Book: Клятва



Клятва
Клятва

Кимберли Дёртинг

КЛЯТВА

Эбби, Коннор и, Аманде.

Вы знаете почему.

БЛАГОДАРНОСТИ

В каждой книге есть ряд «персонажей», заслуживающих особой благодарности. Я начну с того, что скажу спасибо женщине, которая поделилась со мной душераздирающими историями о своем детстве, проведенном в Германии в годы Второй мировой войны. Мари Лукас, своими воспоминаниями вы зажгли во мне искру, которая в конце концов превратилась в «Клятву». Спасибо, что рассказали о просыпавшейся по ночам под вой сирен авианалета испуганной девочке, которую ее старшие сестры перебрасывали через забор и прятали за городом в стволе шахты. И спасибо за рассказ о старой тряпичной кукле, которая была вам так дорога. Вы — это Анджелина.

Как всегда, я благодарю своего бесстрашного и неутомимого агента Лауру Реннерт. Спасибо, что ты на моей стороне.

Спасибо моему невероятному редактору Гретхен Хирш, которая поверила в меня не один раз, а дважды. Благодарю тебя за интуицию, терпение и ум. Работать с тобой — огромное удовольствие.

Спасибо Smart Chicks за то, что позволили мне посидеть с замечательными детьми. Дженни Джеффрис и Шелли Йоханнес-Уэлс: спасибо, что оставались допоздна и читали мне. Эрин Гросс и Хайди Беннет: спасибо, что вы так замечательно меня подбадривали. Всем в Debs и Tenners: благодаря вам я сохраняю здравомыслие в сумасшедшем издательском мире! Спасибо моим прекрасным друзьям Жаклин Сандер, Тамаре Макдональд и Кэрол Гильдебранд, которые помогли спланировать великолепные презентации моих книг. (Серьезно, вы трое должны открыть собственный бизнес… или хотя бы брать с меня деньги за свои услуги.)

Спасибо моему мужу Джошу: он мой первый читатель, терпеливый советник и опора. Спасибо моим детям за то, что безропотно, снова и снова, ели фастфуд. Спасибо моей маме, которая всегда говорила, что я могу все… и действительно так считала. И моему папе, который смешил меня именно в те моменты, когда я больше всего в этом нуждалась.

Отдельная благодарность моему брагу Скотту, которого я любила и ненавидела много лет (как это делает большинство сестер) и который объяснил мне невероятную ценность обладания братьями и сестрами. Наше с ним детское общение я не променяю ни на что… Я тебя люблю!

ЧАСТЬ I

Пролог

142 года после революции Правителей


Когда в комнату вошла девочка, воздух начал потрескивать, словно перед надвигающейся грозой. Девочка была совсем ребенок, но ее появление изменило все.

Королева с трудом повернула лежащую на подушках голову, наблюдая за тем, как гостья неслышно входит в комнату, обутая в домашние туфли. Девочка прижимала подбородок к груди, вцепившись пальчиками в ночную рубашку, беспокойно сжимая и разжимая ткань.

Возможно, охрана королевы не ощутила возникшего в воздухе заряда, но сама она мгновенно почувствовала бег крови по венам, участившийся пульс, а звук ее дыхания перестал быть прерывистым и свистящим.

Она посмотрела на сопровождавших ребенка мужчин.

— Оставьте нас, — велела она, но ее голос, некогда полный властности, был теперь хриплым и тонким.

У них не было причин сомневаться в приказе — рядом с матерью девочка будет в безопасности.

От стука закрывшейся двери ребенок вздрогнул, глаза расширились, но все же она избегала встречаться с матерью взглядом.

— Принцесса Сабара, — сказала королева тихо и как можно мягче, стараясь вернуть доверие девочки. За недолгие шесть лет жизни дочери королева провела с ней очень мало времени, оставляя ребенка на попечении служанок, нянек и учителей. — Подойди ближе, дорогая.

Девочка зашаркала к кровати, но ее взгляд был опущен к полу; черта, обязательная для низших классов, с горечью отметила мать. Шесть лет — это мало, возможно, чересчур мало, — но дольше откладывать было уже нельзя. Королева тоже была молодой, ее тело должно было прожить еще много счастливых лет, однако она болела и умирала, а потому больше не могла позволить себе ждать. К тому же она специально готовила девочку к этому дню.

Когда та подошла к постели, королева вытянула руку, приподняла ее маленький подбородок и заставила юную принцессу взглянуть ей в глаза.

— Ты — моя старшая дочь, — произнесла она то, о чем не раз говорила прежде, напоминая, какой особенной она была. Какой важной. — Но об этом мы уже говорили. Ты ведь не боишься?

Девочка покачала головой; в ее глазах, нервно бегавших из стороны в сторону, блестели слезы.

— Ты должна быть храброй, Сабара. Сможешь быть храброй ради меня? Ты готова?

Девочка взяла себя в руки, плечи ее застыли, и она, наконец, встретилась взглядом с королевой.

— Да, мама, я готова.

Королева улыбнулась. Девочка была готова — мала, но готова.

«Когда придет время, она станет красавицей, — подумала королева, изучая ее гладкую фарфоровую кожу и мягкие блестящие глаза. — Она будет сильной, могущественной и устрашающей, с ней придется считаться. Мужчины будут падать к ее ногам…

…а она — сокрушать их.

Она будет великой королевой».

Она сделала прерывистый вдох. Время пришло.

Королева коснулась девочки, взяв ее крошечные пальцы своими; улыбка исчезла с ее губ, и она сосредоточилась на своей задаче.

Она пробудила свою душу, глубинную часть, делавшую ее той, кто она есть. Свою Сущность. Она чувствовала, как душа плотно свернулась внутри, все еще полная жизни, которой ее тело вот-вот лишится.

— Сабара, я хочу, чтобы ты произнесла слова. — Это было почти мольбою, и она надеялась, что девочка не поймет, насколько сильно она в ней нуждается, как отчаянно хочет, чтобы все получилось.

Взгляд девочки оставался прикованным к королеве, и ее подбородок чуть дернулся, когда она произнесла заранее выученные фразы.

— Возьми меня, мама. Возьми лучше меня.

Королева сделала резкий вдох, ее рука крепко обхватила кисть дочери, и женщина закрыла глаза. Боли не было. Скорее, это походило на удовольствие: Сущность начала разворачиваться, клубясь и свиваясь, как плотный туман, выходя сквозь нее наружу и, наконец, освобождаясь от всех своих ограничений.

Она услышала, как ребенок выдохнул, почувствовала ее борьбу, попытку выдернуть пальцы. Но сейчас это было неважно. Слишком поздно. Девочка уже сказала слова.

От переполняющего экстаза королева едва не потеряла сознание, но он притупился и угас, когда ее Сущность устроилась в новом пространстве и свернулась в саму себя. Обрела долгожданный покой.

Она плотно зажмурила глаза, не решаясь открыть их, не решаясь узнать, сработал ли перенос. А потом до нее донесся едва слышный звук, похожий на бульканье. И воцарилась тишина.

Оглушающая тишина.

Очень медленно она открыла глаза, чтобы посмотреть, что случилось…

…и увидела, как стоит у кровати, глядя в пустые глаза мертвой королевы. В глаза, что когда-то были ее глазами.

Глава первая

81 год спустя

223 года после революции Правителей


Я стиснула зубы, поскольку голос мистера Грейсона становился все громче, и мне окончательно стало ясно, что его речи предназначаются людям, идущим мимо него, хотя он прекрасно сознавал, что они не понимают ни единого слова.

Каждый день повторялось одно и то же. Мне приходилось слушать эти бесстыдные проявления нетерпимости просто потому, что его магазин стоял прямо напротив ресторана моих родителей, на многолюдном рынке. Он не скрывал презрения к беженцам, заполонившим наш город и принесшим с собой «одну нищету и болячки».

Он говорил им это прямо в лицо, фальшиво улыбаясь, когда они проходили мимо его магазина, и демонстрировал товары, которые надеялся продать. Не считая пренебрежительного тона, откуда им было знать, что хозяин магазина издевался и высмеивал их: ведь он говорил на паршоне, а они явно не были торговцами. Доведенные до нищеты, они шли, опустив глаза, как и положено классу слуг. И хотя эти люди не понимали оскорблений торговца, они никогда не смотрели вверх. Это было запрещено.

Только когда он обращался к ним на всеобщем языке, англезе, они поднимали глаза и встречались с ним взглядом.

— У меня полно отличных тканей, — хвалился он, пытаясь привлечь их внимание и, если повезет, кошельки. — Шелк и шерсть лучшего качества. — А потом, на выдохе, но довольно громко:

— А также обрезки и грязные лоскуты.

Рассматривая поток усталых лиц, наполняющих в этот час рынок, я заметила, что на меня смотрит Арон. Я прищурилась, и уголки моего рта приподнялись в озорной улыбке. «Твой отец — дурак», — проговорила я одними губами.

Он не слышал моих слов, но прекрасно понял, что я сказала, и ухмыльнулся в ответ. Его песчаного цвета волосы стояли торчком. «Знаю», — так же молча ответил он, и на его левой щеке проступила глубокая ямочка. Сверкнули теплые золотистые глаза.

Мама толкнула меня локтем в ребро.

— Я это видела, юная леди. Следи за своим языком.

Вздохнув, я отвернулась от Арона.

— Не волнуйся, я всегда за ним слежу.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я не хочу, чтобы ты говорила такие слова, особенно в присутствии сестры. Ты не такая.

Я вошла внутрь, укрывшись от яркого утреннего солнца. Моя младшая сестра расположилась за одним из пустых столов, болтая ногами, склонив голову и притворяясь, будто кормит сидевшую перед ней старую куклу.

— Во-первых, она не слышала, — возразила я. — Никто не слышал. И кстати, я именно такая. — Я подняла брови, когда мама вернулась в зал и начала протирать столы. — А во-вторых, он действительно дурак.

— Чарлина Харт! — Голос мамы и ее речь сменились на гортанные раскаты паршона, как случалось всегда, когда она теряла из-за меня терпение. Я тут же заработала шлепок полотенцем по ноге. — Ей четыре года, и она не глухая! — Она покосилась на мою сестру, чьи светлые серебристые волосы сверкали в лучах льющегося в окна солнца.

Сестра даже не подняла головы; она привыкла к тому, как я иногда выражаюсь.

— Когда Анджелина подрастет и пойдет в школу, надеюсь, ее манеры будут лучше, чем твои.

