сомневалась, что муж, беседуя с капитан-пашой о разных материях, не преминул подготовить почву для того, чтобы впоследствии иметь возможность обратиться к нему с просьбой о помощи.

— Господин Элджин взял на себя миссию развития изящных искусств у нас на родине, — продолжала она. — Знакомый ему архитектор, некий мистер Харрисон, убедил его в том, что молодым английским художникам будет полезно ознакомиться со слепками и точными зарисовками, сделанными с древних греческих храмов. Цели, которые преследует мой муж, идут далеко, а его намерения благородны.

— Да, он рассказывал мне об этом, — кивнул ее собеседник.

— Разве вы не одобряете такое желание?

Иногда ей казалось, что она и сама его не одобряет. Подчас Элджина больше расстраивали неудачи с греческим проектом, чем срывы, которые иногда случались на дипломатической службе.

— Нет, не то чтоб не одобряю. Какие б склонности ни питал человек, он не должен отказываться от них, если, конечно, такие склонности угодны Богу. Но я как-то раз говорил лорду Элджину, что, будь я на его месте, я бы предпочел наряжать свою красавицу жену, чем тратить средства на бесчувственные камни.

Мэри было приятно слушать такие слова о приоритетах, которые должны существовать для ее мужа. Но тем не менее она поспешила прервать их с капитан-пашой уединение, оставляя комнату и попросив извинить ее за то, что вынуждена удалиться, чтобы переодеться к обеду.

Константинополь, апрель 1800 года

Георг Чарльз Константин, лорд Брюс — лорд Брюс настоящий, а не его мама, выряженная в мужской костюм, — довольно гулил на руках Калицы, своей греческой няньки, устроившейся в уголке детской на диване, пока Мэри сидела за бюро, отвечая на накопившиеся письма. Имя Георг он получил в честь короля, правившего в те годы Англией, имя Чарльз — в честь отца Элджина, а Константин — в честь христианского наименования Константинополя, города, в котором он появился на свет. Ребенок родился здоровеньким и миловидным и, Мэри в том не сомневалась, достойным тех страданий, которые она перенесла, производя его на свет. Только сейчас, спустя три недели после родов, она наконец смогла сидеть, не испытывая боли. Какое же это было наслаждение! И только сегодня были отменены дозы лауданума, препарата, который помог ей перенести страдания во время родов и затем облегчил последствия этого тяжелейшего испытания. Мысли в ее голове обрели почти прежнюю ясность.

— Самый славный мальчишка на свете! — воскликнул Элджин, когда младенца, вымытого и запеленатого, показали ему в первый раз.

Мэри, хоть и намучилась во время родов, необычно долгих и тяжелых, не хотела, чтобы муж видел ее неприбранной. Мастерман расчесала ей волосы, протерла губкой лицо, а то чуть рассеянное выражение, которое сообщал ее глазам лауданум, только сделало ее краше.

— Ты похожа на небесного ангела, — сказал Элджин.

«Это потому, что всего час назад я молилась, чтоб они взяли меня на небеса вместе с младенцем», — подумала она, но вслух этого не произнесла.

— Скажите, доктор, страдания, которые мне пришлось испытать, являются обычными для рожающей женщины? — спросила Мэри у доктора.

Если это так, она откажется рожать еще детей. Руки доктора дрожали, когда он наливал себе в стакан свою привычную — ровно на четыре пальца — порцию бренди.

— Ничего подобного, леди Элджин. Уверяю, что вам пришлось вынести муки гораздо более тяжелые, чем достаются, как правило, женщине во время родов. Я даже опасался за вашу жизнь. Но разве результат не стоил перенесенных страданий?

И он поднял на руках младенца, показывая его матери.

«Будто я не видела его уже прежде», — подумала Мэри и устало улыбнулась.

Тяжелые муки? Она и предположить не могла, что такое бывает. Во время родов у нее случился приступ удушья, он-то и напугал так сильно бедного, растерявшегося доктора Маклина. Мэри, с разрываемой агонией кашля грудной клеткой и жестокими схватками, едва находила силы молиться, прося Бога послать ей смерть. Когда же способность нормально дышать вернулась к ней, схватки стали почти непереносимыми. Вдруг ее дитя, вместо того чтобы уютно лежать у нее в матке, оказалось среди кишок? Ей казалось, что оно ведет безжалостную борьбу с ее внутренностями. И в таких муках прошла почти половина суток. Она умоляла дать ей болеутоляющее средство. Но ничто не помогало. Она металась на кровати, комкая простыни и одеяла, в безумном страхе, что боль снова вызовет приступ удушья. Вскоре она почувствовала, что ребенок внутри ее начал продвигаться. Не сомневаясь, что от этого продвижения ее тело разорвется, она решила перед смертью помолиться о том, чтобы Элджин, буде он останется здоровым, сумел вырастить малыша, если тот появится на свет. Если же Элджину это не удастся, то ее мать и отец, без сомнения, пригреют бедного крошку.

Последние месяцы Элджин и сам чувствовал себя из рук вон плохо. Его мучили приступы лихорадки, последствиями которых были беспричинные ознобы, сменявшиеся приступами жара. Он постоянно обливался потом, а суставы у него так болели, что ему случалось кричать по ночам. Лечение препаратами ртути и кровопускания, прописанные доктором Маклином, не облегчали боли, поэтому он сам себе прописал употребление препаратов другого рода. Элджин стал много пить. Мэри страдала от резких перемен его настроения, но не находила сил винить мужа за то, что он ищет спасения в вине. Когда же ей приходилось смотреть на пиявок, присосавшихся к его вискам, Мэри начинало казаться, что хороший стакан бренди ей бы тоже не помешал.

Но с рождением сына самочувствие Элджина заметно улучшилось, как улучшилось и его настроение. Перестали требоваться кровопускания, боли в суставах оставили его, приступы лихорадки прекратились. Мэри случайно подслушала, как он диктовал письмо, собираясь отправить его своей матушке, вдовствующей леди Марте, с сообщением о прибавлении в семействе.


Мэри сама не своя от счастья и беспрестанно любуется малышом. Наслаждение, которое она испытывает, возясь с маленьким мальчишкой, заставляет ее забыть о перенесенных страданиях и боли.


Когда он диктовал эти строки своему секретарю, голос Элджина сочился восторгом.

В действительности правда состояла как раз в обратном. Хоть Мэри и вправду уже обожала малыша и каждый день молилась о его здоровье, она не забыла того, что пришлось пережить. Да и как было забыть об этом? Груди ее уже не так переполняло молоко, как в первые дни после родов, аппетит потихоньку возвращался, прекратилось кровотечение. Но страх перед новой беременностью не оставлял ее, она боялась возобновления интимных отношений с мужем. Мэри казалось, что она не сможет пережить такого потрясения еще раз.

— Дорогой, позволь мне, пожалуйста, наградить себя за то, что произвела на свет здорового наследника твоего рода. Не могли бы мы ненадолго умерить свои желания, чтоб я обрела силы поправиться? — сказала она Элджину однажды ночью самым ласковым голосом.

Она чувствовала, что необходимо забыть о нечеловеческой боли, истерзавшей ее тело, до того, как она позволит мужу возобновить отношения, которые могут опять привести к зачатию. Мысли о новой беременности наполняли ее таким ужасом, что ей часто случалось с криком просыпаться. Элджин же в ответ лишь улыбнулся и уверил ее, что крепкая и здоровая женщина может оправиться от родов очень быстро.

На двадцать второй день рождения Мэри, когда малышу исполнилось ровно восемнадцать дней, первым, кого она увидела утром, была нянька, входившая к ней в спальню с младенцем на руках. В одной ручонке его был зажат листок бумаги, который нянька с улыбкой попросила Мэри взять. Записка гласила:


Дорогая мамуся, прими, пожалуйста, этот подарочек от твоего любящего Баба. Зеленый камушек в кольце — символ того, что надежды мои безграничны, пока твоя рука поддерживает меня.

С любовью,

твой Баб


Голова Элджина просунулась в дверь.

— Как тебе наш маленький турчонок? Разве этот парень не самый галантный кавалер?

— Он и его папа сделали меня самой счастливой женщиной в мире.

Она улыбнулась, протягивая мужу обе руки и целуя его. Недомогания лишили Элджина его счастливой внешности и моложавого вида, но не его приятного обхождения.

— И вообще он славный парень, правда?

— Конечно правда. Замечательный наследник твоего титула и моего состояния. У нас есть наследник, Элджин. Здоровенький, крепкий мальчишка! — ответила Мэри.

Она все время собиралась затронуть вопрос о том, что ей следует предохраняться от беременности, хотя бы временно, но никак не могла выбрать подходящего момента. Но если она не найдет в себе храбрости теперь же, то как бы не стало слишком поздно. Элджин вступит в свои супружеские права, и если она не проявит осторожности, то опять понесет.

— Да, Мэри, мы с тобой счастливцы! Только подумай! Ты еще так молода и сможешь родить мне пять-десять детей!

— Сколько? Пять? Десять? Я, конечно, помню, мы с тобой говорили о том, как хорошо иметь много детей, но не слишком ли рано ты об этом говоришь? Наш первенец только что появился на свет. В конце концов, дай мне возможность позаботиться об этом ребенке.

— Чепуха, Мэри. Разумеется, ему всегда будет принадлежать особое место в наших сердцах, как перворожденному сыну. Но нельзя же ограничиваться единственным ребенком.

Тон Элджина неожиданно стал очень серьезным, он говорил даже с тревогой.

— Старший из моих братьев скончался в раннем возрасте, только потому я и унаследовал титул. Мы с тобой должны позаботиться о том, чтоб наш род не прервался.

— Конечно, дорогой, но подчиняясь разуму. Мы все-таки не животные. Как ты сказал, я еще молода, зачем же так торопиться? Я не хочу опять оказаться на одре страданий, задыхаясь, истекая кровью и изнемогая от боли!

Она подняла на него глаза, понизила голос.

— Это было так страшно, Элджин! Я ведь могла умереть. Даже доктор Маклин этого боялся.

— Обычные страхи женщины, рожающей впервые, — равнодушно отрезал Элджин. — Все говорят о том ужасе, который пережили, но поскольку ребенок родился здоровым и ты оправилась наилучшим образом, следующий раз окажется гораздо более легким.

— Ты, должно быть, прав.

Мэри согласилась с мужем, но про себя поразилась тому, что он, как, наверное, и каждый мужчина, отнюдь не будучи врачом, считает себя экспертом в делах деторождения.

— Наш король Георг и его супруга имеют пятнадцать ныне здравствующих детей, и в частной беседе его величество наверняка признается, что ни одного из них не считает достойным наследником трона. Нет, Мэри, никакой уверенности в этом вопросе быть не может. Особенно не чувствует ее мужчина. Мы должны смотреть в будущее. Как только ты наберешься сил, я сразу же позабочусь о том, чтоб ты понесла второй раз.

Элджин говорил с такой уверенностью и безапелляционностью, будто беседовал с великим визирем.

— Как? Сразу же?

— Конечно. Даже если не брать во внимание практическую сторону вопроса, должен заметить, что материнство пошло тебе на пользу. Ты стала гораздо более соблазнительной, чем была.

— Но я сомневаюсь в том, что разумно растить детей в этом городе, где бушуют постоянные эпидемии оспы. Каждый раз, когда я смотрю на наше дитя, я безумно тревожусь о нем.

— Разумеется, мы должны оберегать его от болезней. — Элджин произнес эти слова, нежно поцеловал ее и, взяв из ее руки изумрудное кольцо, надел его ей на палец. — Ты ярчайшая из звезд Константинополя, это признают все. Твой блеск покорил оба берега Босфора, сияет над Европой и Азией. Я люблю тебя, Полл.

— И я люблю тебя, Эджи, — проворковала она, решив про себя пока оставить вопрос о деторождении нерешенным.

Несколько минут спустя в кабинет Мэри вошла служанка и сообщила, что она отнесла обед мистера Маклина к нему в комнату, как он всегда просил это делать, и нашла его неподвижно распростершимся в кресле. Доктор был мертв.

Мэри понимала, как сильно ей будет не хватать этого человека, хоть она и знала его недолго. И если ей придется еще раз рожать в чужой земле, у нее не будет даже доктора, на которого можно положиться.

Лето 1800 года

Мэри даже не догадывалась, как сильно она соскучилась по родителям и как одиноко ей без них жилось, пока не увидела отца и мать. Когда те появились в посольском особняке, она ожидала, что сразу утонет в их объятиях, ведь, в конце концов, она их единственное и обожаемое дитя, но пришлось на собственном опыте убедиться в справедливости старого правила: внуки слаще деток. Едва успев звучно расцеловать дочку в обе щеки, чета Нисбетов шмыгнула мимо нее к юному лорду Брюсу, восседавшему на руках у Калицы. Миссис Нисбет издала не более одного-двух восторженных возгласов, как младенец тут же перекочевал к ней на руки. Она выхватила его у кормилицы с такой поспешностью, будто испугалась, что эта женщина непременно похитит его во тьме ночи. Мистер Нисбет то и дело похлопывал Элджина по плечу, громогласно восклицая: «Отличная работа, сынок!» — с таким видом, будто именно тот собственноручно произвел на свет это дитя.

Мэри сделала все возможное, чтобы визит ее родителей в Константинополь был как можно более приятным, сердечным и полезным. Загодя приготовленные для них комнаты были настолько роскошными и пышными, насколько, по ее мнению, требовало этого их богатство и общественное положение и насколько позволяло шотландское благоразумие. Она позаботилась о встрече родителей с самыми важными особами — как иностранными дипломатами, так и высокопоставленными англичанами и знаменитыми турками. Капитан-паша устроил в честь их приезда настоящий прием, пригласив всю семью к себе в гости, и там, на глазах у ее родителей, вынул из своего тюрбана аметист сказочной величины и с поклоном преподнес его Мэри, дабы продемонстрировать, как он сказал, то огромное уважение, которое питает к госпоже Элджин. В другой раз она провела со своей матерью целое утро на рынке, где та накупила бесконечное множество вышитых шалей и тканей, золотых заколок для волос, перламутровых и слоновой кости застежек, перьев экзотических птиц, косметики, кремов для лица, еще не известных на континенте. На миссис Нисбет произвели огромное впечатление как умение Мэри сохранять полнейшее самообладание перед агрессивной тактикой рыночных зазывал, так и та высокоразвитая техника торговаться с ними, которой овладела ее дочь. Нужно отметить, что обе дамы посетили тот рынок, где в основном торговали женщины и большинство покупателей также были женщинами.

Перед приездом родителей жены Элджин несколько раз серьезно с ней беседовал об их визите. Он даже разработал специальный график, которому она должна была следовать.

— Мы не можем позволить себе ни неудачи, ни промедления, — втолковывал он жене на протяжении нескольких недель до прибытия супругов Нисбет. — Осуществление наших планов в Афинах становится все более и более дорогостоящим. Нам приходится выплачивать жалованье огромному количеству людей, а турецкие чиновники требуют все более крупных взяток и платы за разрешение работать на Акрополе. Капитан-паша собирался было прийти мне на помощь, но не успел, так как его срочно отозвали в Египет.

— Какое это имеет отношение к моим родителям? — спросила Мэри, уже зная ответ.

— Мэри, мы нуждаемся в деньгах.

— Но мы и так немало получили от них!

Она так усердно трудилась, подготавливая их приезд, хотела их убедить, с одной стороны, в своем умении комфортабельно устроить посольских сотрудников и держаться на дружеской ноге с самыми знатными представителями турецкого общества, а с другой стороны, показать, что сумела достичь этого весьма скромными средствами. Мэри страшилась предстоящего разговора с отцом о деньгах. Мистер Нисбет предоставил жене и дочери всю роскошь, которой требовало их социальное положение, стараясь держаться при этом в необходимых пределах. «Роскошь, но умеренная» — этот лозунг был его девизом, и великие планы Элджина не могли, конечно, встретить у такого человека сочувствия.

— Мой отец считает, что он сделал более чем достаточно. Он уверен, что ты позволяешь себе слишком большие затраты. И он не отступит от своего мнения.

— Но разве мистер Нисбет не понимает, что такое долг истинного патриота? — спрашивал ее Элджин. — Не понимает, что каждый выделенный им пенс пошел на военные расходы армии генерала Аберкромби в борьбе с Наполеоном?

Это было чистой правдой. Элджин перевел огромные суммы денег английской армии в Египет. Генерал Аберкромби справедливо рассудил, что гораздо легче обращаться за деньгами на военные расходы в английское посольство в Турции, чем просить их у короля. Элджин уверял своих банкиров так же, как он уверял в том Мэри, что правительство возместит им затраты. Но пока военные расходы, вместе с афинским проектом и расходами на содержание посольства, заставляли семью Элджин постоянно ощущать нехватку денег. И только Мэри могла надеяться получить дополнительные средства.

— Твой отец должен понять, что британское правительство временно относится ко мне как к частному фонду, к которому можно обращаться по мере надобности.

Мэри не знала, что возразить Элджину. Лично ей отношение правительства к ее мужу казалось просто отвратительным, но Элджин не мог свести к нулю все расходы. Отчасти это происходило из-за его щедрости, примером которой был его подарок на ее двадцатидвухлетие. Изумруд был прекрасен, муж знал о ее слабости к красивым камням. Мэри и вправду обожала драгоценности и все-таки посчитала такой расход неразумным, особенно в это тяжелое время. Но разве может человек отказаться от прекрасного подарка, который муж этого человека гордо ему преподносит? Продолжая осыпать Элджина благодарностями, она по секрету написала лондонским ювелирам и поинтересовалась, сколько может стоить изумруд такой величины. Мэри предполагала, что, возможно, ей придется однажды расстаться с ним для оплаты других предприятий мужа.

Перед приездом родителей она спрятала изумруд подальше и, притворившись встревоженной, при первой же возможности обратилась к родителям с вопросом о деньгах.

Но мистер Нисбет тоже подготовился к дискуссии и прибыл в Константинополь со своими собственными вопросами.

— Я не спорю с тем, что лорд Элджин действует из самых что ни на есть патриотических побуждений, Мэри. Меня больше тревожат другие аспекты, — начал ее отец.

Мэри молчала, ожидая продолжения речи отца, но его прервала супруга.

— Он может лишиться Брумхолла! — воскликнула она взволнованно.

— Как это лишиться?

Элджин не упоминал ни о каких сложностях с его — их — поместьем в Шотландии.

— Они с мистером Харрисоном, архитектором, просто помешались на своих планах относительно Брумхолла.

— Грандиозных планах. Дорогая, выражайтесь более точно, — насмешливо произнес мистер Нисбет.

— Да, они их именно так и называют. Но осуществление этих грандиозных планов будет стоить им целое состояние, гораздо больше, чем они предполагали, — продолжала мать Мэри. — Банкиры Элджина принимают его долговые расписки, но из чистой любезности сообщили о них нам. Если Элджин не станет более осмотрительным и не умерит свои амбиции относительно этого дома, он лишится всяких средств задолго до окончания постройки и вынужден будет продать имение.

— И окажется не первым из расточителей-аристократов, попавших в такой переплет, — добавил мистер Нисбет. — На самом деле сметливые землевладельцы в округе поджидают подобные банкротства, чтоб приобрести землю по дешевке.

— Конечно, мы слышим разговоры, что идут в графстве, дорогая. Несчастная мать Элджина постоянно шлет ему письма, советуя урезать расходы по строительству, но он ничего и слышать не хочет.

— Его банкир уже послал ему предупреждение на этот счет. Он с тобой, конечно, не поделился этим известием, не так ли? Я не сомневался в этом, — поддержал миссис Нисбет ее муж.

Мэри не отвечала, обескураженная своей неосведомленностью в делах мужа.

Мистер Нисбет покачал головой.

— Точь-в-точь его отец. Упокой, Господи, его банкротскую душу.

— Но вы, конечно, не допустите, чтоб случилось наихудшее? С вашей дочерью и внуком?

Она каждый день мечтала о возвращении в Шотландию и о том, как они станут поживать в своем роскошном Брумхолле. Боже, да в своих фантазиях она уже украсила каждый его дюйм. Когда ей случалось проводить ночи без сна, в тоске по родным краям, она рисовала в воображении его комнаты, представляла, как задрапирует стены покоев прекрасными богатыми индийскими и турецкими тканями, как украсит окна своего будущего шотландского дома.

— Где же мы с сыном будем жить?

— Любой мужчина должен нести ответственность за своих жену и детей, — наставительно произнес отец. — И если ты дашь себе труд припомнить, то признаешь, что я тебя предупреждал.

Госпожа Нисбет бросила укоризненный взгляд в сторону мужа. Мэри понимала, что мать, конечно, не позволит ее отцу спокойно сидеть и смотреть, как Брумхолл идет с молотка и уплывает из рук Элджинов. Но мистер Нисбет имел свои резоны.

— Мне приходится заботиться о пропитании шестидесяти работников посольства, — сказала Мэри в надежде, что родители почувствуют, до чего ей приходится нелегко, — Вы даже не знаете, как я вынуждена экономить на всем.

— Зато я знаю, что ты позволила лорду Элджину нанять камерный оркестр.

Замечание отца Мэри сочла уж слишком колким. Разве он не понимает, что в их положении приходится заботиться и о престиже тоже? Все посольства проводят подобные развлечения, только правительство не хочет этого понять. Да Мэри и сама с радостью наслаждалась музыкой на своих вечерах. Она с трудом сдержала слезы, когда из-за отсутствия средств вынуждена была распустить небольшой оркестрик.

— Мне пришлось обидеть людей, когда я при найме на работу спрашивала, согласятся ли они получать жалованье прислуги, — пожаловалась она.

Нанять хороших музыкантов, которые согласились бы пойти на ее условия, было нелегкой задачей, и лишь спустя шесть месяцев Мэри была вынуждена признать поражение и отпустить их домой, в Англию.

— Лорд Элджин сообщил своему архитектору о том, что его люди разыскивают античные мраморы, с которых он велит сделать слепки и отослать в Шотландию для установки в его поместье. Разве такие экстравагантности необходимы? — спросила миссис Нисбет.

— Одни только транспортные расходы будут феноменально велики, — поддержал ее муж.

Мэри о таких планах не слышала.

— Ходят слухи, дочь, что цель его греческой экспедиции превратить Брумхолл чуть ли не в подобие афинских дворцов.

— Что за абсурдное предположение, — в сердцах возмущенно сказала Мэри. — Единственное, чего хочет Элджин, — это поднять уровень художественного образования в Англии, вот и все. В этой благородной задаче я его поддерживаю. И моя мама со мной согласна.

Она обернулась к матери:

— Или, мама, ты уже имеешь другое мнение об обязанностях доброй супруги?

Миссис Нисбет покраснела. Очевидно, она не забыла совет, который дала дочери, когда тема афинского проекта была впервые поднята в беседе между ними. Тогда Мэри была удивлена словами матери о том, что ей придется во всем поддерживать Элджина, но именно ими она руководствовалась в каждом своем решении со времени прибытия в Константинополь. Теперь, когда ее поддержка начинаний мужа стала так дорога и затруднительна, ей не хотелось, чтобы мать отступила от своих слов.

— Нет, я не переменила своего мнения. Разумеется, долг каждой жены — помогать мужу в его службе. Но цена, которую приходится платить тебе, является просто неразумной.

— К тому же долг доброй супруги и в том, чтоб пытаться умерять притязания мужа, — вставил мистер Нисбет.

— Моя мама справляется с этим долгом? — ехидно поинтересовалась Мэри.

— До сих пор в этом не было необходимости, — последовал быстрый ответ матери, но глаза она принуждена была отвести в сторону.

Мэри показалось, что в тоне миссис Нисбет мелькнуло легкое сожаление, смешанное с гордостью.

Действительно, Мэри следует обуздать непомерные запросы Элджина. Но разве экстравагантность его стремлений не является знаком незаурядности его натуры, с жадностью поглощающей все лучшее, что может предложить жизнь? Желание оставить свой след, хоть чуточку улучшив мир? Миссис Нисбет, возможно, и наслаждается трезвым подходом своего супруга к жизненным ценностям, но разве ей знакомо волнение, которое может дать такой человек, как Элджин? Счастье, которым он одаривает женщину как в интимных отношениях, так и в социальной сфере? Мать Мэри живет достойной и счастливой жизнью потому, что мистер Нисбет ведет свои дела, сохраняя взвешенную умеренность и практичность. Но здесь Мэри, украшение оттоманского двора, женщина, которую балуют вниманием самые высокопоставленные мужчины, находится в самом центре исторических событий. Нет, она не станет менять свои привычки и довольствоваться скучным и глухим прозябанием.


Они вырвали его у нее из рук, схватили хрупкое тельце, сорвали с головки крохотный кружевной чепчик, который прислала ее бабушка в качестве крестильного подарка, обнажив язвы, сплошь покрывшие фарфоровую кожу младенца. У нее не было сил ни сохранить ему жизнь, ни спасти своего первенца. Мужчина с телегой был сильнее ее, его ручищи вынырнули откуда-то из глубин оранжевого одеяния и выхватили у нее ребенка. Мэри хотела позвать мужа, но побоялась сказать ему о смерти их первенца. Она потеряла мужа и не сумела спасти сына. Как же она слаба, слаба физически и духовно. Она позволила себе наслаждаться ухаживаниями мужчин, которые были для нее чужими. Она оставалась здесь, принимая грошовые подарки из их огромных рук, надевала шелковые платья и вызывающе яркие драгоценности, любила плыть в паланкине над головами других людей — а ведь эти люди были ничем не хуже ее самой, — когда ей следовало настоять на том, чтобы Элджин увез ее и ребенка домой. Она так сильно тянула ребенка к себе, что боялась вырвать его хилые ручонки из суставов, и знала, что именно ее тщеславие, а не чума, не страшный яд, текущий в жилах половины населения этого города, погубили ее, а вместе с ней и ее сына. Она боролась изо всех сил, но мужчина с телегой был силен как бык. Она не смогла осилить ни его сопротивления, ни холодного обвиняющего взгляда его глаз. И она уступила, отвела взгляд от своего мальчика, когда его мертвое тельце оказалось брошенным поверх остальных детей. Она услышала глухой звук падения, звук, с которым дитя, которого она так недавно носила в чреве, упало в телегу.


Мэри проснулась задолго до рассвета и сбросила тяжелое одеяло, чувствуя приближение приступа удушья. Постаралась успокоиться, делая мелкие глотательные движения и мысленно обратив краткую молитву к Богу. Если она не будет слишком жадно хватать ртом воздух, возможно, Господь будет милостив этим утром и она преодолеет подступающий приступ.

Элджин уже проснулся и лежал на спине около нее, глаза его были открыты, руки подложены под голову.

— Ты чем-то взволнована. Приснилось что-то плохое?

По причинам, которые она даже себе не могла объяснить, ей не хотелось рассказывать ему свой сон. Ее ненаглядный сын спокойно спал рядом в колыбельке, но вина перед ним, которую она ощутила во сне, не оставила ее и наяву.

— Кошка твой язык проглотила?

Дыхание уже вернулось к ней, и Мэри сумела ответить.

— Да, какая-то чепуха. Что-то, как будто связанное с эпидемией оспы. Не помню, что именно.

— Ты слишком много думаешь об этом. Ни один человек из нашего окружения не имеет ни малейших симптомов заболевания.

— Это всего лишь случайное везение, — возразила она.

— Или же воля Провидения. Но на мой взгляд, скорее в этом заслуга здорового образа жизни, который мы ведем. Также важно и определенное развитие медицины и гигиены, конечно.

— Любимая жена великого визиря потеряла десять из своих одиннадцати детей. И я не думаю, что условия, в которых живем мы, сильно превосходят по удобству те, в которых живет Юсуф-паша и его дети.

— Возможно, это и так. Но что касается развития медицины и гигиены, тут, конечно, задает тон Британия, и ты, дорогая, не станешь спорить. Думаю, это очевидно.

— Но не глазам султана и его приближенных.

— Тем не менее беспокоиться нет причин.

— Элджин, появилась новая вакцина против оспы. Об этой новости сообщил мне доктор Скотт.

Вместо доктора Маклина в штате посольства теперь работал отличный, прогрессивно мыслящий врач. Доверие Мэри к этому новому человеку росло с каждым часом, проведенным в беседах с ним. Доктор Скотт был, безусловно, человеком идеи, к тому же, что тоже было немаловажно, руки у него не дрожали, когда он подносил лекарство.

— Формула этой вакцины стала известна от местных докторов в Константинополе, — продолжала Мэри, — но в последние несколько лет врачи и ученые в Англии заметно улучшили ее. Хоть ее применение имеет некоторые трудности, доктор Скотт уверен в эффективности вакцины.

— И впрямь, Мэри, настали времена потрясающих научных открытий.

— Тебе не кажется, что мы могли б оказывать более заметное влияние на ход жизни в этом городе?

Элджин расхохотался.

— Ты имеешь в виду создание радикально нового союза между Портой и Великобританией? Помимо того шага, который ты сделала, оказавшись первой европейской женщиной, ступившей за порог гарема? И приобретя дружбу и преданность его владыки, одного из самых могущественных людей в Турции? Послушай, Мэри, скажи мне, какие еще цели ты преследуешь?

Мэри не хотелось признаваться в том, что она действительно имеет некоторые желания, которые могут идти вразрез или быть для нее более важными, чем желания самого Элджина. В последние дни его так легко расстроить. Кратковременное улучшение, наступившее после рождения ребенка, миновало, и Элджина снова стала одолевать лихорадка. Едва ли не каждый день его мучили озноб или жар, мучительно болели суставы. Он стал страдать от таких же приступов удушья, которые досаждали Мэри. А прекрасный орлиный нос, которым так восхищалась Мэри в дни ухаживания, почти напрочь исчез, так сильно изглодала его болезнь, не поддававшаяся никаким, даже самым сильнодействующим и новейшим препаратам.

— Я просто подумала о том, что мы могли б использовать влияние, которым обладаем, и сообщить здесь о новой вакцине.

— Дорогая, предупреждаю, ты затеяла опасную игру. Действие вакцины не доказано, и применение ее может оказаться чрезвычайно опасным. А если ты поинтересуешься моим мнением, то я скажу, что не особенно в нее верю. Ее действие не основано на разумных основаниях. Кто доказал, чтоб заражая пациента тяжелой болезнью, можно тем самым снасти его от нее? Если вакцина будет тут испытана и принесет кому-либо из близких султана вред, разве можно предсказать, чем это обернется? Кто знает, какие обвинения последуют и какое они вызовут наказание? Ты доверяешь этим людям, Мэри, но потому, что ты сама — честное и любящее существо. Но должен тебя предупредить, что в душе здешние жители глубоко отличны от нас. Жизнь человеческая тут не слишком в цене и головы легко слетают с плеч. Людей бросают в тюрьмы по одному только подозрению, и никто не спешит их оттуда вызволять. Будь предусмотрительна хоть раз в жизни.

— Ты совершенно прав, Элджин. А я просто наивная дурочка, сама знаю. Но я так горюю из-за того, что оспа здесь просто косит людей. И если есть даже малый шанс на то, что я смогу облегчить горе матерей, видящих, как жатва смерти уносит их детей, я предприму все, что в моих силах.

— Разумеется, — сказал Элджин.

— А теперь, может, нам еще немного поспать?

Ночные страхи оставили ее, рассвет еще не занимался.

— Боюсь, мне не заснуть больше. Вчера мне доставили известие, которое надолго лишит меня сна.

Элджин говорил, не открывая глаз, будто боялся, что если он их откроет, то факт, о котором он не хотел сообщать, станет реальностью.

— Наполеон со своей эскадрой находится в Тулоне. Есть сведения, они доставлены нашими людьми и им можно верить, что он намерен высадиться в Греции. Этот человек давно строил такие планы.

От страха внутренности Мэри сжались. Казалось, война настигает их.

— Но что это может означать для нас? Для Турции? Она будет следующей страной, на которую он собирается напасть? Эджи, в таком случае мы должны уехать отсюда. Здесь становится опасно. Или, по крайней мере, мы должны отправить нашего ребенка с моими родителями на родину.

— Что с тобой, Полл? Такая пугливость на тебя не похожа.

— Думаю, это материнство сделало меня трусливой.

— Похоже на то. Что иное могло случиться с той отчаянной девчонкой, которая хлопала в ладоши от азарта, когда наблюдала за преследованием французского военного корабля?

В тоне Элджина как будто звучало некоторое сожаление о том, что та сорвиголова, на которой он когда-то женился, исчезла.

Мэри знала, что теперь ее переполняют опасения и осторожность. Трудные роды дали опыт страданий, которого не знала прежде беззаботная жизнь. Мэри не могла отрицать, что зловещие страхи окрасили как ее сны, так и ее действительность. Лучше быть поосторожней, чем впоследствии сожалеть о легкомыслии. И если уж она верит в свои предчувствия, то не оставит их без внимания.

— Но для паники нет оснований, — продолжал Элджин. — Я получил предписание отправить кого-нибудь из своих сотрудников в Грецию с предупреждением турецким властям, управляющим этой провинцией, о нежелательности их переговоров с французами. Но ты же знаешь, каковы эти люди. Несколько монет переходят из одних рук в другие, и все наши долгие усилия по созданию англо-турецкого альянса идут прахом. Я намеревался послать туда Морьера, но он отправился в Египет. Кажется, следует обдумать кандидатуру преподобного Ханта для поездки в Грецию.

— Если только его дипломатические дарования превосходят его способности как проповедника. Если ты позволишь ему произносить речи перед турецкими чиновниками, завтра же вся Греция заговорит по-французски.

Элджин выдавил из себя кривую улыбку. Наконец он открыл глаза, но Мэри не видела в них супружеской теплоты.

— Ты ведь понимаешь, не так ли, что мы должны сделать все возможное и поспешить с афинским проектом? Если Наполеон высадится в Аттике, все будет кончено. Наших людей из Акрополя тут же вышвырнут, если не бросят в тюрьму или вообще не прикончат. Французы захватят все плоды их работы вплоть до последнего рисунка. Все, что уже сделано, все, что приобретено, все, над чем мы трудились и — как это ужасно, Мэри! — за что платили собственными деньгами, все пропадет. Мы не должны позволить такому случиться.

— Но что мы можем сделать?

Она еще не сообщила Элджину об итоге переговоров с родителями.

— Тебе это и самой известно. Пока твои родители здесь, мы должны внушить им, насколько срочно нужно закончить нашу работу. Надо, чтобы они поняли: все поставлено на карту.

— Я говорила с ними. Они не расположены оказывать дальнейшую материальную поддержку, — неохотно произнесла Мэри.

— Но это просто невозможно. Ты рассказала им обо всем, что знаешь? Объяснила, как серьезно обстоят наши дела?

— Думаю, что я сумела объяснить им главное, суть дела. Но, видишь ли, они сильно обеспокоены твоими незадачами с домашним строительством.

Она давно выбирала наиболее подходящий момент для разговора о Брумхолле. Мысль, что им, возможно, предстоит потерять родное гнездо, была непереносима для нее.

— О чем ты говоришь?