Услышав это, я разозлилась. Я терпеть не могла, когда она говорила подобные вещи. Все мы знали, что Анджелина не пойдет в школу. Если она в ближайшие годы не начнет говорить, ей просто не позволят учиться.

Но вместо того, чтобы спорить, я лишь холодно пожала плечами.

— Как ты и сказала, ей всего четыре, — ответила я на англезе.

— Тогда иди отсюда, а не то опоздаешь. И не забудь: после школы — не домой, а сюда. Ты должна нам помогать. — Она сказала так, словно это было чем-то необычным, хотя я работала после школы каждый день. — Да, и пусть с тобой идет Арон. В городе слишком много новых людей, и мне спокойнее, если вы будете вместе.

Я запихнула учебники в старую сумку и присела перед Анджелиной, молча игравшей со своей куклой. Поцеловав ее в щеку, я тайком вложила в ее липкую ладошку конфету.

— Не говори маме, — шепнула я ей на ухо и почувствовала, как ее волосы щекочут мне кончик носа, — или у меня больше не получится таскать их для тебя. Хорошо?

Сестра кивнула, доверчиво глядя на меня прозрачными голубыми глазами, но ничего не ответила. Она никогда не говорила.

Перед самым выходом меня остановила мать.

— Чарлина, ты не забыла паспорт?

Вопрос был лишним, но она задавала его каждый раз, когда я куда-нибудь уходила.

Дернув висевший на шее кожаный ремешок, я продемонстрировала удостоверение личности, спрятанное под рубашку. Теплое пластиковое покрытие было знакомо мне так же хорошо, как собственная кожа.

Я подмигнула Анджелине, еще раз напомнив, что у нас есть общий секрет, и поспешила из ресторана на заполненные людьми улицы.

Проходя мимо магазина напротив, я помахала Арону, давая знать, что он должен встретить меня на нашем обычном месте — небольшой площади по другую сторону рынка.

Я протискивалась сквозь толпу, невольно вспоминая времена, еще до угрозы новой революции, когда город не был таким многолюдным, а на рынке, среди запахов копченого мяса, кожи, мыла и масла, велась обычная торговля. Эти ароматы разносились и сейчас, но теперь к ним примешивался запах немытых тел и отчаяния, поскольку рынок превратился в убежище для изгнанников, несчастных из класса слуг, которых выгнали из дому, когда торговые пути перерезали силы повстанцев. Когда те, кому они служили, больше не могли держать их.

Они заполонили наш город, надеясь на еду, воду и медицинскую помощь.

Однако мы едва могли их вместить.

Монотонный голос, доносившийся из громкоговорителей над нашими головами, был так хорошо знаком, что я бы его не заметила, если б фраза, которую он произнес, поразительно не совпала с моими мыслями: «ВСЕ НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЕ БЕЖЕНЦЫ ОБЯЗАНЫ ЯВИТЬСЯ В АДМИНИСТРАТИВНОЕ ЗДАНИЕ КАПИТОЛИЯ».

Я вцепилась в ремень, опустила голову и начала пробираться вперед.

Когда я, наконец, вырвалась из толпы, Арон уже стоял на площади перед фонтаном, ожидая меня. Для него это всегда было соревнование.

— Все равно, — пробормотала я, не в силах сдержать улыбку, и протянула ему свою сумку. — Я не стану этого говорить.

Он без возражений взял мой тяжелый груз и тоже улыбнулся.

— Отлично, Чарли. Тогда скажу я: я выиграл.

С этими словами он полез в собственный рюкзак, висевший у него на плече. В фонтане за нашими спинами мелодично журчала вода.

— Вот, — сказал он и протянул мне сложенный отрез мягкой черной ткани. — Я тебе кое-что принес. Это шелк.

Мои пальцы сомкнулись вокруг гладкого материала, и я ахнула. Ничего подобного мне раньше не доводилось трогать. «Шелк», — мысленно повторила я. Слово было знакомое, но прежде я никогда не касалась этой ткани. Я сжала ее в руке, поглаживая кончиками пальцев, восхищаясь тем, что она была почти прозрачной, но от нее отражался солнечный свет. Повернувшись к Арону, я тихо сказала:

— Это слишком, — и попыталась вернуть ему ткань.

Усмехнувшись, он отодвинул мою руку.

— Пожалуйста, возьми. Отец собирался выкинуть ее в корзину с лоскутами. Ты маленькая и сможешь сшить себе из нее платье или что-нибудь еще.

Я взглянула на свои изношенные черные ботинки и блеклое серое платье из хлопка, простое и свободное, как мешок. Я попыталась представить, как это — чувствовать такую ткань на своей коже; как вода, подумалось мне, прохладная и скользкая.

Появилась Бруклин и бросила свою сумку к ногам Арона. Как обычно, она не стала говорить «Доброе утро» или «Не мог бы ты мне помочь», но Арон все равно поднял ее сумку.

В Ароне, в отличие от его отца, не было ничего недоброго. Или «глупого», как сказала бы я о старшем Грейсоне. Или грубого. Ленивого. Все неприглядные черты, которыми обладал отец, благополучно миновали его сына.

— Ну? А мне ты ничего не принес? — Она оттопырила полную нижнюю губу, и ее темные глаза наполнились завистью при виде шелка в моей руке.

— Извини, Брук, отец бы заметил, если б я стащил у него сразу много. Может, в следующий раз.

— Ну конечно, Крошка. Это ты сейчас так говоришь, а в следующий раз все опять достанется Чарли.

Я улыбнулась, услышав кличку, которую Брук дала Арону. Он был выше нее и выше меня, но она упорно называла его Крошкой.

Я аккуратно положила тонкую ткань в сумку, обдумывая, что же мне из нее сшить, и уже мечтая о том, как воткну в нее иглу с ниткой.

С Брук, возглавляющей нашу компанию, мы двинулись вдоль периметра площади, на которой уже собиралась толпа. Как обычно, мы выбрали длинный путь, избегая середины. Хотелось бы верить, что это была идея Брук, или даже Арона, — или что оба они не меньше моего взволнованы происходящим в центре, — но вряд ли так оно и было. Меня это тревожило больше, чем их.

Откуда-то сверху раздалось очередное объявление: «О ЛЮБОЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СООБЩАЙТЕ НА БЛИЖАЙШИЙ ПОСТ ПАТРУЛЯ».

— Паспорта, — торжественно объявил Арон, когда мы приблизились к новому пропускному пункту у огромной арки, открывавшей выход на городские улицы. Он полез под рубашку за карточкой, и мы с Брук последовали его примеру.

В последнее время пропускных пунктов возникало все больше и больше; новые устанавливали в течение одной ночи. Этот не отличался от всех остальных: четверо вооруженных солдат, по двое у каждого ряда, одного для женщин и детей, другого — для мужчин. После того как фотографию в паспорте сличали с его владельцем визуально, карточку сканировали в портативном электронном устройстве.

Пропускные пункты ничего не значили: они предназначались не для нас. Мы не были революционерами, которым власти пытались воспрепятствовать в свободном передвижении по городу. Для меня, Брук и Арона пункты являлись обычной мерой безопасности, одним из следствий войны, назревавшей в границах нашего государства.

А с точки зрения Бруклин такие посты были очень кстати, поскольку давали ей возможность оттачивать технику флирта.

Мы с Брук молча стояли в очереди перед пропускным пунктом. Пока наши паспорта сканировали и мы ждали, когда нас отпустят, я наблюдала за Брук, которая в тот момент хлопала своими густыми черными ресницами и поглядывала на молодого солдата, держащего ее карточку.



Он смотрел на сканер, потом перевел взгляд на нее, и уголок его рта едва заметно приподнялся. Когда лампочка в портативном компьютере замигала зеленым, Брук шагнула к нему чуть ближе, чем это было необходимо.

— Спасибо, — удерживая его взгляд, промурлыкала она низким хрипловатым голосом. Опуская карточку в разрез блузки, она следила, как он за ней наблюдает.

Эти карточки-паспорта были для нас не в новинку. Их использовали с давних пор. Но лишь в последние несколько лет мы были вынуждены носить их с собой и «отмечаться», чтобы королева и ее чиновники знали, где их подданные находятся в любое время дня и ночи. Еще одно напоминание о том, что революционеры все ближе подбирались к короне.

Однажды я видела, как на пропускном пункте арестовали женщину, пытавшуюся пройти через него с чужим паспортом. Она успешно миновала визуальную проверку, но когда ее карточку просканировали, вспыхнул не зеленый, а красный огонек. Паспорт оказался краденым.

Королева не терпела никаких преступлений. Воровство наказывалось столь же жестоко, как измена или убийство: приговор был одним — смерть.

— Чарли! — голос Арона вернул меня в реальность. Сунув паспорт под одежду, я поспешила за ними, не желая опаздывать в школу. Когда я их догнала, за нашей спиной, с переполненной площади, которую мы только что покинули, раздались громкие возгласы одобрения.

Никто из нас не вздрогнул, даже не споткнулся. Мы ничем не выдали, что слышали эти крики — слишком близко к охранникам на посту, которые внимательно за всеми следят.

Я подумала о женщине с краденым паспортом, которую тогда увидела: каково ей было стоять на виселице в окружении толпы зевак, в окружении людей, глумившихся над ней за совершенное преступление. Что если там была ее семья? Они видели люк, открывшийся у нее под ногами? Зажмурили глаза, когда веревка стянула ей шею? Плакали, когда ее ноги безжизненно повисли над пустотой?

Голос из громкоговорителей напомнил нам: ВНИМАТЕЛЬНЫЙ ГРАЖДАНИН — СЧАСТЛИВЫЙ ГРАЖДАНИН.

Мое сердце заныло.


— Вы слышали, что деревни вдоль южных границ в осаде? — спросила Бруклин, когда мы миновали солдат на пропускном пункте и шли по менее многолюдным улицам вдали от рынка.

Я посмотрела на Арона. Мы знали, что городки вдоль границы подвергались нападениям — месяцами они были под огнем. Об этом знали все. Нападения стали одной из причин, по которой наш город внезапно наводнили беженцы. Почти все приютили у себя бездомных членов семей и их слуг.

Насколько я знала, моя семья была одной из немногих, кого не коснулась миграция, но только потому, что у нас не было родственников в далеких уголках страны.

— Интересно, когда эти бесчинства достигнут Капитолия? — драматично продолжила Брук.

— Королева Сабара не позволит им добраться до города. Она вышлет свою личную армию прежде, чем они подойдут слишком близко, — возразила я.

Было смешно называть наш город Капитолием, поскольку за его бетонными стенами не скрывалось никого, кто бы действительно им управлял. Название предполагало авторитет и влияние, но на самом деле мы были просто ближайшим городом к дворцу. Королева — единственная, кто обладал истинной властью.

Но у нашего города хотя бы было имя.

Большинство городов Лудании давным-давно лишились такой привилегии, получив название согласно квадрату земли, в котором находились, и выстроившись по размеру. Первый Западный, Второй Южный, Третий Восточный.

Часто детей называли в честь старых городов. Когда-то это была форма протеста — дать новорожденному имя Карлтон, Льюис или Линкольн, — способ выразить недовольство решением монарха, из-за которого города превратились в статистику. Но сейчас это вошло в традицию, и детей называли в честь городов самых разных стран.

Люди предполагали, что мое настоящее имя — Шарлотта — дано в честь далекого и древнего города. Однако, по словам родителей, они не участвовали ни в чем, что могло бы рассматриваться как бунт, пусть даже это всего лишь традиция наделения именем.

Они предпочитали не привлекать к себе внимания.

А вот Бруклин любила хвастаться происхождением своего имени. Великолепный район в величественном городе, которого больше не существует.

Она придвинулась к нам, лихорадочно сверкая глазами.

— Я слышала… — Она сделала многозначительную паузу, чтобы мы прониклись ее информированностью, — что войска королевы стягиваются на восток. Говорят, к повстанцам собирается присоединиться королева Елена.

— Кто тебе это сказал? Один из твоих военных? — прошептала я, почти касаясь ее лба своим и вопросительно заглядывая в глаза. Впрочем, в ее словах я не сомневалась. Брук ошибалась редко. — Откуда ты знаешь, что они тебе не врали?

Брук ухмыльнулась медленной, бесстыжей улыбкой.

— Посмотри на меня, Чарли. Зачем им мне врать? — И добавила уже серьезно. — Говорят, что королева начинает уставать. Она слишком стара, чтобы продолжать сражаться.

— Это чепуха, Брук. Стара королева Сабара или нет, она никогда не сдаст свою страну. — Одно дело — сообщать слухи с фронта, и совсем другое — распространять ложь о нашей королеве.

— А какой у нее выбор? — Брук пожала плечами. — Принцессы, которая займет ее место, нет, а передавать трон мужчине-наследнику она не собирается. Такого не было четыре сотни лет; с чего вдруг она решит сделать это сейчас? Скорее она напишет отречение своей королевской линии, чем позволит королю править страной.

Мы приближались к Академии, и я чувствовала, как в животе растет напряжение.

— Думаю, так и есть, — ответила я встревоженно, больше не желая говорить о политике. — Она не позволит себе умереть прежде, чем найдет подходящую наследницу.

Как бы мне хотелось чувствовать себя спокойной, бесстрашной и независимой перед величественным зданием школы. Но еще больше я хотела, чтобы дети чиновников не заметили, как мне здесь неуютно.

Всё в этой элитной школе, включая безупречную форму учеников, словно кричало: «Мы лучше вас». Даже белые мраморные ступени, которые вели к роскошному входу в Академию, были отполированы до блеска, из-за чего казалось, что спускаться по ним небезопасно.

Я ненавидела себя за желание услышать на этих ступенях стук своих туфель.

Я постаралась не смотреть в сторону учениц, собравшихся наверху лестницы. По какой-то причине именно эти две девушки донимали меня больше остальных — те, что наблюдали за нами пристальнее своих подруг, и кому нравилось издеваться над нами, когда мы шли мимо.

Сегодня история повторилась. Их одинаковые юбки были отутюжены, аккуратные белоснежные рубашки накрахмалены. Эти девочки наверняка знали, каково это — носить шелк.

Я старалась не обращать внимания, что одна из них начала спускаться по лестнице, не сводя с нас глаз. Она перебросила через плечо светлые золотистые волосы; щеки ее полыхали румянцем, глаза сверкали злобой.

Встав на тротуаре прямо перед нами, она подняла руку, приказывая нам остановиться.

— Куда это вы так торопитесь? — спросила она на термани, прекрасно сознавая, что нам не дозволено понимать ее слов.

От этой фразы воздух вокруг меня завибрировал так, что мне стало трудно дышать. Я знала, что должна сделать. Все это знали. Взгляд Арона, стоявшего рядом со мной, уперся в ноги. Бруклин сделала то же самое. Часть меня хотела пренебречь логикой — пренебречь законом; челюсти мои сжались в ответ на ее язвительные слова. Но я знала, что не посмею. И дело было не только в том, что я искушала собственную судьбу — если я нарушу закон, Брук и Арона тоже могут привлечь к ответственности.

Я опустила голову и постаралась не обращать внимания на покалывание рук, чувствуя, что девушка не спускает с меня глаз.

Ее подруги теперь стояли рядом; две из них преграждали нам путь.

— Не понимаю, почему торговцам вообще разрешают ходить в школу, Сидни.

И вновь меня окатило горячими воздушными волнами.

— Не говори ерунды, Вероника; они должны ходить в школу. Как же они научатся отсчитывать сдачу, когда будут на нас работать? Посмотри на их руки. Они уже где-то работают и, возможно, не умеют ни считать, ни читать, ни даже писать.

Я ненавидела их обеих за то, что они считали нас неграмотными, и до боли сжимала челюсти, чтобы не сказать им все, что о них думаю. Но мои щеки запылали, когда я краем глаза увидела на руках Сидни идеальный маникюр. В этом она была права: мои ногти были короткими, а кожа огрубела от мытья посуды в родительском ресторане. Я отчаянно хотела спрятать их за спиной, но не могла рисковать, поскольку тем самым выдала бы, что понимаю ее нападки.

Не поднимая глаз, я попыталась ее обойти, но она сделала несколько шагов вместе со мной, не уходя с дороги. В моих ушах зашумела кровь.

— Погоди, — проворковала она. — Мы только начали веселиться. Тебе весело, Вероника?

Повисла неестественная тишина, а затем ее подруга равнодушно ответила:

— Вообще-то нет, Сид. Я пойду обратно. Они того не стоят.

Сидни подождала еще несколько секунд, оставаясь у нас на пути, а потом ей надоело, и она последовала за подругой вверх по полированным мраморным ступеням. Я не поднимала головы, пока не услышала, как за их спиной закрылись двери Академии.

Только тогда я позволила себе с шумом выдохнуть.

— Почему они так себя ведут? — спросила Брук, когда мы отошли от сверкающей школы. Ее щеки покраснели, глаза блестели от навернувшихся слез. Она взяла меня за руку. — Что мы им сделали?

Арон был потрясен не меньше нашего.

— Интересно, что они в это время говорят? — хрипло спросил он, устало качая головой.

Я лишь пожала плечами. Это все, что мне оставалось делать. Я не могла сказать им правду о словах Сидни и ее подруги.

Мы подошли к нашей школе, которая была гораздо меньше и скромнее Академии.

Старое здание, построенное не из того привлекательного кирпича, из которого были сложены исторические здания, а из его крошащейся разновидности, выглядело так, будто могло обрушиться в любую минуту. У нас не было ни красивой формы, ни даже названия, как у Академии: мы назывались просто «Школа 33».

Но мы не жаловались. Все-таки это была школа, и нам разрешали в нее ходить. Кроме того, она была открыта, несмотря на войну. За одно только это мы должны быть благодарны. В жизни случались вещи и похуже, чем ходить в школу для детей торговцев.

Например, не ходить в школу вообще.

* * *

Прозвенел утренний звонок, и класс поднялся, как в эту секунду поднялись со своих мест все ученики во всех школах страны. Мы подняли правую руку, согнули локоть, сжали пальцы в кулак, и единственный раз за все время школьных занятий начали говорить на англезе.

Мы произносили Королевский Обет:

— Своим дыханием я клянусь почитать королеву превыше всех остальных.

Своим дыханием я клянусь подчиняться законам нашей страны.

Своим дыханием я клянусь уважать старших.

Своим дыханием я клянусь вносить вклад в развитие своего класса.

Своим дыханием я клянусь сообщать обо всех, кто может причинить вред моей королеве и моей стране.

Клянусь соблюдать этот Обет, пока дышу.

Я редко вслушивалась в слова Обета. Я произносила их, и они небрежно слетали с моих губ. За годы ежедневных повторений они стали моей второй природой, почти как дыхание.

Но сегодня — возможно, впервые в жизни — я их услышала. Я обратила внимание на слова, которые мы выделяли: почитать, подчиняться, уважать, вносить вклад, сообщать. В моем сознании возник список приоритетов: королева, страна, класс. Обет был приказом и обещанием, очередным способом королевы требовать от нас защиты ее самой и нашего образа жизни.

Я посмотрела на учеников, на своих одноклассников. Я видела их одежду серых, голубых, коричневых и черных оттенков. Цвета рабочего класса. Практичные цвета. Ткань и фактура были целесообразными — хлопок, шерсть, даже холстина, — прочными и немаркими. Можно было не смотреть, я и так знала, что все они стоят, выпрямившись, подняв подбородок. Наши родители и учителя прививали нам это каждый день — гордость за то, кто мы есть.

Я думала, почему мы родились в классе торговцев? Почему мы лучше одних, но не так хороши, как другие? Я знала ответ: дело не в нас. Такова судьба.

Если бы наши родители принадлежали к классу слуг, сегодня мы бы не пошли в школу. А если б они принадлежали к классу чиновников, мы поднимались бы по блестящим ступеням Академии.

Учитель откашлялся, и я вздрогнула, осознав, что произнесение Обета закончено, а мой кулак все еще поднят — единственный из всего класса.

Под взглядами сорока пяти детей торговцев, учившихся вместе со мной, я покраснела, опустила руку, изо всех сил сжав кулак, и села на место. Бруклин рядом со мной ухмыльнулась.

Я сердито посмотрела на нее, но она знала, что на самом деле я не сержусь, и ее улыбка стала еще шире.


— Ты слышала? — громким шепотом спросил Арон, когда я подошла к нему во дворе во время перемены. Если не считать чтения Обета, паршон был единственным языком, на котором мы имели право разговаривать в школе.

Объяснений не требовалось. Конечно, моих ушей уже достигли последние слухи. Придвинувшись к нему на каменной скамье, я тоже понизила голос.

— Не знаешь, они арестовали всю ее семью? Даже родителей, братьев и сестер?