— Родители боятся, что вследствие перерасхода тебе придется продать Брумхолл.

Он подозрительно уставился на нее.

— Откуда они это взяли?

— Надеюсь, ты не думаешь, что твоя жена станет пугать тебя лживыми угрозами? Им это стало известно от твоих банкиров и кредиторов в Эдинбурге. Похоже, вся Шотландия в курсе предстоящего несчастья. Все, кроме, разумеется, твоей жены.

Она была уверена, что Элджин вспылит и разразится негодованием, но он продолжал совершенно спокойно:

— Я бы от души желал, чтоб и моя жена, и ее родственники не слушали досужих сплетен.

— Но они и не слушают сплетен! — вспылила она сама, потеряв терпение. — Перед их глазами закладные бумаги.

— Мэри, скажи, пожалуйста, ты представляешь себе важность нашей нынешней позиции? Разве ты не догадываешься, как резко возрастет ко мне доверие, когда я окончу здесь службу? Все меры, предпринятые генералом Аберкромби, стали возможны только благодаря той помощи, которую мы ему оказали. Мы оба, ты и я, работаем ради победы над Наполеоном.

— А откуда ты знаешь, что Англия победит?

Элджин выпрямился, рука его легла на сердце, будто он выступал на трибуне перед иностранными представителями.

— Англия победит, поскольку обладает более высокой культурой, дисциплиной и моралью, чем французы. Это совершенно очевидно, и просто непатриотично предполагать обратное. Когда же придет день победы и все рисунки и слепки окажутся у нас на родине, нашим усилиям отдадут должное.

Он выбрался из постели и стоял перед женой, уперев руки в бока.

— Разве ты не понимаешь, что мы с тобой будем нуждаться в жилище, соответствующем нашему новому положению? Разве можно вернувшись на родину с почестями и славой, довольствоваться каким-то обшарпанным арендованным жильем? Ты этого хочешь для себя и своих детей? Разве такого дома заслуживает тот, кто благородно служил своему королю?

Мэри лежала притихнув. Снова, в который раз она недооценила мужа. Конечно, Элджин продумал все возможные возражения, которые могут выдвинуть родители его жены. Решение, принятое им, основывается на непреложных фактах и вере как в самого себя, так и в Великобританию, чьи интересы он назначен оберегать и представлять. А она не сумела должным образом доказать его правоту перед своим отцом, принявшим окончательное решение, и теперь никакими силами его не разубедить.

— Но ты должен понять и их точку зрения. Отец составил свой капитал самыми рассудительными и благоразумными мерами, трезвым отношением к денежным средствам, а не героическими актами патриотизма. Он настоящий прагматик.

— Мэри, Ханту понадобятся огромные средства, когда мы снарядим его в Грецию. Только деньги могут купить нам расположение пашей, турецких наместников в Греции. Кроме того, нам придется удвоить наши усилия в Афинах, чего бы это ни стоило. Туркам нет дела ни до одного произведения искусства. Они с радостью продадут весь Парфенон за пригоршню монет французам, если те, конечно, не дадут себе труда просто захватить греческие сокровища по праву победителя.

Очевидно, Мэри задержалась с ответом, потому что он добавил:

— Честно. Ты со мной согласна? Мы зашли слишком далеко, отступать поздно.

— В таком случае поговори с моим отцом ты. Со всей откровенностью. Ты должен внушить ему, что твоя карьера еще впереди, что та репутация, которую ты зарабатываешь именно сейчас, составит тебе имя в глазах его величества.

В конце концов, его неудача будет провалом не только его, но и ее тоже, и их обожаемого внука.

— Я поговорю с твоим отцом, Мэри, но у меня есть лучший план. Давай устроим им поездку в Афины вместе с нашим Хантом. Организуем это путешествие, дадим возможность оценить величие античных сокровищ. Думаю, что ни один человек на свете, тем более твой отец, не сможет устоять перед подобным великолепием и не пожелать участвовать в его спасении. В этих античных развалинах есть что-то абсолютно неотразимое. Степень их совершенства заставляет человека стремиться к обладанию ими.

— Нет, ты не понимаешь моего отца, — сказала Мэри. — Он считает подобные вещи чрезмерными, отдавая предпочтение необходимому. У него нет ни малейшего интереса к романтике или роскоши.

— Я, может, и не понимаю твоего отца, но ты, дорогая, не понимаешь честолюбия мужчин. В том, что касается славы, мы все одинаковы. Ты лучше беседуй со своей матерью, а мне предоставь мистера Нисбета.


Капитан-паша обратил внимание на уныние, завладевшее Мэри после отъезда родителей, и заявил, что озабочен ее грустным видом. Он отправил чете Элджин послание с приглашением на обед, приписав в конце, что намерен сообщить им приятную новость. Оба долго ломали головы, что это могло значить: планирует ли паша преподнести им еще какой-нибудь необычный подарок, чтобы увидеть выражение счастья на лице Мэри? Не так давно он подарил Элджину корабль с великолепной оснасткой, соперничающей с оснасткой самых знаменитых судов в мире. Теперь Элджин мог совершать любые поездки в водах Оттоманской империи.

«О чем же может идти речь в данном случае?» — недоумевала Мэри.

Им уже посылали драгоценности, лошадей, седла, бесценные ткани, ковры, редчайшие специи Востока, но главным, чем дарил их паша, были его дружба и влияние. Мэри считала, что дары становятся излишними. Каждый раз, когда паша преподносил ей нечто новое и экстравагантное, ее женское тщеславие ликовало, но в то же время страдала шотландская практичность. Ей казалось, что наступил предел и она больше не должна принимать никаких подарков. Или, по крайней мере, воздерживаться от проявлений бурного восторга.

Но в тот вечер, после завершения обеда, когда был подан кофе, паша не стал делать никаких подарков, а объявил, что госпожа валиде-султан, мать великого султана и по традиции самая влиятельная из женщин империи, расспрашивала его о леди Элджин, о которой так много и неустанно говорят.

— Превосходно! — воскликнул Элджин. — Мэри, ведь госпожа валиде опекает Акрополь.

Он обернулся к хозяину:

— Вы ведь знаете о том, как жизненно важно для меня предприятие, которым заняты мои люди в греческой столице?

— Госпожа валиде-султан намерена пригласить госпожу Элджин в свои покои во дворце и дать ей частную аудиенцию, — продолжал паша. — Она уже год, как слышит о леди Элджин и хотела б видеть ту, которая покорила все сердца в городе. Я намеренно дал вам знать о предстоящем приглашении заранее, поскольку осведомлен о том, какую важность дамы придают таким вопросам, как наряды и украшения.

— Является ли такое приглашение обычным явлением при дворе султана? — Задавая этот вопрос, Элджин почти был уверен в ответе, который получит.

— Ни в коем случае. Ваша супруга будет первой европейской гостьей, которая посетит гарем султана, — ответил паша и улыбнулся Мэри, будто это приглашение было результатом его хлопот. — Это высочайшая честь для вас, госпожа супруга посла, как, впрочем, и для любой другой женщины.

Позже в тот же вечер, когда супруги остались наедине, Элджин выразил свой восторг более откровенно:

— Чем больший интерес при дворе султана ты вызываешь, тем верней обстоят наши дела в Афинах. Главное сейчас — это время, Мэри. Срок моих полномочий подходит к концу. И наше предприятие тоже.

— Конечно, — согласилась Мэри.

Ей хотелось сказать это поласковее, но на самом деле она была раздосадована отношением мужа: каждый ее успех он воспринимает только как средство для достижения своих собственных целей.

— И я думаю, что мне следует воспользоваться моим визитом к госпоже валиде и донести до нее идею о вакцине.

— О, мы же об этом говорили, — вздохнул Элджин. — Пожалуйста, не теряй из виду основное. Один ошибочный шаг с вакциной — и все предприятие окажется под угрозой. На карту поставлены постройки времен Перикла.

В тот вечер муж не пил много, и Мэри решила воспользоваться его благодушием.

— Я вижу, что, несмотря на твою любовь к делам Перикла, его слова ты не очень-то высоко ценишь.

— О чем ты говоришь, Мэри?

Он бросил на жену опасливый взгляд.

— Я дочитала книгу Плутарха «Жизнь Перикла». Помнишь, как он выразился в своей знаменитой траурной речи? Перикл сказал, что лучшая из женщин — та, о которой меньше всего говорят. Неважно, дурные это разговоры или хорошие. Весь Константинополь столько сплетничает о твоей жене, что слухи докатились даже до госпожи валиде, а ты и внимания не обращаешь.

— Зато о жене самого Перикла, можешь назвать ее как хочешь — любовница, наложница, куртизанка, так вот, о ней сплетничали не только в Афинах, но и по всему Пелопоннесу. Очевидно, Перикл имел в виду что-то совсем иное.

— Но известность, которую приобрела Аспасия, доставила много проблем Периклу. Его даже обвиняли в том, что из-за нее он начал войну с Самосом. Интересно, может быть, и вправду для женщины небезопасна известность любого рода? Не об этом ли и говорил он?

Она припомнила Эмму Гамильтон. О королеве, супруге Георга III, в лондонском свете говорили меньше, чем об этой женщине. Но при всем том, что сплетни были нескончаемы, о добрых делах «этой особы», тех, которые сэр Уильям так расхваливал перед Элджином, не упоминал ровным счетом никто. Как видно, эти дела никого не интересовали, в то время как сплетни о ее частной жизни, которую надлежало бы держать в секрете, регулярно обсуждались и на страницах журналов, и в салонах по всему континенту. Парадокс, да и только.

— Мне иногда кажется, что о женщинах отзываются лишь уничижительно. О респектабельных же дамах просто никто и не удосуживается вспомнить.

— Боже, да вы, женщины, сегодня — во всяком случае, европейские женщины — связали нас, мужчин, по рукам и ногам. Разве ты не согласна? Полагаю, что Перикл, например, был главой в собственном доме, если уж он являлся главой афинского правительства. К этому стремлюсь и я, хоть главой правительства не являюсь.

— Ты мне, право, льстишь, — промурлыкала Мэри. — Я уж точно не глава посольства, как и нашего хозяйства, по сути.

— И мы постараемся сохранить это положение как можно более долго, не так ли? Несмотря на любые посторонние помехи.

— Думаю, мы его сохраним.

— Но не забудь, пожалуйста, моя милая Полл, что, хоть Перикл и был отчаянно влюблен в Аспасию, афинские поэты называли ее не иначе как бесстыжей шлюхой. Так что давай позаботимся о том, чтоб о тебе не говорили уж слишком долго.

— Хорошо, — рассмеялась Мэри. — Отличная мысль.

Ей хотелось спросить у мужа, какой стратегии им придерживаться и какую часть своих планов он намерен претворить в жизнь, пока не начнет оберегать ее репутацию, но Элджин вдруг зевнул. Поэтому вместо продолжения беседы она коснулась губами его щеки и повернулась на другой бок.

Но сон не приходил, и Мэри прекрасно знала тому причину. Она не спала вот уже три ночи, ровно с тех пор, как начала подозревать, что вновь беременна. Ее обычные недомогания запаздывали на десять дней, и если тело еще не дало ей почувствовать своей тягости, душой она уже приняла этот сигнал. Мэри понимала, что крошечное семя брошено и готово дать всходы, но откуда ей это известно, она не могла бы сказать. У нее пока не было отчетливого предчувствия, но неопределенное женское чутье, сопровождающее самые важные моменты в жизни — рождения, смерти, зачатия — подсказывало ей, что произошло.

Всем сердцем Мэри надеялась, что недавний ночной кошмар был навеян всего лишь материнскими страхами, основанными на слухах о болезнях и соображениями о необходимой осторожности, а не страшным предчувствием.

Но как знать? Предугадать Божью волю не дано никому. Неважно, насколько счастливой она себя чувствовала, неважно, насколько усердно она молилась, с чего Господь станет защищать ее от того, что Он посылает тысячам другим матерей? По Его воле она испытала такие мучения во время родов, вполне возможно, они были предупреждением о том, что им с Элджином не следует мечтать о большой семье. Но муж ее не хотел об этом и думать. Относя ее переживания к области обычных суеверных страхов, он превыше всего ставил логику и разум, которые ценил так же высоко, как любой мужчина их века. Мэри пыталась подбодрить себя мыслями о появлении в их семье еще одного здоровенького краснощекого младенца, но пережитое страдание не оставляло ее, как будто тело в себе самом хранило память о прошлых болях.

Она ведь чуть не умерла тогда. Неужели Элджин не любит ее? Или же для него она всего лишь сосуд, машина, вынашивающая его детей? Допускать даже тень подобной мысли ужасно. Она уверена, что это не так. Он любит ее, конечно любит. Но в чем же тогда причина испытываемой ею тревоги?

Нужно спросить об этом его самого. Что, если малыш Брюс осиротеет из-за того, что она погибнет следующими родами? Эти закончились и впрямь прекрасно, но все могло пойти по-другому.

«Неужели ты хочешь остаться один? — хотелось ей спросить у мужа. — Проводить в одиночестве дни, одному принимать гостей, одному делать визиты? Присматривать за хозяйством и беспокоиться о шестидесяти сотрудниках?»

Мысли о собственной огромной ответственности переполнили ее ум, она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Писано в Афинах, июнь 1801 года

Милая наша дочь, мы счастливы сообщить тебе, что архиепископ Афинский осчастливил нас необыкновенной ценности подарком. Как нам сказали, преподнесли нам его, чтоб почтить твою известность и влияние. Возможно, что такой поступок архиепископу был подсказан самим капитан-пашой или даже султаном. Во всяком случае, милая наша дочь, мы чрезвычайно горды тем, что ты имеешь возможность оказывать услуги нашей дорогой родине, и тем, что ты доставила почести своей родной семье.

Этим драгоценнейшим подарком является трон гимнасиарха[30], на котором полагалось сидеть судьям во время древних панафинских игр, которые каждые четыре года проводились в Акрополе. Именно это торжественное событие изображено на фризе работы Фидия, украшающем Парфенон, хоть часть которого и лежит в руинах, но зато оставшееся весьма прекрасного вида. Конечно, тебе, дочь, об этом известно, ибо, как сообщил нам преподобный Хант, ты изучала труды древних греков с настойчивостью настоящего ученого. Он даже сказал, что Перикл и Фидий, которым мы обязаны самим существованием шедевров архитектуры и ваяния в Афинах, так сильно интересуют леди Элджин, что она изучила труды Геродота, Плутарха и других античных историков с жадностью, которую редко можно наблюдать. Мы очень гордимся тобой, наша дочь.

Трон же этот имеет прекрасную резьбу с изображением священной оливы, а также совы Минервы, венка, присуждавшегося победителю, кубка со священным маслом и треножника, а также и другие превосходные символы и изображения. Сиденье этого трона, конечно, сильно изношено, но деревянная резьба в отличном состоянии. Мы поставим его в саду и будем наслаждаться видом этого произведения античного искусства все дни нашей жизни. Мы также благодарим тебя и твоего супруга за организованную для нас поездку.

Сейчас мы собираемся проследовать на Мальту, где нам предстоит выдержать карантин против оспы, прежде чем отправимся обратно на континент.

Дедушка и бабушка шлют многочисленные поцелуи своему любимому внуку.

Твои любящие мама и папа

Писано в Афинах, июль 1801 года

Уважаемый лорд Элджин, мистер и миссис Нисбет были настолько любезны, что включали мистера Карлайла и вашего покорного слугу во все свои развлечения и путешествия. Связь мистера Нисбета с вами, милорд, открыла его милости все двери как Акрополя, так и других достопримечательностей древней столицы. Ныне Афины Перикла предстали передо мной во всей своей первозданной красоте.

Храм богини Афины, называемый Парфенон, я не могу описать словами, достойными того впечатления, которое он производит. Могу только сказать, что это самое волнующее воплощение союза красоты и простоты, какое только можно вообразить. К несчастью, Парфенон и знаменитый Великий портал, который древние называли Пропилеи, и все то, что находится внутри стен Акрополя, сейчас используется турками в качестве крепости и наводнено мелкими торговцами и надменными янычарами. Пренебрежение, в котором каждый день находятся эти величайшие из монументов, больно даже описывать.

Солдаты распродают фрагменты этих строений любому желающему. Каждый путешественник в меру сил добавляет разрушений в общую картину. Турки сбивают головы со статуй. Известны примеры, когда они разрушали даже сами статуи и другие архитектурные сооружения для того, чтоб добыть скрепляющий их свинец и обратить его в боеприпасы. Камни со стен и колонн были использованы при постройке тех жалких жилищ, в которых обитают эти дикие люди. Засвидетельствовать все оскорбления, которым подвергаются прекрасные творения, невозможно.

Парфенон Фидия, бесспорно, находится в состоянии разрушения. Мы должны действовать немедленно, дабы сохранить то, что уцелело, и завершить важную работу, начатую вашей милостью. Турецкие чиновники ежечасно чинят препятствия вашим художникам и модельщикам. Комендант не позволяет никому даже приближаться к Парфенону без фирмана самого султана. Фирман — это письменное разрешение, подписанное и снабженное печатью повелителя. Без такого фирмана эти великие барельефы, величественный фриз, метопы, статуи богов на фронтонах — последние уцелевшие чудеса древней цивилизации — не могут быть ни срисованы, ни отлиты в копиях вашими сотрудниками.

Каждый день, что они проводят в бездействии, несет потенциальные разрушения этим творениям, ибо кто знает, что может случиться завтра? Комендант собственноручно сбил с постамента одну из статуй, чтоб свинцом с нее набить свой пистоль. Действовать надо без промедления, уверяю вас.

Остаюсь ждущим ваших дальнейших распоряжений.

С уважением,

преподобный Филипп Хант


— Разве это не разрывает сердце? — спросил Элджин у жены. — И это сведения из первых рук. Как непереносимо узнать о печальной судьбе Афин времен Перикла и Фидия!

Элджин имел вид человека, которого постигло крайнее горе.

Мэри внимательно прочитала письма — оба пришли с одной почтой, — как и частное письмо от ее отца Элджину. В последнем мистер Нисбет сообщал о новых, выделенных им фондах на афинский проект, который Элджин с такой похвальной смелостью — по оценке Мэри — продемонстрировал перед ним. Кроме того, ее отцом были предложены дополнительные средства на содержание посольского штата.

Она подивилась тому, как ловко Элджин разыграл свои карты. Энтузиазм, который испытывал ее отец, обуревающие его чувства читались буквально в каждой строчке письма. Элджину удалось отыскать подход к нему, понять, как разжечь интерес даже такого расчетливого и скептичного человека, как мистер Нисбет. Информация же, сообщенная Хантом о плачевном состоянии греческих памятников, только помогла Элджину утвердиться в его стремлении сохранить для будущих поколений хотя бы то немногое, что возможно.

Должно быть, Мэри ошибалась, считая его увлечение чрезмерным. Цели мужа были несомненно достойными, раз уж ее отец принял участие в этом проекте. Может быть, женщинам несвойственны мудрость или предвидение, которые позволяют оценить такие возвышенные стремления и предугадать их воплощение? Женщины фокусируют внимание на частностях, на таких домашних заботах, как личный покой, комфорт, безопасность. Может, им следует оставить тревога большого мира мужчинам, которые, кажется, не знают границ в преследовании кажущихся недостижимыми целей. Наверное, это и есть путь, по которому в мир приходят перемены. Возможно, склад ума Аспасии представлял собой уникальный случай и был адекватен мужскому, и именно тем она покорила Перикла. Могла ли Мэри Нисбет, обычная шотландская девушка, надеяться достичь такого величия духа?

Руины когда-то величественных Афин должны быть спасены. Славу этого города следует сберечь, его красоту подобает сохранить для будущего, как об этом мечтает Элджин. Чувства, которые сейчас испытывает ее отец, — это такой же подъем духа, который прежде вселил в нее Элджин. Отец видел величие Афин настолько мощным, что это заставило его пообещать зятю помощь. Каковы бы ни были личные потребности и желания Мэри, она должна все их — даже ее жизнь, если будет нужно, — оставить и помнить только о том, что она соратник Элджина в его исторической миссии.

Афины, шестой год тридцатилетнего перемирия со Спартой

Перикл отсутствовал уже долгие месяцы, и я старалась отдавать как можно больше времени занятиям с учениками и клиентами, чтобы не тосковать в одиночестве. Он отбыл с афинской флотилией для подавления мятежа на Самосе. Афины силой сумели свергнуть мятежный режим и привести к власти правительство, готовое сотрудничать с ними. Но население острова еще не примирилось с произошедшим, поэтому Перикл решил подвергнуть Самос блокаде и вынудить островитян к капитуляции. Блокада все длилась и длилась, и в Афинах стали роптать против подобной меры. Издержки оказались огромными, как человеческие, так и денежные ресурсы были исчерпаны, а поскольку война шла у чужих берегов, большинство афинян уже позабыли о ее целях и только беспрестанно жаловались на рост налогов.

В эти дни я старалась пореже покидать дом, избегая слышать критику в адрес Перикла, и посвятила себя изучению проблем — и романтического плана, и сугубо практических, — которые заботили мужское население Афин. У меня сложилась такая репутация, что люди стали обращаться за советом в вопросах брака и любовных отношений. Они спрашивали, как выбрать невесту, как отличить честную сваху от слишком уж хитроумной, и о том, как управлять домашним хозяйством после женитьбы. Отцы присылали ко мне своих сыновей обучаться ораторскому искусству, умению добиваться успеха в любовных беседах и публичных выступлениях. Я была счастлива оказать посильную помощь. Хоть в законном супружестве мне судьбой было отказано, наш союз с Периклом был счастливым, и я не хотела видеть ни одного юноши или молодой женщины томящимися в несчастном браке.

— Не вздумай слушаться свахи Кассандры, когда она станет рекомендовать невесту твоему сыну, — сказала я однажды одному богатому отцу застенчивого и робкого юноши по имени Лисандр.

Некоторое время назад я учила Лисандра произносить речи, в частности цитировать аксиомы Семи Мудрецов, и прониклась к нему симпатией.

— Эта женщина не скажет тебе правды о девушках, она берет взятки и за это возносит фальшивые хвалы, называя красавицей безобразную, а глупца умником.

Я всегда советовала юношам уделять внимание образованию невесты, если она выходила замуж невеждой.

— Деятельность мужа приносит в дом деньги, но лишь осмотрительность жены в ведении хозяйства сделает его благополучным, — говорила им я. — Мне известно, что большинство женщин не разбираются в науках, но жена, умеющая читать, писать и считать, знающая, как вести расходные книги, — настоящий клад для мужа. Таких жен следует ценить на вес золота.

Эти соображения подсказывал мне здравый смысл, но люди почему-то воспринимали их как откровения мудрости из божественного источника.

Я не брала денег за свои услуги. Если бы я так поступала, меня бы подвергли суровой критике. Софисты иногда вызывали презрение за то, что облагали своих учеников платой. А для женщины принять деньги за деятельность, которой она отдавала свое время, означало быть поставленной на одну доску с городскими шлюхами. Я же, которая жила в доме самого уважаемого человека в городе, должна была проявлять максимальную осторожность.

Замкнутый образ жизни не избавлял меня от выслушивания нападок в адрес Перикла. Люди, которые приходили ко мне в качестве учеников или клиентов, приносили с собой сплетни и рассказы о событиях дня. Так однажды до меня дошла новая молва, которая, видимо, уже полнила не только Афины, но и все греческие полисы.

— Правда ли, что Перикл затеял войну с Самосом из-за тебя? — вдруг спросил меня человек, с которым я только что беседовала об устройстве его брака.

— Что ты такое говоришь?

Я впервые услыхала, что военную экспедицию Перикла относят на мой счет.

— Так болтают на рынках. И я слышал, что такое предположение было даже выдвинуто перед Народным собранием. Говорят, что Перикл решил наказать самосцев не за их мятеж, а за то, что они объявили войну Милету. Все знают, что ты родом из Милета, поэтому легко установили причину войны.

— Они говорят это, наверное, в шутку, — сказала я. — Перикл отправил к острову флотилию потому — и только потому! — что Самос подрывает авторитет Афин. Афины и союзнические города обратились к нему с просьбой защитить их интересы и подчеркнуть верховенство Афин. Но теперь они же его упрекают за это и возводят безосновательные обвинения именно за то, что он действовал по их мандату.

— Я не возвожу обвинений, Аспасия. Я лишь повторил тебе то, что слыхал на рынке.

— Понимаю. И так как это обвинение — откровенная бессмыслица, думаю, оно завянет, не успев расцвести.

Сказав так, я поспешила поскорей выпроводить его из дома, не желая показать, до чего расстроена.

Мой образ жизни стал еще более затворническим, я даже не замечала, как бежит время. Однажды, сидя во внутреннем дворике, я заметила, каким теплым стал воздух, и с удивлением припомнила, что до Элафеболиона, первого весеннего месяца, остается всего десять дней и что надвигаются Великие Дионисии, праздник возрождения жизни после уныния зимы. В самый канун праздника, устав от одиночества, я надела маску и выскользнула из дома, чтобы посмотреть, как старинный священный образ Диониса торжественно провезут в колеснице по улицам. На передней части этой колесницы обычно устанавливают голову мула, украшенную плющом, виноградными лозами и гирляндами фруктов. Ядро дионисийского культа составляли женщины, но им не разрешалось участвовать в уличных процессиях, исключение из этого правила делалось лишь для уличных женщин, нищенок и торговок, привозивших в Афины свой товар. Я взяла с собой Хилариона из Газы, юношу, служившего в доме Перикла. Ему было всего семнадцать, но он выглядел крепким, умел обращаться с ножом и мог служить мне защитой. В дни праздников это было нелишним, ибо на улицах, запруженных хмельными, возбужденными мужчинами, одинокая женщина могла подвергнуться нешуточной опасности.

Мы шли за процессией до самого театра Диониса, где священнослужителями культа тайно совершалось жертвоприношение. В качестве жертвы обычно служил козел, которого закалывали на алтаре, размещенном в центре сцены. Как только этот обряд заканчивался, начинались театральные представления, и я надеялась, что смогу побывать хоть на одном из них даже в отсутствие Перикла.

Мы с Хиларионом отправились домой, не став дожидаться разгула веселья, когда в сумерках мужчины начинают бегать с факелами по улицам, распевать гимны, посвященные богу веселья, и искать повод для потасовки или пьяного дебоша.

За последующие дни я не посетила ни одного из театральных представлений. Предыдущие два года я побывала на многих из них, но тогда я приходила с Периклом, что гарантировало мне безопасность. Теперь же, в его отсутствие, да еще когда по городу гуляет этот глупый слух, я не хотела подвергать себя открытому риску. Но на четвертый вечер празднеств Фидий неожиданно пригласил меня пойти на комическое представление, пообещав сопровождать. Я подумала, что театральное действо — во время него актеры в гротескных масках обычно выкрикивали смешные дерзости, трясли фальшивыми, карикатурной величины фаллосами — может развеселить меня. В комедиях, как правило, высмеивались знатные и видные горожане, те, кто и в обычной жизни был на языке у всех. Все это делало комические представления привлекательными.

Когда-то Перикл впервые приобрел известность, финансировав постановку пьесы Эсхила «Персы», и именно тогда сам воспылал страстью к театру. Это увлечение делила с ним и я. Мы провели немало дней и ночей, наслаждаясь плодами трудов лучших драматургов и актеров Афин. Обычно женщинам не дозволялось посещать театральные представления; стоило им появиться среди зрителей, как поднималось всеобщее шиканье и не утихало до тех пор, пока они, скрыв лицо покрывалом, не уходили. Конечно, мужчины часто приводили своих любовниц, да и жрицы храмов сидели в отведенном им переднем ряду по соседству с первыми лицами города. Так как меня ославили куртизанкой, то никому не было дела до того, что я разделяю с мужчинами их привилегию развлекаться.

В этот вечер из уважения к отсутствующему Периклу его место было оставлено пустым. Пока мы с Фидием проходили меж зрителей, я чувствовала, что на нас устремлены десятки глаз, но это не было для меня чем-то новым. Известная как любовница первого лица в городе и к тому же женщина-философ, я всегда была темой досужих сплетен и разговоров. Дом Перикла посещали многие, и так как я всегда принимала участие в их беседах, то постепенно стала чувствовать себя своей в компании мужчин. Без сомнения, стоило им оставить общество Перикла, они позволяли себе грубые намеки в мой адрес, но в моем присутствии обращались ко мне с уважением и почтительно.

Как только мы заняли свои места, представление началось. Нам показали пантомиму, изображавшую состязание боксеров, и смотреть на эту пародию было много забавней, чем наблюдать за настоящим спортивным поединком, когда тела боксеров покрываются кровью и опухают от ударов. Как славно наслаждаться ловкостью и артистизмом бойцов без кровопролитной драки. В тот вечер актеры выступали особенно хорошо, двигаясь в такт музыке флейт и цимбал, которые сопровождали каждый их выпад подчеркнуто звучным аккордом. Следующим было выступление танцоров. Их обнаженные тела, прикрытые лишь легкими шарфами, красиво двигались, изгибаясь в подражание змеям. Выступление танцоров сопровождалось барабанной дробью. Публике так понравилось их мастерство, что она потребовала повторения танца.

Наконец началось комическое представление. Я уселась поудобнее, желая насладиться им сполна. Установленные на арене декорации изображали фасады трех домов, скаты крыш также были отлично видны зрителям, чтобы актеры могли изображать подглядывание и подслушивание или театральное бегство от преследования — трюки, которые присутствовали почти в каждой комедии. Размещенный высоко над сценой балкон символизировал небеса и был украшен пухлыми облаками и цветами. На таком балконе по ходу действия пьесы могло появиться божество, и раз балкон был сооружен на сцене, значит, в сегодняшней комедии будут высмеяны даже обитатели божественного Олимпа. Я любила те недоразумения, неожиданные повороты событий и путаницу, которые обычно составляли суть комедии. Тяжелое настроение, владевшее мной со времени отъезда Перикла, куда-то улетучилось, и я приготовилась от души насладиться весельем.

На арене появился хор — дюжины актеров в масках стариков, с накладными задами и огромными животами. Публике не понадобилось много времени, чтобы догадаться, что участники хора имитируют заседание членов Народного собрания.

— Если б Перикл был здесь! — воскликнула я, обращаясь к Фидию.

— Дорогая, думаю, он достаточно насмотрелся на их задницы в жизни, чтоб рассматривать их еще и в театре, — буркнул тот в ответ.

Персонаж, который был объявлен как Честный Гражданин, появился перед хором и начал свой монолог. Он не произнес и половины, как я перестала улыбаться. Честный Гражданин сообщил публике, что он только что вернулся с Самоса, где испытал ужасные страдания во время войны, которую навязал острову некий продажный лидер Афин. Так как афиняне и их правительство отказываются заключить с островом мир, то Честный Гражданин приехал сюда сам, чтоб изложить перед Ассамблеей свое дело.

Я подумала, что, пожалуй, у меня не хватит сил в течение целых двух часов выслушивать нападки на Перикла.

— Я пришла сюда не для того, чтоб слушать глупости, — прошептала я Фидию. — Ты очень расстроишься, если мы незаметно уйдем прямо сейчас?

— Аспасия, тебя знают все Афины, — ответил мне скульптор. — И я не понимаю, что ты имеешь в виду, когда собираешься уйти «незаметно». Можешь быть уверена, любое твое движение завтра же станет темой пересудов, поэтому лучше оставайся на месте и делай вид, что веселишься так, будто присутствуешь на самом веселом представлении в мире.

Если Фидий не собирается выйти со мной, я и в самом деле не тронусь с места. В конце концов, он прав: мой уход всеми будет замечен. Поэтому я откинулась на спинку сиденья и приняла по возможности более веселый вид. Почти в ту же минуту до моих ушей долетела реплика одного из персонажей:

— И какова же причина этой несчастной войны?

Тот, к которому обратились с этим вопросом, обернулся лицом к публике, и я могла бы поклясться, что его взгляд устремился прямо на меня.

— Оказывается, двое гуляк из Афин, прибыв на Самос, похитили с острова какую-то развеселую бабу по имени Симета. Странно, но на Самосе приняли это близко к сердцу и, взбодрившись изрядной выпивкой, выкрали пару девок из борделя Аспасии[31]. Так Греция оказалась замешанной в военную заваруху, ибо, как ты думаешь, что случилось потом? Наш олимпиец Перикл воспринял происшедшее как личную обиду и отвел душу, отправив корабли на Самос.

Нет нужды говорить, что зрители, присутствовавшие на Дионисиях, нашли эту ерунду в высшей степени забавной. В театре раздался такой громовой хохот, что я чуть не оглохла. Жаркий румянец залил мне щеки, сердце сильно забилось, я чуть не задыхалась. Фидий взял меня за руку, и я изо всех сил сжала его пальцы, стараясь не разрыдаться или не закричать. Раскаты оглушительного смеха эхом звучали в ушах, чуть не доведя меня до безумия. Глаза забегали по сторонам, будто ища пути к бегству, какая-то часть моего существа жаждала раствориться в ночи так, словно ничего не случилось. Ничего и вправду не случилось, но каждый, кто сидел поблизости, не сводил с меня глаз, ожидая, что я стану делать.

— Смейся, — прошипел Фидий едва слышно. — Не показывай никому, что ты расстроена.

Но я не могла выдавить из себя даже улыбки. Только недавно я поверила в то, что и для меня есть место в Афинах и в сердце Перикла. Оказалось, это всего лишь мои фантазии. Пока я воображала, что жители Афин готовы принять Аспасию, общественное мнение вооружалось против меня насмешками, которые были много обидней пересудов на рыночной площади. Неужели и вправду эти люди верят в то, что я подговорила Перикла подвергнуть остров Самос блокаде? Какой же, по их предположениям, властью над этим человеком я обладаю?

Несмотря на то что фабула пьесы была язвительным приговором войне, большая часть публики реагировала громкими выкриками в поддержку Перикла, хотя актеры всякий раз произносили его имя с ухмылками. И я ободрилась, поняв, что многие поддерживают его. Когда представление окончилось, я схватила Фидия за руку и повлекла к выходу из театра, заставляя себя при этом держать голову высоко поднятой и не опускать глаз перед любопытными. Я встретила много насмешливых взоров, глядя смело в лица людей, но смотрела на них невидящими глазами. Когда мы вместе с толпой оставили театр, я вздохнула с облегчением.


Я никак не могла понять, почему Фидий надумал пригласить меня посетить его мастерские.

— У меня родилось одно радикальное предложение, — шепнул он мне, когда после представления той злополучной комедии мы расставались с ним у дверей дома Перикла.

Но ни одним намеком не дал понять, что это за идея. Однажды я попросила разрешения заглянуть в мастерскую посмотреть на его работы, но Фидий так высмеял меня, что больше я на подобные просьбы не отваживалась. В тот раз он заявил, что присутствие женщины в мастерской сорвет всю работу, так как мужчины станут отвлекаться, разглядывая меня. А на это он не может пойти, ибо работа над непомерно дорогой статуей Афины Парфенос и так вызывает много противоречий.

Будто в насмешку над моими огорчениями и неприятностями, день выдался прекрасным. На рыночной площади царило веселое оживление даже после полудня, когда воздух становится жарким и серебристо-зеленые листья маслин вяло повисают. Домашние рабы, посланные на рынок, заканчивали торговые перепалки с продавцами над последними тушками рыбы, которую те торопились продать, пока полуденное солнце не испортило товар окончательно и рыба не пошла на корм собакам, принося убытки продавцам. Протухшие куски уже издавали дурной запах, и я прижала к лицу надушенный лавандовым маслом клочок льняной материи, припасенный мною заранее.

Красивые белые колонны Парфенона сверкали на солнце. Никто словно и не замечал меня. Немногие встречные знакомые, вежливо кивнув, торопились пройти мимо. Но в этом не было ничего удивительного. Никто из мужчин не хотел, чтобы его видели на площади Агоры болтающим с куртизанкой. Сплетни, которые об этом событии тут же разнесли бы невольники по всем Афинам, непременно вызвали бы домашние неурядицы. Ни одна из жен не имела права жаловаться на похождения мужа, но ворчать и упрекать мужа в тратах на продажных женщин они могли сколько угодно.

Комедия, представленная накануне, была красноречивым упреком войне, но укорять меня казалось настолько абсурдным, что публика приняла представление как безосновательную пародию, а не серьезное обвинение. Никто не выкрикивал грубостей в мой адрес, как я того боялась, жизнь на рынке шла как обычно. Пьесы этой, конечно, не станут повторять до следующих праздников, если вообще когда-нибудь снова поставят на сцене. Возможно, унижение, испытанное мною прошлым вечером, было последним.

Я направилась в тень колоннады, спасаясь и от жарких лучей солнца, и от толкотни прохожих и торговцев. К тому ж я не хотела, чтобы весь рынок знал, куда я иду. Мимо проехала запряженная волами телега, на которой возвышались две огромные глыбы мрамора. Я, конечно, сразу поняла, куда она направляется, и решила следовать за нею.

Мрамор был точно таким, как рассказывал Фидий: добытый на горе Пентеликон в десяти милях от городской черты, он был самым белоснежным во всей Греции. Храм, посвященный Афине, будет весь выстроен из особенного афинского мрамора.

— Этим камнем нельзя не восхищаться, — твердил Фидий, — его гладкостью, тонкой структурой, белизной. По сравнению с ним любой мрамор, добытый на островах, кажется грубым и слишком блестящим.

— В Афинах даже мрамор самый лучший, — в шутку сказала я.

Фидий рассмеялся, но выбор камня был для него, конечно, нешуточным вопросом.

— Да, Аспасия, наш мрамор и вправду превосходит мрамор любого другого греческого города.

Мастерские Фидия представляли собой временное помещение на южном конце Акрополя, сооруженное там для того, чтобы добытый из каменоломен мрамор не приходилось далеко везти. Таким образом не только уменьшались затраты на транспортировку, но и опасность повредить камень оказывалась меньше. Даже если б я не знала, где находятся мастерские Фидия, я бы нашла их по звучным ударам прилежно стучавших зубил, киянок и молотков. Никем не замеченной я вошла в здание, состоявшее из одной лишь комнаты с высоким потолком и тучами плотно висящей в воздухе пыли. Лица рабочих были закрыты повязками для защиты органов дыхания. Я тоже поспешила приложить к носу платок, как вдруг услышала голос, заглушивший рабочий шум.

— Входи же!

Звучно произнесенное приветствие привлекло внимание работавших, их руки застыли в воздухе, шум мгновенно стих, дюжины глаз уставились на меня.

— За работу, за работу, не отвлекаться, — приказал Фидий, и снова послышались удары по камню.

Везде на полу громоздились выполненные из мрамора или слоновой кости фрагменты статуй. Каждый такой фрагмент — среди них были и маленькие, и огромные — представлял собой часть человеческого тела. Лежавшая прямо передо мной мраморная копия человеческой руки превосходила величиной меня, ладонь ее была раскрыта таким образом, будто рука эта готовилась схватить что-то брошенное с небес. Двое скульпторов трудились над устрашающей величины ногами, обутыми в сандалии, каждая из ног была не меньше двадцати футов в длину. Работники обтесывали камень, следуя гигантским, выполненным из дерева моделям такого же размера.

— Боги, возможно, трудились так же, вытачивая тело будущего человека, — сказала я.

— У нас это тело все еще в разобранном состоянии, — отвечал Фидий, — но когда статуя Афины будет надлежащим образом собрана, она превратится в самый великолепный из созданных когда-либо образов женщины и богини. Ее тело, сорока футов в высоту — представляешь, Аспасия? — будет покрыто слоновой костью и украшено золотом. Столько драгоценного металла ни один из людей в своей жизни не видел, как не увидят ни его дети, ни внуки. Зрелище, достойное того, чтобы смертные запомнили его.

— Когда, по твоим оценкам, эта дама будет готова занять предназначенное для нее место? — спросила я.

— Это зависит лишь от денег, которые мы получим. Народное собрание продолжает отказывать нам на том основании, что Афины не могут одновременно вести войну и возводить гигантские монументы. Но это не так, Афины не только имеют эту возможность, но поступать так велит им долг. Ты, случайно, не шпионить сюда послана?

Я рассмеялась.

— Нет. Отношения между мной и Ассамблеей не настолько хороши.

— Отлично. На твой вопрос могу ответить — моя работа может быть окончена к великим панафинским празднествам следующего года, — ответил Фидий. — Видишь, как много мы уже сделали?

И он жестом обвел части статуй, заполнявшие пространство мастерской.

— Все эти руки, ноги, торсы, ступни, ладони вполне закончены, как ты видишь. Мы работали очень напряженно, вдохновляемые самой богиней, которая покровительствует ремеслам и наукам. Крылатая Ника, которая будет водружена на ладони богини, уже готова. А вот здесь ты видишь щит Афины, он будет покоиться сбоку у ее ног.

Щит, о котором он говорил, показался мне чудовищным, размером он был вдвое длиннее человека и сейчас лежал на деревянной опоре. На поверхности щита была изображена битва с амазонками в тот момент, когда женщины-воины рвались к Акрополю, а греки пытались отбросить их назад, защищая крепость.

— Я думала, что Парфенон должен стать памятником нашей победы над персами, при чем же тут амазонки?

— Во-первых, эти женщины тоже явились с востока. Во-вторых, они тоже были варварами. И потом, персы нанимали войско амазонок на службу во время войн. Ты разве не слышала об Артемизии из Карии, которая командовала их флотом? К ее советам Дарий прислушивался внимательнее, чем к советам кого-либо из мужчин. Подобно тебе, она сумела нарушить природный порядок вещей.

— Интересно. А я уж думала, что единственная в истории женщина, которая давала военные рекомендации мужчине, — это я.

— Что ж, теперь тебе известно, что ты, по крайней мере, вторая.

— Надеюсь, Артемизия не была предметом всеобщих насмешек?

Мне не хотелось упоминать о событиях прошлого вечера, но если до Фидия дошли какие-нибудь новые сплетни, я бы хотела услышать о них.

— До этого мне нет дела. Ты ведь сама почти амазонка, Аспасия. И такая же сильная. Недаром здесь, у нас в Афинах, тебя побаиваются. Всем известно, что и во время битвы, и после нее мужчине не устоять перед женщиной.

— Тебе тоже?

— Что касается меня, у меня есть другие уязвимые места, — ответил он.

В Афинах Фидий был известен в качестве большого поклонника мужской любви, но прекрасного товарища таких женщин, как я. Мы интересовали его, но не волновали.

— Ты оставил лицо богини незаконченным? Каким ты его представляешь?

Фидий взглянул на меня так странно, будто мой вопрос испугал его.

И вместо ответа пригласил пойти с ним. Мы оставили мастерскую и направились к Парфенону, работы над сооружением которого уже близились к завершению. Я видела здание храма на разных этапах строительства, и на каждом из них оно вселяло в меня благоговейный страх.

— О, это лучшее из всего, что ты сделал, Фидий, — восхищенно произнесла я.

Храм возвышался на холме с таким спокойным достоинством, словно сам являлся божеством. Высокая торжественная колоннада окружала четырехугольное здание[32], устремляясь к небу так, будто вырастала из земли, а не представляла собой лишь тяжелые каменные глыбы, уложенные человеческими руками. Сами колонны слегка заужались кверху, что создавало впечатление и легкости, и симметрии. Хоть Фидий поручил надзор за техническими деталями архитекторам Иктину и Калликрату, он не оставлял без внимания ни один участок строительства. Знаменитый скульптор отдавал должное усилиям всех своих работников, но мне казалось, что он полагает возведение храма исключительно собственным делом.

На некотором расстоянии от здания храма, в яме был разведен небольшой костер, который поддерживали двое рабочих. На огне стоял горшок для плавки свинца, издававший тошнотворный запах.

— Так мы готовим отливки металлических скоб, которыми будем крепить каменные украшения. Чтоб камень стал прочнее, в него следует добавлять горячий свинец, — объяснил мне Фидий и, указав на лежащие на земле блоки мрамора с вырезанными на них сценами битвы между кентаврами и людьми, продолжал: — Скоро все эти метопы будут установлены на предназначенные им места. Большая часть каменных картин уже водружена над колоннами, размещенными между триглифами.

Жестом он указал на уже установленные метопы под фронтонами. На тех, что оставались еще на земле, были изображены эпизоды похищения кентаврами женщин. Чудовища закинули их на свои могучие плечи, сильные лошадиные ноги готовы унести добычу, в то время как мужчины отчаянно пытаются предотвратить насилие.

— Те метопы, что еще остались, будут подняты с помощью вот этих машин. — Фидий показал сложную систему вращающихся барабанов и переплетенных канатов. — Всего я сделал девяносто две метопы; когда последняя из них окажется на месте, крыша будет закончена и мы украсим фронтоны скульптурами.

— Ты сделал кентавров такими грозными, что у меня нет уверенности в том, кому в итоге будут принадлежать эти женщины, — пошутила я.

Кентавры, с выкатившимися глазами, обросшими бородами лицами и волосатыми телами, казались дикими и обезумевшими. Острые кончики ушей выглядывали из-под густых шапок нечесаных грив. Когда я смотрела на эти рельефы, то вдруг задала себе вопрос: а каково это, быть похищенной таким чудищем — голова и грудь мужчины принадлежит крупу и ногам дикого необузданного коня.

— Я вижу, что женщины в ужасе отталкивают похитителей, но нет ли тени желания в выражении их лиц? Не находят ли они этих чудовищ более привлекательными, чем их смертные мужья?

Фидий выглядел оскорбленным.

— Я нахожу, что мои молодые ученики хорошо справились с работой.

— Конечно, это так, Фидий. Тела смертных вырезаны просто прекрасно. Я в жизни никогда не видела таких красивых форм.

Мускулатура грудной клетки, тугие мышцы брюшного пресса заставили бы меня мучиться желанием и страстью, если бы мне случилось смотреть на них слишком долго. Какой красивый юноша вон там, он почти полностью обнажен, лишь легкий плащ обвивает его плечи, когда он старается нагнать убегающего кентавра. Напряжение, которым дышит его тело, кажется таким героическим и одновременно таким прекрасным и жизненным, что мне захотелось обнять его.

— Неужели все мужчины выглядят такими без одежд?

— По моему мнению, это именно так, — лукаво отвечал он. — Кроме того, для человека кардинальным является стремление к победе. Фигура, которой ты так восхищаешься, это Тесей. Его пригласили на свадебный пир к царю лапифов Фессалии, кентавры же явились на торжество незваными и, напившись, попытались похитить присутствовавших там женщин. Грязные скоты!

— С тех пор греки и одерживают победы над чужеземными чудовищами?

— Ты абсолютно права.

— Каждая фигура на метопах более выразительна, чем предыдущая. Твой гений тоже одерживает победы.

— Я осознаю это. Над каждым изображением я работал сам. Другим мастерам я позволяю набросать сцену на камне начерно, разумеется, тоже только после моего одобрения. Но вся основная работа выполнена мной, и нужно ли говорить, что на рельефе нет и царапины от неосторожного резца.

— Но эти метопы будут расположены так высоко, что только боги увидят твою работу и смогут оценить ее, — сказала я.

— А если боги довольны, что может, в конце концов, значить чье-либо мнение? — заметил Фидий.

— Ты рассуждаешь как философ.

Мой ответ заставил его рассмеяться. Фидий обернулся, чтобы подняться по ступеням лестницы в здание храма, меня же что-то заставило задержаться. Пугающая своим совершенством красота здания остановила меня. Фидий, должно быть, прочел мои мысли и сказал:

— Пойдем же, Аспасия. Храм еще не освящен жрецами и не посвящен богам. А пока этого не произошло, он не имеет отношения к богине.

Внутри все помещение заливал солнечный свет, проникавший через незаконченную крышу, которая опиралась на массивную структуру из кедровых стволов. Наверху я заметила четырех человек, укладывавших на стропила мраморные плиты. Храм состоял из двух помещений, в большем из которых предстояло находиться статуе великой богини, а в меньшем должна содержаться казна афинян. Фидий указал мне на то место, где будет стоять статуя.

— У ног Афины я расположу неглубокий бассейн, и блики воды будут играть на деталях из слоновой кости, отражаться на золотом наряде богини. В результате вся статуя будет сверкать невиданным блеском.

— Да, именно огромное количество золота, что потребуется для твоей Афины, заставляет всех болтать об огромных издержках.

— Они просто чешут языками. Как Перикл объяснил в Народном собрании, золото будет уложено таким образом, чтоб в случае нужды его можно было легко снять.

Скульптор покачал головой, как бы сокрушаясь о мелочности своих врагов.

— Я предпочитаю сосредоточиться на главном результате, который, как ты видишь, может быть достославным. Когда все это дурачье уже упокоится в могилах, статуя Афины будет стоять как стояла. Гордая, наряженная, как и подобает богине, украшенная драгоценностями — золотом, дорогими камнями, стеклянными мозаиками. Лишь немногие счастливчики смогут похвастать, что видели ее, но молва о величественном монументе достигнет ушей каждого.

Доступ на Акрополь получали лишь жрецы, служительницы храмов и самые выдающиеся люди страны. Вследствие моих отношений с Периклом такого разрешения удостоилась и я.

— Сейчас расскажу, зачем пригласил сюда тебя, — продолжал Фидий. — Я как раз размышляю над тем, каким должно быть лицо богини, мне хочется создать его необыкновенным. Я не хочу изображать Афину такой, какой изображают ее все. Мне хочется дать ей настоящее человеческое лицо — лицо, которое выражает мудрость, отвагу и сострадание. Но таких лиц я не видал ни у одной из женщин, кроме тебя, Аспасия. И я хочу придать богине твои черты и твое выражение.

Я просто онемела от такого предложения. Мысль о том, что лику великой богини будут сообщены черты лица женщины с сомнительной репутацией, казалась более смелой, чем любой из проектов Фидия.

— Эта мысль пришла мне в голову вчерашним вечером, когда мы выходили из театра, — продолжат он. — Твое лицо в тот миг было прекрасным — такое гордое и непокорное выражение оно имело. Но все это, разумеется, должно остаться сугубо тайным. Причины тебе, думаю, ясны.

— Да, твоим недругам, Фидий, не следует знать, что моделью для изображения Матери Афин послужила женщина, которую тут наградили непристойным прозвищем. Это уж точно не вызовет благоприятной реакции у почтенных афинян.

— Ты изложила суть коротко и ясно. — В его тоне не было и тени сожаления о моей участи. — Но то, что я сказал о твоем лице, — это правда. Возможно, твой жизненный путь наделил тебя более сильным характером, чем имеют остальные женщины, с колыбели обреченные на роль лишь супруги и матери. А может быть, тут сказался твой природный ум или же твоя откровенная, но дипломатичная манера выражать мысли. А возможно, и то, что тебе свойствен тот стратегический, мужской тип мышления, которым обычно наделяют саму Афину. Какова бы ни была подлинная причина, я склоняюсь к этой мысли. Что скажешь ты на это?

— Мы расскажем Периклу?

Предложение Фидия заинтриговало меня, но я не знала, смогу ли сохранить его в секрете от человека, которого люблю. Хотя, конечно, не сомневалась в том, что он держит в тайне от меня многое.

— Его сейчас нет в городе. Давай же не будем его отвлекать от дел. Перикла и так много бранят, как мы с тобой вчера убедились, за его связь с тобой.

— Не за это, — возразила я. — Перикла бранят не за то, что он живет с любовницей. Им не нравится, что я оказываю на него влияние. Но никакого влияния на самом деле нет — по крайней мере, оно не таково, каким его воображают эти люди. Я внимательно выслушиваю то, что Перикл мне рассказывает, иногда высказываю свои соображения, вот и все. А можно подумать, что я прямо околдовала его, чтоб заставить выполнять мои желания!

— А меня ты не околдовала, Аспасия? Поняла, что тебе удастся приобрести полезных друзей среди членов Ассамблеи, и надумала наслать на меня чары, чтоб заставить работать побыстрее и с дешевыми материалами, а?

Это мысль сильно развеселила его, да и меня тоже. Но где-то глубоко в сердце сидело жало нанесенной мне обиды.

— Почему меня подвергают оскорблениям за то, что у меня хватает ума беседовать со своим возлюбленным и обсуждать с ним вопросы, занимающие его ум?

Какую угрозу представляла я, девушка, не имевшая приданого, сирота, живущая в доме любовника, на его хлебах и содержании, для тех афинских аристократов, которые выплевывали мне вслед оскорбления? Иногда мне начинало казаться, что меня они страшатся больше, чем Перикла. Это, конечно, было чепухой, но как иначе объяснить столь парадоксальное поведение этих людей?

— Не имеет смысла задавать вопросы, на которые не существует ответа, Аспасия.

— А я как философ вижу свою задачу в формулировании вопросов. Таких вещей, как конкретный или удовлетворительный ответ, в природе не существует, но нужно довольствоваться той тропой, которую логически обоснованный вопрос делает ясно видимой.

— Вот первые умные слова, что я услышал за нынешний день, — послышался чей-то незнакомый голос позади нас.

Мы обернулись и увидели крепкого юношу, только что с инструментом и тряпками вошедшего в зал храма. Он поклонился нам и занялся полированием длинной мраморной доски, которой предстояло служить будущим пьедесталом для статуи. Он старался делать вид, будто целиком поглощен своей работой, но по его лицу я видела, что ему не терпится услышать продолжение нашей беседы. Фидий обратился к нему.

— А, Сократ[33], вижу, ты наконец-то решил взяться за ум. Наверное, те, кто работал по соседству, уже устали от твоей болтовни и попросили тебя заняться делом?

Юноше было лет примерно двадцать пять, то есть мы с ним были ровесниками. Он был мускулистым, сильным парнем с непричесанными волосами, широким носом и почти уродливо выпяченным ртом. Его слегка навыкате глаза напоминали глаза кентавров на Фидиевых метопах, руки и предплечья были покрыты густыми волосами. Мне не нравится такая внешность, мысленно я не могу представить такого человека иначе чем в виде сатира с рожками, копытами и гигантским возбужденным пенисом, какими их обычно изображают.

— Этот парень мог бы стать хорошим скульптором, — обратился Фидий ко мне, — но уж очень много он болтает. Да еще возымел привычку приставать со своими вопросами ко всем людям. Его отец, Софроникус, — один из лучших каменотесов в Афинах, и сын мог бы следовать по этому пути, если б не терял время на глупые занятия.

— Благодарю тебя, Фидий, но все Афины знают, что как скульптор я не многого стою. Можно даже сказать, я вообще мало что знаю, вот потому-то и задаю вопросы. Именно в этом я превзошел многих. Как раз накануне я серьезно обдумал свои дела и решил, что мог бы сколотить деньжат в качестве зазывалы, поскольку приглашать других туда, где они могут получить удовольствие, и есть то, что мне особенно нравится делать.

Я от души расхохоталась. Не знаю, чего именно добивался этот Сократ — рассмешить меня или повеселиться самому.

— Вот опять он чешет языком, когда нужно тесать мрамор! — в притворном гневе вскричал Фидий.

Я не могла бы сказать, не заигрывает ли со своим молодым работником Фидий — вполне возможно, что он находил его в известном смысле привлекательным и пытался сделать своим любовником. Что ж, это было б не первой из его любовных связей с собственными подмастерьями.

— Что за историю рассказывают эти рельефы? — спросила я, указывая на значительной длины рельеф, который обтесывал Сократ, когда Фидий прервал его.

Фидий уже собрался было начать объяснения, но Сократ опередил его, заговорив так, будто мой вопрос был обращен к нему.

— Историю Пандоры, женщины, которая впустила в мир злосчастье. Эта широко известная легенда повествует о том, что боги-олимпийцы были раздосадованы похищением у них огня Прометеем. А так как он передал свой дар людям, то боги и решили наказать не только Прометея, но и смертных, создав существо, которое будет не только соблазнять их, но и приносить при этом неприятности.

— Конечно же, этим существом оказалась женщина, — вставила я.

— Так была создана Пандора. Боги принесли ей немало даров и, в частности, один таинственный ящик. — Сократ махнул рукой в сторону фигур, вытесанных на пьедестале статуи. — Взгляните сюда, видите: каждый из богов преподносит такие же подарочки, что Афина даровала нашему городу. Пандора получает умение ткать, ей даруют знание того, как собирать урожай или ковать оружие, ее наделили также мудростью и умением обучать. Единственное, что имела Афина, но чего не было у Пандоры, это разрешение открывать заветный ящик. Боги запретили ей делать это при каких бы то ни было обстоятельствах! Но он был таким привлекательным.

— Уверена, что Афина не забыла также внушить Пандоре любовь к красивым вещам, — усмехнулась я.

Сократ дидактическим жестом поднял вверх палец, как делает учитель, желая, чтобы ученики обратили внимание на главное.

— Будучи любопытной и непослушной, Пандора отбросила все дары, поскольку не могла противиться искушению заглянуть в неведомое. И она открыла ящик, из которого в мир посыпались беды.

— Ты полагаешь, что женщина зловредна и капризна с самого рождения? И несет ответственность за мировое зло?

— Я всего лишь излагаю события так, как слышал о них сам, — спокойно ответил Сократ. — Я не изобретаю нового.

— У меня есть другое предположение. Не может ли быть, что Пандора, выпустив в мир беды, сделала тем самым его гораздо более привлекательным местом? В конце концов, откуда бы мы знали, что хорошо, а что плохо, если б не могли сравнивать противоположное?

— Мне нравится твой подход к фактам с самой неожиданной стороны, — пробормотал Сократ.

— Возможно, Пандора была первым философом греческого мира. Как и я, она не удовлетворилась тем, что приняла дары, но внесла собственный исследовательский подход в порядок вещей.

— Да, интересное наблюдение, и я бы хотел обсудить его с тобой.

— Только прошу, займись этим в другой раз, а не тогда, когда я жду окончания твоей работы, — вмешался в разговор Фидий.

— Я давно мечтаю побеседовать с тобой, Аспасия, и самому убедиться в том, что слух о твоей мудрости не ложный.

— Но ты видишь меня впервые. Откуда тебе меня было знать?

Сократ рассмеялся.

— Все Афины, да и большая часть греческих полисов наслышаны об Аспасии. О ней заговорили не только во вчерашнем представлении комедии. Стоило мне тебя увидеть, как я сразу догадался, что передо мной Аспасия. Никем другим эта женщина быть не могла.

Кровь бросилась мне в лицо, но Сократ улыбался, в его улыбке не было и следа насмешки. Может, и вправду вчерашнее представление показалось зрителям не более чем шуткой.

— Значит, все-таки существуют явления, в которых ты уверен? А ранее ты утверждал, что уверен лишь в том, что ни в чем не уверен[34].

— Очевидно, да. И я не сомневаюсь, что мужчины в Афинах тоже считают тебя умной, если уж прибегают к твоим советам в любовных делах.

— Вот уж это действительно правда, — согласилась я. — Ни одному из мужчин не легко применить в этой области свой, данный ему природой ум. Вмешательство со стороны, как мне говорили, человека, сведущего в вопросах любви, вот что ценят они.

— Госпожа, я являюсь одним из адептов величайшего из учителей философии любви.

— Ты адепт такого великого человека? Кто ж он? Я о нем не слыхала.

Мне не доводилось слышать о философе, софист он был или нет, который объявил бы себя учителем философии любви.

— Это женщина, она много старше тебя и, конечно, далеко не так красива. Хоть, как она сама утверждает, красота в глазах влюбленного, а не на лице возлюбленной.

— Хватит вам! — воскликнул Фидий. — Любители досужей болтовни не требуются там, где людям полагается честно трудиться. Выбери для своих разговоров другое время, да так, чтоб я тебя не слышал. Или выпил достаточно вина, чтоб не обращать на них внимания. Пойдем со мной, Аспасия. Если мы не уйдем отсюда, он ни за что не примется за работу.

Я пригласила Сократа посетить меня и выразила пожелание познакомиться с его учителем, подумав про себя, что если его взгляды не раздражат Перикла с первых же слов, то наверняка позабавят. Сама я уже мечтала познакомиться с моей более старшей и менее красивой соперницей по философским спорам, учившей мудрости любви.

— Мне пора идти, — сказала я Фидию.

Тот, едва выйдя из Парфенона, расчихался от пыли, забившей нос. Скульптор выглядел утомленным и явно нуждался в послеобеденном отдыхе. Капли пота выступили на его лбу, становившемся все выше из-за редеющих волос. Фидий отнюдь не казался стариком, но именно в тот день мне пришло в голову, что он уже далеко не молод. Я понадеялась, что его огромный труд принесет ему признание, которое он заслужил и к которому стремился, не слишком поздно, а тогда, когда этот человек еще будет в силах насладиться его плодами.

— Раз ты оставляешь Акрополь, зайди посмотреть на новую статую, изображающую трех граций. Этот странный парень, я говорю про Сократа, артист в своем деле. Грации по-настоящему прекрасны, в их движениях чувствуется жизнь. Он мог бы добиться многого, если б приложил немного усилий.

Эти фигуры называли грациями потому, что они олицетворяли собой красоту, радость, здоровье[35]. Входя в свиту великой богини Афродиты, они привносили дополнительный блеск тому неотразимому обаянию, которое она излучала. По утверждениям некоторых, грации являлись ее дочерьми от Диониса, и при виде их легко было поверить в то, что эти прелестные создания произошли от обоих богов, повелителей чувственности. Фидий оказался прав: скульптура, рожденная мастерством и вдохновением Сократа, говорила о его таланте. Эти магические создания были прекрасно раскрашены, их волосы сияли, словно освещенные ярким солнцем. Я удивилась, применил ли Сократ особую краску, которая придала естественность их лицам и телам и тем драгоценным уборам, что украшали их шеи и уши. Или же это другой художник явился следом за ним и поработал над скульптурой?

В любом случае статуэтка казалась превосходной. Женские фигуры были полуобнажены, тела всех трех обвивала широкая лента, которая сбегала по их рукам и ногам, объединяя фации в бесконечно выразительном танце. Руки их переплелись, а изящные тела словно клонились друг к другу. Мои уши почти слышали музыку, под которую они исполняли свой соблазнительный танец. Но лица девушек несли печать независимости и индивидуальности. Удивительное лицо Аглаи, покровительницы красоты, выглядывало из-под краешка ленты, лукавое и дразнящее. Талия, само олицетворение веселья, в полном самозабвения жесте запрокинула голову назад. А Евфросина, харита радости, смотрела на меня в упор.

Мне совсем не понравилось выражение, с которым она смотрела на меня, будто у нее на уме есть что-то, что она не намерена открыть. Две другие грации казались более благожелательными, но и чуть отстраненными, Евфросина же словно несла ко мне какой-то непонятный призыв. Могло ли быть, что те же насмешки, что я выслушала вчера, сегодня летели ко мне с мраморного лица статуи? Я отвернулась от творения Сократа, восхищаясь его одаренностью и говоря себе, что при встрече надо не забыть рассказать ему о той тревоге, которую вселила в меня одна из его скульптур. С этой мыслью я рассталась с грациями и начала долгий путь домой.

Константинополь, 9 июля 1801 года

Дорогой отец!

Рада сообщить тебе, что нам посчастливилось добиться успеха и получить фирман от султана Порты! Получение этого документа означает, что всем нашим художникам дозволено производить работы на Акрополе, снимать копии и делать слепки с любых произведений искусства, находящихся там, разрешается сооружать подмостки вокруг Парфенона, а также производить раскопки на месте древних фундаментов и вывозить любые мраморные древности, достойные того из-за имеющихся на них надписей. Художникам и ремесленникам, нанятым нами, никто из солдат или чиновников не имеет права ни под каким предлогом мешать. Скажи, разве это не замечательно? Я просто счастлива, потому что было б безумно обидно потерпеть неудачу в том, что мы считаем главным в нашей миссии, да еще после всех понесенных расходов.

Папа, до чего я была рада получить от вас с мамой письма из Афин! Я знаю, что ты прежде не приходил в восторг от планов Элджина относительно Акрополя, как, должна признаться, и я. Но теперь, когда я узнала о том, что ты выразил одобрение его работе, я испытываю большое утешение. Эти произведения древних мастеров являются высочайшими и по мастерству, и по стилю. Получив твою поддержку, я стала чувствовать себя уверенней. Элджин тоже в восторге от того, что ты принял такое участие в его заботах. Твой приезд, без сомнения, поднимет дух художников, и они примутся за работу с новой энергией.

Последние несколько недель мы, спасаясь от невыносимой константинопольской жары, провели в прекрасном Белграде. Что может быть лучше этого города с его источниками, которые оказались полезны для хронических ревматизмов бедного Элджина. Город также изобилует прекрасными садами с тенистыми тропинками, которые ведут к Черному морю[36]. Но боюсь, что здесь мы подвергаем себя риску заболеваний, и нам следует воздерживаться от употребления местной воды, поскольку доктор Скотт предупредил нас, что вода является источником лихорадки. Маленький Баб приболел, и было так ужасно видеть его страдания. Узнав, что вы покинете Мальту, как только окончится карантин, и отправитесь домой на родину, я вам даже позавидовала. Как я скучаю по своим дорогим папочке и мамочке.

Ваша любящая дочь,

М. Элджин

Афины, 1 августа 1801 года

Уважаемый лорд Элджин, ворота Акрополя ныне открыты для нас так же, как улицы Афин. Художники получили свободу и могут заниматься своим делом: копировать, делать раскопки и отбирать особо понравившиеся творения. Последние несколько дней были для нас особенно волнующими. Корабельный плотник и пять человек из команды судна взобрались на стену храма Афины и, призвав двадцать местных жителей, с помощью системы канатов спустили на землю одну из метоп, ту, на которой была изображена битва между Тесеем и кентавром. И самое примечательное, что произвести эту операцию удалось, не причинив ни малейшего вреда бесценному произведению искусства, которым давно уже восхищается мир. Должен сказать, что и вправду трудно даже вообразить что-либо равное этому рельефу по красоте и изяществу. Вторая метопа, соседняя с первой и продолжение того же сюжета, тоже была спущена на землю и уложена горизонтально без всяких повреждений. Лусиери уверяет, что в мире нет более совершенных творений.

На западной стороне Парфенона находилось изображение Зевса-громовержца, представляющего свою дочь Афину совету небожителей. Многое из этого шедевра утрачено, но мы, усомнившись, что эти обломки исчезли без всякого следа, разрушили соседний дом и стали осматривать котлован. Выкопав значительной глубины яму, мы вдруг обнаружили мраморный торс Зевса и крупные обломки тела крылатой богини, которая, как полагает Лусиери, изображала посланницу богов Ириду. Он судит по драпировкам ее одежд, которые настолько легкие и тонкие, что напоминают современную ткань муслин и самым красивый образом подчеркивают контуры изящного тела юной богини. Реализм этой статуи таков, что смотрящий отказывается верить собственным глазам! Воображение не может согласиться с тем, что это изображение выполнено из камня. Кроме того, там же, под землей, мы обнаружили часть тела Гермеса, вестника богов и сына Зевса, тешащего, как можно догадаться, объявить о землеколеблющем появлении Афины из головы отца.

Но, уважаемый милорд, у нас нет никаких рычагов, чтоб остановить расхищение турецким гарнизоном того, что еще осталось от Парфенона. Невежественные солдаты постоянно отбивают отовсюду куски мрамора для того, чтоб извлечь из них свинец, использовавшийся для крепления отдельных мраморных блоков друг с другом. Я не испытываю ни тени сомнения в том, что не пройдет и половины столетия, как от Парфенона не останется ни одного камня, поэтому было б хорошо, ми — лорд, если б вы смогли приобрести в собственность оставшееся или же сделать возможное для спасения и сохранения его хотя бы в настоящем состоянии.

Надеюсь видеть вашу милость в Афинах в самом скором времени. До того прощаюсь с вами и остаюсь

преподобный Хант

Константинополь, осень 1801 года

Леди Мэри Кристофер Брюс, которую называли просто малышка Мэри, появилась на свет в последний день августа. Вторые роды прошли для матери много легче, чем первые. Но до сих пор Мэри не могла изгнать из памяти тягот деторождения, мысленно удивляясь тому, как верно слово «тяготы» отражает процесс родов. Она все еще не оправилась от потрясения, пережитого в то время. Ровно два дня спустя после рождения дочери, когда французы потерпели поражение от английской и турецкой армий под Александрией, Элджин вбежал в дом, сжимая в руке письмо с этим счастливым известием, и с того дня жизнь английского посольства в Константинополе завертелась в вихре развлечений. Посольскую чету приглашали на все празднества, проводимые султаном, — а их было великое множество — и на все торжественные ужины и грандиозные балы, устроенные в честь победы.

Не прошло и трех недель после появления на свет дочери, а Мэри уже каждый вечер отправлялась на большом барке любоваться прекрасными фейерверками, и продолжалось это развлечение целую неделю. Присутствие супруги посла было обязательным, Элджин на каждый из праздников получал особое приглашение. В один из этих вечеров их лодка повстречалась с огромным кораблем султана. Когда суда поравнялись, Селим приветствовал английского посла. Обернувшись через минуту еще раз взглянуть на прекрасный барк, Мэри увидела, что султан навел на их судно подзорную трубу и смотрит прямо на нее. В этот же момент она заметила, как ей приветственно машут женщины гарема, затворницы уютной маленькой темницы.

Почему бы не разрешить им вместе со всеми любоваться праздничным зрелищем? Ведь это самые выдающиеся женщины империи, разве мужчины не хотят насладиться их обществом по такому знаменательному случаю? Мэри даже вообразить не могла, чтобы ей пришлось смотреть на Элджина издали. Нет, она уверена, что и он хотел видеть ее рядом с собой.

Во всяком случае, валиде, должно быть, заметила, как ее сын разглядывал в подзорную трубу англичанку, потому что давно откладываемое приглашение наконец было получено.