К нам присоединилась Брук и по нашему приглушенному тону, по глазам, которые нервно бегали, осматривая всех вокруг и никому не доверяя, сразу поняла, о чем идет речь.

— Чейен? — спросила она полушепотом.

Я вытащила из сумки обед и протянула его Брук: с тех самых пор, как у нее умерла мама, обеды ей готовила моя мать.

Она уселась по другую сторону от Арона, и наши головы сомкнулись.

Арон кивнул, сначала посмотрев на меня, потом на Бруклин.

— Как я слышал, они пришли ночью и взяли только ее. Сейчас она во дворце, на допросе, но дела у нее неважные. Говорят, на этот раз есть реальные доказательства.

Мы замолчали и выпрямились: мимо нас по траве шел мальчик, собиравший мусор вдоль дороги. Он ни с кем не говорил, просто шел, медленно, методично и аккуратно. Будучи из класса слуг, он знал всего один язык — англез. Если не считать произнесения Обета, в стенах нашей школы ему было запрещено разговаривать. Он смотрел вниз и собирал мусор.

Мальчик был чуть старше Анджелины — шесть или семь лет, — с непослушными черными волосами и мозолями на грязных босых ногах. Из-за опущенной головы я не видела цвета его глаз.

Он остановился, ожидая, не будет ли у нас мусора. Взяв свой обед, я достала печенье, которое испекла моя мать, и протянула его мальчику, сначала убедившись, что никто не видит лакомства в моей руке. Я надеялась, что он на меня посмотрит, но он никогда бы этого не сделал.

Когда мальчик оказался рядом, я сунула ему в руку печенье так, словно это был мусор, оставшийся после обеда. Любой, кто это увидел, ничего бы не заподозрил.

Мальчик взял печенье, как делал это каждый день, но я тщетно ожидала от него энтузиазма или благодарности. Выражение его лица оставалось пустым, глаза опущенными. Он был осторожен… и умен. Возможно, умнее меня.

Уходя, он сунул печенье в карман; заметив это, я мысленно улыбнулась.

Мое внимание привлек голос Бруклин.

— Какие доказательства они нашли? — напряженно спросила она Арона. Новости о заключении Чейен взвинтили нервы всем нам.

К сожалению, Чейен была не одинока. Слухи об измене короне начали пускать корни, возникнув, словно вирус, и распространяясь, как чума. Измена заражала и разлагала обыкновенных граждан, поскольку власть сулила награду любому, кто сообщит о подозреваемых в подрывной деятельности. Люди отворачивались друг от друга, искали информацию против друзей, соседей и даже членов семьи, только чтобы получить благосклонность королевы. Доверие стало той роскошью, которую мало кто мог себе позволить.

А подлинные доказательства — те, что можно подтвердить фактами, а не мелочными слухами, — означали смерть.

— Они нашли у нее карты. Карты, принадлежащие сопротивлению.

Брук поджала губы и опустила голову.

— Вот черт.

Но меня это не убедило.

— Откуда им знать, что это карты повстанцев? Кто тебе сказал?

Он посмотрел на меня печальными глазами с золотистыми крапинками.

— Брат Чейен. А сдал, ее отец.


Остаток дня я провела в размышлениях о Чейен Гудвин.

Что это значит, когда отец сдает в полицию собственную дочь? Когда родитель обвиняет своего ребенка?

Разумеется, я беспокоилась не о себе. Мои родители всегда были самыми надежными, верными и преданными.

Я знала это, поскольку они всю жизнь хранили мой секрет.

Но как же другие люди? Что если восстание будет только набирать силу, и королева продолжит чувствовать угрозу?

Сколько еще родителей сожрут своих детей?


Королева


Королева Сабара накрыла колени шерстяным пледом и разгладила его крючковатыми пальцами. Она была слишком стара для сквозняков: кожа стала тонкой, как бумага; вялая плоть свисала с усталых костей.



В комнату вошли две прислужницы, низко кланяясь и говоря друг с другом тихо, словно не желая ее напугать.

Какая нелепость, подумала королева. Она была стара, а не пуглива.

Одна из служанок — новенькая — сдуру потянулась к выключателю, чтобы зажечь электрическую люстру на потолке. Вторая девушка вовремя одернула ее, ухватив за запястье прежде, чем та совершила ошибку. Ясно, что она работала здесь недавно и не знала, как королева ненавидит свет электрических ламп, предпочитая ему свечи.

Сабара внимательно следила за парой: зрение ее оставалось столь же острым, как и всегда. Девушки подбросили дров в камин и пошуровали огонь. Спустя какое-то время она отвернулась и посмотрела сквозь широкие окна на зеленые лужайки дворца.

Ей было о чем поразмышлять: на сердце лежала тяжесть, бремя страны, охваченной беспорядками… ее страны. Она не могла не думать, что случится с троном, если силы повстанцев не будут остановлены в ближайшее время. Они уже нанесли огромный урон, и ее тело страдало от видения ран, полученных ее землями и подданными.

Она не знала, сколько еще сможет выдержать такая старуха.

Но Сабара вновь напомнила себе, что выбора у нее нет. Если бы существовал тот, кто смог бы занять ее место, она бы уступила его с радостью. Горькая истина заключалась в том, что такого человека не было.

Это тело оказалось предателем, и она проклинала его, давшего лишь одного наследника — сына. Единственного скромного мальчика.

А затем она мысленно прокляла и своего сына, чье семя было более плодовитым, но у кого также не родилось дочерей.

Все они глупцы. Слабые, неспособные управлять страной… неспособные дать то, что ей требовалось.

Если бы только слухи из прошлого оказались верны! Если бы ей удалось найти Единственную, потерянную наследницу старого престола, которая смогла бы взойти на трон после нее. Но если такая девушка существовала, королева должна была отыскать ее первой. Прежде, чем ее найдут враги.

А до тех пор или пока не родится другой подходящий ребенок, она обязана оставаться у власти. Она обязана жить.

Королева пристально рассматривала слуг, которые занимались своей работой, не осмеливаясь даже взглянуть в ее сторону. Они прекрасно помнили свое место. Когда в зал стремительно вошел ее главный советник, он едва привлек их внимание.

Сабара наблюдала, как он подходит и низко кланяется, нетерпеливо ожидая, когда королева позволит ему выпрямиться.

Она изучала его макушку, оттягивая этот момент дольше, чем было необходимо, прекрасно зная, что стоять ему неудобно, потому что у старика болит спина.

Наконец, она кашлянула.

— В чем дело, Бакстер? — нараспев произнесла она, давая ему знак выпрямиться.

Он бросил подозрительный взгляд на служанок, которые смотрели на него. Однако в тот момент, когда с его губ сорвались первые слова на королевском языке, обе служанки опустили глаза к полу под их ногами.

— Генерал Арнофф собирает войска вдоль восточной границы. Если королева Елена настаивает, на присоединении к повстанцам, скоро начнется битва. На ее совести будет кровь. — Он сделал паузу, чтобы выровнять дыхание, и продолжил: — Однако я опасаюсь, что у нас есть куда более серьезная проблема.

Под холодной наружностью королевы бурлил гнев. Она не должна заниматься такими вещами. Не должна выслушивать военные доклады, решать, какое войско принести в жертву, думать о том, сколько еще времени пройдет, пока группировки повстанцев не возьмут в осаду ее дворец. Все это должно стать проблемой нового правителя, а не немощной старой женщины.

Она посмотрела на девушку-служанку — новичка во дворце — и захотела, чтобы та оторвала взгляд от пола, отважилась нарушить не только этикет, но и закон, подняв глаза во время разговора, происходящего на языке высшего класса.

Девушка служила королеве всего пару недель, но этого было достаточно, чтобы ее заметили, и более чем достаточно, чтобы понять — королева отнюдь не милостива. Она прекрасно знала, когда нельзя поднимать глаза, и сосредоточенно глядела на ноги.

— И какая же? Говори, с чем пришел, — настойчиво произнесла Сабара, зная, что он бы не побеспокоил ее, если б не плохие новости. Смотреть она продолжала на девушку.

— Ваше Величество, — раболепно произнес Бакстер, склоняя голову. Он не знал, что королева не обращает на него внимания. — Восстание становится все сильнее. Мы считаем, что число бунтарей удвоилось или даже утроилось. Вчера вечером они взорвали железнодорожные пути между Третьим Южным и Пятым Северным. Это была последняя торговая дорога между севером и югом, а значит, в наших городах прибавится сельских жителей, которые придут туда за едой и вещами. Потребуются недели…

Не успел Бакстер закончить, как Сабара поднялась на помосте, взирая на него сверху вниз.

— Эти бунтари — простые бродяги! Селяне! И ты мне говоришь, что армия военных не способна с ними справиться?

И в этот момент девушка-служанка совершила фатальную ошибку. Ее голова шевельнулась, всего на миллиметр. Этот сдвиг был едва заметен, но глаза…

…ее глаза приподнялись во время королевских слов. Слов, которые она не понимала и которые ей запрещалось понимать.

А королева за ней наблюдала.

Губы Сабары превратились в узкую линию, дыхание стало сбивчивым. По телу прошла дрожь восторга, которую она едва смогла сдержать. Как она ждала этого момента!

Бакстер понял, что что-то происходит, но оставался на месте, замерев и глядя на то, как королева медленно и величественно поднимает руку, давая знак страже у двери.

Девушка казалась слишком потрясенной, чтобы что-то делать; она напоминала животное, попавшее в поле зрения охотников. Сабара загнала ее в угол.

Она представила, как могла бы разобраться с девушкой самостоятельно: в кончиках ее пальцев возникло покалывание от предвкушения, а ладонь начала сжиматься в легендарный кулак. Будь она моложе и сильнее, стиснуть пальцы было бы просто. Через несколько секунд девушку настигла бы смерть.

Но сейчас она не могла позволить себе такую расточительную трату энергии и расслабила руку, сделав быстрый летящий жест в направлении обреченной служанки.

— На виселицу ее, — приказала она, перейдя на англез, чтобы все в зале смогли понять сказанное. Ее плечи были прямыми, голова высоко поднята.

Стражники направились к девушке, не посмевшей им сопротивляться и даже молить о пощаде. Она знала, что нарушила закон. И знала, что за это бывает.

Королева наблюдала, как стража уводит девушку из зала. Она ощущала себя такой живой, какой не чувствовала уже давно.

Она только что нашла себе новое развлечение.