— Имейте в виду, госпожа валиде весьма незаурядная женщина, — поучала Мэри синьора Пизани, растолковывая ей принятые в гареме правила. — Ее имя — только не вздумайте произносить его — Михрисах, что означает «Повелительница солнца». Родом она из далекой страны Грузии, что в Кавказских горах, и узнала в жизни немало горя. Вы, наверное, слыхали, что иногда в Турции наследника престола могут заключить в тюрьму, что является единственной альтернативой его гибели. Так вот, нынешний султан Селим провел в темнице пятнадцать лет, ожидая, пока освободится престол после его дяди Абдулхамида. И все эти годы госпожа валиде жила во Дворце слез, предназначенном для вдовствующих женщин. Лишь двенадцать лет назад престол освободился и Селим стал султаном.

— Его мать имеет влияние при дворе? — поинтересовалась Мэри.

— Из всех людей, возможно, именно госпожа валиде имеет самое большое влияние на султана. Большее, чем любой из его советников. Ей сообщают обо всем, что происходит, ни одно решение не принимается без ее предварительного разрешения или одобрения.

В течение нескольких недель Мэри внимательно изучала протокол и готовилась к этому визиту. И вот назначенный день настал. Для валиде и близких к ней лиц, среди которых была одна из жен великого визиря, с которой Мэри хотела побеседовать о прививках, она приготовила в качестве подарков несколько предметов меблировки, изящных и богато украшенных. Также из Англии были присланы хрустальные канделябры, жирандоли, кружева, серебряная посуда, чайные сервизы и даже экзотический самовар. Все это было надлежащим образом начищено и упаковано. Гардероб Мэри был заранее обдуман. В течение дня ей предстояло сменить несколько платьев, как то бывает в пятиактных пьесах господина Шекспира, и Мэри намеревалась блеснуть в каждом из них.

Ранним утром за ней прибыла лодка. Путешествие на другой берег залива не было приятным: погода стояла пасмурной, поднятые ветром волны раскачивали легкое судно и брызгали на платье, шел дождь, рассвет занимался медленно и неохотно. Мэри сидела, съежившись под натянутым пологом, кутаясь в меха и мысленно воображая, что ее несет, косолапо ступая по неровной земле, в могучих лапах огромный медведь. Последние два месяца воздух хранил чрезвычайную влажность, и ее проблемы с легкими возобновились. Приступы были не тяжелыми, но довольно продолжительными, поскольку ей пришлось несколько вечеров подряд провести вблизи воды. А если она не была на борту судна, то до утра танцевала на каком-нибудь из балов шотландские рилы. Наконец нос судна ткнулся в берег, навстречу Мэри вышла фаланга черных евнухов, и ее торжественно проводили в сераль к валиде.

Как только Мэри миновала охраняемые янычарами двери, ворота за ней захлопнулись, евнухи исчезли, и Мэри с сопровождавшими ее Мастерман, синьорой Пизани и двумя горничными была встречена дюжиной женщин в самых великолепных нарядах. Две из них под руки новели ее вперед, а третья шла перед ними, неся в руках золотой филигранный поднос с курящимися благовониями. Густой аромат индийских курений — коры коричного дерева и сладкой мирры — сопровождал Мэри, пока она поднималась по лестнице. Ханум уже ожидала ее и при виде подруги вскрикнула от радости. Она ввела Мэри в небольшую комнатку, где та могла оправить свой пышный наряд после дороги. Две женщины поднесли Мэри зеркало, но в эту минуту она больше удивлялась выражению лица Мастерман, стоявшей напротив, чем глядела на собственное отражение. Наскоро пригладив волосы и оправив юбки, она шепотом осведомилась у горничной, что с той случилось.

— Да вы бы поглядели на то зеркало, что они держали перед вами, — так же шепотом отвечала та. — Небось, сроду не видали таких жемчугов да алмазов, какие к нему приклеены.

Как только присутствующие освежились поданными фруктами и кофе, Ханум объявила, что настало время встречи с валиде. Она ввела Мэри в зал с нарядно выложенными изразцами стенами, украшенными еще и изящными надписями, вязь которых напоминала грациозный танец. Хрупкая женщина, с наброшенной на плечи прекрасной алой шалью в золотых блестках, была валиде-султан! Она сидела на диване, скрестив ноги — а la настоящая турчанка, — что, как Мэри показалось, было ее любимой и наиболее привычной позой. Шаль была задрапирована таким образом, что ноги женщины казались отрезанными, волосы же были убраны под конусовидную шапочку ярко-желтого шелка, впереди украшенную густой бахромой. Как Мэри тут же обратила внимание, все присутствовавшие женщины причесывали волосы таким же манером, очевидно подражая валиде-султан.

— Вот уж это каменья так каменья, — послышался у нее за спиной шепот Мастерман.

В ту же минуту Мэри пригласили сесть на диван напротив валиде. Действительно, драгоценности, украшавшие эту женщину, были редкой красоты. Восемь сказочной величины бриллиантов составляли тиару на ее голове, а на мизинце красовался самый огромный и сверкающий бриллиант, какой Мэри когда-либо видела. Он был даже больше, чем тот знаменитый камень — стоимостью двенадцать тысяч фунтов, — которым они с матерью однажды любовались в витрине лондонского магазина «Рунделл и Бридж». Лежавшие на подушке рядом с валиде часики тоже сверкали бриллиантами, а на столике перед ней стояла чернильница и лежала большая папка для бумаг, и обе эти вещи сплошь были усыпаны рубинами и крупными гладкими морскими жемчужинами. Подле валиде лежало небольшое зеркальце с ручкой из драгоценных камней. Те щедрые дары, которыми дружески настроенные турки баловали Элджинов, были, возможно, для них совершенными пустяками.

Мэри отвесила три поклона, как требовал протокол, после чего ей предложили сесть. Синьора Пизани стала с листа читать заготовленную Мэри речь.

Валиде-султан внимательно ее выслушала, затем достала из-под дивана лист бумага и протянула его Ханум. Это оказалось полным комплиментов приветствием Мэри, в котором было сказано, что валиде-султан и ее сын пригласили супругу английского посла в сераль для того, чтоб мир узнал об их отношении к английской державе. Последние слова приветствия были такими:

«Мы не в силах выразить нашу благодарность вам и вашим соотечественникам, его величеству, а также армии и флоту вашей страны. Мы надеемся, что лорд Элджин сочтет возможным остаться в Оттоманской империи, поскольку здесь умеют ценить его дипломатический опыт, предусмотрительность и здравый ум. Помимо этих качеств нами весьма ценимо его дружественное отношение к нашей стране».

Мэри рассыпалась в благодарностях, а затем валиде, к удивлению собравшихся, обратилась к ней сама, при этом вид у нее был такой взволнованный, что Мэри испугалась, не совершила ли она какого-нибудь серьезного промаха. Но мать султана сообщила, что она недовольна условиями, в которых гостье пришлось совершить утреннюю морскую прогулку. Она велела выслать ей навстречу свой самый нарядный корабль, но евнухи умудрились каким-то образом саботировать это распоряжение. Их смутило то, что такая невиданная честь будет оказана иностранной женщине. Валиде была разгневана и твердым голосом сказала Мэри, что виновных она разыщет и непременно накажет.

Поскольку повелительница гарема обращалась непосредственно к ней, Мэри отвечала так же, надеясь, что не слишком нарушит принятый во дворце этикет.

— Но никакого беспокойства мне это не причинило, и я прибыла в сераль вполне благополучно, — ответила она.

Ей вовсе не хотелось быть причиной того, что с плеч евнухов полетят головы. Она уже понимала, что любезность, с которой к ней относятся здешние высокопоставленные лица, отнюдь не распространяется на всех приближенных. Тех, кто имел несчастье вызвать их гнев, могли ожидать большие неприятности.

— Я заметила, что вы смотрели на убранство моих покоев, — продолжала валиде. — На всех этих изразцах вычерчены изречения из Корана, книги боговдохновенной. Мой сын, Тень бога на земле, является падишахом, и над нами здесь витает дух Аллаха. Эти стены не слыхали ни одного слова неправды.

Дрожь пробежала по спине Мэри. Не то чтобы она намеревалась сегодня рассказывать небылицы, скорее ее тревожила та правда, о которой ее тут могут расспрашивать. Но валиде прекратила разговор, объявив, что для Мэри настаю время совершить прогулку в сад, после чего будет сервирован стол для угощения. И не успела Мэри подняться на ноги, как две прислужницы пригласили ее в соседнее помещение, чтоб она могла переодеться для прогулки.

Прежде чем женщины спустились в сад, выходивший на южную сторону пролива Золотой Рог, послышались зычные голоса евнухов, о чем-то грозно и громко объявлявших.

— Они осматривают окрестности, предупреждая, что каждый, кто станет подсматривать за нами, будет покаран смертью.

Так ответила синьора Пизани на невысказанный вопрос Мэри. Удовлетворенные тем, что в садах не оказалось ни одного мужчины, евнухи проводили женщин через ворота, за которыми простиралась длинная аллея тенистых деревьев, бежавшая вдоль высоких двойных стен сераля. Как оказалось, дождь кончился и небо прояснилось. Обрадованные выглянувшим солнцем, некоторые женщины распустили волосы, увитые нитями жемчуга. Вся сдержанность поведения была отброшена, едва они оставили помещения дворца, и красавицы радостно подставляли свету дня лица и шеи. Миновав аллею, они вступили под сень апельсиновых деревьев, за которыми выше по склону располагались сады. Гуляя по ним по длинной мощеной тропке, Мэри видела, как далеко в стороны убегает турецкое побережье.

Женщины подвели гостью к красивому павильону, в котором находились низенькие столы с блюдами из золота и дрезденского фарфора, на которых было подано угощение.

Ханум села на подушки дивана рядом с Мэри.

— За вами будут ухаживать все самые знатные дамы гарема, — сказала она. — О такой большой чести распорядилась сама валиде. Вам здесь будет прислуживать даже главная жена великого визиря.

— Кто же она? — заинтересованно спросила Мэри.

Ханум указала на дородную женщину в красном шелковом платье и таких же туфлях, носки которых были круто загнуты вверх.

— Юсуф-паша любит ее больше остальных шести жен. И он пообещал ей, что если их сын, единственный оставшийся сейчас в живых, достигнет десятилетнего возраста, он, Юсуф, прогонит всех других жен и оставит одну ее.

Супруга великого визиря, вежливо поклонившись, поставила на стол блюдо с жареным цыпленком. Мэри взяла небольшой кусочек и жестом попросила женщину сесть рядом. Ханум подвинулась, освобождая побольше места, другие, заинтересовавшись происходящим, тоже подошли поближе.

— Эта дама является хранительницей ключей дворца, — стала представлять их друг другу Ханум. — Очень важный пост, и наш падишах ценит ее службу.

Мэри заговорила неторопливо и осторожно. Раз уж ей представился случай сообщить этим важным госпожам о новой вакцине, она постарается сделать это как можно убедительней.

— У меня растут двое детей, и я могу понять ту боль, которую вы испытываете, теряя из-за различных болезней ваших деток. И хочу выразить вам свои самые искренние соболезнования и соболезнования моего супруга, лорда Элджина, поскольку он, как отец, питает нежные чувства к детям. И я уверена, такие же чувства питает к детям и Юсуф-паша.

Женщина вежливо кивнула, когда ей перевели сказанное. Она выглядела довольно озадаченной, поскольку не понимала, почему эта иностранка завела разговор на такую тему.

— И я хотела б предложить вам средство, которое может облегчить страдания отцов и матерей вашего города, — продолжала Мэри. — Английские врачи разработали лекарство от оспы. Моя дочь, которой всего несколько месяцев, получила это лечение, когда ей было шестнадцать дней от роду. Я с радостью могу сообщить вам, что она ничуточки не страдала и что сейчас моя девочка находится в самом прекрасном состоянии здоровья.

В памяти Мэри встал день, когда ее малышке была сделана прививка. Она не спускала глаз со своего ребенка до самого вечера, боясь атаки болезни. Но ничего подобного не произошло. Малышка ела и спала так же отлично, как и перед вакцинацией. Она родилась очаровательной крошкой с черными волосиками и ярко-голубыми глазками и так мило сформированными лодыжками, что, как уверял счастливый Элджин, впоследствии непременно станет покорительницей многих сердец.

Мэри очень боялась вакцинации, но видение страшного тележечника, собирающего ночную жатву, пугало ее еще больше. И она решила, что не будет иметь права предлагать лечение другим женщинам, если не подвергнет ему своего собственного ребенка.

Турчанки о чем-то энергично и взволнованно заговорили между собой, Мэри и переводчица внимательно прислушивались к их беседе. Наконец жена великого визиря сделала знак синьоре Пизани, что хочет что-то сказать, и та стала переводить.

— Если паша изъявит согласие, то она пошлет за доктором Скоттом, чтоб тот сделал такое же лекарство для ее сына, какое он сделал для твоей дочери. И другие женщины то же сказали. Раз ты не сомневаешься в этом снадобье и разрешила дать его своей маленькой дочери, то они тебе верят.

Жена визиря сложила ладони вместе в знак согласия с предложением Мэри и продолжала что-то говорить.

— Она сказала, что хочет взглянуть на лицо твоего мужа, — объяснила синьора Пизани, — она слышала, что вы сильно любите друг друга.

Мэри сняла с шеи медальон и расстегнула замочек, чтобы показать портрет Элджина. О, если б ее муж был таким же, каким был в пору, когда писали этот портрет! Но за последние месяцы болезнь так усилилась, что от его носа почти ничего не осталось.

— Счастлива женщина, которая является единственной женой у своего мужа, — мечтательно произнесла жена визиря.

Но Мэри не могла представить себя на месте женщины, жизнь которой зависит только от того, сумеет ли она произвести на свет наследника. В оттоманских землях муж не может оказать предпочтения женщине, которая потеряла десять своих детей, перед той, которая произвела на свет здоровых младенцев и сумела их вырастить. Это может быть жестоко, но в этом есть своя логика.

Женщины предались недолгому отдыху, затем Мэри показали помещения гарема, и ее поразило количество его обитательниц. Она осмотрела две комнаты, в которых увидела молодых девушек, склонившихся над вышиванием. Перед ними на деревянных рамах были натянуты ткани, покрывала, чехлы для подушек, будущие шали. Оставаясь незамеченной, Мэри с удивлением следила, как снуют иглы и тянут за собой сквозь лен и шелковые ткани золотую нить. В другом помещении, еще большем, дюжина тружениц ткали яркие разноцветные ковры, которые здесь называют «килим». Мэри нашла их прекрасными.

Под конец этой прогулки ей продемонстрировали выступление хора. Девушки, которые в нем пели, не были ничьими любовницами, женами или наложницами, как ей объяснили, но всего лишь невольницами, которых научили петь и играть на разных музыкальных инструментах. Мэри, конечно, хотелось послушать турецкие песни, но из уважения к знатной гостье хор исполнил английский гимн.

К концу дня она прикинула, что повстречала не меньше сотни женщин, обитавших в гареме. Откуда они берутся? Ей была неприятна мысль о том, что этих несчастных похитили из родных домов и привезли сюда, чтобы они ублажали султана или трудились, умножая его добро. А может, когда-то пираты захватили корабли, на которых путешествовали эти женщины — такие же порядочные и благородные, как сама Мэри, — и продали в гарем, где им пришлось подчиниться принуждению? Но все комнаты гарема, по которым она сегодня проходила, жужжали ровным рабочим гулом. Она не заметила ни малейшего следа того, что женщин склоняли к труду силой или угрозами, хоть не сомневалась, что неповиновение может повлечь за собой суровое возмездие. Мэри поймала себя на мысли, что хотела бы получить подтверждение печальных рассказов о несчастных, томящихся в неволе женщинах.

— Откуда в вашем гареме столько девушек? — спросила она у той, которую назвали «ключницей», надеясь, что получит честный ответ. — Это пленницы, которых захватили во время военных действий?

— Очень немногие из них. Есть сироты, но большинство из девушек были проданы сюда своими собственными семьями, поскольку их родные не имели средств содержать их. Здесь же они накормлены, обустроены, и их обучают всему, что положено им знать. Они трудятся для того, чтобы заслужить свободу. Когда девушки войдут в возраст, им подыщут хороших мужей. Такова судьба большинства из них. О них печется сама валиде, благослови ее за это Аллах!

И, будто прочтя мысли Мэри, жена визиря добавила:

— Этим бедняжкам не пришлось оказаться на улице и в бесчестье добывать себе хлеб, как это бывает в других странах. У нас они защищены от посягательств мужчин.

После долгого дня Мэри была приглашена к валиде еще раз. В этот поздний час мать султана сидела, укутавшись в мех горностая, подбитый розовыми шелками, и казалась еще более представительной, чем утром. Шитая золотом шаль была накинута на ее плечо. Мэри, которая переоделась в парадное платье, украшенное бусами и цехинами, получила комплимент от валиде, которая попросила Мэри присесть рядом и снять перчатки, что та в недоумении и сделала. Эта женщина пожелала взглянуть на ее ногти? Но тут же поняла, что эти слова нужно рассматривать как приглашение задержаться подольше. Валиде в приятных выражениях высказала одобрение внешности ее молодой гостьи и пригласила провести ночь в гареме.

— Море сегодня бурное, — объяснила она. — Я бы не хотела, чтоб такая важная дама рисковала своим здоровьем, переправляясь по волнам.

— Я не боюсь высоких волн, — с улыбкой отвечала Мэри. — К тому же я мечтаю поскорей вернуться к своим милым деткам.

— Мне лишь хотелось избавить вас от неприятного путешествия и, может быть, познакомить с кое-какими из наших обычаев. По тем вопросам, которые вы задавали, я вижу, что вам непонятны причины удаленности нас, женщин, от внешнего мира. Вы полагаете, мне незнакома жизнь за пределами этого дворца? Вы полагаете, мы многого лишены, живя так замкнуто? Но нам известно, что женщина должна оставаться чистой. Ей требуется святость. Она есть сосуд жизни, ибо Аллах посылает людей в мир через ее чрево. Потому женщина обязана блюсти чистоту.

— Благодарю за ваше гостеприимство, — сказала Мэри. — Но меня ждут дома, и малыши будут скучать, если меня долго не увидят. Думаю, вы, как мать, меня поймете.

— Надеюсь, как надеется и мой сын, на то, что граф и графиня Элджин еще надолго останутся в нашем городе. Падишах намерен возвести новое здание посольства, и оно будет построено в полном соответствии с вашими пожеланиями. Кроме того, падишах хочет основать орден Полумесяца, которым он наградит лорда Элджина и нескольких других своих английских друзей. Султан сообщит об этих решениях вашему супругу в самое ближайшее время. Надеюсь, вы разделяете те чувства дружбы, которые питаем к вам и ко всем английским людям мы с падишахом.

Мэри поняла, что ее ответа ждут, но не могла сразу сообразить, что ей следует сказать, ибо знала, что каждое ее слово будет долго обдумываться. Ее муж говорил когда-то, что если дипломат не знает, что сказать, то ему следует промолчать или дать ответ самый краткий.

— Честь, которую вы нам оказываете, неожиданна, — сказала она.

— Вы можете идти, и пусть с вами будет защита Господня.

Валиде кликнула своих приближенных, и те внесли подарки для Мэри и Элджина.

— Примите их в знак нашего расположения. Прошу вас не отказываться.

Сопровождавшим Мэри служанкам было выдано по изящно завязанному платочку, в которых что-то находилось.

Так же присев в трех поклонах, Мэри распрощалась с валиде и ее приближенными.

Оставив покои дворца, Мастерман и другие горничные тут же полюбопытствовали и развязали платки, в которых оказались свернутые в трубочку английские фунты, и сумма их вдвое превышала годовое жалованье горничной. Мэри не стала распаковывать подарков, мысли ее были заняты другим. Всю дорогу до дому она размышляла над тем, правы ли турки, считая, что женщинам необходима такого рода защита от посягательств мужчин. Эта идея на первый взгляд казалась правильной, но на практике оборачивалась невыносимым гнетом. Для нее, например, это было бы именно так. Сейчас, когда султан так отличает Элджина среди других послов, предстоит ли им двоим остаться в этой странной и прельстительной стране, где к ним такое доброе отношение, но где они все равно останутся чужаками?

Утомленная долгим днем, Мэри, опираясь на руку спутницы, вошла в лодку и начала обратный путь через Золотой Рог. Воды залива были бурными, но они словно баюкали те вопросы, которые волновали ум Мэри, и она скоро заснула.

Часть вторая

Афины

Афины, восьмой год тридцатилетнего перемирия со Спартой

Мы — группа нескольких горожан, наделенных этой привилегией, — стояли на высоком шатком помосте, сооруженном внутри Парфенона, и любовались только что оконченной работой Фидия. Фриз, созданный им, шел вдоль потолка храма и обегал весь его по периметру.

Хоть в храме было довольно темно и мы, как я уже сказала, столпились на площадке из нескольких связанных между собой веревками досок, представшее нашим глазам зрелище гнало прочь страх. Солнце садилось, лишь тонкая полоска бронзового цвета виднелась на западе. Вечереющее небо быстро наливалось синевой, и невольникам было приказано внести факелы, чтобы осветить огромный рельеф. Перикл вернулся домой после победного окончания войны на Самосе как раз вовремя, чтобы успеть на освящение нового храма, блистательного Парфенона. Сейчас мы с ним стояли рядом, и он держал меня за руку, слушая речь, с которой Фидий обращался к своей небольшой аудитории.

— Сотни футов непрерывного скульптурного рельефа, такого фриза не создавал еще ни один художник, — говорил он.

В тоне его не было хвастовства, лишь констатация факта.

— В отличие от метоп, каждая из которых изображает отдельный эпизод, фриз весь посвящен лишь одному событию — великому, грандиозному, драматическому, — подобному тому, которое начнется на рассвете завтрашнего дня. Я, конечно, говорю о процессии великого панафинского праздника.

Самые священные для Афин религиозные ритуалы проходили раз в четыре года, и кульминацией их было подношение нового пеплоса статуе богини Афины Полиады[37]. Эта статуя, небольшая по размерам скульптура из оливкового дерева, была выточена не руками смертного, а когда-то, в далекой древности, упала с неба, указав место, где следует заложить великий город, носящий ее имя.

— Созданная мной скульптура изображает всю процессию, которой прошли наши сограждане в год битвы при Марафоне, — продолжал Фидий, жестом указывая на свое творение.

Его белый хитон раздувался от порывов легкого ветерка, налетавшего с севера.

— Этот великолепный замысел, выношенный Периклом и выполненный мною, посвящен знаменитому сражению с персами, которое изменило ход афинской истории. В тот год великие Панафинеи отмечались всего за четыре недели до решающего сражения. Как мы видим, пышные почести, которые наш город воздал богине, оказались угодны ей, что послужило причиной ее заступничества. Богиня даровала нам победу, несмотря на то что войско персов было значительно больше.

Публика наградила выступление скульптора вежливыми аплодисментами. Оглядывая собравшихся, я, к собственному удивлению, обнаружила, что в толпе знатных афинян присутствуют и их жены. Обычно женщин не допускали на публичные демонстрации произведений искусства, даже если эти демонстрации проходили среди узкого круга лиц, как было в этот вечер.

Но еще больше меня удивило то, что некоторые из женщин смело задавали Фидию вопросы.

— Почему вы выбрали для фриза темно-синий фон? — спросила одна из них, нарядно одетая.

По тому беспокойному жесту, которым она теребила ожерелье на шее, задавая этот вопрос, было заметно, как сильно ее волнение.

— Потому что, госпожа, такой фон сделает изображенные фигуры видимыми более отчетливо. Ведь зрители, когда помост, на котором мы стоим, уберут, будут рассматривать фриз снизу, с большого расстояния. По этой же причине фигуры, изображенные в верхней части фриза, сделаны чуть менее глубокими, чем те, что расположены в нижней. Такие ухищрения в приемах создадут более живое восприятие, ведь только вам посчастливилось осматривать фриз с такой удачной позиции.

— Лишь мы с вами принадлежим к числу тех из смертных, кому выпало счастье видеть этот фриз вблизи. Таким, каким его видят боги.

Перикл подчеркнул сказанное Фидием для того, чтобы произвести впечатление на присутствовавших, некоторые из которых протестовали против финансирования работ по сооружению Парфенона.

— Вырезали же этот фриз тогда, когда мраморные плиты были уже установлены на своих местах, — продолжал объяснения скульптор. — Откровенно говоря, мне часто являлись по ночам кошмары, в которых я видел, как эти огромные мраморные плиты обрушиваются вниз и раскалываются на мелкие обломки. На помосте, на котором сейчас находимся мы с вами, стояли, работая, дюжины мастеров, каждый из которых обладал незаурядным умением и опытом. Рядом со скульпторами трудились художники, ученики школы Полиглота, знаменитого живописца, создавшего фрески священного оракула Аполлона в Дельфах и множество ваз, которые в качестве призов будут вручены победителям соревнований на предстоящей неделе[38].

Он обратил наше внимание на первую группу фриза, отображавшую начало прохождения Панафиней.

— Вы видите, как готовятся к скачкам возничие, — драматическим тоном объявил Фидий, указывая на длинную кавалькаду всадников.

Молодой наездник, опередивший других, подавал знак своим товарищам, приглашая следовать за ним. Позади него были видны поднявшиеся на дыбы кони. Некоторые из всадников были почти наги, их легкие накидки развевались на ветру. Фигуры беспокойных сгрудившихся коней, молодые всадники в шлемах и доспехах являли своей живостью настоящее чудо. Фидий посоветовал нам взглянуть направо, на длинный плоский рельеф, имевший не больше нескольких дюймов[39] в глубину.

— Так как смотреть на него будут со значительного расстояния, я не мог рассчитывать на то, что по выражению лиц этих юношей зрители поймут обуревающее их волнение. Поэтому подчеркнуть остроту момента призваны их драматические жесты, динамика фигур.

Я изо всех сил вытянула шею, рассматривая фриз подробнее, и в ноздри мне хлынул свежий запах краски. Выгнутые шеи лошадей — головы одних были вскинуты, у других пригнуты к земле — были подобны набегающим волнам. По всей длине фриза кони словно двигались в одном ритме с всадниками, сливаясь с ними в полете. Такими живыми казались эти фигуры, что не представляло труда вообразить себя свидетелем реального события.

Золотая краска подчеркивала глубокие, выразительные цвета фриза и сверкала в свете пляшущих огней. Я видела блеск металлической сбруи на лошадях, различала кожаные вожжи, которые их удерживали. Некоторые колесницы управлялись десятком возничих, они до предела откинулись в легких повозках и бешено нахлестывали мчащихся коней. Так же и завтра помчатся вперед колесницы во время состязаний.

Мы следовали за Фидием, который продолжал рассказ. Факелы освещали все новые участки фриза, перед нашими глазами оживали новые сцены. Вот блюдоносы протягивают политые медом ячменные лепешки жертвенным животным, подманивая их к алтарю. Некоторые из быков шли по своей воле, других — они непокорно вскидывали огромные головы — приходилось тащить. Одна из жертв откинула морду назад, ее пасть была широко распахнута, словно в последней мольбе о пощаде. Вот остальные участники церемонии жертвоприношения богине — девушки, одни из них несут в руках чаши с вином и маслом для совершения возлияний, другие — высокие кадильницы. Впереди девушек двигалась процессия старейшин, магистратов, верховных чиновников, они, опираясь на посохи, возглавляли шествие, направляя его к центру фриза, где были изображены боги-олимпийцы. Божества восседали с неземным бесстрастием, не обращая внимания на царящую вокруг суету, в спокойном ожидании момента, когда афиняне придут воздать им должное.

Хромой бог Гефест, согнувшийся под тяжестью доспехов, сидел лицом к Афине, которая в правой руке держала копье. Богиня была изображена не в воинственной позе, а словно лениво откинувшейся на скамье в ожидании дани. За спиной Афины виднелась одна из смертных, девушка, принимавшая пеплос из рук архонта, руководителя религиозных церемоний города. Позади него стояла жрица Афины, взгляд ее был устремлен на вереницу молодых дев, несущих на головах скамьи. Зевс, отец Афины, сидел рядом с Герой, своей супругой. Другие боги: Ника, Арес, Деметра, Посейдон, Артемида, Афродита и Эрос — расположились, отдыхая, на скамьях и не обращали никакого внимания на приближающуюся процессию смертных.

— Фидий, — с интересом спросила я, — отчего ты выбрал для богов такие позы? Почему представил всех богов отвернувшимися от тех, кто приносит им жертвы?

— Потому что эти жертвы их не интересуют, — уверенным тоном бросил скульптор, глаза его сверкнули. — Мы не можем быть уверены даже в том, что их интересуем мы, наши самые отчаянные мольбы и просьбы. Разве вам подчас не кажется, что боги нас просто не замечают?

Его ответ прозвучал слишком быстро и, на мой взгляд, слишком откровенно. Из задних рядов группы до меня донеслись испуганные вздохи, перешептывания, сорвавшиеся с чьих-то уст. Художников часто критикуют за их безбожие, и Фидий, которого уже давно в чем только не упрекали, не боялся пополнить список своих прегрешений.

Мне никогда не приходилось видеть подобных украшений в храмах. Обычные в них художественные изображения всегда повествуют о героических мифах и историях древних героев. Здесь же, на фризе Парфенона, было изображено событие из самого недавнего прошлого. Помню, однажды я вызвала Фидия на спор о том, почему именно такую концепцию он избрал в качестве украшения храма, посвященного Афине.

— В твоей работе смертным уделено больше внимания, чем самим богам, Фидий. Кажется, что главным для тебя было отдать почести не вечным богам, а людям, составляющим процессию. А ведь некоторые из них живы и по сей день, — сказала я. — Мне только хочется надеяться, что это не будет рассмотрено как кощунство.

— Может, для афинян пришло время быть запечатленными наряду с богами? — Таков был его ответ.

— Изображенные тобой, они кажутся заслужившими это, — заметила я.

Он рассмеялся.

В тот день я оставила мастерскую с тяжелым чувством: меня беспокоил и выбор, сделанный скульптором, и то, как наиболее консервативные из критиков воспримут его.

Но сейчас, когда я шла вдоль фриза, разглядывая его подробно, странное чувство владело мною. Мне казалось, будто свиток будущего медленно развертывается, и эти, полные жизни образы готовы наступающей ночью облечься в плоть и кровь и на рассвете влиться в процессию, собирающуюся у Пропилей, чтобы принять участие в празднике наравне с живыми. Я предположила, что создать такое ощущение у зрителя и было целью Фидия.

А может, чувства, которые я испытываю, имеют отношение к тому факту, что завтра все Афины увидят лицо богини? Та, которая стоит сейчас внутри храма, задрапированная в льняные холсты, завтра предстанет перед всеми, и люди увидят, что ее лицо похоже на мое. Я позировала Фидию всего несколько раз, на первой стадии его работы; все сеансы прошли в те дни, когда Перикл еще не вернулся с войны. С тех пор я не видела лица богини и не знала, каким оно — покрытое красками и украшенное — выглядит теперь.

Фидий уверил меня, что ко времени окончания им статуи никто из его работников не заметил между мной и Афиной ни малейшего сходства.

— Считаю, что оно больше принадлежит духовной сфере, нежели внешней, — заметил он однажды. — Я скорее пытался наделить образ богини твоими качествами, чем ее лицо твоими чертами.

Когда же я сказала, что не вижу в своем лице отражения ни смелости, ни мудрости, Фидий ответил:

— Конечно, ты их и не увидишь. Зато я вижу их в тебе и знаю, что в чертах твоего лица отразился твой жизненный опыт.

Я была польщена тем, что самый великий скульптор наших дней отыскал во мне такие качества, но все-таки меня продолжал терзать главный вопрос: «Заметит ли кто сходство между мной и богиней? И если такое случится, не вызовет ли это возмущение людей?»

Когда мы осмотрели весь фриз, ко мне подошел некий Лисикл, человек, разбогатевший на том, что пас отары овец на землях, доставшихся ему от предков. Он был завсегдатаем вечеринок, которые устраивали мы с Периклом, и я всегда получала удовольствие от бесед с ним.

— Аспасия, дорогая, я обращаю к тебе вопрос, который уже задавал Периклу, но который он посоветовал обратить к тебе.

Лисикл имел приятную внешность и был годами десятью старше меня. Смуглая кожа, возможно загоревшая от долгих лет пребывания под солнцем, составляла контраст с глубоко посаженными голубыми глазами, а ресницы у него были такими темными и длинными, что им могла бы позавидовать любая женщина.

— Что же за вопрос преподнес ты Периклу, что для ответа на него возникла нужда во мне?

— Дело вот в чем. Некоторым из женщин, в том числе и моей жене, надоело лишь по рассказам узнавать о тех пирах, что задаете вы с Периклом. Тем более что многие из мужей, принуждаемые к откровенности, не могут вполне ясно припомнить, что конкретно там было.

— Особенно если они не забывали наполнять кубок вином, — рассмеялась я.

— Хм. Никогда не думал, что женщин могут заинтересовать философские беседы. Но может, их интересует вовсе не то, о чем говорят их мужья во время пирушек, а то, что они там делают. Но просьбу женщин я все-таки должен тебе сообщить. Они желают посетить один из твоих знаменитых вечеров.

Я была до крайности удивлена. Учитывая количество спиртного, которое поглощается на этих пирушках, и то, что многие из них заканчиваются в спальнях наверху, куда некоторые из мужчин удаляются с приглашенными продажными девками, я не могла поверить, что о подобном кто-то мог откровенно рассказывать собственной жене.

— Лисикл, ты и вправду предлагаешь, чтоб на завтрашний пир мужчины привели своих жен?

— Не я предлагаю это, Аспасия, это предлагают сами жены. Завтрашний вечер праздничный, ты назвала в дом гостей, вот они и не захотели оставаться в стороне.

— Поскольку я сама женщина, я не могу отказать им. Это было б нелогично. Передай женщинам, что я посылаю им наилучшие пожелания и приглашаю посетить завтра дом Перикла.

Я кивнула Адельфе, у которой при моих словах загорелись глаза. Если мужья не видят необходимости оставить жен дома, то почему я должна возражать? К тому же будет забавно видеть, как может измениться ход пиршества из-за присутствия на нем респектабельных женщин.

Позже в тот же вечер я рассказала об этом Периклу. Мы обедали в небольшой комнате, где я принимала пищу, возлежа на ложе, иногда на том же, что и мой возлюбленный. Когда у нас бывали гости, разумеется, я сидела на обычной скамье. Даже профессиональные куртизанки, когда их приглашали к столу, не позволяли себе принимать пищу лежа, будучи слишком хорошо воспитанными для этого.

Комнатка была уютная, хоть и простая, стены ее я украсила, развесив несколько выразительных масок сатиров, которые мне особенно нравились. Полы были каменные, посредине стояли два небольших низких столика для блюд со съестным и напитков, в сторонке сложена кипа одеял и меховых покрывал, которыми мы пользовались в зимние месяцы. Черная ваза с красными фигурами — на ней был изображен сатир, который подергивал нимфу за волоски лона, — стояла на треножнике. Именно здесь мы проводили самые приятные наши часы, делясь мыслями, обсуждая что-то важное и неизменно заканчивая вечер в объятиях друг друга.