Глава вторая

Я нагнулась за вилкой, с дребезгом упавшей на пол, и смущенно улыбнулась мужчине, одиноко сидевшему за столом.

— Сейчас принесу чистую, — сказала я, поднимая вилку с пола.

Ответная улыбка преобразила все его лицо, добравшись до глаз и удивив меня. Люди из класса чиновников редко бывали искренними.

Что ж, это хорошо. По крайней мере, вилку не пришлось вылизывать, думала я, ухмыльнувшись Бруклин по пути к прилавку.

Брук несла из кухни корзину со свежеиспеченным хлебом.

— Видела парней за шестым столиком? — Она подмигнула. — Надеюсь, сегодня мне кое-что перепадет.

Бруклин утверждала, что причина, по которой она работает в ресторане моих родителей, а не в лавке своего отца-мясника, — чаевые, однако я знала, что это не так. После смерти матери она использовала любой предлог, чтобы оказаться подальше от дома и от дел своей семьи. Работа и дополнительный заработок были удобным способом избежать болезненных воспоминаний и отца, который больше ее не замечал.

Какими бы ни были эти причины, мне нравилось, что она рядом.

Я обернулась и посмотрела на трех мужчин, занявших угловую кабинку. Двое из них, казавшихся слишком большими для своего столика, голодными глазами пожирали Бруклин. Именно так смотрели на нее большинство мужчин.

Я подняла брови.

— Вряд ли их чаевые станут для тебя проблемой.

Она нахмурилась.

— Вот только самый симпатичный из них не замечает меня в упор.

Я посмотрела на того, о ком она говорила. Третий мужчина, моложе и чуть поменьше, явно скучал в присутствии своих спутников и всего, что его окружало. Брук не любила, когда на нее не обращают внимания. Ее глаза хитро сверкнули.

— Наверное, мне надо подключить все свое обаяние.

Покачав головой, я взяла новую вилку для клиента, ожидавшего за моим столом. Я не сомневалась, что к концу смены карманы Бруклин будут полны.

Когда я возвращалась с вилкой, мое сердце забилось быстрее, а щеки покраснели.

Чиновник больше не обедал в одиночестве — пока меня не было, к нему присоединилась семья.

Сидевшую рядом девушку я узнала сразу и решила, что это его дочь. Почти каждое утро я встречала ее у Академии. Это она получала извращенное удовольствие, насмехаясь надо мной и моими друзьями. Сидни. Сейчас она была в школьной форме, вновь напомнив мне о том, что в ее жизни полно преимуществ и ей не приходится после школы бежать в ресторан родителей, чтобы работать в нем весь вечер.

Внезапно мне захотелось оплевать все их вилки. Возникло непреодолимое желание развернуться и избавить себя на этот вечер от работы, сказать отцу, что я плохо себя чувствую и ухожу домой.

Однако я изобразила на лице свою лучшую фальшивую улыбку, — которая определенно не затрагивала глаз, — и сосредоточилась на том, чтобы не споткнуться о собственные ноги по пути к столу.

Я поменяла вилку и взглянула на сидевшую передо мной идеальную семью чиновников: мать, хладнокровная и серьезная; любящий отец; избалованная дочь. Я постаралась не слишком на них пялиться. Не хотелось давать Сидни повод для радости, если вдруг она поймет, что я ее узнала, хотя она-то меня узнала наверняка.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросила я, с облегчением ощутив, что в моем голосе нет дрожи. Это был хороший знак.

Я не хотела нервничать. Наоборот. Каждый день последние двенадцать лет я проходила мимо высокомерных детей чиновников — в том числе мимо нее, — и устала притворяться, будто не слышу презрения в их голосе. Или в их словах.

Сидни не ответила напрямую, и моя кожа начала зудеть до самых костей в таких местах, где я никогда бы не смогла ее почесать.

Она посмотрела на мать в безупречном костюме белого цвета, который у торговцев встречался редко. Он был непрактичным и быстро пачкался. Возможно, она была доктором, адвокатом или даже политиком. В тот момент, когда Сидни открыла рот, чтобы передать свой заказ через мать, мир вокруг меня завибрировал, знакомым образом предупреждая, что понимать следующие слова я уже не должна.

— Скажи ей, пусть принесет воды. — Я ощутила на себе пристальный взгляд Сидни. — Нет, стой! Сначала спроси, подают ли у них чистую воду. — Плавный говор чужого языка казался мне грязным. Я заставляла себя смотреть вниз, пока они общались между собой.

— Спасибо, — произнесла женщина, вернувшись к англезу, и в ее словах уже не было той масленности. — Мы будем только воду.

Услышав общий язык, я подняла голову.

— Я дам вам несколько минут, чтобы вы изучили меню, — ответила я как можно вежливее, стараясь подражать дипломатичной интонации матери. «Точно, политик», — подумала я и добавила: — Вернусь с водой.

Я пряталась за стеной так долго, как только могла себе позволить, медленно разливая воду в три стакана. Мне очень хотелось что-нибудь с ней сделать, но я знала — если отец увидит меня за этим занятием, его хватит удар, — и не хотела брать на себя ответственность за вдовство матери и сиротство сестры. Я сказала себе, что не поддаться такому желанию — признак невероятной силы воли, и была очень собой горда.

Я несколько раз вздохнула, осматривая ресторан. Мне хотелось попросить Бруклин поменяться столиками — только на этот раз, — но это сочли бы оскорблением: так я нанесу обиду семье чиновников, сидевшей за моим столом. А Брук была счастлива: она могла флиртовать с мужчинами и льстить им, чтобы заработать чаевые. Кроме того, она ненавидела детей чиновников почти так же, как я.

Она бы ненавидела их больше, если бы понимала, что они говорят.

Выбора у меня не было, поэтому я собрала стаканы и направилась в переполненный зал.

— Вы решили, что будете заказывать? — спросила я на беглом англезе.

Сидни вновь не стала скрывать ядовитого тона, и я почувствовала, как моя решимость тает.

— Я хочу пойти в другое место. Не понимаю, почему мы не можем поесть в каком-нибудь менее… — Она бросила на меня взгляд прежде, чем я успела опустить голову, и на секунду наши глаза встретились. — …убогом заведении.

Щеки мои горели, я пыталась заставить себя отвернуться, но не могла. Это было правильно. Это было проявлением уважения. Законом. Она разговаривала не со мной; я не должна понимать, что она говорит.

Но я понимала.

Когда я ставила стаканы, мои руки задрожали. Вода выплеснулась через край и залила горящие свечи; их фитили зашипели и погасли.

Сидни деланно застонала и вскочила со стула так, словно я плеснула водой ей в лицо. Она уставилась на меня, потрясённо открыв рот, и когда я взглянула вниз, то увидела на ее белоснежной блузке крошечные капли воды.

— Идиотка! — взвизгнула она, и на этот раз я все прекрасно поняла. Все поняли. — Она на меня посмотрела! — обвиняюще произнесла она, обращаясь не ко мне и так громко, что теперь ее слышал весь ресторан. — Вы это видели? Она смотрела прямо на меня, когда я говорила на термани!

Отец, мужчина с улыбающимися глазами, попытался ее успокоить, перейдя на термани, язык чиновников:

— Сидни, успокойся…

— Не говори мне успокоиться — эта дура практически на меня напала! Надо что-то делать. Она нарушила закон. Поверить не могу, что тебя это не волнует. Почему ты не требуешь ее повесить? — Она ожесточенно промокнула носовым платком невидимые капли. — Мама, сделай что-нибудь! Скажи, что эту… эту имбецилку должны арестовать!

На этот раз я смотрела вниз, делая вид, что не слушаю, как она обо мне отзывается — такие слова не следовало произносить вслух ни на одном языке.

Меня парализовал страх, горло сдавило. Я отважилась быстро осмотреть зал, не поворачивая головы. Замерев, на меня смотрела Бруклин; трое мужчин, сидевших за ее столом, также не спускали с меня глаз. На секунду я встретилась взглядом с третьим мужчиной, внимание которого Бруклин пыталась завоевать. Его глаза были темны, взгляд напряжен и сосредоточен на мне. Он наклонился вперед, от его скуки не осталось и следа.

Я скривилась, услышав, как из кухни выбегает отец, чтобы узнать, в чем дело. Посмотрев в его сторону и наткнувшись на его взгляд, я испытала ужас, догадываясь, какую ошибку совершила.

Смертельную.


— Простите, — громко сказала я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Что произошло? — спросила Брук, подбежав ко мне и так крепко схватив за руку, что от пальцев отлила кровь. — О чем она говорит? Ты ведь не смотрела, правда?

Я взглянула на нее, все еще не в силах ответить или даже вздохнуть.

Я слышала доносившийся из ресторана спокойный и ровный — очень дипломатичный — голос матери девушки. Мой отец молчал, остальные звуки тоже стихли. Я хотела послушать, о чем она говорит, но двери были закрыты, а в ушах громко стучала кровь.

Брук еще крепче сжала мою руку, округлившимися глазами ища ответ на моем лице.

Внезапно женщина замолчала, и мы обе повернулись к дверям.

Наступила долгая тишина; казалось, мое сердце вот-вот разорвется. Каждый удар отдавался болью; я говорила себе, что этого не может быть, что я не могла совершить такой ужасный промах. Конечно, меня не простят. Родители так старались научить меня, так упорно внушали важность никогда не путать один язык с другим… Никогда в жизни не нарушать правил.

Но это случилось. Я ждала, вынесут ли мне смертный приговор.

Наши с Брук пальцы сплелись воедино, дверь распахнулась, и мы увидели серьезное лицо отца, смотревшего на наши руки.

Пока конфликт не разрешился, мать вывела Анджелину на улицу. Ей не хотелось, чтобы моя сестра слушала, о чем они говорят.

— Что? — сдавленно выдохнула Брук. — Что она сказала? Что они решили? — Ее ногти впились в мою ладонь.

Отец смотрел на меня, и я почти слышала его укоризненные мысли, чувствовала его разочарование. Однако это не был взгляд, которым смотрят на человека, отправляющегося на виселицу, и комок в моей груди начал постепенно ослабевать.

— Они не будут на тебя заявлять, — ровно произнес отец, и я подумала, сознает ли он, что все еще говорит на англезе. — Они считают, что девушка ошиблась, что она была расстроена, поскольку ты пролила воду.

— Но я не…

Под его тяжелым взглядом я оставила попытку оправдаться. «Не смей мне лгать», — говорили его глаза. И он был прав. Я замерла в ожидании.