— Ты не думаешь, что эти женщины решили прийти, чтоб понаблюдать за мной? Узнать обо мне побольше, а потом ославить на рыночной площади?

— Не думаю. Скорее слава о тебе дошла даже до женских покоев, и их обитательницам стала любопытна женщина, заслужившая уважение всех мужчин города.

— Увидим. Нам, наверное, не следует в этот раз приглашать продажных женщин, как ты считаешь?

Меня беспокоил этот вопрос. Я не могла даже вообразить реакцию знатных дам, когда они лицом к лицу встретятся с разнузданными девками из афинских борделей, несмотря на то что мы, как правило, приглашали самых приличных из них. И я, признаться, всегда ожидала, что Перикл, того и гляди, отправится с какой-нибудь из них наверх в спальню, но, к счастью, он никогда этого не делал. Я допускала мысль, что втайне от меня он вступал в близость с другими женщинами. Мы страстно любили друг друга, и как интимная, так и духовная связь между нами была сильна, и все же я не могла поверить, что я единственная его любовница. А впечатление, как ни странно, складывалось именно такое.

— Если жены нескольких афинян решили посетить пирушку мужчин, то, думаю, им следует представить полную картину, — возразил Перикл. — Если им не понравится присутствие публичных женщин, они могут уйти, но если мы таких не пригласим, то, боюсь, не будет конца сетованиям мужчин, которые явятся без жен. Нет уж, давай завтра соберем всех: и почтенных замужних женщин, и проституток, — всех, кто захочет прийти в наш дом. В конце концов, это праздник Афины, а богиня равна в своем отношении к каждому из свободно рожденных афинян.


Несмотря на то что была подругой самого знаменитого мужа в Афинах, я все равно была принуждена носить красные одежды во время великого панафинского празднества. Такие одежды должны быть надевать все чужестранки. Каждый, кто имел средства добраться до Афин, мог стать зрителем великой процессии и наблюдать за ее прохождением, но только афинские граждане имели право принять в ней участие без особого на то приглашения.

— Таково желание богини, — объяснил мне Перикл. — Ведь наш город буквально принадлежит афинянам. В отличие от других греческих городов он не пал жертвой захвата. Мы всегда тут жили, и члены десяти родов — это прямые потомки великих героев: Эрехтея, Аякса, Леоса, Кекропа[40] и других. Мы вскормлены и вспоены этой почвой.

Мы с Каллиопой решили, что раз уж нам положено в отличие от остальных участников праздника быть одетыми в красное и тем выделяться в глазах всего города, то в таком случае мы должны выглядеть великолепно. Мы сшили себе платья из самого лучшего алого льна и отделали их золотыми шелковыми лентами. Незадолго до наступления праздника Каллиопа предложила попробовать соорудить красивые прически, поэтому она пришла ко мне, мы отпустили прислугу и накрутили друг дружке волосы с помощью специальных шпилек. В точности так мы с ней делали, когда были детьми. На следующее утро, едва проснувшись, мы вплели в свои длинные локоны алые ленты и завязали их красивыми бантами, оставив с каждой стороны по нескольку прядей, обрамлявших лицо.

Первый день празднества начался задолго до рассвета. Возглавлять процессию предстояло Периклу. Игры и состязания должны были продлиться целых пять дней, но сегодняшний был целиком отдан священному ритуалу, который состоял во вручении Афине нового одеяния, сотканного женщинами города, которое ей преподносят аррефоры[41], юные знатные афинянки, выбранные из наиболее почетных семей. Во время захода солнца у алтаря храма на Акрополе должно свершиться главное жертвоприношение Пандросос[42]. Жрица богини, по верованиям, могла предсказать нападение на город эпидемии чумы, но, оповестив об этом, она получала повеление принести жертвы Пандросос, единственной проявившей послушание дочери царя Кекропа. И эти жертвоприношения могли задержать приход болезни на десять лет.

С Каллиопой и Алкивиадом я встретилась перед началом процессии. Сестра моя выглядела очень красиво. На шее у нее было золотое ожерелье, которое досталось нам в наследство от матери, а я надела длинные золотые серьги, потому что считала, они хорошо гармонируют с моими зачесанными наверх волосами. Кроме того, ожерелье было дороже, и из нас двоих именно Каллиопа, как старшая, получила привилегию носить его.

Утро едва занималось, но золото ярко сияло у сестры на шее, красиво оттеняя бледное лицо. Жизнь ее не была счастливой. Алкивиад, старше ее многими годами, обращался с женой так, будто она была служанкой, живущей в его доме за хлеб и жалованье. Стоило ей улучить минуту, как она прибегала ко мне жаловаться на грубость мужа. Может, эти жалобы были типичными для женщин, но я не могла разделить их с сестрой. Мне не хотелось сделать ее еще более несчастной, рассказав, что не все мужчины относятся к женам по-скотски, к тому же я была уверена, что такой старый ворчливый пес, как ее муж, никогда не изменит своей природе. Лучшее, на что мы могли надеяться, это на то, что Алкивиад проживет не настолько долго, чтобы впасть в еще более отвратительную старость.

Но однажды я все-таки решила поговорить с ним серьезно. Накануне сестра рассказала мне о пощечине, которую получила от него, пролив нечаянно вино.

— Послушай, Алкивиад, я знаю, что ты ни в грош не ставишь мое мнение об управлении домом, хоть многие из афинских мужчин прислушиваются к нему, — начала я. — Но я все-таки намерена заметить тебе, что жена, с которой обращаются с кротостью и добротой, расцветает от подобного обращения и приносит в дом счастье и процветание, в то время как жестокости лишь заставят ее состариться раньше времени.

— Я, кажется, не спрашивал твоего совета, Аспасия, — холодно отвечал он. — Мне известно, что те ненормальные из окружения Перикла, что ходят к нему в дом, охотно слушают болтовню его бабы. Но, по моему мнению, ты всего лишь крикливая девка, и мне нет нужды в твоем мнении относительно моих домашних дел.

Больше я с ним не говорила об этом, так как знала, что мои слова лишь дадут повод обрушиться на Каллиопу с новыми упреками. В доме мужа ее слово не имело никакого веса. Она была чужестранкой, а следовательно, по закону, введенному Периклом, и она сама, и ее дети не имели афинского гражданства. Зато, по мнению ее мужа, как и по мнению многих других, общественное положение Каллиопы было гораздо выше моего, поскольку она являлась законной женой афинянина[43].

В это утро я с радостью кинулась к ней, торопясь рассказать о предстоящем событии. Мне отчаянно хотелось видеть ее на праздничном вечере, а потому я, по правилам, принятым в этом городе, обратилась к ее мужу за разрешением.

— Алкивиад, не знаю, собираешься ли ты почтить своим присутствием вечером дом Перикла. Видишь ли, многие из мужчин намерены сегодня прийти в сопровождении своих жен, и потому я приглашаю тебя с моей сестрой на такой особый праздник.

В глубине души я знала, что он не собирался приходить. Ни Перикл, ни я терпеть его не могли и никогда не приглашали.

— Аспасия, я не одобряю того, что моя жена навещает тебя, когда ты остаешься одна, но чтобы я разрешил ей появиться в доме Перикла, когда самые отъявленные пьяницы и гуляки Афин собираются там высказывать свои крамольные идеи, вообще немыслимо. И никогда не начинай этого разговора впредь.

Его лицо приобрело свое обычное выражение — надутый, сварливый индюк. Он резко отвернулся, взял Каллиопу за руку и повел прочь. Она бросила на меня печальный взгляд и ушла.

Я же отправилась искать Перикла. Когда он заметил меня, на его лице появилась улыбка и он привлек меня к себе. Впереди предстоял долгий хлопотливый день, и я предпочла надеть самые удобные из сандалий, а не те нарядные, на высокой подошве, которые носила, чтобы казаться в сравнении с Периклом более представительной.

Празднество было назначено на двадцать восьмой день Гекатомбиона, самого жаркого месяца года, но утренний воздух пока дышал прохладой. Мы с Периклом подошли к Пропилеям как раз в ту минуту, когда забрезжил рассвет. Сотни, возможно, тысячи людей уже выстроились в одну линию, огибавшую строение, в котором хранились принадлежности для праздника. Живая людская река текла далеко вперед, на целые мили[44]. Как правило, вдоль дороги стояли зрители, желавшие видеть торжественную процессию, состоявшую из всадников, возничих колесниц, жриц, аррефор, дев, несущих богине дары и музыкантов. Специально выбранные городские власти и сам архонт повезут телегу с огромным, как парус, пеплосом, предназначенным для статуи богини в храме. Обычно только участники процессии имели право входить в храмы, но Перикл решил сделать по-другому. Раз в этом году происходило посвящение великой Афине ее храма, каждый из жителей города мог последовать вслед за процессией и войти в Парфенон, где строй стражников направлял поток людей, желавших полюбоваться колоссальной статуей богини.

— Почему не все афиняне могут видеть открытие нового храма и великой статуи, если его сооружение велось на их деньги? — Так отвечал он на возражения некоторых членов Народного собрания.

Аристократ по рождению и характеру, Перикл имел тот демократический склад мышления, который заставлял его принимать во внимание интересы простого народа.

Солнце осветило восточную сторону Акрополя, и церемония началась. Перикл взошел на подиум, сооруженный специально на время праздника, и обратился к собравшимся. Конечно, его речь не могли услышать все, кто пришел сюда, но многие шепотом пересказывали ее стоявшим дальше. Кроме того, писцы торопливо записывали каждое слово, чтобы в последующие дни продавать на рыночной площади составленные от руки тетради с его речью.

— Храм Афины Парфенос и колоссальная статуя богини, которые будут сегодня показаны вам, были сооружены с дозволения и одобрения Народного собрания. Вы увидите: они совершенны по виду и огромны по размеру, но позвольте мне напомнить вам, граждане Афин, о том, чем мы заслужили такие монументы и в честь каких подвигов, совершенных совместно с нашими союзниками по Делосскому союзу, они созданы.

Произнеся эти слова, он сделал значительную паузу. Я подавила непочтительный смешок при мысли о том, как же, наверное, не терпится собравшимся послушать рассказ о собственных прекрасных деяниях.

— Наши союзные города не посылают нам коней, или солдат, или кораблей для ведения войн, — продолжал Перикл. — Все, что они дают нам, — это денежная помощь, которую мы используем для того, чтобы защитить не только себя, но и их. Тяжкую ношу войны мы несем сами. Мы отогнали персов от наших берегов, заставили их отступить по всей Греции и Малой Азии. Теперь персидские войска остались лишь в Египте и на востоке, откуда продолжают угрожать нам вторжением. Мы не щадим ничего, защищая тех, кто возложил на нас обеспечение их свободы и безопасности. Но разве мы не имеем права истратить оставшиеся средства на украшение Афин и сооружение храма, который прославит наш город на все времена?

Афиняне! Подумайте о том, что выполнение этих работ принесло вдохновение каждой отрасли искусства, обеспечило работой каждую пару рук. Ведь возможность заработать появилась у всех жителей города. Каждому досталась доля из общественного богатства, но никому она не досталась за безделье и пустую болтовню. Мы привлекли к участию в работах все ремесла и производства. При строительстве были использованы такие материалы, как камень, бронза, слоновая кость, золото, наряду с черным деревом, древесиной кедра и другими. Те, кто добывал эти материалы, так же как и те, кто взял на себя их доставку морем или сушей, получили вознаграждение. Мы нанимали плотников, отливщиков, скульпторов, живописцев, каменотесов, красильщиков, резчиков по камню и по металлу, медников, вышивальщиков, граверов и других. Поставщиками всех строительных материалов были торговцы, моряки, лоцманы, дорожные рабочие, вязальщики веревок, шорники и все те, кто на каждом этапе помогал им. Труд каждого — от необразованных рабочих до самых одаренных художников — был оплачен. Мы брали на работу тех, кто работает руками, и тех, кто умеет работать головой.

То, что вам предстоит увидеть, не только грандиозно, оно неподражаемо по уровню исполнения. Каждый из создававших этот шедевр в мастерстве превзошел самого себя. Тем не менее все они трудились с необыкновенной быстротой и эффективностью, так, что ни деньги, ни время не были потрачены зря. Противники этого проекта утверждали: потребуются поколения, чтоб закончить задуманное нами. Но посмотрите, граждане, и вы убедитесь собственными глазами в том, что за несколько лет напряженного труда и терпения был создан монумент, который принес вознаграждение каждому афинянину и который возвеличит нашу славу для грядущих поколений.

Перикл обернулся и взглянул на Акрополь. Солнце поднялось еще выше, теперь его лучи сверкали на мраморной крыше Парфенона. Мне показалось, что здание сейчас взлетит с вершины холма. Толпа зааплодировала речи Перикла, люди стали выкрикивать его имя. Как обычно, на лице его не отразилось никаких эмоций, он спокойно спустился с трибуны и присоединился к процессии.

Меня пригласили повести группу юных девушек, таких же чужестранок, как я сама, которых родители послали поднести дары богине. Все они, разумеется, были одеты в красное, хоть такого нарядного платья, как на мне, не было ни у одной. В руках девушки держали сосуды с маслом, благовониями, специями; все это должно быть возложено к ногам древней статуи Афины при вручении ей нового пеплоса.

Шествие началось, возглавляли его представители десяти родов, некоторые из них шли пешком, неся штандарты, другие скакали на прекрасных конях. За ними в полном вооружении следовали строем пешие солдаты, присланные от каждого города-государства, союзного Афинам. Свои шлемы и нагрудники они несли на флагштоках.

Так начался долгий путь панафинейской процессии. Наша колонна помедлила, пропуская вперед группу юношей, которые несли священный огонь с алтаря Эроса. Им предстояло бегом доставить его к алтарю Афины на Акрополе. Они быстро прошагали мимо нас с горящими факелами в руках, и мы тоже тронулись в путь, сделав недолгую остановку перед храмом Гефеста, чтоб принести небольшое пожертвование богу металлов и оружия. Через дорогу городские горшечники собрались около огромного здания мастерской, в котором они работали и жили. Ради праздника все двадцать его помещений были закрыты, и его обитатели стояли на крыльце. Небольшая делегация горшечников, несшая сосуды для возлияний, влилась в процессию как раз позади нас. Позже в эти сосуды будет разлито масло с олив священной рощи Афины и в качестве призов роздано победителям состязаний.

Подле Царской стои архонт, религиозный деятель Афин, присоединился к процессии. Все мы шли медленно и торжественно, я была, как никогда, довольна тем, что надела удобные сандалии. Было еще не очень жарко, но воздух нагревался по мере приближения полудня. Мы перешли дорогу и остановились около алтаря Древних Героев, где юноши, отобранные за свою красоту на специальном конкурсе, возложили дары у подножия каждой из десяти бронзовых статуй. Женщины, представительницы десяти родов, выткавшие знамена с символами этих героев, задрапировали ими статуи, а маленькие девочки обвили их цветочными гирляндами. Но самый драматический момент настал, когда выступил вперед жрец Ареса с прислужниками и они стали совершать жертвенные возлияния. В сосудах находилась кровь жертвенных животных, а так как считалось, что умершие герои питаются ею, то таким образом афиняне даровали им спокойствие в загробной жизни.

Напротив алтаря Героев возвышался алтарь Богов-олимпийцев, место, откуда измерялись все расстояния в Афинах. Тут тоже была организована короткая церемония и совершены подношения великим богам и богиням; затем последовала традиционная воинственная пляска, исполняемая под грохот барабанов солдатами с копьями и щитами.

Танцоры и барабанщики тоже присоединились к процессии, и мы вошли в ту часть агоры, где находилось начало Дромоса — места состязаний в беге и гонок на колесницах, соревнования, которое должно было пройти позже. Здесь процессию покинули колесницы, телега с пеплосом и всадники, так как предстоящий подъем был для них слишком крутым. Расстелив на руках и показав всем собравшимся ярко-голубой пеплос — женщины выткали на нем картину битвы между богами и титанами, — девы и жрицы сложили его и вручили архонту, который должен был доставить его в храм на холме.

По временам меня тоже охватывало волнение от торжественности праздника, но по большей части я испытывала лишь тошноту от страха, что сейчас я увижу лицо богини. Чем выше мы взбирались по дороге на холм, тем лучше становился виден Парфенон и тем труднее мне было дышать. Хотелось выскользнуть из процессии и попытаться спрятаться в рядах зрителей. Но я понимала, что яркий цвет моего наряда, как и то, что многие из жителей города знают меня в лицо, привлечет ко мне внимание. Меня и так уже критиковали по многим поводам, а нарушить порядок религиозного праздника означало подбросить хворосту в огонь.

Я двигалась как во сне, переставляя одну ногу за другой, стараясь дышать глубже, чтобы унять волнение, пока мы не дошли до Пропилей, охраняемых воинами в блестящих доспехах и вооруженных мечами. Они сразу при входе с большой серьезностью объявили шествовавшим, что им предоставлена редкая и особая возможность увидеть великую богиню в ее новом храме. Строгое выражение лиц воинов дало понять, что никаких вольностей допущено не будет.

Едва ступив внутрь Пропилей, мы пали жертвами магии творения Фидия. Нас объяла темнота, так как потолок главных ворот при входе на Акрополь был выкрашен в синий цвет полночного неба. Нарисованные на нем золотые звезды ярко сверкали. Мы чувствовали себя так, будто боги овладели каждым из вошедших, подготавливая нас к лицезрению святынь.

Миновав портал и снова оказавшись под светом солнца, я заметила, как все тут вычищено ради праздника. По обеим сторонам прохода были расставлены многочисленные цветущие кусты и невысокие деревца в больших горшках. На террасе Парфенона их разместили между бронзовой статуей Аполлона работы Фидия и рядами бюстов знаменитых мужей города, включая Перикла и его отца Ксантиппа.

На земле стояли статуи, которые впоследствии будут расположены на фронтонах. Они были полностью закончены и окрашены. Накануне ночью, когда мы были здесь, я пыталась их разглядеть, но неверный свет факелов был слишком слаб, чтобы увидеть детали, которые теперь щедро выявило солнце.

И вправду, мне никогда не приходилось видеть такой красоты. Одна из сцен изображала появление Афины из головы отца на горе Олимп в присутствии богов. Колесница бога солнца Гелиоса поднималась из-за моря. Дионис, юный обнаженный бог, приветствовал рождение богини, как приветствовали его и Деметра с Персефоной. Обе богини наблюдали, радуясь, за появлением могучей дочери громовержца, когда она, потрясая оружием, выпрыгнула из головы Зевса. Афина была в полном вооружении, сверкающий меч она подняла над головой, словно ее первым действием было вступление в битву. Ее отец сжимал в руках разящие молнии, готовый метнуть их в любого, даже, если придется, и в рожденное им чадо. Афина и в самом деле выглядела грозной, казалось, она угрожала и своему отцу, повелителю богов, словно и он был в ее власти. На скульптуре была изображена маленькая девочка, которая скорчилась в ужасе перед ликом новой богини. В дальнем углу этой сцены богиня Луны Селена спускалась со своим конем в ночь.

— Настоящий театр в мраморе, — сказал один из зрителей.

Нам позволили пройти дальше и осмотреть с обеих сторон вторую скульптурную сцену, которая изображала спор между Афиной и Посейдоном. Каждый из них, объезжая в колеснице Акрополь, должен был явить чудо, и тот, кто победил бы в этом состязании, получал власть над городом. Посейдон ударил своим трезубцем о камень, и оттуда забил источник, что означало приношение воды в дар городу. Выиграла же соревнование Афина, но не военной силой, а тем, что по ее приказу из земли появился росток оливкового дерева. Сама богиня была изображена в полном великолепии, на ней сиял увитый змеями нагрудник, дар отца. Слева от нее изящный нагой юноша выходил из воды, а справа от Посейдона Ирида, вестница зари, объявляла о прибытии его колесницы. Ее убор сверкал и переливался так, что казалось, будто она бежит.

Я заметила, что все фигуры уже закончены, великолепно и потрясающе вылеплены и раскрашены как спереди, так и сзади, хотя, когда они будут установлены на фронтоне, никто не увидит их с обратной стороны.

— Совершенство не принимает в расчет зрителя, — сказал мне однажды Фидий. — Оно существует само по себе, не заботясь о мнении других и независимо от него. Увидев работу законченной и установленной на предназначенном месте, ты узнаешь силу божественной пропорции. Это математическое уравнение, которое я изобрел, заставляет изображение выглядеть наиболее прекрасным и приятным для человеческого глаза.

Он казался довольным собой, и я понимала почему. То, что я видела, превосходило, должно быть, работы всех художников и архитекторов, которые жили до него.


Осмотрев статуи фронтона, мы стали подниматься по ступеням и вошли в огромные распахнутые двери Парфенона. Мне опять стало дурно от страха, что, как только я войду, все увидят сходство между моим лицом и ликом статуи и толпа станет преследовать меня. Голова закружилась, и я чуть не упала, потеряв равновесие и прислонившись к шедшему позади мужчине. Он поддержал меня и участливо спросил, не больна ли я.

— Это от жары, — ответила я.

Медленно продвигаясь вперед, я оставила позади огромные деревянные двери, и вот передо мной оказалось колоссальное изображение божества, которое словно царило в этом зале. Я была поражена.

Фидий стоял рядом со своим творением. Наблюдая за медленно проходившими мимо афинянами, он мог убедиться, что все глядят только на его статую и всех она восхищает. Из-за одного лишь поразительного размера этого грандиозного изваяния на него нельзя было смотреть без страха. Я слышала, как у вошедших перехватывало от удивления дыхание, когда перед их глазами представала огромная фигура. На поверхности воды у ее подножия мерцали сверкающие блики ее золотого наряда и украшений из слоновой кости.

Облик богини почти слепил своей красотой. Когда я стала внимательно вглядываться в ее лицо, то не нашла в нем тех черт, которые видела, глядясь в зеркало. Ее лик излучал мудрость и уверенность, но взгляд серых глаз поражал безжалостностью. Эта фигура была божеством, достойным поклонения, в то время как я — всего лишь обыкновенной смертной, охочей до удовольствий и простых радостей. В ней не было и следа снисходительности, материнского участия или сострадания. Это была настоящая антитеза красавице Афродите или богине Земли Гере. В отличие от них Афина не знала, что такое женская уязвимость. Возможно, Зевс и создал ее именно такой, он мечтал о сыне, и тот слился с духом дочери, поэтому появившееся на свет существо не оспорило верховной власти отца, оставив его повелителем всех богов. Я понимала, что тоже, подобно Афине, наделена этой андрогинной особенностью. В то время как многие хвалили меня за то, что я, женщина, научилась мыслить по-философски, находились и другие, которые считали, что логические размышления изгнали женственность и очарование из моего облика. Эти качества не находили отклика в моем рациональном складе ума, который стремился выявить логику во всем.

Но главная моя тревога улеглась. Украшенная многими драгоценностями и покровами величественная богиня ничем не казалась похожей на меня, как, впрочем, и на любую другую земную женщину. Никто из зрителей не заподозрил и тени сходства между мной и богиней. Я поклонилась Фидию, когда проходила мимо. Его ответная улыбка была такой безразличной, будто перед ним прошла еще одна обычная зрительница, глазевшая на его работу.

Испытывая облегчение от того, что все обошлось без неприятностей, я вместе с процессией направилась дальше, к святилищу Афины Полиады, где находилась первая, вытесанная из дерева статуя богини — покровительницы Афин, которая когда-то упала с неба. Уже сама древность этой статуи вызывала к ней почтение. С пением религиозных гимнов жрица, архонт и аррефоры развернули пеплос и окутали им маленькую фигурку богини.

Когда я наблюдала за этой церемонией и слушала гимны, меня не покидала мысль, что этот смиренный, пострадавший от времени образ остро противоречит колоссальному творению Фидия. Деревянная статуя до того стерлась от многих прикосновений, что в ней было не узнать ее первоначального облика, было видно только, что эта скульптура имела более округлые формы тела, чем огромная статуя Афины в Парфеноне. Она выглядела женственной, под нарядным покровом отчетливо обрисовывались большие груди, выступающий живот. Она казалось настоящей матерью Афин, будто ее лоно было не каменным, а плотским, когда-то давшим жизнь одному или нескольким существам. По моему мнению, новая статуя принадлежала скорее богине Разума, в то время как эта представляла собой богиню Тела. Обе они воплощали и мужское, и женское начало, но мы, смертные, можем вообразить существо, принадлежащее только к одному полу, и потому требуем разных изображений для разных ипостасей богов.


Воины направили процессию к выходу через Пропилеи, а я отыскала Перикла, и мы вместе прошли к Одеону, моему любимому зданию в Афинах, послушать состязание хоров. Перикл отдал приказ построить его, чтобы удовлетворить страсть жителей города к музыкальным соревнованиям, всегда проходящим во время празднеств. Флейтисты, трубачи, кифаристы соревновались между собой, как соревновались и мужские хоры, которые со временем приобрели большую популярность. Кроме того, сочинители пьес представляли свои новые работы здесь, перед тем как их ставили на большей сцене театра Диониса. Афиняне просто с ума сходили по театральным зрелищам и радовались любой возможности посетить театр, а критические замечания, которыми они наделяли сочинителей и актеров, помогали тем в работе. Одеон, по замыслу Перикла, был создан как памятник военным подвигам. Имевший в плане форму дворца Ксеркса в Персии, он в знак оскорбительной насмешки был выстроен из обломков персидских кораблей, потопленных афинским флотом.

Мягкий ветерок витал над нашими головами, когда мы слушали исполнение мужскими хорами волнующих гимнов Афине. Судьи объявили свое решение, и Перикл вручил руководителю хора-победителя треножник и вазу, наполненную оливковым маслом, а также обвил гирляндами всех участников хора. Слушатели горячо аплодировали, и нас окружила группа женщин, уже ждавших Перикла. Когда он появился на ступенях театра, они бросились к нему и обвили гирляндами цветов его шею.

— Это тебе за победу над Самосом! — крикнула одна из них.

— В благодарность за нашу безопасность!

— За превосходство Афин на суше и на море!

Не было конца этим возгласам и не было конца венкам. Перикл не казался польщенным, как был бы польщен другой в такой ситуации, но скорее относился к этой церемонии настороженно. Я чуть было не рассмеялась, поскольку, на мой взгляд, он больше походил не на великого победителя, а на провинившегося, принимающего наказание.

— Пусть эти островитяне знают, что им не совладать с городом Афины, владыкой морей! — воскликнул один из мужчин.

— Правильно, — раздался из задних рядов пьяный мужской голос; в его тоне явно слышался сарказм. — Пусть никто не вздумает спорить с тираном Периклом, а то как бы этому спорщику не выкатиться из Афин на собственном заду и не оказаться на каком-нибудь из ничтожных островков, распивая их мерзкое вино и распутничая с их жалкими девками. Да еще и утешая островитян за то, что им приходится приносить ежегодную дань владыке морей. Или надо говорить «хозяину»? Ибо кажется, что у нас в Афинах желание одного человека заменило демократическое голосование.

Это говорил Стефанос, один из сыновей политика, известного своими консервативными взглядами и заядлой враждой к Периклу и его проекту. Его подвергли остракизму на десять лет после того, как он до смерти надоел всем афинянам.

— Демократическое голосование и определило судьбу твоего отца, это сделал не я, — спокойно ответил Перикл.

— Но ты убедил их своими выдумками и обещаниями великолепных зрелищ. И ты преуспел в этом, разве не так? — продолжал глумиться тот и, указывая на Парфенон, заметил: — Как и предсказывал мой отец, ты потратил немало денежек — наших денежек, — чтоб вырядить Афины наподобие тщеславной девки.

Неожиданно одна из женщин, звали ее Эльпиника, появилась в центре собравшейся толпы. Всем было давно известно, что несколько лет назад она состояла в любовной связи с Полигнотом и, по слухам, в таких же близких отношениях еще с несколькими мужчинами, включая даже своего старшего брата Кимона, героя персидских войн. Теперь она была уже стара, но все еще сохраняла некоторую представительность и наряжалась в яркие ткани и украшения, купленные, без сомнения, на деньги ее бывших любовников. Но ни морщин, бежавших от переносицы к вискам, ни увядших и сухих губ нельзя было не заметить, хоть она и подчеркнула выразительность своих все еще ярких глаз с помощью краски на веках.

— Хватит болтать, Стефанос! Ты слишком пьян. Перикл обрядил наш город так же, как он обряжает свою потаскуху. Твой отец знал, что так оно и случится, и предупреждал людей об этом. А за его правду твоего отца, как и моего брата Кимона, подвергли остракизму.

Она говорила негромко, но я в жизни не слышала в человеческом голосе столько злобы. Она буквально выплевывала слова, посылая их, будто стрелы.

— Что же за храбрые деяния совершил ты на Самосе, Перикл, — продолжала она, — где погибло столько мирных граждан? Ведь сражался ты не с персами и не с другими врагами, с которыми сражался мой брат Кимон, а против дружественного и родственного нам города!

Позиции Перикла и Кимона были враждебны, и это привело к тому, что афиняне решили объявить последнему остракизм. Когда это случилось, Перикл отказался участвовать в преследовании Кимона. Лишившись брата, любовника и средств к существованию, Эльпиника не простила этого Периклу, несмотря на то что через несколько лет после изгнания Кимона он голосовал за его возвращение. Почему она не ценит этого шага и не покончит с обидами? Действительно, семьи изгнанников никогда не умели прощать, и сегодня они будто объединились в борьбе с Периклом, чтобы поносить и позорить его.

— Тебе бы стыдиться участия в такой войне, — продолжала она. — А вы, глупые женщины, те, кто украсил его этими гирляндами, вам должно быть еще более стыдно. Вашим мужьям следовало б забрать вас отсюда, а дома хорошенько отколотить, я считаю.

Я почувствовала себя задетой ее грубыми словами в мой адрес и обратилась к ней:

— Кому-то следовало б отвести домой и отколотить тебя, старая женщина. Как ты осмеливаешься оскорблять меня, называя потаскухой, когда всем Афинам известно, что в твоей постели перебывала толпа мужчин, а я за всю жизнь познала только одного. Кто же тут потаскуха, согласно смыслу этого слова?

Я хотела победить старую каргу логикой, но она тут же перешла в наступление и повела атаку с другой стороны.

— Да нам всем прекрасно известно, что Перикл отправился покорять Самос потому, что эта красотка обработала его в постели. Ей, видите ли, захотелось отомстить за нападение самосцев на Милет. Война, которая стоила так много афинской крови и потребовала столько денег, была низкой и подлой.

Перикл открыл было рот, но я решила, что буду защищаться самостоятельно, пресекая подобные слухи раз и навсегда.

— Кто я, по-твоему, Эльпиника? Елена Прекрасная наших дней? Твои слова, что Перикл решился вооружить сорок кораблей и отправить их сражаться из-за моих капризов, просто смехотворны!

— До чего ты красноречива, Аспасия! И вправду имеешь дар вести беседы. Жаль только, что не имеешь привычки говорить правду.

— Но это и есть правда.

Я оглядела собравшуюся вокруг нас толпу, постаралась заглянуть в глаза тех, кто стоял рядом.

— Перикл волен в любой момент выбрать другую женщину и ему незачем ради меня объявлять войны. Будто вы не знаете, что хлеб и вино, которыми я живу, принадлежат ему. Как принадлежит ему и мое сердце.

Мои откровенные слова вызвали одобрение. Афиняне вообще любят публичные дебаты любого толка, даже если их ведут старая карга и презираемая обществом женщина сомнительной репутации. Перикл же продолжал хранить самообладание, его поведение ничуть не изменилось, даже дыхание оставалось спокойным. Наконец он тоже заговорил:

— Когда много лет назад ты пришла в мой дом, Эльпиника, и предложила мне себя в обмен на мое согласие вмешаться и отменить остракизм, которому подвергли твоего брата, я уже тогда сказал тебе, что старовата ты для таких дел. Но ты и до сих пор ничему не научилась. Ступай отсюда и будь рада, что у тебя еще не все зубы выпали.

Лицо ее мгновенно приняло выражение такой неистовой злобы, что я подумала: передо мной одна из взбешенных фурий-мстительниц. Ей не хватало только извивающихся змей в руках и львиной шкуры на иссохшей груди. Ноздри ее раздувались, глаза презрительно прищурились.

— Ничего подобного! — завопила она. — Все Афины знают, что я никогда б не дошла до такой низости даже ради спасения родного брата!

В толпе послышались смешки. В основном они исходили от людей постарше, тех, кто хорошо помнил всю эту историю. Один из мужчин громко спросил:

— Родного брата? А может, ты прилагала старания удержать его задницу в своей кровати?

— Да как ты осмеливаешься чернить имя моего брата? Того, который доставил в Афины кости Тесея с острова Скирос! Он был героем, каких сегодняшние Афины не знают!

— В постели он тоже неплохо геройствовал, а, Эльпиника? — выкрикнул кто-то еще.

Раздался громкий хохот, от которого она пришла в еще большее неистовство. Я обратила внимание, что Перикл не присоединился к этим грубым шуткам. Но Эльпиника тем не менее направила свой гнев против него.

— Я, может, и стара, Перикл, но не надо меня недооценивать. И я, во всяком случае, слышу то, о чем говорят люди. А потому знаю, что девка, которую ты подобрал, частенько позировала Фидию, когда он лепил лицо статуи Афины, что сегодня стоит на Акрополе. Мне об этом рассказали ученики Полигнота, они, представь, как и их учитель, любят побеседовать со мной. Так что приглядись повнимательней к статуе, за которую ты заплатил из наших денег.

Он взглянул на меня, ожидая, что я заговорю, но что я могла сказать в свою защиту? А толпа вокруг зашумела, загудела, подобно рою кружащих над ульем пчел. Я не могла ни шелохнуться, ни заговорить. Видя, что ситуация переменилась в ее пользу, Эльпиника приблизилась к Периклу и прошипела ему прямо в лицо:

— Ты думал, я когда-нибудь забуду оскорбления, которые ты нанес моему брату и мне? Нет. И я еще не поквиталась с тобой ни в малейшей степени. Моя вражда умрет только вместе с одним из нас.

Она обернулась к толпе.

— Фидий не только лепил лик нашей великой богини с этой девки, что безбожно и нечестиво, он к тому же — ради шутки, шутки над вами, афиняне, над теми, кто сделал его богатым и знаменитым! — изобразил свое лицо и лицо своего друга Перикла на щите богини!

Люди стояли, пораженные ее словами как громом. Никто не находил слов от изумления, затем чей-то голос воскликнул:

— Кощунство!

— Ответь на эти ужасные обвинения, Перикл! — выкрикнул другой.

Перикл, взяв меня за руку, произнес:

— То, что ты тут мелешь, Эльпиника, всего лишь пустая старушечья болтовня! Мы оба даже не считаем нужным отвечать на эти оскорбления.

Он повернулся спиной к собравшимся, и мы стали пробираться сквозь толпу. Но Эльпиника продолжала кричать. Теперь она обращалась к своим возмущенным слушателям.

— Попытайтесь войти в храм, чтоб убедиться в моей правоте. Ручаюсь, вас туда даже не впустят.

Солнце уже стояло высоко в небе, жара начала донимать всех, но я дрожала, как в лихорадке, когда мы уходили прочь от Эльпиники и ее криков.

— Можно немного отдохнуть в тени, пока не начались священнодействия, — предложил Перикл.

Мне пришло в голову, что сказанное Эльпиникой он считает столь неправдоподобным, что даже не собирается спрашивать у меня, правда ли это. Я мечтала испытать облегчение, хотела поверить, что в последний раз слышала об этой истории. Действительного сходства между мной и лицом статуи практически не было, и отрицать возводимые обвинения было довольно просто. Но я не хотела ничего скрывать от Перикла. Если этот разговор возникнет вновь, я скажу ему, что всего лишь оказала любезность Фидию, потому что он счел мои черты сильными и выразительными, но что мы никогда не намеревались наделить лицо богини — покровительницы Афин — чертами ненавистной афинянам Аспасии.

Я согласилась немного отдохнуть в тени, но на самом деле мечтала укрыться в доме и спрятаться от всех, хоть и праздничный это был день. Я знала, что сейчас такой отдых для меня невозможен. Перикл, видно, почувствовал, насколько мне тяжело, потому что заговорил так, будто прочел мои мысли.

— Лучшее, что можно сделать, — это не придавать значения происшедшему и провести нынешний день так, как мы намеревались. Слова этой женщины развеются дымом, она ненавидит меня с тех самых пор, как я отказался иметь дело с ее дряхлыми прелестями.

Если он окажется прав и обвинения, возведенные Эльпиникой, действительно развеются как дым и я никогда их больше не услышу, то я сохраню происшествие в тайне от Перикла. Если же этого не случится, я вынуждена буду признаться.

— Не думаю, что кто-либо из женщин, независимо от возраста, оказавшись отвергнутой, не почувствует обиды, — предложила я самое простое объяснение выходке Эльпиники, косвенно отрицая ее обвинения.

— Именно по этой причине право избирать возлюбленную, как и многие другие права, надлежит оставить мужчинам.


Как и любой из тех, кто наблюдал за священнодействиями Диотимы, главной жрицы города, я чувствовала страх перед ее властью. К числу ее обязанностей принадлежало толкование различных предзнаменований, и не так давно, несколько месяцев назад, Диотима предрекла, что в Афинах разразится эпидемия чумы. Объявляя, что страшная болезнь уже на пути к городу, она сказала, что слышит, как скачет по равнинам Аттики ужасный всадник, сея вокруг себя смерть, как приближаются звуки барабанного боя, сопровождающего его. Это пророчество наделало много страхов. Люди запирали свои дома и разъезжались из Афин. Некоторых охватил такой ужас, что они предпочли броситься с обрыва и разбиться, чем пасть жертвой чумы. Беременные старались выкинуть плод, мужчины готовы были собственноручно лишить жизни своих детей, только бы не наблюдать в бессилии, как убивает тех страшная болезнь. Желая прекратить этот массовый психоз, Диотима пообещала принести во время празднования в жертву овна и таким образом отсрочить приход чумы на десять лет. По истечении же этого срока она еще раз попытается узнать волю богов.

Я не собиралась посещать эти священнодействия. Солнце уже садилось, и мне хотелось только одного — скрыться от людских глаз и отправиться домой присмотреть за приготовлениями к предстоящему нынешним вечером пиру. Но распорядок празднеств предусматривал еще жертвоприношение Пандросос, служительнице Афины, наиболее послушной ей, а оттого и самой любимой. Я попросила Перикла позволить мне присутствовать на них, только не рассказала, почему это для меня так важно. Когда же жертвенная кровь пролилась на алтарь, я мысленно вознесла молитву о том, чтобы нависшее надо мной несчастье было задержано так же, как чума, угрожающая Афинам, а если возможно, и вообще исчезло.

В течение всех пяти дней праздника сотни волов бывали принесены в жертву богине на ее алтарях на Акрополе, но жертвоприношение в честь Пандросос считалось особо важным.

История Пандросос излагалась во многих версиях, но каждая их них имела одно общее место — Гефест, хромоногий бог-кузнец, воспылал страстью к Афине, прекрасной девственной богине. Когда он сумел выковать для нее удивительной красоты щит и нагрудник, Гефест решил, что теперь богиня согласится одарить его ласками. Но любовные утехи были отвратительны Афине, и когда он приблизился к ней, богиня оттолкнула его с такой силой, что семя возбужденного Гефеста изверглось на ее обнаженную ногу. Пораженная происшедшим, она мгновенно смахнула его на землю, из которой тут же выполз Эрехтей — полумальчик-полузмей, первый афинянин. Афина подняла его и, положив в прекрасный ларец, отдала трем дочерям Кекропа, наказав девушкам беречь его, но никогда не заглядывать внутрь. Пандросос послушалась приказания богини, но ни Герса, ни Аглая не смогли устоять перед искушением. Когда они открыли ларец, вид мальчика-змея так ужаснул их, что обе бросились с вершины Акрополя вниз.

Такова судьба всех непокорных женщин. Более же разумной Пандросос было посвящено святилище на том же холме, рядом с храмом Афины, где люди многие века почитали их. Поскольку жертвоприношение Пандросос отчасти уходило корнями в те времена, когда в жертву приносили невинных девушек, то ныне этот ритуал был более торжественным, чем остальные. Например, обычно мясо жертвенных быков раздавалось всем собравшимся, но овна с алтаря Пандросос могли отведать только немногие посвященные.

Святилище дочери Кекропа было расположено на участке Акрополя, посвященном ей. Оно было так близко к храму Афины с древней деревянной статуей богини Полиады, что дерево оливы, когда-то подаренное богиней будущему городу в споре с Посейдоном, оказалось рядом с ним. Это дерево было священным для всех жителей Афин, и свое магическое происхождение оно доказало тем, что, будучи когда-то дотла сожженным ворвавшимися на Акрополь персами, сумело возродиться. Старики, помнившие до сих пор то ужасное вторжение, клялись, что своими глазами видели чудо — на месте обугленной головешки на следующий же день стояло деревце высотой в локоть.

Сегодня не меньше двухсот человек собрались во дворе храма, но мы с Периклом и некоторые из видных граждан стояли в самом центре. Музыканты выбивали дробь на обтянутых козьими шкурами барабанах, трубы выводили тягучие, унылые мелодии. Мрамор алтаря, носивший многие следы давних жертвоприношений и сильно выбитый, сейчас был тщательно вымыт и очищен от кровавых пятен. Двое юношей, одетых в жилеты из змеиной кожи, олицетворяли Эрехтея, они держали овна, украшенного по такому случаю гирляндой. Мужчины и женщины, участвовавшие в ритуале, были обряжены в шкуры животных, а головы женщин украшены венками цветов.

Увидев рядом с алтарем Сократа, я удивилась. Как мог молодой ремесленник, не принадлежавший к знатной семье, получить позволение пройти к такому почетному месту? Возможно, он был любовником очень важного лица? Если так, то он не признался мне в этом. Но я удивилась еще больше, когда увидела, что Диотима, которая в эту минуту появилась в своих белых одеждах у алтаря, кивнула ему как хорошему знакомому.

Мне случалось видеть, как жрицы обращаются за помощью к юношам, чтобы те держали жертвенное животное, но Диотима явно не собиралась этого делать. Ей было не меньше пятидесяти пяти лет, но эта женщина сохранила прямизну осанки и силу в руках. Ныне все интересы ее жизни были отданы служению Афине, ибо жрицам богини, пока они не оставили своей службы, были запрещены сексуальные отношения с мужчинами. Диотима уже давно овдовела, имела одного взрослого сына, но в ее облике и высокой фигуре не было ничего от сутулости и вялости женщин ее возраста.

Усталость одолевала меня, так как хлопоты начались задолго до рассвета, а впереди предстоял еще более долгий вечер праздника. Запах жарящегося мяса жертвы, принесенной на главном алтаре Афины, струился по воздуху. У меня стала кружиться голова, я сама не знала почему — то ли от голода, то ли от крепости этого запаха, мне хотелось прислониться к Периклу, но я не осмеливалась этого сделать. Такое поведение, без сомнения, показалось бы фривольностью тем, кто неустанно наблюдал за нами двоими, где бы мы ни находились. Шум начал раздражать меня, я жаждала одиночества. Барабанная дробь становилась все более стремительной, в ожидании священнодействия женщины начали раскачиваться, с их губ срывались выкрики. Животные подле других алтарей жалобно мычали и блеяли. Казалось, все собравшиеся по-своему соревнуются, выражая нетерпение.

Наконец Диотима воздела руки к небу, и ритуал жертвоприношения начался. Юноши обвязали веревкой шею овна и медленно потянули его к алтарю. Диотима сильным рывком уложила голову животного на алтарь, при этом буквально вздернув его на дыбы. Один из юношей протянул ей нож, жрица левой рукой обхватила морду овна и запрокинула ему голову. В ее правой руке сверкнуло длинное и острое лезвие, которое мгновенно вонзилось в горло жертвы. Медленно и аккуратно жрица прочертила лезвием разрез, а затем переместила лежавшую голову таким образом, чтобы хлынувшая из горла кровь заливала алтарь во всех направлениях равномерно. По правилам, если не вся поверхность алтаря оказывалась смоченной жертвенной кровью, приношение считалось не состоявшимся и не угодным богине. Все присутствующие, затаив дыхание, следили, как густая жидкость растекается по алтарю, медленно направляясь к четырем углам.

Диотима отрывистым жестом велела музыкантам снова играть, и, сопровождаемое музыкой, раздалось ее пение: «Дай нам порядок в городе, чтобы сыновья женщин крепли в юношеских играх, а их дочери резвились и плясали средь цветов в медовых лугах. Мы, женщины, просим этого у тебя, великая и могущественная богиня».

Звуки пения замолкли как раз тогда, когда капли крови заструились с алтаря в специально подготовленные сосуды, которые держали двое юношей и две девушки. Диотима опять подала знак, и они вылили собранную кровь обратно на алтарь, чтобы он лучше пропитался ею, Пандросос получила причитающееся ей и могла вступиться за людей перед Афиной.

Мой взор невольно избегал зрелища льющейся крови. Кислая вонь от горшков с жиром, сжигаемым на другом склоне Акрополя в качестве жертвоприношения, соперничал с запахом цветов гирлянды Перикла, стоявшего рядом со мной. Голова закружилась, из живота поднялась и встала в горле горечь, меня затошнило, темнота хлынула к моим глазам, и все исчезло. Я успела лишь почувствовать, что падаю и Перикл не успевает меня подхватить.


Неясная фигура появилась перед моими глазами, будто внезапно выплыв из мрака. Огненные искры рассыпались позади ее темного контура, внезапно обозначились крылья. Она казалась прекрасной, но лик ее был суров. Ногами она упиралась во влекомую грифонами колесницу. Два ужасных создания охраняли божественную возницу, их огромные, похожие на орлиные крылья распахнулись, подобно двум щитам, грозные клювы нацелились в мою сторону. Я хотела закричать, но мне не удалось издать ни звука. Сердце с силой билось о ребра, львиные лапы готовились меня схватить. Я тут же представила, что произойдет, если эти длинные черные когти вонзятся в мое тело. Странное создание, стоящее на колеснице, смотрело на меня в упор, и в его взгляде не было жалости, будто эта женщина знала о совершенном мною страшном проступке. Я молила ее взглядом, но тщетно. Она не шелохнулась, не остановила грифонов и не преградила им путь ко мне. Они подступали все ближе и ближе. Я попыталась отползти от них на коленях, но не сумела продвинуться и на пядь. Корчась в грязи, я пыталась убраться с их дороги, когда вдруг до меня донесся звук надвигающейся колесницы. Она все ближе и ближе, она настигает меня. Я в страхе оглянулась через плечо… Ничего. Позади не было ничего.


Вода обрызгала мне лицо, и я резко распахнула глаза. Рядом со мной стоял на коленях Перикл, держа в одной руке черпак. Где же ужасное видение, только что напугавшее меня? Но действительность оказалась не такой страшной. Диотима по-прежнему вела ритуал жертвоприношения. Рядом со мной находился также и Сократ, взгляд его выражал страх за меня, они с Периклом помогли мне подняться с земли. Я чувствовала на себе взгляды десятков глаз, головокружение не проходило, в памяти стоял страшный призрак… Мне хотелось исчезнуть.

Я не чувствовала под собой ног, но торопливо заговорила:

— Мне нужно бежать домой. Надо присмотреть, как прислуга готовится к приему гостей.

Должно быть, это заявление прозвучало в высшей степени комично из уст женщины, которая только что очнулась от обморока.

— Разумеется, — серьезно сказал Перикл. — Но я должен остаться. Мне предстоит принять участие в ритуале.

— У меня с собой небольшая тележка, которую я оставил у подножия холма, — вмешался Сократ. — Я могу отвезти Аспасию.

Перикл отпустил меня, и я оперлась на руку Сократа. Когда мы стали спускаться с холма, я оглянулась, и последним, что я увидела, был взгляд Диотимы, устремленный прямо на меня. Рукава ее одеяния были обрызганы кровью, глаза хранили мудрое и непроницаемое выражение.

У подножия холма нашлась та самая тележка, на которой Сократ обыкновенно перевозил глыбы мрамора для своих скульптур. Пока мы шли к ней, я описала ему свое видение как можно подробнее, надеясь, что он сможет помочь мне понять его значение.

— Понятия не имею, что это могло бы означать, Аспасия, — ответил он. — Но я могу спросить об этом у Диотимы. Даже попробую организовать для вас встречу.

Средства позволяли Периклу выстроить для себя более роскошный дом, но он воздерживался от этого, полагая, что, обитая в скромном жилище, избежит кривотолков и пересудов. Я не знаю, сколько сотен людей перебывало у него в гостях, но обычно толпа заполняла каждую из комнат дома на обоих этажах, в теплую погоду даже выплескиваясь во внутренний дворик. По моему плану нынче вечером выступления акробатов и музыкантов должны были проходить именно там, но сейчас во дворике столпилось столько гостей, что я, сунув артистам немного денег, попросила их выступать в разных комнатах, переходя из одной в другую, как настоящие странствующие актеры.

Главным среди них был один бывший раб, захваченный когда-то в плен в далекой стране мидиан[45]. Великолепный акробат, он заслужил свободу тем, что умел развеселить своего хозяина-грека, и впоследствии сколотил труппу из музыкантов, сказителей историй, танцоров и акробатов. Кроме того, с ними обычно выступали две флейтистки, которых мужчины обычно называли кильками, потому что обе были ужас до чего бледные и худые. Главной же причиной появления такого прозвища была глупая, но, к сожалению, обычная практика наделять женщин, особенно продажных, кличкой по названию какой-либо из рыб. Эти «кильки», как и другие музыкантши и акробатки, не отказывались заработать пять-шесть драхм, угождая пригласившим их мужчинам после представления.

Но нынешний вечер привел с собой необычную группу гостей — это были старомодно одетые жены афинян. Из внимания к ним я велела продажным женщинам и актерам воздерживаться от откровенно непристойных выходок и не уступать домогательствам гостей на глазах у всех. Домашнюю прислугу я попросила разбавить вино, которое они станут подавать женщинам, зная, что большинство гостий не привычны к крепким винам, а мне не хотелось, чтобы уже на следующее утро по рынку гуляли слухи о том, как я развращала невинные души знатных афинянок.

Женщины, украшенные цветами и надушенные ароматами глицинии и нарцисса, жаждали побеседовать со мной. Во время разговора они прикрывали рты веерами — считалось неприличным для порядочной женщины демонстрировать открытый рот, — в отличие от проституток, которые обычно разговаривали без подобных предосторожностей, а хохотали так откровенно, что вы могли бы пересчитать все зубы у них во рту. Но пока женщины не углублялись в разговоры. Каждая лишь сообщила свое имя да имя мужа и то, сколько детей она произвела на свет. Я вежливо слушала, но, пригласив их в дом и предложив освежиться напитками, больше уж не знала, о чем с ними и говорить. Мужчины не хотели, чтобы в зале, где они принимали пищу, возлежа и обсуждая свои любимые темы, присутствовали жены.

— Не нуждаемся, чтоб нас подслушивали или чтоб кое-кто задавал бессмысленные вопросы, когда мы стремимся дать пищу уму. — Так объяснил их поведение муж одной из пришедших.

В отличие от своих мужей, как и от меня или от куртизанок, эти женщины вели обычно очень замкнутый образ жизни, разговаривать им полагалось только друг с другом, детьми и домашней прислугой. В Афинах считали, что лишь продажная женщина не стыдится при посторонних открывать рот. Утверждение, которое должно было заставить порядочных женщин чаще помалкивать. Мне лично всегда казалось странным, что мужчины, которые так стремятся иметь образованных любовниц, настаивают, чтобы их собственные жены не имели понятия об искусстве чтения или письма, а уж тем более об искусстве вести содержательные беседы. Разумеется, об астрономии, медицине, математике и риторике они не знали ровно ничего. Это обстоятельство навело меня на мысль, что я могла бы оказаться полезной представителям как мужского, так и женского иола, разработав философию брачной жизни в интересах обеих заинтересованных сторон. И решила при первой же возможности непременно обсудить эту идею с Периклом. Зачем мне просвещать только мужчин, если я могу делиться своими знаниями также и с женщинами, помогая и тем и другим достичь благополучия?

Но должна признаться, что сейчас я разговаривала с женщинами слишком рассеянно, ибо все мое внимание было поглощено сценой, происходящей поодаль. Там стоял Перикл, осаждаемый особами легкомысленного поведения. Две из них ухватили его за руки, а третья водила пальчиками вверх и вниз по его груди, медленно и нежно. Они словно объединились в стараниях уговорить его сделать что-то. Он, должна признать, стоял, как обычно, совершенно невозмутимо, лишь время от времени переводя взгляд с одной из них на другую, в зависимости от того, которая к нему обращалась. Я вдруг испугалась, что именно сегодня и произойдет событие, давно меня пугавшее: Перикл поднимется наверх с одной из приглашенных девок. Разумеется, поступить так он имел полное право. Я могу сердиться, могу обижаться, но у меня нет оснований запретить это. Я даже не попыталась послать ему укоряющий взгляд, решив, что лучшее в этих обстоятельствах — отвернуться от увиденной сцены и притвориться, что я ничего не замечаю.

И как раз когда я покидала группу женщин, одна из них выпалила в меня вопросом, который я надеялась никогда больше не слышать:

— Аспасия, скажите, это правда, что вы позировали Фидию, когда он ваял Афину?

Итак, сплетня не умерла, а значит, подобные вопросы неизбежны, ибо не так уж мало людей присутствовало при разоблачениях, выдвинутых Эльпиникой. Простой арифметический подсчет показывает, что потребуется всего несколько часов, чтобы каждая пара ушей в Афинах ознакомилась с этой информацией, особенно если учесть, что в городе праздник и все горожане толкутся вместе. Я решила избрать тактику слабой женщины и укрыться за авторитетом мужчины.

— Видите ли, Перикл назвал это обвинение слишком смехотворным, чтоб мы стали отвечать на него. Извините, но беседовать на подобную тему я отказываюсь.

Я сумела произнести эти слова со сдержанной улыбкой, хотя внутри у меня все дрожало.

Внезапно я с облегчением и немалым удивлением увидела, что в наш двор входит Сократ и с ним рядом не кто иной, как Диотима. Раньше я была уверена, что жрицы, когда они не участвуют в религиозных церемониях, проводят все свое время, погрузившись в благочестивые размышления. К тому ж, когда Сократ сказал, что намерен организовать нашу с Диотимой встречу, я понятия не имела, что это может произойти так скоро.

— Прошу прощения, — быстро произнесла я, обращаясь к женщинам, — но мне придется оставить вас. К нам только что пришла жрица Афины.

Я отвернулась от них и направилась прямо к Сократу и его необыкновенной спутнице.

В отличие от того рокового, бестрепетной рукой приносящего кровавые жертвы служителя культа, которым она казалась мне утром, сейчас Диотима выглядела примерно так же, как любая из женщин. Она переоделась в свежий бледно-голубой наряд, роскошно задрапированный широкими складками и перехваченный на талии плетеным золотым поясом. Ее волосы явно были завиты щипцами и красиво уложены, в ушах сверкали золотые серьги. Лицо казалось освещенным сиянием божественного света. Оно словно несло на себе печать вечности, подобно тому, как несут эту печать статуи богов. Держалась она исключительно прямо и походила на человека, уверенного в себе. Я могла понять, почему ксенофобы-афиняне допустили ее, чужестранку — Диотима была уроженкой Мантинеи, — осуществлять их связь с покровительницей города. Когда-то она была замужем за афинянином, но после его смерти посвятила себя служению богине.

Когда я подошла к ним, мысленно прорепетировав приветствие, с которым обращусь к ней, Диотима заговорила первой.

— Я пришла ненадолго. Можем мы поговорить наедине?

— Конечно.

Я поторопилась ввести ее и Сократа в нашу небольшую столовую, одну из тех комнат, которые я держала запертыми во время приемов гостей. Здесь мы с Периклом проводили наши лучшие часы, и мне вовсе не хотелось, чтобы ее забрызгали вином или обслюнявили пьяными ртами наши разгульные гости. По моему знаку невольник принес угощение и зажег лампы, а я присела на одно из четырех лож и пригласила гостей сделать то же.

— Давно я уже испытываю желание познакомить двух великих женщин-мыслительниц, — начал Сократ. — Одну из вас я бы назвал философом любви, а другую — философом семейного очага.

— Я много слышала о вас, дорогая Аспасия, — заговорила Диотима, — о том, что вы очень умны, но не предполагала, что вы к тому же и очень молоды.

Я не была расположена выслушивать речи, обращенные ко мне свысока, но поскольку ее возраст и положение давали ей такое право, то спокойно промолчала и улыбнулась.

— Я — пророчица, — продолжала она, но не с выспренностью посвященного, а словно констатируя не подлежащий сомнению факт. — И обладаю даром предсказывать будущее, а иногда, даже если мне того и не хотелось бы, читать в душе человека.

— Вам Сократ рассказал о видении, которое меня посетило?

— Рассказал. Фигура, которую вы видели на колеснице, принадлежала Немезиде, богине мщения. Той, которая часто выполняет волю Афины.

— Мщения?

— Движение колесницы заставляет вращаться колесо судьбы. Участь людей находится у нее в руках. Всех, кто не угоден Афине, крушит этот возничий либо оставляет их на растерзание своим грифонам.

— О, помогите мне, Диотима! — вскричала я в страхе: сбывались мои самые ужасные опасения. — Я нанесла оскорбление богине и теперь должна расплатиться за это.

— Но разве вы имеете дар предвидения? Думаю, что нет, поэтому позвольте уж мне одной разгадывать ваши видения. Каким образом вы оскорбили богиню?

— Вы, должно быть, уже слышали об обвинениях, предъявленных мне? — ответила я.

— Я слышала о многих, предъявляемых вам, мой юный философ, но всегда считала, что это выдумки врагов Перикла.

— Не совсем так. По крайней мере, одно из возводимых обвинений справедливо.

И я рассказала обо всем ей и Сократу — о том, как по просьбе Фидия позировала ему, надеясь, что об этом никто не узнает. Рассказала и о том, что намеренно оставила в неведении об этом Перикла.

— Я оскорбила богиню, и она готова в наказание наслать на меня мщение, — проговорила я. — Таково, думаю, значение моего видения, разве не так? Разве не об этом вы пришли мне рассказать?

— Не совсем так, — сказала Диотима. — Я пришла затем, чтоб сообщить вам о том, что, как мне кажется, вы ожидаете ребенка.

— Ребенка? Я?

Мысль об этом давно не приходила мне в голову. Прожив почти пять лет с Периклом, я даже перестала думать о возможности зачатия.

— В том-то и причина твоего обморока, — вмешался Сократ. — Диотима поняла это в тот же миг и настояла на том, чтоб сегодня принести тебе известие.

В присутствии жрицы он вел себя более сдержанно, чем всегда. Я никогда не видела, чтобы он ставил себя в положение подчиненного, даже в присутствии такой знаменитой личности, как Фидий, но этой женщине он покорялся, как покоряется ягненок льву.

— Срок ваш еще очень ранний, — продолжала Диотима, — и вам следует побольше отдыхать и есть. Отец будущего младенца Перикл?

— Конечно! Мне показалось, вы сказали, что не верите слухам обо мне.

— Я и не верю им. Но кто хочет знать правду, должен задавать вопросы. К тому ж мораль женщин часто расходится с их делами. Думаю, вы это и сами уже заметили.

— Вы принесли мне счастливую весть. Но могу ли я радоваться ей, если Афина готова наслать на меня Немезиду? Не отнимут ли они мое дитя?

Жрица равнодушно пожала плечами. Почему б богине не наказать меня, отняв мое новорожденное дитя? Такой сюжет уже разработан не одним драматургом.

Диотима подняла чашу с вином и осушила ее. Затем, опустив глаза, заглянула на дно, будто хотела прочесть по осадку так же, как читала по внутренностям жертвенного овна. Я ждала ее слов, но она просто молча улыбнулась.

— Вам было дано откровение? — спросила я.

Она рассмеялась, выплеснула из чаши последние капли и, опрокинув, показала мне осадок на дне.

В карикатурном виде фигурка очень напоминала обнаженного атлета, державшего в одной руке метательный диск, а в другой свой огромный эрегированный пенис.

Как могла она забавляться такими вещами, когда только что принесла мне столь радостное и одновременно столь тревожное известие?

— Аспасия, я всего лишь передаю людям то, что позволила мне узнать богиня, поэтому вам не следует задавать мне вопросы. Афина — покровительница мудрости, поэтому как философы, так и искатели правды и знания могут надеяться на ее помощь. Вы вполне можете полагаться на ее расположение.

— Значит, вы не считаете, что она разгневана на меня?

— Я не могу ответить на этот вопрос сейчас. Но ваши намерения были довольно безобидны. В конце концов, Фидий хотел лишь как можно лучше воплотить ее образ.

— Могу я в таком случае спросить вас о намерении Немезиды?

— Ответ потребует от меня размышлений, а от вас — подношения, которым придется почтить богиню мщения. Возможно, и не одним. Это будет стоить расходов, — заключила она.

— Я готова к ним.

Я тут же решила сказать Периклу, что мне нужно новое платье, в таком случае он, пожалуй, даст мне денег.

— Но даже и в этом случае богиня может дать ответ далеко не сразу. Боги беседуют с нами не тогда, когда этого хотим мы, а когда считают нужным. Придется набраться терпения.

Внезапно мои мысли устремились к Периклу. Чем он сейчас занят? Не поднялся ли наверх с публичными женщинами? Мне страстно захотелось выбежать из комнаты. Возможно, я еще успею задержать его, а если расскажу о том, что беременна, то он, может, и не захочет уходить с ними.

— Темное облако омрачило лоб Аспасии, — заметил Сократ.

— Мне нужно разыскать Перикла и сообщить ему новость.

Я встала, надеясь, что они поймут меня и распрощаются.

— Сядьте, — сказала Диотима.

Я послушно села. Мне не хотелось возражать жрице Афины. Сократ приподнял чашу, как бы требуя еще вина.

— Когда мы вошли сюда, я заметила взгляд, которым вы смотрели на Перикла, когда с ним были те женщины, — продолжала она. — Вам не следует об этом беспокоиться.

— Я беспокоюсь потому, что Перикл, как и остальные мужчины, склонен позволять себе удовольствия, когда предоставляется такая возможность.

Меня расстроило то, что она подметила мое настроение и прочитала мысли. Я не думала, что они так очевидны.

— Не разделяю вашего мнения, — сказала она и вздохнула. — И намерена просветить вас обоих, но вам придется напрячься, чтоб понять меня. Каждый нерв вашего тела должен отзываться на мои слова.

Сократ, подобно усердному ученику, кивнул, а я не чувствовала желания спорить с ней.

— Вы можете думать, что Периклом движет жажда наслаждения, в то время как на самом деле это жажда душой бессмертия.

Я ахнула. Если до этих слов меня томило желание броситься поскорей к Периклу и выложить ему мою новость, то сейчас эта мысль вылетела из головы. Мой мозг с присущей ему склонностью анализировать все услышанное тут же ухватился за нее.

— Но по-моему, жажда наслаждения прочно коренится именно в мужском теле, — попыталась найти возражения я.

— Мечта о бессмертии не оставляет душ смертных. Мы не можем чувствовать себя удовлетворенными, не обладая бессмертием.

— С этим я согласна. Именно потому мы надеемся обрести бессмертие, рожая детей, — сказала я и про себя подумала: «Научит ли меня этот философ любви чему-нибудь новому?» — Потому я так и тороплюсь сообщить Периклу новость.

— Да, ему она будет приятна, — кивнула Диотима. — Но люди, подобные Периклу, имеют и более важные желания в жизни.

— Какие же это?

Признаться, я была несколько раздосадована ее тоном, она говорила о Перикле так, будто знала его лучше, чем я.

— Любовь к славе. Он ищет своего места в славном свитке имен бессмертных.

Она произнесла это с такой убежденностью, что я усомнилась в ее готовности отвечать на мои вопросы.

— Не понимаю, почему вы рассказываете мне это, — призналась я.

— Философ вы или нет, Аспасия? Подумайте. Для того чтоб обрести славу, мужчины способны на самые отчаянные и опасные дела. Ради этого они могут пойти даже на большее, чем ради своих детей. Ради славы они способны истратить все до последнего, способны умереть от изнеможения. Разве вы не замечали такого за своим Периклом?

Мне пришлось признать ее правоту. Перикл имел двоих взрослых сыновей, которых горячо любил, но рискнуть своим высоким положением в городе он отважился только ради осуществления своего проекта строительства на Акрополе. И Диотима заставила меня понять это.

— Да, вы правы, — протянула я. — Во всяком случае, в отношении Перикла.

— Конечно права. Думаете, Ахилл согласился бы умереть из-за своей любви к Патроклу, если б не было предсказания о том, что это принесет ему бессмертную славу? Нет мужчины, не тоскующего по ней. И чем благороднее он, тем грандиознее его запросы.

— То есть мужчины влюблены в славу, — подытожила я.

— Нет! — Диотима почти вскричала. Кажется, теперь она уж никогда не поверит в мою репутацию умной женщины. — Только потому, что влюблены в мечту о бессмертии.

Ее глаза сверкали; хоть говорила она тихим, но и твердым голосом, интонации все время менялись, будто она стремилась изъясняться убедительно и быть понятой.

— Эротическая любовь и желание иметь детей — вот ставки на достижение бессмертия. Но и наши дети, и дети наших детей всего лишь смертные, и через несколько поколений память о нас угаснет. В то время как созданное Периклом на акропольском холме будет более верным залогом достижения этой цели, залогом бессмертия. Воздвигнутый храм простоит века, если не тысячелетия. И все это время он будет нести имена своих творцов.

— Понимаю.

Я и вправду поняла. Но для чего она стремится донести до меня свою философию? Может быть, на этом настаивал Сократ, стремясь получить возможность обсуждать затем поднятую тему со мной, как мы с ним делали по другим вопросам? Но может, цель, которую преследовала Диотима, была более скрытой?

— Вы говорите, мне следует считать, что для Перикла строительство в Афинах более важно, чем наше будущее дитя?

— Нет, Аспасия. Я говорю вам лишь следующее. Ваше дитя не переживет ни одного из его зданий. Вы понимаете, что женщина, производя на свет ребенка, может прикоснуться к вечности, но мужчина — мужчина-мыслитель, конечно, — должен возводить памятники в поисках славы.

— Понимаю.

И я опустила голову.

— И согласитесь с тем, что страсть вашего Перикла не обратится на публичную женщину, ибо она, его страсть, обращена к камням Акрополя. Поймите это и не сделайте ошибки. Не высокомерие им движет. Душа его откликается на зов вечности.

В ее словах звучала такая правда, что я не смогла произнести ни слова в ответ. Ни единого слова.

— А теперь, Аспасия, ступайте к своему возлюбленному. Он не ушел с теми женщинами. По крайней мере, не ушел в этот раз потому, что желания, обуревающие его сердце ныне, направлены на другие цели.

— Ваша беседа окончена? — спросил Сократ.

Все время он слушал нас с довольным выражением лица, вино словно вовсе не оказывало на него действия. Он повернулся к Диотиме и сказал:

— Добрая женщина, нет для меня дороже занятия, чем слушать ваши слова.

Она не ответила, но снова обратилась ко мне:

— Ступайте же к нему, скажите о том, что ждете ребенка. Ему будет приятно это известие. Это так. — Она словно приказывала, а не предлагала. — Можете нас не провожать, мы уйдем сами.

Сократ открыл было рот, но она продолжала:

— Оставайся тут. Пей вино до рассвета, чтоб и завтра на играх был весел и пьян.

— Я навестила дом, в котором живете вы, философ, — сказала Диотима мне. — Навестите же тот, в котором живу я. И не приходите с пустыми руками.


— Аспасия, заставьте своего Перикла пожалеть бедную женщину, которая вынуждена торговать своим телом!

Я и не воображала, что девки, льнувшие к Периклу, обрадуются моему приходу, но это оказалось именно так. На их лицах заиграло оживление, когда они увидели рядом меня. Фидий тоже присоединился к этой группе. Конечно, как клиент он для этих женщин не существовал, например, на сегодняшний пир он явился со своим любовником, Агоракритом, талантливым молодым скульптором, одним из своих учеников. Их отношения омрачало лишь подозрение Фидия, что его возлюбленный ценит не столько его ласки, сколько возможность подучиться ремеслу прежде, чем откроет собственную мастерскую. Как раз в эту минуту его молодой спутник флиртовал во дворе с пришедшими к Периклу афинянками, и Фидий, притворяясь увлеченным перешучиванием с девками, не сводил с него ревнивых глаз.

— По-моему, с вами достаточно щедро расплатились за услуги, что потребовались от вас нынче, — сказала я.

В этом у меня не было сомнений, ибо все расчеты с управляющим в доме я вела сама.

— И не вижу, на что вам жаловаться.

Я жаждала избавиться от них поскорей, чтобы поговорить с Периклом.

— Но рука Перикла и отняла то, что успела дать, — вмешалась в наш разговор другая.

— Как же это? Вам тут не отказывали ни в вине, ни в угощении. Чем в таком случае вы недовольны?

— Эти дамы жалуются на увеличение налогов, которые им приходится платить с заработанного, — пояснил Перикл.

— И правильно жалуемся, — заговорила та, что была постарше. — Сегодня, когда мы присутствовали на открытии статуи Афины в Парфеноне, я услышала, как какой-то человек говорил, что Перикл и Фидий наряжают Афины, как мужчина наряжает тщеславную девку. Тогда я обернулась и сказала ему, что так и должно быть, поскольку именно эти девки и платят налоги, на которые строят храмы на Акрополе.