— Тебе повезло, Чарлина. На этот раз никто не понял… — Теперь пришла его очередь сдерживаться — рядом со мной стояла Бруклин. Бруклин не знала, что я умею делать. В конце концов, он вздохнул и заговорил уже на паршоне, смягчив голос. — Девочки, вы должны быть осторожнее. — И хотя обращался он к нам обеим, я знала, что его слова адресованы исключительно мне. — Всегда.


— Чарли, это первый клуб, о котором мы слышим за многие недели. Туда просто нельзя не сходить.

Я только что закончила отмывать последний стол и чувствовала страшную усталость, однако не жаловалась. Я много работала, но родители работали еще больше, от рассвета до заката, и никогда не сетовали на усталость, хотя я видела, как на лице матери она вырезает новые морщины и как мой отец с каждым днем становится все тревожнее.

— Не знаю, Брук. Клуб — последнее место, куда я хочу сегодня идти. Откуда ты вообще о нем знаешь?

— От парней за шестым столиком. Они дали мне адрес и сказали, чтобы я привела тебя. — Она подвигала бровями вверх-вниз. — Они о тебе спрашивали — точнее, один из них. Думаю, он на тебя запал.

— Или, может, просто пожалел после того, как меня чуть не повесили. — Брук замерла, и я решила, что шутить на эту тему еще рано. Моя шутка ей не понравилась.

— Лучше я пойду домой, — проговорила я, решив сменить тему. — Папа на меня очень сердит.

Но Бруклин не сдавалась.

— Сейчас еще рано, а на ночь ты можешь остаться у меня. Он не узнает, что ты пойдешь в клуб. Кроме того, у него будет возможность немного остыть. — Она взглянула на меня так, как смотрела своими огромными глазами на десятки разных мужчин. — Сходим ненадолго, а если тебе не понравится, уйдем.

Я оставила свою работу и положила руки на бедра, провоцируя ее посмотреть мне в глаза и попытаться соврать еще раз.

— Нет, не уйдем.

— Клянусь, уйдем.

Я поджала губы и, чувствуя, что начинаю сдаваться, спросила:

— А как быть с Ароном? Он пойдет?

Ответ был известен заранее. Бруклин никогда не предлагала Арону развлекаться вместе с нами.

Она закатила глаза, словно мой вопрос был бессмыслицей.

— Чарли, ты же знаешь — в клубах не ждут парней. Кроме того, Крошка будет постоянно дергаться и опекать тебя.

Пока мы убирались перед закрытием, дверь, ведущая из кухни в зал, распахнулась. Вошел мой отец, и я поймала на себе его твердый, пристальный взгляд. Он пригвоздил меня к земле, вновь напомнив о совершенной ошибке.

Когда он скрылся в недрах кухни, я посмотрела на Бруклин.

— Ладно, — пробормотала я, решив, что она, быть может, права и отцу надо дать время успокоиться. — Я пойду.

Глава третья

Бруклин наверняка понимала, что у меня были сомнения, и очень большие.

Я осмотрелась. Что-то здесь казалось неправильным. Большинство клубов находилось на окраинах и при этом пряталось в индустриальных районах, но это место было темнее и грязнее, чем любое, где мы бывали прежде.

С улиц позади до нас донеслось слабое потрескивание громкоговорителя. Сообщение было настолько приглушенным и невнятным, что если бы я не помнила его наизусть, то не сумела бы разобрать слова: «ВСЕГДА НОСИТЕ С СОБОЙ ПАСПОРТ».

Казалось, даже королева махнула рукой на эту часть города.

— Серьезно, Чарли, перестань волноваться. Мы в нужном месте.

Кирпичные здания были покрыты слоями выцветшего граффити. На земле среди гниющего мусора валялись окурки. К отвратительной вони разлагающихся продуктов добавился запах человеческих отходов, и я едва сдерживала подступающую тошноту.

Как ни странно, здесь не было новых бездомных из класса слуг, которые заполонили весь город и спали теперь на улицах и тротуарах, укрывались в подъездах и аллеях, рылись в мусорных баках в поисках остатков еды и клянчили мелочь.

Пока мы шли, я слышала — и чувствовала — далекие ритмы музыки, которые пытались вырваться на свободу, доносясь из расположенного перед нами склада.

Бруклин остановилась, указав на пятно красной краски, видневшееся ближе к концу улочки.

— Я же тебе говорила! Вот он.

Ошибиться было трудно: это оказалась единственная недавно выкрашенная дверь. Возможно, впервые за многие годы. Или даже за десятилетия.

Бруклин вырвалась вперед и взбежала по двум ступенькам на каблуках, казавшихся чересчур высокими; эти туфли когда-то принадлежали ее матери. Я взглянула на свои простые сандалии, коричневые кожаные ремешки которых оплетали мои голые лодыжки.

Она постучала в закрытую железную дверь, выкрашенную в алый цвет. Звук тут же поглотили доносящиеся изнутри ритмичные басы.

Она постучала вновь, на этот раз изо всех сил колотя по двери кулаком.

Ничего.

Я отодвинула ее в сторону.

— По-моему, надо просто войти. — Я ухватилась за железную ручку и потянула на себя. Когда дверь открылась, музыка пронзила меня до самых костей, соблазняя ритмами.

Бруклин запрыгала на месте, хлопая в ладоши, а потом в мгновение ока влетела внутрь.

Я поспешила следом, не собираясь оставаться на улице в одиночестве.

У входа нас остановил огромный мужчина, подняв руку, которая в обхвате казалась не меньше моего тела, и взял у Брук паспорт. Его молчание должно было нас запугать, однако это был не бандит, несмотря на все свои мускулы и сердитый взгляд, а обыкновенный вышибала, каких мы встречали в любом клубе, куда нас заносило.

А потом он перевел взгляд с паспорта на Брук, и меня передернуло. Я ненавидела этот момент.

Он знал, что мы несовершеннолетние, а мы знали, что он это знает и если он нас пустит, то только в качестве одолжения. Конечно, мы пройдем, но прежде он кое-что за это возьмет.

Он рассматривал Брук, пожирая ее глазами, оценивая с головы до пят.

Бруклин не возражала. Она улыбалась, изо всех сил стараясь выглядеть соблазнительной, и мне пришлось признать, что это у нее получалось. И получалось весьма убедительно. Ничего странного, что она привлекала внимание военных по всему городу.

Во мне все переворачивалось, когда он критически оценивал ее, полуприкрыв глаза. Взгляд останавливался на обнаженных местах ее тела — на шее, плечах, руках.

Закончив, здоровяк кивнул незаметной девушке, которая стояла рядом с ним, почти целиком скрытая в его тени. Чернильного цвета волосы были собраны в ниспадающий каскадом хвост; вдоль бледного лица вились крошечные черные пряди, из-за чего она выглядела юной. Слишком юной, чтобы быть в клубе.

Как я и Брук.

Девушка взяла Брук за руку и поставила на нее печать чернилами, которых в этом свете было не разглядеть.

Теперь настала моя очередь.

Я вложила паспорт в его огромную руку, надеясь избежать подобного осмотра, но тщетно.

Это воспринималось как насилие. Я старалась не обращать внимания на его взгляд, но все же там, где оказывались его глаза, по телу начинали бегать мурашки.

Почувствовав, что он изучает мое лицо, я вызывающе посмотрела на него. Плечи окаменели, но я не стала отворачиваться.

Он ухмыльнулся, довольный моей демонстрацией; под светом красных ламп его зубы окрасились алым, губы сузились. Этот человек не принадлежал ни к одному классу. В этом я была уверена. Все в нем говорило о чем-то совершенно ином. Какой класс исторг его из себя? Или же он родился среди изгоев, не по своей вине обреченный на жизнь, в которой ему не разрешалось говорить на публике… даже на англезе?

Я постаралась не мигать, но в этой игре он был лучше меня, и вскоре мне пришлось отвернуться и уставиться в пол.

Его хохот заглушил музыку, и уголком глаза я заметила, что он еще раз кивнул. Невысокая девушка с хвостом вновь выскочила вперед, ухватила меня за руку и поставила печать, сразу после этого исчезнув за громилой. Кожу под печатью начало пощипывать из-за наркотиков, которые добавлялись в тушь, чтобы расслабить клиентов. Особенно женского пола. Особенно несовершеннолетних.

Мы считали это ценой за вход.

Сканируя паспорта, он не обратил внимания на наш возраст и вернул их нам. Я не знала, куда уходит информация со сканеров, но здесь военные за нами не следили, поскольку клубы были не вполне законны.

Это не означало, что клубы запрещены, но они редко оставались открытыми дольше нескольких дней. Максимум неделю.

Бруклин ухватила меня за руку и потянула прочь от входа, навстречу идущей изнутри гипнотической музыке.

Я чувствовала, как четкий ритм басов отзывается в моих венах, и сердце билось в такт вспыхивающим огням, расположенным на потолочных балках. В тот миг я забыла о раздражении, охватившем меня во время осмотра, который я только что пережила.

Так давно я никуда не выходила, так давно не слышала настоящей музыки, что доносилась сейчас из электрической акустической системы! Звуки скользнули под кожу, найдя там теплое, уютное местечко.

— Здесь потрясающе, правда? Тебе мозги сносит? Тебе здесь нравится? — Сумасшедшая манера Брук разговаривать была бы непонятна любому, но я знала ее с детства. Я могла раскусывать эти автоматные очереди слов, как орешки.

Я осмотрела клуб. Она права. Здесь действительно было потрясающе.

В нем имелось все, что нужно. Темную, чувственную атмосферу усиливали красные, синие и фиолетовые лампы, мигающие в такт музыке. Вдоль стены просторного помещения вытянулась барная стойка из стекла и стали.

Это впечатляло, учитывая тот факт, что вчера, возможно, клуба еще не существовало, а завтра он мог исчезнуть вновь.

Большой танцпол заполняли притиснутые друг к другу тела, которые скользили, вращались и раскачивались под чарующий ритм. Один взгляд на них вызывал желание присоединиться к этому всеобщему движению.

Ритм все туже оплетал меня своими пальцами.

— Как называется этот клуб?

— «Добыча», — ответила Брук, и я улыбнулась.

Конечно, «Добыча». Всегда что-то темное, опасное. Что-то кровожадное.

Бруклин подтащила меня к бару, достала свой кошелек и выудила несколько банкнот.

— Можно две «Валки»?

Дрожь в ее голосе была едва различима.