Остальные труженицы на ниве любви при ее словах разразились хохотом. Даже Перикл изобразил подобие улыбки. Я же подумала, что уже, наверное, весь город повторяет ее слова.

— Хватит об этом. Возвращайтесь к трудам, — сказала я, указывая им на гостей.

— В последний раз мы пригласили такую орду к себе, — сказал Перикл. — Каждый хочет сюда затесаться, преследуя свои цели. Оказывается, даже шлюхи озабочены этими соображениями. В будущем нам следует ограничиться приглашением только тех, чья преданность не вызывает сомнений.

— Разве это причина для такой осторожности? — поинтересовался Фидий. — Настало время нашей славы.

— Сейчас наилучшее время для осторожности. Триумф сеет вражду более щедро, чем сеет ее поражение, — возразил Перикл. — Ты слыхал о тех курьезных обвинениях, что нам были предъявлены сегодня? Эльпиника, бывшая любовница Полигнота, распустила слух о том, что Аспасия позировала тебе для лепки лица Афины. Как и о том, что ты изобразил меня, да и самого себя на щите богини в виде двух воинов.

— Э-э, но, видишь ли, это в какой-то мере правда. Во всяком случае, в том, что касается Аспасии. Я, признаться, не думал, что об этом можно догадаться, сходство начисто отсутствует.

— Объяснись, пожалуйста.

На этот раз Перикл обращался не ко мне, а к Фидию.

— Мне нужно было изобразить лицо молодое и прекрасное, но несущее отблеск мудрости. Я попросил Аспасию позировать, и она согласилась. Что же касается второго обвинения, то никаких объяснений я представить не могу, это чистая ложь.

Перикл обернулся ко мне:

— Почему ты не рассказала мне?

— Мы не думали, что кто-нибудь заметит сходство, — прозаикалась я. — Я позировала тайком ото всех. И мы хотели защитить тебя от дурных слухов. И так обо мне ходит много разговоров.

— Да, разговоры о тебе действительно идут. — По его тону я поняла, что он рассматривает мое поведение как предательство. — Ни одному из вас не следует больше говорить об этом. Ни с кем. Если спросят, продолжайте утверждать, что вымысел ложный. Длинный язык Эльпиники, конечно, разнесет этот слух на все четыре стороны, но вам следует молчать. Ни слова не должно исходить из ваших уст. А теперь, извини, Аспасия, я оставлю тебя, чтоб пойти попрощаться с нашими гостями. Мне пора отдохнуть.

Он отвернулся, оставив Фидия и меня. Молча мы смотрели ему вслед, когда он проходил через двор, ни на кого не взглянув и ни с кем не обменявшись ни словом.

Вечеринка приобретала все более веселый характер. Двое дискоболов, оказавшихся победителями во время дневных состязаний, перебрасывали друг другу одну из «килек». Взлетая в воздух, девушка хохотала как сумасшедшая. Перикл поднялся по ступеням, не обратив ни малейшего внимания ни на это, ни на акробатов с их трюками, ни на кого из гостей, пытавшихся привлечь его внимание.

Я терялась в размышлениях о том, не решилась ли только что моя судьба и судьба моего будущего ребенка. Не помню, сколько прошло времени до того, как я увидела входящего в наш двор Алкивиада, но когда я заметила его, было уже слишком поздно. Прежде чем я успела укрыться от него — в том состоянии, в котором я находилась, у меня не было сил общаться с такой неприятной личностью, — я увидела выражение неподдельного испуга на его лице, которое тут же сменилось негодованием. Я проследила за его взглядом. Дискоболы прекратили игру в «мяч», которой забавлялись с одной из «килек», и теперь обе девушки скачут, усевшись на них верхом, лицом к лицу партнера, а те придерживают их за ягодицы. Через мгновение я разглядела, что каждый атлет подбрасывал свою партнершу, совершая движения пенисом, к вящему восторгу остальных гостей. Некоторые из женщин следили за сценой с явным удовольствием, и я подумала, не ожидают ли они своей очереди позабавиться.

Алкивиад не вымолвил ни слова. Я даже не была уверена, что кто-либо вообще заметил его приход, а тем более его молчаливый гнев. Все гости были так поглощены разыгравшейся сценой, что не думали ни о чем постороннем. Плотно сжав губы, он отвернулся и пошел прочь с той же стремительностью, с какой и появился. В следующее мгновение он исчез с моих глаз, и я поняла, что буря, царящая в его мыслях, может привести к несчастью.

Афины, Турция, апрель 1802 года

Мэри наклонилась, чтобы, как посоветовал Элджин, видеть фриз во всю длину. Она была на третьем — едва ли не самом тяжелом — месяце третьей беременности, но все-таки взобралась по ступенькам на шаткий подиум посмотреть скульптуры в их первоначальном виде. Собираясь в Афины, они по просьбе синьора Лусиери привезли с собой огромные пилы, поскольку Элджин собирался удалить гигантские плиты мрамора, поднятые и уложенные еще Фидиевыми подручными. Греческий скульптор посадил каждый фрагмент фриза на толстую основу, которая страшно увеличивала вес плит, делая их совершенно неподъемными. Поэтому рабочие, нанятые Элджином, сбивали эти дополнительные слои перед погрузкой мраморов на корабли для отправки в Англию.

— Ну разве это не самые поразительные скульптуры, которые ты когда-либо видела? — спросил Элджин у жены. — Эта великолепная процессия, словно живая, проходит перед глазами.

— О да, очень жизненно изображено! Будто наблюдаешь за торжественным маршем.

Или смотришь балет, решила она, поразмыслив, глядя на волнообразное движение скачущих коней и их всадников. Тут же ей пришлось отвести взгляд от фриза, ибо доски под ногами внезапно заплясали. Рабочие на другой стороне здания сражались с метопой, которая явно не собиралась сдаваться. Раскачивание помоста тут же отозвалось в животе, Мэри затошнило, и она смутилась. Ей вовсе не хотелось позориться в Парфеноне, на котором сосредоточивались грандиозные устремления ее мужа.

— Давай обойдем фриз по кругу, — предложил Элджин. — Понаблюдаем, как идет дело.

Число нанятых рабочих исчислялось дюжинами, имелось и несколько каменотесов. Суетясь среди протянутых канатов и подъемников, они трудились над каменной кладкой, стараясь высвободить мраморную метопу, расположенную между двумя триглифами, ряд которых украшал весь периметр наружной стены храма. Пока каменотесы отбивали плиту, остальные, по мере высвобождения ее из орнамента скульптуры, обвязывали метопу веревками.

«Этот рельеф особенно великолепен», — решила про себя Мэри.

Он изображал кентавра, похищающего женщину, которая, по мнению Мэри, отнюдь не выглядела недовольной.

— Ты видел когда-либо столь совершенные линии тела? — спросила она мужа.

— Ты имеешь в виду женщину?

— Нет, я о кентавре. Уверена, что Фидий специально создал его таким неотразимым. На некоторых из этих метоп кентавры, как мне кажется, скорее соблазняют дев, чем похищают их.

— Соблазняя, облегчаешь похищение, — усмехнулся Элджин.

Мэри задумалась над причиной его веселья. Пришло ли ему на ум какое-либо из его прошлых приключений, или он припомнил свое ухаживание за нею. И впрямь он сначала соблазнил ее, а затем похитил и увез в далекие земли.

— Благодаря нашим трудам мир получит возможность увидеть эти превосходные произведения. — Он наклонился и поцеловал жену в лоб. — Французам удалось завладеть несколькими из этих метоп, но больше им ничего не получить. Зато нам теперь, когда эти плиты выломаны из общего ряда, надо торопиться с дальнейшим, пока нам не помешали.

Элджин был очень плох последние месяцы. Здешний более сухой климат пошел ему на пользу, а прогресс его великого предприятия способствовал поднятию духа. Каждый день он поднимался до рассвета и, довольный, наблюдал за работами по снятию мраморных скульптур. Ничто не могло ускользнуть от его внимания.

Снова доски под ногами задрожали. Мэри глянула вниз и увидела, что по ступеням взбирается доктор Скотт. Оказавшись наверху, он обратился к ней:

— Леди Элджин, разумно ли в вашем положении скакать по таким ненадежным конструкциям, как эта?

— Мне хотелось видеть фриз прежде, чем его разберут и опустят вниз. Кроме того, кто знает, сколько времени эти помосты еще простоят.

Команде Элджина пришлось некоторое время назад разобрать весь помост, поскольку дисдар обвинил рабочих в том, что они соорудили его, чтобы подсматривать за женщинами из гаремов, в которые турки превратили прежние храмы. Он предупредил, что подобные дерзости влекут за собой соответствующее наказание — смертную казнь. Всякие работы тотчас замерли. Но последовал новый фирман от султана, и рабочие соорудили помост снова, он был необходим для удаления метоп, фрагментов фриза и статуй на фронтоне, на которые нацелился Элджин. Дисдар оказался у него в кармане, причем в буквальном смысле — он требовал ежедневных взяток. Только получая их, он, даже при наличии фирмана, не вмешивался в ход работ.

— Доктор Скотт, прошу вас, составьте моей жене компанию, — попросил Элджин. — Я хотел бы спуститься вниз и внимательней присмотреть за работами. Когда имеешь дело с сокровищами, никому не следует доверять. Поверите ли, я приказал снести дома вокруг Парфенона, чтоб провести раскопки в этих местах, поскольку тот старый дурак, который руководил их сооружением, со смехом заявил, что повалившиеся статуи он велел использовать при сооружении своего дома. Этой грязной лачуги!

— Пожалуйста, можете заниматься своим делом, лорд Элджин, пока не все из этих ценностей утрачены. Леди Элджин и я станем осматривать фриз вместе.

Суматоха, царившая внизу, поглотила Элджина, и Мэри была рада, что сама остается вне беспорядка и клубов пыли. Оттуда, где она находилась, открывался прекрасный вид. В одну сторону уходили равнины, окружающие Афины, а по другую возвышался холм Ликабетт. На его вершине стояла старая, еще византийской постройки, часовня. Именно там Мэри слушала пасхальную службу всего несколько дней назад. Но видеть нищие лачуга, полуразвалившиеся маленькие домишки и хаос современных неряшливых построек, разрушавших красоту античных руин и ландшафта, было тяжело.

Турецкие власти, разумеется, разрешили застройку Акрополя, и холм был весь покрыт домами. И офицеры, и рядовые войск султана сооружали свои жилища, используя кладку храмов и тех прекрасных построек, что были возведены по приказу Перикла и гением Фидия. Мэри много времени отдавала изучению этих древностей. Иногда, пытаясь вообразить их прежний вид, она едва могла заставить себя взглянуть на древние здания, которые теперь представляли собой не более чем развалины, изъеденные временем, войнами и небрежением. Промежутки между своими жилищами и древними руинами турки засадили фруктовыми садами и овощными грядами, которые, добавляя неопрятности несчастному холму, казалось, процветали, несмотря на общее запустение и отсутствие порядка. У каждого турецкого солдата имелся прислужник, обеды готовились в котлах на открытом огне, и днем удушливый дым застилал округу. Маркитанты — неужто они сопровождают каждую армию? — сновали везде, предлагая съестное и амуницию и добавляя лихорадочного шума в общую адскую атмосферу. Среди невообразимого зноя люди искали хоть клочок тени, чтобы там, став на колени, пробормотать свои молитвы. Несколько чахлых кипарисов цеплялись за землю, как хилые символы прежних, более безмятежных времен.

Тем не менее Парфенон еще дышал достоинством, неся следы многочисленных ранений. Портик был обнесен грубой стеной, так как там держали боеприпасы, в то время как стены целлы[46] зияли дырами, поскольку из них добывали свинец. Но общий облик еще хранил прежнюю грандиозность и величие, и турки тоже постепенно научились ценить красоту древнего храма, вернее, признали присущую ему торжественность. Они могли бы сровнять его с землей, но предпочли соорудить внутри небольшую мечеть. Она и теперь находилась в Парфеноне и продолжала посещаться верующими, которым работы, проводимые рабочими Элджина снаружи, не мешали творить молитвы. Мэри предупредили о том, что она может проходить внутрь полуразрушенного храма только тогда, когда не будет богослужений.

— Подумать только, ведь по этим камням ступали боги и герои! — напыщенно произнес доктор Скотт, глядя вниз. — В это трудно поверить, не так ли?

— Отчего столь высокоразвитая цивилизация дошла до такого падения? — недоумевающе покачала головой Мэри.

— Но это случилось далеко не сразу, — возразил ее собеседник. — Разрушение всех этих памятников началось еще в дни римского завоевания Греции, когда Тиберий Нерон совершил набег на Акрополь и захватил чуть ли не все найденные там статуи. После чего свез их к себе и установил в собственном саду.

— Я знаю, конечно, что распад продолжался долгие столетия. Я много читала о правлении Перикла, и подчас мне начинало казаться, что я современница этих событий. Я бы даже не удивилась, если б, приехав в Афины, увидела заседание Ассамблеи и самого Перикла стоящим на подиуме, — смеясь, сказала Мэри.

— Но этот старичок еще держится. — Доктор Скотт взмахнул руками, будто обнимая огромный Парфенон. — Каким только богам ему не довелось служить! Визиготы разграбили Акрополь в третьем веке, но его благородные кости уцелели. Затем настал черед христиан, и они превратили его в церковь. Возможно, каждый, лицезревший эти колонны и фронтоны, невольно находил себя покоренным его красотой и стремился сохранить ее.

— Вообразите же, каково это было — великий храм во всем его первоначальном блеске, — сказала Мэри, пытаясь вообразить Парфенон без маленького купола, который турки водрузили на лишенный кровли храм. — Если говорить честно, доктор, я бы предпочла видеть его христианской церковью. И могу спорить, что ранние христиане не стали б распродавать его обломки любому желающему.

Мэри испытывала гордость оттого, что находит доводы, защищая своих единоверцев.

— Вы правы, они были весьма далеки от того, поскольку видели в храме святилище. Хоть греки, подобно остальному цивилизованному миру, обратились на путь христианства, они никогда не переставали гордиться своим славным прошлым. Когда император Феодосий Великий[47] объявил христианство главной религией римского государства, он приказал разрушить все языческие храмы. Но афиняне ухитрились проигнорировать его эдикт, для чего изменили посвящение своего Парфенона: вместо великой Афины храм стал носить имя Марии. Вполне достойный путь, если подумать хорошенько.

— Что же случилось с той колоссальной статуей богини, что была создана руками Фидия?

— Полагают, что она, как и великая Афина Промахос, которой горячо восторгался Павсаний[48], была разобрана. Некоторые считают, что оба великих монумента погибли при землетрясении. По мнению же других, эти статуи были вывезены в Константинополь, где служили символами новой империи, а уж там следы их затерялись. Возможно, они погибли в городском пожаре.

— Вот в это я охотно поверю! — воскликнула, рассмеявшись, Мэри. — Ибо что ни строили в этом городе, все непременно пропадало в огне.

Одной из главных причин их переезда в Афины был разразившийся в городе пожар, в котором здание английского посольства жестоко пострадало.

— Я сама видела, как сотни ведер воды выливали на нашу прекрасную мебель и ковры. Уж когда турки берутся гасить огонь, ничему не уцелеть.

Элджин счел несчастье предзнаменованием и решил, что им следует оставить город на то время, пока в здании посольства идут ремонтные работы. Конечно, Мэри понимала, что ее муж просто искал повод расстаться со своими обязанностями в Турции и отдать все силы главному предприятию в Афинах.

— Мы не можем винить только турок за разрушение Парфенона. Овладев этим храмом, они не разрушили ни одного камня, просто побелили стены и росписи, добавили минарет, но не причинили вреда зданию. Должно быть, его величие находило отклик даже в самых варварских сердцах, — произнес доктор.

— Я думала, что вы относитесь к туркам с уважением.

До Мэри донесся запах жарящегося на углях мяса, и она прикрыла платком нос.

— В известных пределах это так, — согласился ее собеседник.

— Ведь в действительности не турки причинили наибольшие разрушения этому храму, а венецианская осада, — продолжала Мэри. — В одна тысяча шестьсот восемьдесят седьмом году какой-то глупый генерал отдал приказ стрелять по Парфенону, где турки устроили склад боеприпасов. Огромное здание уничтожил сильнейший взрыв, в котором погибли и все его обитатели[49].

— Леди Элджин, вы превосходно изучили историю. Я поражен, — сказал доктор Скотт.

— В этом большая заслуга моего мужа. Но вернемся к самим памятникам, доктор Скотт. Можно ли без огорчения смотреть на их нынешнее жалкое состояние, особенно зная, чем они когда-то являлись?

Пока продолжалась беседа, помост еще несколько раз тряхнуло, но Мэри старалась не обращать на это внимания. Метопа, которую рабочие все утро пытались удалить, упорно сопротивлялась, словно не желая покидать привычное, как родной дом, место. Мэри нервничала, но не хотела уходить, пока не узнает, что останется от фриза, расположенного так высоко над землей, что лишь птицы да небожители могли видеть изображенное на нем. Она читала посвященное Парфенону описание, написанное Павсанием во втором столетии христианской эры, но упоминания о фризе в нем не содержалось. Теперь она понимала почему: рассматривая храм с земли, он просто не имел возможности видеть эти скульптуры.

Главные участки рельефа были уже удалены, тщательно упакованы и дожидались отправки. Их она сможет увидеть, только когда вернется в Англию, но остальное Мэри стремилась рассмотреть на месте. Во фризе уже зияли огромные пустоты, мешавшие воспринимать его как одно целое и представить процессию в первоначальном виде. Художники, нанятые Элджином, описывали в своих письмах, какими они увидели мраморные плиты, некоторыми из них она восхищалась на сделанных рисунках. Особенно ей хотелось увидеть фрагмент, изображавший богов сидящими спиной к процессии, но он уже отсутствовал.

Мэри обратила внимание, что ни одного изображения Афины в храме не осталось. Когда-то великая богиня царила над всем Акрополем, наблюдая за его населением мудрым и заботливым взглядом, но ныне ее здесь не отыскать. Статуи Афины, которые располагались на двух фронтонах Парфенона — один из них представлял момент ее рождения, другой — ее спор с Посейдоном, — давно разрушены. Никто не мог бы сказать точно, что с ними произошло, но раскопки, предпринятые по приказам Элджина, не принесли успеха.

Возможно, даже статуи богини, упавшие с пьедесталов, турки использовали в качестве строительного материала. У Мэри тошнота подступала к горлу, когда она думала, что прекрасные творения Фидия непоправимо уничтожены, обращены в известь и наряду с обыкновенным бетоном составляют стены неприглядных жилищ.

Даже на метопах, в тех местах, где было изображено лицо богини, имелись сколы. Да, в городе, носящем имя Афины, нигде не отыскать ее изображения. Не случится ли так, что однажды, в далеком и почти невообразимом будущем, окажется стертым лик Христа? Она вздрогнула от этой страшной — и, возможно, еретической — мысли.

И снова помост, на котором они стояли, сильно зашатался под ногами, и Мэри едва не упала в объятия доктора Скотта. До ее слуха донеслись взволнованные крики рабочих, раздался свист взвившихся в воздух веревок, и в тот же момент какая-то неимоверная тяжесть обрушилась вниз с грохотом, подобным грому.

— Вы не ушиблись? — спросил с тревогой доктор, заглядывая Мэри в лицо.

— Нет, со мной все в порядке.

Она подавила страх и поскорей подбежала к краю помоста, желая разглядеть, что произошло, мысленно взмолившись, чтобы происшедшее несчастье не означало, что прекрасная метопа непоправимо разрушена.

Но творение Фидия лежало внизу невредимым. Случилось так, что инструменты рабочих расшатали смежную с метопой каменную кладку, изящно сработанный карниз, и он обрушился. Вся земля вокруг была усыпана белоснежными осколками мрамора. Дисдар вынул трубку изо рта, который то ли от удивления, то ли от отвращения так и остался открытым.

— Telos! — завопил он.

Это слово было одним из десятка греческих слов, которые уже успела узнать Мэри, и означало оно «конец».

Мэри взглянула на мужа, стоявшего внизу. Он не смотрел на нее, но, заслоняя глаза от солнца, внимательно разглядывал поврежденный угол здания. Мэри проследила за направлением его взгляда. Обломки старой стены торчали, словно корни зуба, там, где прежде проходил безжалостно вырванный карниз.


Переезд в Афины отнюдь не был приятным. Почему только она уже второй раз, нося в чреве дитя, соглашается на поездку по бушующему морю в утлом суденышке? Разве первое плавание, во время которого они совершили переезд в Константинополь, не послужило ей достаточным уроком? Нынешнее путешествие было ничуть не более приятным, чем предыдущее. Как ни плохо было ее самочувствие, оно не шло ни в какое сравнение с состоянием здоровья Элджина. Месяц назад, в день третьей годовщины их брака, доктор Скотт отнял почти треть носа Элджина. Мэри было больно смотреть, как уродуют прекрасное лицо мужа, но после долгих недель непрерывных нарывов и нагноений в области носа и горла пришлось согласиться с доктором, что альтернативы этой операции нет.

Болезни Элджина в Константинополе почти истощили его силы. Он клял влажность и дым от сжигания угля, который наполнял воздух в этом городе, и уверял себя и окружающих, что в более теплом климате он непременно выздоровеет. Мэри не могла отрицать, что муж тяжело болен, но прекрасно знала, что, ратуя за переезд в более теплые края, он имеет в виду исключительно Грецию. Элджин стремился сам наблюдать за решающей и последней стадией своего афинского предприятия.

Мэри понимала, что сохранение античных памятников — последняя надежда Элджина. Впервые она столкнулась с практикой использования услуг дипломата, которого некоторое время держат под руками, а потом оставляют в небрежении. С самого начала миссия, порученная мужу, носила деликатный и ответственный характер, и менее опытный и осторожный политик мог легко разрушить складывающиеся отношения между Англией и Портой. Ловкость Элджина как дипломата в сочетании с очарованием его молодой жены не раз спасали этот союз. Но после того как французы были изгнаны из Египта, султан не видел особых причин поддерживать своих бывших союзников, а в Англии не считали нужным содержать в Константинополе посла.

Как оказалось, там не находили резона и вознаграждать его старания. Элджин надеялся, что огромные средства, которыми они с Мэри субсидировали ведение войны в Египте, будут возмещены, но, к своему удивлению, получил отказ. Осознав поражение в области финансов, он стал претендовать на звание пэра, полагая эту награду наименьшим из того, что может сделать для него британское правительство. Если бы ему удалось стать пэром, это означало бы членство в палате лордов в обход выборов. Но и здесь его ожидал полный провал. Оказалось, что ни английский парламент, ни король не озабочены положением своего посла.

В декабре предыдущего года, после заключения перемирия с Францией, в Константинополь прибыл молодой французский офицер, Гораций Франсуа Батистьен Себастиани, назвавшийся родственником Наполеона и представителем Франции в Леванте. Мэри и Элджин отнеслись к юноше благосклонно, хоть поначалу трудно было заставить себя не думать о французах как о врагах. Мэри покорили щегольской облик молодого повесы и его галантные манеры. Молодой человек красовался в туго натянутых бриджах, носил цветные жилеты и плоские бальные туфли, пышный галстук несколько раз обвивал шею, а длинные волосы красиво обрамляли лицо.

— Что за неряха! — воскликнул при виде его Элджин, но Мэри сообщила супругу, что такова новая мода, пришедшая во Францию после революции.

Себастиани и она были ровесниками, и юный француз, казалось, только о том и думал, как произвести на нее впечатление.

Помимо откровенного восхищения Мэри Себастиани высказывал также перед нею и Элджином самые соблазнительные идеи. Молодой маршал, в чьи намерения входило как можно скорей возвратиться во Францию, рисовал им картины того блестящего положения, которое они смогут занять, если Элджин — во время наступившего перемирия — будет назначен послом во Франции. Мэри никогда не бывала в Париже, и молодой человек разжигал ее страсть к культуре и роскоши заманчивыми рассказами о жизни в этом городе. А великолепные сценарии почестей, которыми осыплет своего посланника британское правительство, вынужденное теперь иметь дело с Наполеоном, Себастиани рисовал перед самим Элджином. Перспектива сменить Константинополь на Париж того весьма заинтересовала.

Однажды вечером во время бала он был так раздосадован бесконечными ухаживаниями, с которыми молодой француз увивался около Мэри, что подошел к нему и сердито произнес:

— Сэр, следует ли мне напомнить вам, что муж этой дамы находится здесь же?

В ответ Себастиани рассмеялся и сказал, что именно присутствие супруга и дает ему возможность ухаживать за Мэри.

— Лишь бесчестный соблазнитель имеет нахальство оказывать даме знаки внимания за спиной ее супруга.

После чего, к недовольству Элджина, Себастиани стал посещать особняк английского посольства в те часы, когда его заведомо не было дома. Мэри досадовала на впечатление, которое на нее производит обаяние молодого офицера, при том что муж, больной и обезображенный, более, чем когда-либо, нуждается в ее внимании. Но она не находила в себе сил сопротивляться обаянию утонченного француза. Его пикантные рассказы и шутки, то, как он старался улучить любую минуту, чтоб поцеловать ей руку, покоряли ее. Интерес к Себастиани и отвращение, которое у нее вызывала кровоточащая и мокнущая рана на когда-то красивом лице мужа, привели к тому, что Мэри стала избегать интимной близости с Элджином. Но по прошествии нескольких недель она почувствовала себя настолько виноватой, что позволила мужу овладеть ею. Именно вследствие этой неосторожности она снова забеременела. И теперь отвратительное самочувствие и бурное волнение моря заставляют ее мечтать о смерти.

Но до отъезда ее увлечение Себастиани достигло такого накала, что обуревавшие Мэри сейчас чувства были одновременно печальными, лихорадочно возбужденными и неприязненными. Зная, что срок представительства лорда Элджина в Турции подошел к концу, нахальный француз зашел так далеко, что предложил Мэри вступить с ним в интимные отношения.

— Это ваша судьба, — сказал он, жадно обегая ее фигуру с ног до головы карими глазами.

Он имел привычку встряхивать своими длинными темными волосами, которые, как ни странно, делали его внешность еще более соблазнительной, хоть многие сочли бы ее недостаточно мужественной.

Мэри собиралась вновь наполнить его бокал, но удержала руку.

— Думаю, вина вам достаточно.

Она постаралась выразить голосом упрек и убрала бутылку со стола. Себастиани схватил ее руку и, вскочив на ноги, пинком отшвырнул стоявший позади стул. Мэри почувствовала, как дрожь волнения пробежала по телу.

— Почему вы отказываете себе в этой радости? — Тепло его горячего дыхания обдавало ее шею. — Ваш муж имел немало приключений в своей жизни.

— Как вы можете такое говорить? — воскликнула она и отпрянула от него.

— Доказательства тому налицо. Вернее, на лице у вашего мужа. Болезнь носа, непроходящие нарывы. Это сифилис, ne'est-ce pas[50]?

— Ничего подобного. Элджин страдает от ревматизмов, которые усиливаются от странного микроба, распространенного здесь, в Турции, — горячо заговорила она и тотчас осознала, что эта горячность делает ее защиту скорее несостоятельной, чем убедительной.

— Mais oui[51], — подхватил он, ухмыляясь. — У нас во Франции такой вирус называется «lа syphilis».

Он откровенно смеялся. Какой, должно быть, наивной он ее считает.

— Мне доводилось уже слышать эти отвратительные сплетни, monsieur. Время от времени их распускают вновь и вновь враги моего мужа, но вас я не считала в их числе. Уверяю, я не раз беседовала о болезни мужа и с ним самим, и с его врачом. Лорд Элджин проходит лечение препаратами ртути, которые оказывают благотворное действие на ход болезни, но разрушительное — на кожные покровы.

— Ах, препараты ртути. Они как раз и используются в случае заболевания сифилисом. — Он не оставлял этой темы. — Послушайте, леди Элджин, Мэри, Marie, я никогда не спорю с красавицами. Будем откровенны друг с другом. Английские мужчины позволяют себе многое, но почему не их женщины? Когда вы приедете в Париж, вы не сможете устоять передо мной. В моем доме я буду для вас charmant[52], еще более неотразим.

Он поцеловал ее руку, а она чувствовала себя слишком взволнованной, чтобы запретить ему это.

— Сэр, вам пора уходить, — сказала она, стараясь не смотреть на него.

Себастиани улыбнулся, с подлинно парижским очарованием пожал плечами, одновременно так рассеянно и так прельстительно. Она поскорей покинула гостиную и взбежала по лестнице. Оказавшись у себя в спальне, она приняла тройную дозу лауданума, чтобы волнение не вызвало приступа удушья, и немедленно отправилась спать.

На следующее утро она попросила у доктора Скотта частной консультации. Встретившись с ним, Мэри сообщила об инсинуациях Себастиани и потребовала от врача полной откровенности.

— В конце концов, в опасности находится и мое здоровье тоже.

— Ртутные препараты используются при многих заболеваниях, леди Элджин, — отвечал доктор, беря ее руку и успокаивающе похлопывая по ней. — Они, может, и углубляют симптомы болезни, которой страдает ваш супруг, но ему они приносят облегчение. Вам не следует обращать внимание на подобные оскорбительные предположения. Эти французы распространяют свою развращенную мораль на всех остальных.

Себастиани оставил Мэри, не уступившей его тактике соблазна, — она никогда не станет изменять мужу! — но снедаемой желанием видеть Элджина посланником во Франции.

— Если нам удалось произвести такое благоприятное впечатление на константинопольский двор, вообрази, чего мы сумеем достигнуть в Париже, — твердила она мужу. — Британское правительство многим обязано тебе, дорогой. Стоит тебе только чуть понастойчивее бороться за это назначение, и ты его получишь.

Элджину тоже нравилась мысль о службе во Франции. Ему казалось, что именно такой человек, как он, сумеет поддерживать хрупкое перемирие, которое установилось между наполеоновской Францией и Британией. В том случае, конечно, если первый консул не затаил зла на Элджина за препятствование французам в приобретении античных реликвий.

— Если этот маленький капрал джентльмен — в чем лично я сомневаюсь, — он не станет возражать против моей кандидатуры только потому, что я отправил своих людей конфисковать ту стелу с уникальной надписью, — говорил Элджин.

Едва весть о поражении французов в Египте достигла британского посольства, Элджин поручил своему секретарю Уильяму Гамильтону войти в сношения с генералом Жаком-Франсуа де Мену относительно древних ценностей, найденных французскими археологами. Элджин знал, что среди многих редкостей, готовящихся отправиться во Францию, есть один уникум, который он отчаянно стремился приобрести для Англии.

Гамильтону было поручено не спускать глаз с огромного каменного монумента, именуемого французскими учеными «каменной Розеттой»[53]. Опытнейшие лингвисты и археологи утверждали, что надписи на нем выполнены на трех языках и помогут расшифровать древнеегипетские иероглифы. Элджин негодовал с тех самых пор, как Наполеон, три года назад, объявил о находке «Розетты».

— Наполеон ценит находку. Когда этот камень был найден, он не мог отказать себе в удовольствии объявить его собственностью Франции. Славный мальчуган этот Гамильтон. Ему удалось обнаружить, что генерал Мену прячет «Розетту», эту редчайшую драгоценность, у себя в палатке закутанной в тюки одеял, выдавая ее за свои пожитки.

Элджин явно гордился своим учеником.

Мэри хорошо помнила, как два года назад пообещала этому ученику, что не оставит его голодать. За прошедшее время молодой человек прошел хорошую школу.

— Гамильтон своевременно информировал полковника Тернера, тот захватил находку, и в этот момент, когда мы с тобой разговариваем, перевозит ее морем в Англию, — продолжал Элджин. — Как только о ней станет известно королю Георгу, я немедленно дам ему знать, что именно действия моего секретаря спасли этот ценнейший объект для Англии.

Мэри относилась к подобным утверждениям как к пустым фантазиям мужа. Последнее время его величество на все просьбы Элджина отвечал неизменными отказами, и Мэри не сомневалась в том, что королю Георгу не будет до этой находки никакого дела. В первый раз ей пришло в голову, что ее муж рассматривает афинский проект как свое личное состязание с французским консулом в охоте за древностями. Она была бы счастлива оставить его в этом заблуждении, если б не высокая цена, которую пришлось бы за это уплатить.

Чтобы перевезти афинскую коллекцию, пришлось купить мужу судно. Сейчас этот корабль, под названием «Ментор», уже оставил Афины, неся на борту десять огромных ящиков, груженных слепками из Парфенона, несколькими, огромной тяжести, мраморными торсами из раскопок под западным фундаментом храма и частью фриза. Загруженному таким образом судну еще предстояло взять на борт в Александрии Уильяма Гамильтона. Поэтому вопрос о переезде на нем семьи Элджин в Афины не мог даже рассматриваться. Несмотря на дороговизну переезда, вызванного пожаром, уничтожившим здание посольства, Элджин не мог отказаться от поездки в Афины, как бы Мэри ни протестовала, ссылаясь на свое недомогание. Поэтому она согласилась, понимая, что после оскорбительных отказов, полученных от английской короны, которой он так преданно служил, Элджину — человеку, обогатившему английскую империю древними памятниками и сокровищами и способствовавшему развитию искусств, — как никогда важно добиться успеха.


Двадцать восьмого марта, снабдив необходимыми инструкциями сотрудников, остающихся в посольстве справляться с последствиями пожара, Элджин погрузил на корабль, направляющийся в Афины, свою семью. В путешествии участвовали лорд Брюс, которому едва исполнилось два года, и малышка Мэри — шести месяцев от роду. А также Мастерман, лакей по имени Эндрю, только что получивший от Мэри нагоняй за то, что подал старшему из ее детей на завтрак вина, и Калица, толстуха-нянька, ныне пестовавшая младшую дочку дипломата. Элджин пребывал в прекрасном настроении, с нетерпением ожидая прибытия в Афины, чтобы самому убедиться в успехах своих сотрудников, а также стремясь оказаться в сухом и теплом климате. Но состояние Мэри, которая была подвержена морской болезни, отягощенной теперь утренними приступами тошноты, сразу же стало очень тяжелым. Тяготы путешествия вызвали в ней прежние страхи. Она не могла покинуть грязную каюту, тело постоянно сотрясали приступы рвоты, во время которых Мастерман подносила к ее рту флягу и придерживала затылок. Умываться приходилось уксусной водой, а дозы лауданума увеличить втрое. Все это заставило Мэри вспомнить не только свое первое путешествие в Константинополь, но и страдания первых родов. Не внесла ли своей доли в них корабельная качка, которой она подвергла себя и свое не рожденное еще дитя? Мэри спросила об этом у доктора Скотта, который неуверенно отвечал, что это весьма возможно, но маловероятно. Он не вполне мог объяснить, почему ее второе дитя, выношенное на суше, появилось на свет много легче.

— Вторые роды, как правило, проходят не так болезненно, — заметил доктор.

— А третьи? — требовательно спросила она.

И немедленно уловила в собственном голосе нотки робости, от которой считала себя начисто свободной. Но сейчас, когда она, беременная, снова находилась в открытом море, воспоминания о перенесенных тяжких страданиях нахлынули на Мэри.

Но Элджин этих забот не разделял.

— Во всяком случае, беременность — состояние вполне нормальное и к тому же временное, — заявил он, коснувшись пальцем небольшой маски, которую теперь вынужден был носить все время, прикрывая то, что осталось от его носа.

Этот жест Мэри поняла как отказ сочувствовать ее жалобам. Тем не менее в некоторых вопросах она сохранила непоколебимую твердость. Доктор Скотт отправился с ними в Афины потому, что Мэри не могла доверить жизнь ожидаемого ребенка и здоровье двоих детей иностранным врачам. Более того, хоть флот Наполеона усилиями лорда Нельсона был сокращен до катастрофических размеров, море кишело судами пиратов. Поэтому переезд семьи Элджина в Афины совершался в сопровождении нескольких кораблей охраны. Вблизи Патмоса их настигли штормы, двое членов экипажа были смыты за борт, трюм затопило. После этого несчастья в течение двух недель семье Элджина и другим пришлось терпеть влажную, с отвратительным запахом, духоту кают. Когда вонь и качка стали невыносимы, Мэри настояла, чтобы их высадили на ночь на берег. Добираться до стоянки пришлось верхом на осле, путешествие на редкость неприятное. Ночь, которую они провели на берегу, показалась измученным людям благословенной, но рассказы о бесчинствах пиратов так их напугали, что уже утром вся семья поспешила вернуться в безопасность судна.

Следующей ночью им пришлось в течение шести часов пробираться по берегу верхом до ближайшей деревни. Когда они добрались, Мэри возликовала, надеясь наконец-то провести ночь в комфорте, но, не успев заснуть, вскочила, разбуженная нашествием блох, которыми кишели и ее кровать, и кровати, в которые уложили детей. На следующее утро ей сообщили, что от Афин их отделяет девятичасовое путешествие. И снова пришлось скакать верхом на ослах, детей везли в корзинах, накрепко привязанных к спинам животных. К счастью, малыши, утомленные переездом, так и проспали всю дорогу, ибо предыдущей ночью они, как и мать, не могли заснуть из-за блох.

Третьего апреля, когда они наконец прибыли в Афины, Мэри почувствовала себя счастливой, еще не догадываясь, что здесь их ждут не только те же ужасные условия существования, с какими они встретились в пути, но беспорядки и всевозможные опасности. Вступив в пределы города, путешественники увидели две одинокие колонны, остатки акведука, сооруженного Адрианом[54].

— Нельзя остановиться и оглядеть эти сооружения? — поинтересовалась Мэри.

— В них обыкновенно прячутся разбойники, поджидая неосторожных путешественников, чтоб ограбить их, — ответил один из проводников. — Нам нужно держаться как можно ближе друг к другу.

Мэри не могла даже вообразить, до какой степени разрухи доведены Афины. Конечно, она не сомневалась в том, что золотой век Перикла, с которым она знакомилась по литературным источникам, безвозвратно миновал и город пострадал, как от безжалостного времени, так и от войн и набегов врагов. Но ничто не подсказало ей, что город практически весь лежит в развалинах.

Население его едва насчитывало тысячу обитателей, одну половину которых составляли греки, другую — турки и горстка албанцев. Кривые, узкие улицы, ни одной гостиницы или постоялого двора, так что исполнявший обязанности английского консула грек вынужден был уступить им свое жилье. Мэри осведомилась, не найдется ли таверны или комнаты для сотрудников посольства, но получила ответ, что таких здесь не существует.

Редкие жилища были скудно разбросаны по всей округе, лишь в самом центре города они сгрудились более плотно, образуя подобие улиц. Над каким-то немощеным проходом возвышался дорический портик. Дома и улицы выглядели безлюдными. Единственными их обитателями казались журавли, время от времени лениво пролетавшие над головами. Да в углу старого здания одинокая чайка — их единственный сосед — свила гнездо в обломках бюста кого-то из цезарей, многочисленных завоевателей Греции.

Едва успев устроиться в доме грека, Элджины вместе с предложением освежиться и поесть получили информацию о том, что в стране готовится восстание против многолетних поработителей.

— Нам до смерти надоело турецкое владычество, — сказал один из мужчин. — Наш родной язык больше не является государственным в нашей же стране. Наших детей заставляют учить чужой язык, а дочерей, едва они успеют вырасти, отправляют в гаремы. Нам даже не позволяют, в большинстве случаев, исповедовать нашу религию.

— Если французы сумели сбросить с трона своего собственного короля, мы, конечно, сумеем выгнать из Греции этих наглых оккупантов, — заявил другой.

Преподобный Хант, только что вернувшийся из поездки по Пелопоннесу, куда был отправлен с двоякой миссией — отыскать древности, которые можно было вывезти, и выяснить поточнее политический климат в стране, добавил:

— Везде формируются секретные общества. Их предводители вступили в сношение с русскими, которые, как вы знаете, мечтают захватить земли Оттоманской империи.

На следующее утро супруги отправились осматривать Акрополь.

— Какая прекрасная погода, — восторгался муж Мэри.

Действительно, климат Афин показался им теплее и суше, чем где-либо в Турции. Элджин был в приподнятом настроении: его лицо ласкало теплое солнце и он видел наконец перед собой те памятники, о которых так долго мечтал. Вот он, величественный и бессмертный Акрополь, с незапамятных времен господствующий над этой долиной. Парфенон в окружении других древних развалин возносил к утреннему небу свои величавые колонны с самой высокой точки холма.

— На такое зрелище невозможно смотреть без благоговения, — сказала Мэри, когда они приблизились.

Элджин улыбнулся и потрепал ее по руке.

Но стоило ему приглядеться получше и понять, в каком состоянии находится храм, как его настроение стало меняться.

Турки, одетые в халаты, в тюрбанах на головах, сидели, привалившись спинами к древним колоннам великих Пропилей, и задумчиво перебирали четки.

— Они что, не нашли другого места, чтоб творить свои молитвы? — неприязненно пробормотал Элджин.

Мэри было ясно, что ответа он не ждет, но она решила вмешаться.

— Перебирая четки, они называют разные ипостаси своего Бога, — пояснила она. — Священного, милостивого, правдивого, бесконечно мудрого. Мне кажется, это неплохой способ молиться, где бы они это ни делали.

Элджин проигнорировал ее объяснения. Он стоял, не сводя глаз с двух феллахов в тюрбанах, прислонившихся к колоннам, и без того уже вытертым добела.

— Очень досадно, не так ли?

— Ты о чем?

— Неприятно смотреть, как турки распоряжаются греческими ценностями.

— Ты бы предпочел видеть за этим занятием французов? — провокационным тоном поинтересовалась Мэри.

Что он, собственно, ожидал увидеть? Они еще не покинули пределов Оттоманской империи.

— Разумеется, нет, Мэри. Но скорее мы являемся духовными наследниками века Перикла. Мы, а не турки.

Она так надеялась — даже молилась, — что Элджину понравится увиденное на Акрополе. Она боялась, ему не вынести еще одного разочарования, подобного тому, какое заставило его испытать собственное правительство.

Лусиери встретил их около Парфенона, там, где располагался бивуак для художников, занятых работой. К счастью, настроение Элджина стало быстро улучшаться, когда он увидел, как деловито снуют со своими инструментами нанятые им художники и рабочие, входят и выходят из раскинутых для них белых палаток, взбираются на помосты у стен и колонн Парфенона. Дюжины работников трудились над сложной системой веревок; очевидно, они были заняты удалением мраморных плит, чтобы впоследствии переправить их в снятое Элджином для этой цели хранилище в порту.

Внутри одной из палаток Лусиери соорудил отличную выставку работ, выполненных им за эти два года. Он, как и другие рисовальщики и живописцы, сделал десятки, если не сотни рисунков и набросков с древних храмов, начиная с общей панорамы всего Акрополя и кончая подробнейшими зарисовками монументов в целом и каждой их архитектурной детали.

— Когда мы с вами впервые встретились, мистер Лусиери, я сказала, что ваши рисунки превосходят все виденное мною в Англии. Но сейчас мне кажется, вы поистине превзошли самого себя, — обратилась к художнику Мэри. — Многие поколения художников и архитекторов оценят работу, которую вы выполнили.

— Я должен сообщить вам кое-что очень важное, — сказал Лусиери. — Луи Фовель на свободе, он вышел из заключения и намерен возвратиться в Афины. В этот раз в качестве представителя Наполеона.

Луи-Франсуа-Себастьен Фовель, азартный коллекционер и торговец антиквариатом, провел в Афинах долгие годы, пытаясь собрать как можно больше сокровищ для себя и Бонапарта. Когда Наполеон вторгся в Египет, он, как и остальные французы, подвергся аресту и был сослан в Константинополь. Официальные лица, управлявшие Афинами, милостиво отдали Лусиери все хитроумное оборудование, которым запасся Фовель, включая огромную телегу и инструменты, без которых проведение раскопок было невозможно.

— Боже милостивый! — воскликнул Элджин. — Значит, нам придется вернуть ему все снаряжение?

— Лишившись его, я не смогу производить работы, лорд Элджин.

Лусиери, казалось, находится на грани истерики.

— Эта французская собака чинила препятствия нашей работе, даже находясь в тюрьме, — стал он объяснять Мэри. — Его агенты в Афинах умудрялись то и дело нарушать подачу воды, срывая наши работы. А теперь он получил в свое распоряжение деньги от Бонапарта! Фовель уже пробовал подкупить наших людей, чтоб добыть рисунки, выполненные для вас, лорд Элджин. Французы пойдут на что угодно, лишь бы отнять у нас плоды всех наших усилий.

Он понизил голос и наклонился ближе к Мэри и Элджину:

— Я воспользовался средствами, что вы пересылали мне, для сбора кое-какой информации. Греки не меньше турок любят взятки и маленькие подарочки. Они говорят, что Наполеон уже снаряжает, маскируя под торговые, корабли, чтоб разведать, что вы скрываете в складах, устроенных в портовых доках. Даже сейчас французы пытаются разузнать, где вы храните свои сокровища.

В тот же вечер, уложив детей спать в наскоро сооруженной на верхнем этаже детской комнате и плотно прикрыв за собой дверь, чтоб предприимчивый маленький лорд Брюс не отправился среди ночи на поиски приключений, Мэри поведала о своих страхах Элджину.

— Безопасно ли здесь детям? При готовом вспыхнуть восстании греческого народа и рыщущих везде шпионах Наполеона?

— О, вполне безопасно. Этот греческий народ готовит свое восстание уже не один десяток лет, не пошевелив при этом и пальцем. Русские сорок лет уламывают их отделиться от Турции. У меня есть свои источники сведений, Мэри, и я щедро оплачиваю их услуги. Если появится угроза непосредственной опасности, я тут же отправлю и тебя, и детей на родину.

— А ты поедешь с нами?

— Пока не будет окончена моя работа — нет. Как ты слышала собственными ушами, мы должны действовать энергично.


Мэри стояла на вершине Акрополя, пытаясь укрыться от жаркого солнца под зонтиком, с восторженным удивлением рассматривая новый объект, на который были обращены мечты ее мужа. Этот храм, под названием Эрехтейон, был посвящен Афине Полиаде, древней статуе, вырезанной когда-то из масличного древа, мальчику-змею по имени Эрехтей и его преданной воспитательнице, послушной Пандросос. Храм сильно пострадал от того же взрыва, который снес крышу Парфенона. Мэри давно мечтала увидеть этот храмовый комплекс, описанный в каждой из прочитанных ею книг о Древней Греции. С тех пор как ей стал известен миф о Пандросос, дочери Кекропа, награжденной за послушание, Мэри часто размышляла о нем. Считая себя тоже послушной дочерью, она знала, что наделена любопытством и некоторой долей авантюризма. Выполнила бы она приказ богини и не стала заглядывать в корзинку с младенцем или ослушалась бы и оказалась стоящей на краю обрыва с двумя другими, более любопытными сестрами Пандросос?

Эрехтейон был одним из четырех задуманных Фидием зданий, составляющих часть общего плана Перикла. Сейчас храм, как и Парфенон, был лишен крыши, а пробраться внутрь, в заваленный осколками мрамора и кучами камней зал, не представлялось никакой возможности. Этот храм был по объему много меньше Парфенона, и его основным украшением являлся обращенный к югу портик, поддерживаемый кариатидами — женскими фигурами в летящих одеждах, — которые служили колоннами. Лица статуй были исполнены торжественности и сдержанной силы, будто, удерживая свою ношу, эти женщины исполняли гражданский долг.

Кариатид — наряду с орнаментом, шедшим по карнизу и капителям, — все знатоки архитектуры единодушно считали непревзойденным произведением искусства, и Мэри тоже нашла их самым выдающимся памятником из всех, что ей до сих пор удалось увидеть в Греции. Первоначально портик Эрехтейона опирался на шесть кариатид, но люди Элджина успели удалить одну из них, оставив в фасаде храма зияющий провал. Так, по крайней мере, показалось Мэри. Оскорбляло ее взгляд не столько нарушение симметрии здания, сколько что-то неизмеримо более важное.

— Храм кажется осиротевшим, создается впечатление, что семья лишилась одного из членов, — вслух произнесла она, глядя на портик, который в течение двух тысячелетий украшали шесть сестер.

— Что за сентиментальная чепуха, Мэри, она недостойна тебя, — отмахнулся Элджин.

Статуя, о которой шла речь, уже находилась на складе в Пирее и ожидала только прибытия судна для отправки в Англию. У Элджина кариатиды вызвали глубокое уважение, руководствуясь которым он немедленно прогнал прочь троих нищих, пристроившихся в их тени на отдых. Он не мог без боли смотреть, как всякого рода оборванцы эксплуатируют элегантные творения древних.

— Эрехтейон, священнейший из храмов Акрополя, еще до недавнего времени использовался турками в качестве одного из помещений гарема, — объяснил преподобный Хант. — К счастью, сейчас это не так.

Мэри казалось, что храм этот стоит необитаемым уже долгие века.

— Он выглядит скорее ограбленным, чем заброшенным, — высказала она свое наблюдение. — По Павсанию, именно этот храм был самым роскошным, он был буквально набит статуями, фресками, его украшали позолоченные росписи. Они все еще были на месте, когда он посетил эти места, что произошло через пятьсот лет после Перикла. Теперь же от всего этого не осталось и следа!

Элджин скрестил руки на груди.

— Думаю, мы могли б увезти его целиком, — деловым тоном сказал он.

— Великолепная идея, — тут же поддержал его преподобный Хант. — Что нам мешает разобрать его, а затем собрать у нас на родине?

— Если б нам удалось нанять военный корабль, думаю, это можно было б осуществить, не так ли? — продолжал Элджин свою мысль.

— Но затраты на оплату рабочих и транспортные расходы будут слишком велики, — возразила Мэри.

Она попыталась представить, какое письмо ей придется отправить отцу, чтобы он согласился финансировать еще и этот проект. До сих пор он охотно отзывался на просьбы Элджина о деньгах, особенно со времени его собственного путешествия в Грецию, но перевозка целого храма из Афин в Англию — это предприятие, которое не по средствам ни одному шотландскому землевладельцу.

— У нас почти неразрешимые трудности с перевозкой одной статуи кариатиды, которую взяли отсюда. — Она кивком указала на фронтон храма. — Я уже разговаривала на этот счет с мистером Лейси.

Не вступавший до сих пор в беседу Томас Лейси был капитаном королевских инженерных войск, которого Элджину удалось освободить от службы в Египте и пригласить в Афины для осуществления контроля за перевозками греческих сокровищ.

— Позвольте заметить, лорд Элджин, — с обычной невозмутимостью заговорил он, — мистер Дик, капитан «Цинтии», наотрез отказывается перевозить статую кариатиды. Я полагал, что сумею его убедить, но он послал своего работника на склад, и тот произвел примерную оценку веса груза. Результаты показали, что он чрезмерно велик.

— Но вы сумели убедить его погрузить на «Цинтию» другие мраморы? — спросил Элджин.

— Признаться, сэр, он осмотрел все, что хранится у вас в порту Пирея, и отказался взять что-либо на борт корабля. Он сказал, что не имеет приказа ни от адмирала Нельсона, ни от адмирала лорда Кейта на перевозку таких грузов. При постоянной угрозе пиратского нападения — а их корабли сейчас безнаказанно бороздят моря — он считает слишком опасным нагружать корабль сверх меры.

— Не оказал ли определенного влияния на его решение адмирал Нельсон? — спросил Элджин.

— Насколько мне известно, нет, сэр. Капитан не получал конкретных указаний от адмирала Нельсона относительно перевозки этих предметов.

— Что нам делать теперь? — поинтересовалась Мэри.

Валявшиеся поблизости от них на земле статуи — изуродованные, с отбитыми головами — казались несчастными, прильнувшими друг к другу, чтобы обрести поддержку. Элджин указал на них, как бы иллюстрируя свои слова.

— Неужели вы хотите, чтоб эти творения постигла та же судьба, что и разрушенные здания? Бонапарту не получить сокровищ, подобных этим, от расхитителей, которыми он наводнил Италию и Египет. Я напишу адмиралу Кейту немедленно же и попрошу его предоставить в мое распоряжение корабль с подходящей грузоподъемностью для вывоза самых ценных произведений искусства. Не сомневаюсь, он поймет, какую неоценимую услугу я оказываю развитию английской культуры.

— В том случае, если он человек такого же широкого кругозора, как вы, лорд Элджин, — вступил в разговор преподобный Хант. — И если мы добьемся успеха в найме подходящего средства перевозки, то можно было б захватить с собой и тот маленький, посвященный Пандросос храм, который я видел на Пелопоннесе.

Мэри невольно подумала, что скоро ничто в Греции не будет напоминать о дочери Кекропа, как не напоминает об Афине.

— Каковы настроения за пределами Афин? — поинтересовался Элджин. — Я слышал, что некий антиквар, Эдвард Кларк, столкнулся с определенными трудностями в Элевсине[55].

— Да, он намерился приобрести статую Деметры, которая стояла в открытом поле, за городом. Ее возраст датируется несколькими тысячелетиями, она была создана раньше Парфенона. Он нанял полторы сотни рабочих и огромное судно для ее перевозки. Но жители соседней деревни запротестовали, стали кричать, что если богиню увезут с их поля, оно перестанет давать урожай. Деметра как богиня плодородия покровительствовала им, по крайней мере, они все еще верят в такую чепуху, хоть и принадлежат православному вероисповеданию. Крестьяне считают, что эта статуя Деметры — ровесница мироздания и всякий, кто посягнет на нее, будет наказан.

— Все греки — лишь невежественные крестьяне и просто не заслуживают счастья обладать такими сокровищами, — отрубил лорд Элджин.

С испугом подумав, что кто-либо из нанятых ими на работу греков может достаточно владеть английским языком, чтоб понять, о чем идет речь, Мэри поспешила сменить тему.

— Что же случилось дальше с мистером Кларком? — спросила она у Ханта.

— А знаете, суеверия этих невежественных крестьян подтвердились. Стоило рабочим расчистить почву для извлечения статуи из земли, как буйвол вырвался из упряжи и стал носиться по полю, напугав собравшихся до состояния паники. Местный священник объявил это дурной приметой и пригрозил, что антиквару придется заплатить за оскорбление богини. Буйвола тем временем все не удавалось унять, он бесился и даже бросался рогами на статую.

— Просто немыслимо, чтоб разумный человек стал верить в языческие божества, — с отвращением произнес Элджин.

— Позже корабль, нанятый Кларком, попал в шторм, потерпел крушение и затонул. Понадобились целые недели — и настоящая прорва денег и труда, — чтоб поднять его. Тут уж, полагаю, даже мистер Кларк убедился в том, что Деметра не хочет оставлять свой народ.

— Павсаний утверждал, что когда люди пренебрегают Деметрой, землю постигают несчастья.

Мэри дословно повторила прочитанную в книге фразу.

— Почему, интересно знать, даже самые умные из женщин так легко впадают в подобные бессмысленные суеверия? — вслух заметил Элджин.

— Но не я придумала это, Элджин, я лишь повторила то, что вычитала у историка, — стала защищаться Мэри, хотя знала, муж придал правильный смысл ее высказыванию.

Что-то глубоко внутри ее сопротивлялось происходящему, она сомневалась в том, что эта оптовая распродажа греческого наследия справедлива. Возможно, она прочла слишком много мифологических рассказов. Например, Мэри читала, что Посейдон, бог морей, был влюблен в Деметру, иногда принимавшую облик кобылы, и обращался в жеребца, чтобы соблазнить ее.

— Разве трудно поверить жителям этой деревни, когда они утверждают, что Посейдон объединился с Деметрой, чтоб отомстить за увоз статуи? — продолжала она. — Эти два античных божества были влюблены друг в друга.

— Не следует позволять косному мышлению необразованных крестьян брать верх над нашими взглядами, — укорил ее Элджин. — Полагаю, что нам, как образованным и просвещенным людям, подобает другой стиль поведения.

Мэри понимала, как глубоко прав Элджин. Было бы просто стыдно, возможно, даже преступно позволить этим ценностям остаться там, где они либо будут уничтожены по неосторожности, либо пойдут на строительные материалы. А возможно, дисдар разрешит украсть их, польстившись на несколько монет. А что случится с этими сокровищами, если в Греции начнется новая война? Новая осада? Загремят взрывы? Многое свидетельствует о том, что вся Греция готова восстать против оттоманского ига.

— Я непременно напишу лорду Кейту и попрошу его предоставить в мое распоряжение военный корабль. И если моя просьба будет удовлетворена, я готов вывезти Эрехтейон — весь, до последней статуи, карниза и колонны, — в Англию.


Мэри оставила беседующих мужчин и отправилась бесцельно бродить, чтобы разобраться в собственных мыслях. Она не сомневалась, что лорд Кейт оставит просьбу Элджина без внимания и ничего не сделает для вывоза архитектурных ценностей. Ей уже было вполне ясно, что в этом предприятии никто принимать участие не намерен. По всему видно, ни один капитан не станет рисковать ни своим кораблем, ни экипажем ради тех тонн мрамора, которые Элджин насобирал и хранит в Пирее. После погрузки мраморов на собственное, приобретенное в Турции судно «Ментор» коллекция их сокровищ продолжат возрастать. Она увеличилась уже на шесть плит, выломанных из фриза, и одну, найденную при раскопках. Были обнаружены обломки еще одного фриза, принадлежавшего храму Ники, также стоящему на Акрополе. Эти обломки были вмурованы в стены, окружающие крепость. Массивные архитектурные детали, которые Элджин полагал крайне важными при изучении искусства: пилястры, антаблементы, карнизы, капители колонн и другие фрагменты храмов и святилищ Акрополя, — были отобраны и ждали своей очереди на складе в порту. Все осколки метоп тщательно собрали и уложили рядом со статуей кариатиды и отливками, сделанными художниками с архитектурных произведений, которые нельзя было удалить из здания. Монеты, надписи, бюсты, головы и неимоверное количество ваз — все из найденного, что представляло хоть какую-то ценность, — хранилось на складе Элджина.

В день, когда главное украшение Парфенона — головы лошадей из колесницы Селены, богини Луны, были опущены на землю, Мэри решила, что амбиции ее мужа удовлетворены и семья может вернуться в Константинополь.

Но скоро ей пришлось понять, как далек он от этой мысли.

— Нам следует объехать всю Грецию, — объявил он, и Мэри спросила себя, а знает ли этот человек вообще, что она ожидает третьего ребенка. — Мэри, мы с тобой должны прочесать всю страну. Причем нужно сделать это именно сейчас, пока я еще обладаю официальным статусом посла. Такой возможности нам больше не представится. Французов освободили из турецких застенков, и они скоро наводнят всю страну. Они будут подкарауливать меня на каждом шагу, понимаешь? Мы должны знать, что можно вывезти из других районов Греции. Преподобный Хант уверяет, что Афинам принадлежит лишь малая толика сокровищ этой страны!

Темперамент Элджина, который обычно находил выход в его сексуальности, теперь был обращен на греческие ценности. Но и его любовный пыл не угас полностью. Мэри, будучи беременна, не отказывала ему в близости. Ее муж, к сожалению, больше не был красив, но она по-прежнему находила удовольствие в их половых сношениях, особенно когда красавчик Себастиани покинул Константинополь и она утратила почву для сравнений. Риска беременности тоже больше не было — дело уже сделано! — и ее наслаждение стало даже более полным. Так как Мэри не имела привычки закрывать глаза в интимные моменты, то требовалась темнота, чтобы она могла насладиться экстазом.

Она присела на остаток подножия статуи и стала припоминать слова мужа. Светило стояло высоко в полуденном небе, а доктор Скотт предупредил ее, что хоть по календарю еще весна, но безжалостное греческое солнце может быть опасным для женщины в «таком положении». Она не поверила ему. В «таком положении» ей пришлось совершить двухнедельное плавание на вонючем, насквозь промокшем судне, а затем едва ли не сутки скакать верхом на осле, и с ней ничего не случилось. Но сегодня усиливающаяся жара и ослепительный блеск солнечных лучей внезапно заставили ее почувствовать усталость. Мэри встала и принялась искать клочок тени, но везде натыкалась на какого-нибудь сидящего на корточках турка.

Сквозь пролом в ближайшей стене она заметила росшее внутри храма кривое оливковое дерево. Осторожно перебравшись через груды камней, она заглянула туда. Большая часть крыши была сметена взрывом, и свет беспрепятственно падал на находившуюся посредине плоскую глыбу мрамора. Мэри полезла через пролом и забралась внутрь храма, где оказалось совершенно пусто, если не считать обросших мхом старых камней да груды обломков в углу. Внезапно оттуда донесся шорох, и, подумав, что там может быть прибежище крыс, она двинулась к центру.

Плоская мраморная глыба покоилась на пьедестале, середина ее была сильно выбита. Уставшей Мэри пришлось бороться с соблазном прилечь на нее, чтобы отдохнуть. Она сказала себе, что в таком случае будет похожа на жертву, приведенную на заклание, и в ту же минуту вспомнила, на что именно походит этот мраморный постамент. На древний алтарь! И пьедестал, и сама плоская глыба не имели никаких украшений из тех, что так ценил Элджин, оба были очень простые. Во всем их облике было что-то донельзя примитивное, как будто этот алтарь не принадлежал тому нарядному зданию, в котором находился. Он явно не относился к временам, в которые работал Фидий, и не входил в число его творений. Нет, скорее это место напоминало те, где устраивались мистерии, о которых Мэри прочла в книгах.

Она приложила ладонь к холодной поверхности, на которой, возможно, когда-то лилась кровь жертв. Голова кружилась, жара донимала. Наверное, ей все-таки следует присесть в тень, подумала Мэри. Если она сейчас вернется к оставшимся, мужчины сумеют обеспечить ее каким-нибудь комфортом. Может быть, ей следует позвать доктора Скотта? Она повернулась было уйти, но снова бессильно прислонилась к мраморной плите и оперлась на нее обеими руками, чтобы не упасть. У нее иссякают силы, ей просто необходим отдых. На секунду Мэри показалось, что она слышит далекий гул барабанов. Может ли быть такое? Он словно становился все громче и громче, головокружение усиливалось вместе с ним. Наверное, это муэдзины призывают правоверных на молитвы? Но разве барабанный бой является частью мусульманского молитвенного ритуала? Мэри почти упала на каменную скамью и застыла. Мир померк в ее глазах.


В пещере было темно, но свет факелов лился на неровные стены и низкий, грубо сработанный потолок. Мэри нужно ползти по проходу, но острые грани камней царапают колени, платье цепляется за каждый выступ, и чем быстрее ползти она пытается, тем труднее приходится ее телу подчиняться командам разума. Ей казалось, что она плывет в каком-то густом сиропе. Нужно убежать от ужасного визгливого шума, преследующего ее. Что же это за существо, что за страшное создание, которое способно издавать такие звуки? Они словно разрывали ей уши, от этого воя разламывалась голова. Мэри подняла глаза. У входа в пещеру стоял Элджин, и свет, падавший снаружи, создавал подобие ореола над его головой. Он протянул к ней руку, желая помочь, но шум вдруг стал оглушительно громким, пещера позади наполнилась грохотом и хлопаньем. Они становились все ближе и ближе, как будто какое-то крылатое чудовище настигало ее. Мэри распласталась по земле, защищая себя и ребенка в своем чреве от гнавшегося за нею монстра. Она даже не могла представить, что это за существо, что оно от нее может хотеть, какому наказанию подвергнуть. Мэри попыталась что-то крикнуть, предупредить о его приближении Элджина, но не сумела издать ни звука. Она не могла ни пошевелиться, ни закричать. А шум становился все оглушительней, он был почти непереносим. Она зажала руками уши, боясь взглянуть наверх, но зная, что должна помочь Элджину, найти способ спасти его, ибо он все еще стоит там, протягивая ей руку. Внезапно огромные распростертые крылья — кому они принадлежали? Порождению ада, одному из созданий Сатаны? — загородили выход из пещеры. Силуэт Элджина исчез. В темноте она услышала, как он закричал, когда чудище схватило его.

«Мэри! — кричал он. — Мэри!»

Представшая ее взгляду женщина, тоже с огромными черными крылами, безучастно смотрела, как страшное чудовище напало на Элджина.

«Помогите ему!» — отчаянно взмолилась Мэри, но женщина не слушала ее вовсе.

И голос мужа становился все тише и тише, все слабее и слабее.

«Мэри! Мэри!»


— Мэри! Проснись же!

Она открыла глаза. Рядом с ней стоял Элджин, солнечный свет лился прямо сверху, и силуэт мужа казался странным черным пятном. Все было спокойно. Из-за плеча Элджина выглядывал доктор Скотт.

— Где я? — спросила Мэри и ухватилась за рукав мужа.

— Капитана Лейси встревожило, что ты бродишь тут одна.

Элджин помог ей сесть.

— Так нельзя поступать, Мэри. Ты не в Лондоне! Здесь опасности подстерегают на каждом шагу, и особенно женщину.

— Но я так устала. Мне показалось, я просто засыпаю на ходу.

— Леди Элджин, мы все ценим вашу необыкновенную выносливость, но сколько раз мне нужно повторять вам, что женщина в вашем положении нуждается в отдыхе в жаркое время суток?

Доктор Скотт глядел на нее так же сердито, как Элджин.

— Именно это я пыталась сделать, доктор, — ответила она.

— Но мы обнаружили тебя лежащей на древнем алтаре в позе священной жертвы, — заметил Элджин.

— Элджин, мне нужно тебе кое-что сказать. Прошу, попроси остальных отойти и оставить нас одних.

— Мы будем ждать вас на том месте, где раскинут наш лагерь, — заторопился доктор Скотт. — И я бы хотел осмотреть вас, леди Элджин. Нельзя полагаться на случай в том, что касается вашего здоровья.

— Как сочтете нужным.

Мэри хотела, чтобы он как можно скорее ушел. То, что она должна сказать Элджину, не предназначено для чужих ушей. Одно дело показаться глупой женщиной в глазах собственного мужа, который и так невысокого мнения о тебе, и совсем другое — демонстрировать подобные слабости при посторонних.

— Произошло нечто ужасное, Элджин. Я безумно испугана. Мне просто страшно.

— Ради бога, что произошло, Мэри? Надеюсь, с ребенком все в порядке?

И он приложил руку к ее животу.

— Нет, не в этом дело. Мне стало нехорошо. Усталость одолевала меня. Стала кружиться голова. Я испугалась, что могу потерять сознание. Это и случилось. В беспамятстве я опустилась на эту скамью.

Мэри посмотрела вниз, на покрытый омерзительными пятнами — желтыми, темно-красными, белыми — мрамор и подумала, что они вполне могут быть следами пролитой когда-то крови.

— И передо мной вдруг возникло видение. Оно напоминало те предчувствия, какие у меня когда-то случались. Это было ужасно. На тебя напало страшное чудовище, какой-то монстр из древних мифов, с крыльями и клювом!

И она описала мужу все, что видела. Он терпеливо выслушал, продолжая держать ее руку в своих, но выражение лица его оставалось скептическим на протяжении всего рассказа.

— Ты просто заснула, Мэри, и это был всего лишь сон, дурной сон. Конечно, врагов у меня немало. Не было ли чудище похожим на Наполеона? Я бы не удивился, если б у маленького капрала вдруг обнаружились большие крылья.

Элджин расхохотался, и Мэри поняла, что ее рассказ он не принял всерьез.

— Но боюсь, с тобой может произойти что-нибудь плохое. Я не могу объяснить эту тревогу, но не хочу, чтоб ты видел во всем только глупые суеверные страхи.

— Ты допускаешь мысль о том, что боги-олимпийцы жаждут мщения? Разве они не станут скорее испытывать благодарность к нам за то, что мы спасаем то немногое, что здесь осталось от их изображений? — Он в изумлении всплеснул руками. — Господи, да я уже стал рассуждать почти так же глупо, как ты и Лейси.

Конечно, он прав. Смешно считать, что языческие идолы, даже если они существовали когда-то, до сих пор бродят по земле. Но нельзя отрицать и того, что здоровье Элджина страшно ухудшилось с тех пор, как он увлекся этим афинским проектом. Уж не говоря о том, что надежды, которые он питал относительно наград за свои дипломатические заслуги, оказались обмануты. Разве в Греции его дела поправились? И тем не менее она не находит слов, чтобы объяснить ему свои страхи.

— Извини, дорогой. Я просто напугалась, вот и все. Конечно то, что ты делаешь, совершенно правильно. Именно этим надлежит заниматься здесь и дальше.

— Теперь, когда ты ознакомилась с реальностью, разве это не стало совершенно понятно, Мэри? Афины — царство гения и свободы старых времен. Какая из наций сейчас может именоваться так, Мэри, если не Англия? Сколько раз мне нужно это объяснять?

— Я с тобой полностью согласна. Прежде ты не объяснял этого так понятно. По крайней мере, для меня.


— Очень трудно представить его первоначальную планировку, — говорил Элджин, когда они шли по тропе над театром Диониса, разглядывая его руины сверху.

Почти ничего из знаменитых мраморов, когда-то украшавших театр, не сохранилось. А то немногое, что осталось, было полностью скрыто под беспорядочными обломками. Грязь и мусор громоздились в том месте, где угадывался прежний просцениум. Дикие коты, бродившие здесь стаями, страдая от жары, разбрелись в поисках укрытия от солнечного пекла. Одну смелую стрекозу, неотступно преследовавшую Мэри, ей приходилось то и дело отгонять веером, в то же время стараясь не оступиться на неровной тропинке.

Разрушенный театр представлял собой еще одно удручающее зрелище.

— Где же Одеон? — спросила Мэри у проводника грека.

Вместо ответа тот указал на самую высокую из груд мусора.

— Вы точно знаете это?

Грек отвечал утвердительно. Он абсолютно уверен, что эта куча была прежде Одеоном, то есть тем залом, который велел выстроить Перикл для проведения в нем музыкальных соревнований. В основе проекта этого здания лежал гигантский павильон Ксеркса.