Барменом оказалась жилистая женщина с тонкими голыми руками. Она выглядела крепкой и сама вполне могла бы быть вышибалой. Короткие торчащие волосы окрашены в темно-синий цвет, язык то и дело касался пирсинга на нижней губе. Ее странный андрогинный облик обладал определенной красотой, и, судя по тому, как барменша двигалась, доставая бутылку, чувствовала она себя в нем прекрасно. Прищурив черные глаза, она поглядела на нервную девушку перед стойкой.

Бруклин расправила плечи и постаралась твердо встретить ее прямой взгляд.

Наконец, барменша поставила на прилавок два бокала и наполнила их мерцающей синей жидкостью.

— Двенадцать, — произнесла она хриплым голосом, одновременно твердым и чувственным. Когда она подвинула нам напитки, я вдруг поняла, какими мы были еще маленькими.

Бруклин положила на прилавок единственную банкноту, и женщина убрала ее в карман. О сдаче и чаевых разговоров не было.

Взяв бокал, я сделала глоток. Сладкий вкус плохо скрывал едкость обжигающего ликера, который прочертил огненную дорожку от горла до самого желудка. Бруклин торопилась и пила жадно, проглотив половину бокала за три долгих глотка.

Я покатала холодное стекло по тыльной стороне руки, где щипала печать, поставленная девушкой у входа. На коже проступал яркий красный контур в форме полумесяца.

Теперь, чтобы его увидеть, ультрафиолета не требовалось. Ни мне, ни всем остальным.

Я почувствовала себя отвратительно, настроение испортилось. Беспокойство вполне могло быть вызвано наркотиком, проникшим в мою кровь из печати. Его потенциальным побочным эффектом была паранойя.

Бруклин махнула рукой, указав на противоположную сторону зала.

— Смотри, у них тут встречается кое-что приличное, — произнесла она густым, как мед, голосом.

Напротив нас у перил над танцполом стоял мужчина и с дерзкой улыбкой глядел на клубок тел внизу.

Он и привлек внимание Брук.

Ничего нового. Бруклин очаровывали самые разные мужчины. С раннего детства она сходила с ума по мальчикам, но ей пришлось ждать, пока ее тело повзрослеет. И когда это случилось, ничто больше не могло ее остановить.

— Так, — сказала она, осушив бокал до дна. — Держи. Я скоро вернусь. — И добавила, полуобернувшись: — Нам нужна закуска.

«Типичная Бруклин», — думала я, ища место, куда бы деть ее пустой бокал. Стараясь не выглядеть потерянной, я пробралась к перилам взглянуть на танцоров, постепенно пьянея и готовясь ждать.


Я оперлась локтем о стальной поручень и вновь попыталась разобраться, что же со мной не так. Мне следовало радоваться: нам удалось пройти мимо вышибалы у входа. А что еще важнее — получить выпивку у барменши.

Вероятнее всего, дело было не в печати с наркотиком, а в том, что случилось в ресторане.

Отовсюду до меня доносились разговоры на разных языках, но здесь никто не заставлял меня отворачиваться или притворяться, будто я не понимаю слов. Никто из этих людей и не подозревал, что я знаю, о чем они говорят.

Потому что здесь не было правил.

Я родилась в семье коммерсантов и принадлежала к классу торговцев. Помимо англеза — языка, общего для всех, я имела право знать только паршон. Это был второй и последний язык, который я могла понимать.

Но я не была похожа на других.

Я была единственной.

Такая свобода являлась элементом привлекательности подпольных клубов, мест, где класс не имел значения, где социальные границы размывались. Военные сидели здесь рядом с людьми в розыске, с выродками и отбросами общества, притворяясь хотя бы ненадолго, что они друзья. Что они равны. И дочь торговцев могла забыть о своей доле.

Это все, о чем я мечтала.

Но я была прагматиком. Я не грезила о другой жизни, не думала о том, как избежать ограничений своего класса, поскольку сделать это было невозможно. Я та, кто я есть, и ничто этого не изменит. Такие места, как «Добыча», — всего лишь притворство, ночная передышка.

Отойдя от перил, я окунулась в море тел, замечая окружающие цвета. Я всегда обращала на них внимание. В клубе можно было не носить одежду практичных, тусклых оттенков коричневого, черного и серого. Здесь, где разделения на классы не существовало, цвета обретали материальность. Одежда, временная краска для волос, помада и лак для ногтей сияли переливающимися оттенками изумрудного, алого и сливового. В этих стенах даже темно-синие и черные цвета казались более глубокими и насыщенными.

Бруклин в мерцающем золотом платье, которое блестело в свете вспыхивающих ламп, открывая ее крепкие ноги, отлично сюда вписывалась. Я же была одета в свое обычное серо-коричневое льняное платье, спускавшееся ниже колен.

Я смотрела на окружающих меня людей. В основном это были такие же, как мы, несовершеннолетние. Молодые, энергичные, не имеющие отдушины в реальной жизни. Они — мы, поправила я себя, пусть даже мое платье было тусклым и унылым, — создавали причудливую человеческую радугу.

Я протиснулась к подмосткам, возвышавшимся над танцполом, где едва одетые девушки разогревали толпу. Их тела и движения поистине завораживали. Они должны были развлекать нас весь вечер.

Я обратила внимание на одну танцовщицу: движения ее бедер идеально соответствовали пульсирующим ритмам песни. На нее падал голубой свет прожектора, из-за чего казалось, будто ее кожа светится неестественным оттенком сапфирового. Из тонкого ремешка, охватывающего ее шею, тянулись бусы, доходя до пояса, который свободно охватывал бедра. Когда она покачивалась, бусины ударялись друг о друга, сдвигались, перемещались и расходились вновь. Как и у остальных танцовщиц на платформах, бусы почти ничего не закрывали, но в этом и состоял смысл.

Ее длинные ноги, изящные и гибкие, будто предназначались для выступления в такой манере. Возможно, она действительно этому училась. Жизнь изгоев не была похожа на жизнь всех остальных: они выполняли работу, считавшуюся непрестижной для тех, кто входил в систему классов.

Танец наверняка попадал в эту категорию. Особенно тот, что исполняла девушка.

Я наблюдала за ней несколько долгих минут, восхищаясь свободой, которая у нее была на этой сцене. Дочери торговца никогда бы не разрешили зарабатывать на жизнь подобными выступлениями.

— Рад, что ты решила прийти, — произнес за спиной низкий голос, прервав мои размышления.

Я повернулась, смущенная тем, что меня застали разглядывающей танцовщиц.

— Мы знакомы? — спросила я, но тут же поняла, что да. Я уже видела этого человека. — Точно, ресторан, — поправилась я. — Ты был там сегодня вечером.

Он смотрел на меня с непонятным выражением лица, сдвинув к переносице густые черные брови. Я чувствовала, что меня изучают, но совсем не так, как это делал вышибала у входа. Меня охватило какое-то темное, смутное предчувствие, появилось неопределенное ощущение в животе.

Он оказался больше, чем я его запомнила, — слишком большим для этого битком набитого зала, и я почувствовала себя маленьким ребенком. Он занимал слишком много места, вдыхал слишком много воздуха.

Кожу на затылке стянуло, голова мигом прояснилась, будто наркотик, путешествующий по моему организму, испарился в мгновение ока. Все ощущения усилились, глаза оставались прикованными к его.

— Я не был уверен, что ты придешь. — Он говорил тихо, почти шепотом, несмотря на громкие, бьющие по ушам ритмы.

— И я. Я даже не была уверена, что этим вечером вообще где-то буду, — выпалила я.

Он приподнял бровь.

— Может, я не вовремя? Если ты хочешь побыть одна, мне лучше уйти.

Вокруг нас бесилась толпа. Если бы мне действительно хотелось побыть одной, я бы ни за что не отправилась в «Добычу». Но неожиданно я попала в ловушку его холодных темно-серых глаз. Они беспокоили меня, и я не могла понять чем. Дыхание сбилось, у меня возникло странное ощущение, что мне следует от него отвернуться. Однако я словно была зачарована.

— Нет, все нормально, — наконец сказала я, и упругие нити моих запутанных эмоций затянулись еще сильнее.

Предчувствие, что этого человека надо избегать, укрепилось.

Он нахмурился, но его губы изобразили кривую улыбку.

— Это хорошо, потому что предложение было пустым. Я бы все равно остался. Я Макс. — Его улыбка стала шире, и я поняла, что он меня поддразнивает. В тот момент мне хотелось походить на Брук. Хотелось увереннее вести себя с парнями. Он протянул руку.

Когда я ее не пожала, он потер челюсть — обычный жест, но я не могла не заметить изящество его движения.

Пока меняли музыку, надолго воцарилась тишина. Я понимала, что должна представиться, но вместо этого отвернулась, делая вид, что интересуюсь танцовщицами на высокой сцене. Однако все, что я тогда замечала, был он, и при любой возможности тайком на него косилась. Его одежда была лучше, чем всё, что я когда-либо видела — даже лучше шелка, подаренного Ароном, — и вопреки здравому смыслу мои пальцы жаждали прикоснуться к роскошной ткани его пиджака. Хотя бы раз.

Я вовремя остановилась, опустив руку и вздернув голову, радуясь, что одумалась прежде, чем дотронулась до него и выставила себя полной дурой. В тот момент я заметила, что он улыбается мне — мне, — и мое сердце замерло.

Я развернулась и посмотрела ему в глаза. Жесткие грани его лица смягчились, и внезапно он стал похож на мальчишку. Прекрасного мальчишку. Слишком прекрасного. Мне захотелось дотронуться до него, как минуту назад хотелось коснуться ткани его пиджака… пройтись по коротким темным волосам, ощутить гладко выбритую челюсть, полную нижнюю губу.

Я вздрогнула. О чем я думаю? Может, я слишком похожа на Бруклин?

— Я… я передумала. Наверное, мне все же пора, — пробормотала я, пятясь назад… сперва один неловкий шаг, затем второй.

Макс нахмурился и протянул руку, чтобы меня остановить.

— Подожди. Не уходи.

Я чувствовала силу и тепло его пальцев, проникавшее сквозь простую ткань моего платья, и внезапно пожалела, что не уговорила Бруклин дать мне что-нибудь из ее гардероба. Ее платья небыли новыми, но, безусловно, были куда более открытыми и сшитыми из тканей получше. Я попыталась представить, каким его прикосновение ощущалось бы на моей коже.

Подняв глаза, я изумилась густому ряду его темных ресниц, вновь почувствовав, что не должна этого делать, что мне следует отвернуться. Пришлось напомнить себе, что здесь, в клубе, деление на классы исчезало. Пусть даже это была всего лишь иллюзия.

Однако такая мысль меня подбодрила, и я позволила себе слегка улыбнуться, склонив голову набок.

— Почему ты хочешь, чтобы я осталась?

За это он наградил меня улыбкой и отпустил руку. Пожалуй, это был честный обмен.

— Я надеялся хотя бы узнать, как тебя зовут. Это меньшее, что ты можешь сделать — я пришел сюда только для того, чтобы с тобой повидаться.

Он поднял бровь, и мой пульс участился.

Я покачала головой, уверенная, что он все еще шутит. Наверняка он собирался встретиться здесь с Бруклин. Но я решила ему подыграть.

— Значит, в этом все дело: ты запал на подругу-неудачницу? Или тебя привлекло, что сегодня я едва не угодила на виселицу?

На лице Макса возникло беспокойство, и я поняла, что его, как и Бруклин, отнюдь не позабавила моя ситуация с девушкой-чиновницей. Однако его следующие слова не имели ничего общего с тем, что он услышал в ресторане.

— Ты знаешь, какая ты красавица? — спросил он, приближаясь.

Мои щеки запылали.

И в тот момент я услышала голос Бруклин, звучавший громче окружающего шума и даже громче музыки. Ее смех был мелодичным, гортанным, и он сумел разбить заклятье, под которым я находилась до сих пор. Поискав глазами в толпе, я почти сразу наткнулась на знакомые черные локоны.

— Извини, мне пора, — запоздало объяснила я, бросив эти слова через плечо. Проталкиваясь вперед, пролезая сквозь податливую движущуюся публику, я старалась поскорее добраться до Брук.

И оказаться подальше от охвативших меня незнакомых чувств.


На одной из приподнятых платформ вокруг танцпола я увидела Брук: она стояла между двумя мужчинами, которые находились тогда в ресторане и рассказали ей о «Добыче». Они были еще выше, чем их друг Макс, и маленькая фигурка Брук рядом с ними казалась совсем миниатюрной. Симпатичная, хрупкая куколка.

Я секунду помедлила. Меня непросто запугать, но в этих двоих было что-то, вынудившее меня остановиться.

Голова Брук запрокинулась назад, лицо сияло от смеха; она в восторге смотрела на темнокожего мужчину рядом с собой. Она была само обаяние и обещание, сплетенные в один искусительный узел. Однако мое внимание привлек другой мужчина со светлой кожей, бритой головой и проницательными зелеными глазами. Он был таким же высоким и мускулистым, как и его приятель; на его широкой груди блестели серебряные пуговицы черной рубашки. Когда Бруклин отвлеклась, он склонился к ней и прижал к лицу один из ее темных локонов. А потом сделал глубокий вдох.

Вдохнул ее запах.

— Чарли! — воскликнула при виде меня Бруклин и энергично замахала рукой, приглашая присоединиться. — Помнишь моих друзей из ресторана? — Так она представила мужчин, стоявших по обе стороны от нее.

По коже у меня побежали мурашки — интуиция не дремала.

Я взяла ее за руку.

— Нам пора. — И попыталась стянуть вниз.

Но Бруклин вырвала руку, прижав ее к груди, словно я только что ее обожгла.

— Стой, Чарли. Я никуда не хочу.

Я знала этот тон, слышала его не один раз. Она действительно не собиралась уходить.

Расстроившись и не зная, как уговорить ее, я попыталась выдумать причину, но Бруклин меня отвлекла.

— Да ладно тебе, Чарли. У них самый замечательный акцент, какой мне только попадался. Слушай! — Она повернулась к мужчине, который несколько секунд назад нюхал ее волосы. — Давай скажи ей что-нибудь, — умильно попросила она.

И прежде, чем я успела ответить, что мне это не интересно, мужчина выполнил просьбу Бруклин. Но говорил он не на англезе. Его язык был насыщенным и скрипучим.

За всю свою жизнь я не слышала ничего подобного.

Мир вокруг меня задрожал, словно протестуя.

Его язык был странным, модуляции голоса — тяжелыми и грубыми, однако значение слов было кристально ясно.

Я услышала то, что Бруклин никогда бы не поняла:

— Эта малышка вкусно пахнет.

Двое мужчин понимающе улыбнулись, и мои опасения усилились, но не из-за того, что он сказал.

На этот раз, схватив Бруклин за руку, я не собиралась ее отпускать. Мне было лучше, когда я ее держала.

Я бросила нервный взгляд на человека, из-за которого зудела моя кожа: дело было не в том, что он сказал, а в том, как он это сделал. Удерживая Бруклин за руку, я тихо произнесла:

— Нам пора идти. Я плохо себя чувствую.

Отчасти это была правда — мои руки до сих пор тряслись.

— Не-е-ет! — громко и обиженно возразила она. — Давай останемся. Я хочу потанцевать с… — Она замолчала, озадаченная. — Как, ты сказал, тебя зовут?

— Клод, — низкий голос исказил слово, и хотя он произнес его на англезе, имя прозвучало так, будто он сказал «Клауд».

Бруклин хихикнула.

— Клауд. Я хочу потанцевать с Клаудом.

Клод наблюдал за ней пристальным взглядом, не упускавшим ни одной мелочи.

— Брук, — настойчиво произнесла я, глядя только на нее. — Ты обещала.

Бруклин пожевала красную губу и слегка нахмурилась, сдвинув черные брови.

— Но мы ведь только что пришли. Вдруг я его больше не увижу?

Она состроила недовольную гримасу и поглядела на Клода.

Его губы разошлись в терпеливой улыбке, зеленые глаза сверкнули. Эта улыбка была приятной, даже красивой, но не сейчас и не у него.

Когда он заговорил, воздух вокруг меня пошел волнами, как в знойный день.

И вновь его язык не был похож ни на один, слышанный мною прежде, хотя я прекрасно его понимала.

— Я буду искать тебя, моя радость.

Темно-карие глаза второго мужчины сощурились, и он добавил:

— Ее сложно не заметить.

Я моргнула, опасаясь, что после этих странных слов лицо меня выдаст. Я прекрасно знала, что не должна их понимать.

Дернув Бруклин за руку, я крикнула, больше не заботясь о том, что привлеку внимание окружающих.

— Нет! Брук, нам пора. Ты ведь обещала, — взмолилась я сквозь зубы.

Бруклин нахмурилась, но ее плечи опустились, смиряясь с неизбежным.

— Прости, — грустно сказала она, повернувшись к Клоду. — Потанцуешь со мной в следующий раз?

На его губах заиграла многозначительная улыбка. Он склонился и что-то прошептал Бруклин на ухо.

Пока Клод ее отвлекал, я внезапно осознала, что от самой платформы за мной следовал Макс. Я понятия не имела, как долго он нас слушал.

Он стоял близко, всего в нескольких футах, глядя на меня все так же пристально, однако теперь на его лице было любопытство.

Мне совсем не хотелось привлекать к себе подобное внимание.

Я подумала, что у меня разыгралось воображение. Что нет способа, которым можно узнать или даже заподозрить, будто я поняла значение странных слов его друзей.

Я посмотрела на Бруклин, которая заправляла за ухо черный шелковистый локон. Она кивнула Клоду и широко улыбнулась. На этот раз она прекрасно его поняла.

Но я уже тянула ее прочь от огромных мужчин и их таинственного языка. Прочь от охватившего меня удушливого страха.


Макс


Даже самой глубокой ночью в бараках не было тишины. До Макса доносился скрип кроватей, громкий неослабевающий кашель, приглушенные звуки далекого разговора.

Он лежал на койке так тихо, как только мог, притворяясь, будто спит, однако сна не было ни в одном глазу. Он не пытался выкинуть девушку из головы, однако не желал делиться этими мыслями с другими. Лучше притвориться спящим. Лучше избегать вопросов от людей, что его окружали, от тех, кто постоянно за ним следил.

Было бы проще, если б он был один. Если б он действительно был один.

Но он сам выбрал для себя такую жизнь, в которой лишился одиночества, и теперь ему приходилось довольствоваться украденными моментами в глубокой ночи, прячась у всех на виду.

В воспоминаниях на него смотрели ясные голубые глаза — глаза, которые он хотел бы никогда не видеть. И надеялся увидеть вновь. Скоро.

С ней будет нелегко; одно то, что он лежал и не спал, служило этому доказательством. Всего несколько фраз, улыбка, краткие минуты в клубе, а он уже мучался и не мог уснуть.

Он проигрывал в голове ту сцену, когда последовал за ней в «Добыче» и наблюдал, как она слушает его флиртующих и подшучивающих друзей. Он сразу заметил этот момент — его невозможно было не заметить: глаза девушки расширились, голос задрожал, уверенность испарилась.

Она была не такой сильной, какой хотела казаться.

Он тревожился за нее, хотя сейчас она была в безопасности, скорее всего дома, с родителями, в своей постели.

Не зная о той пытке, которой уже подвергает его.

Глава четвертая

На обратном пути Бруклин отказывалась не только говорить со мной, но даже смотреть в мою сторону, хотя я несколько раз перед ней извинилась. Если б я могла объяснить, почему так хотела уйти, она бы меня простила, однако я молчала. Даже моя лучшая подруга не должна была знать о моей способности… о том, что я понимаю любой язык, который слышу.

Оказавшись на западе города в родном районе, где обитали торговцы, я решила отправиться прямо домой. Родители узнают, что я ходила развлекаться, а не гостила у Брук, но ее молчаливый взгляд, направленный прямо, ясно давал понять, что прощать меня она не собирается. По крайней мере, не сегодня.

Однако я не жалела, что заставила ее уйти. Даже следующим утром, в свете нового дня, я была уверена, что поступила правильно.

Вчера я слышала слова Клода, и в них было что-то неправильное…

Почему никогда раньше мне не встречался этот язык? Как такое возможно? В свете угрозы революции, питавшей свои силы за счет окружающих стран, которые надеялись воспользоваться слабостью нашей защиты и невыгодным положением королевы, границы Лудании закрылись, а все иностранцы обязаны были покинуть страну. Туристических паспортов давно уже не выдавали.

Однако я слышала все региональные диалекты термани, паршона и англеза, знала все их интонации, модуляции и ритмы. По крайней мере, так мне казалось до вчерашнего вечера.

Теперь я услышала что-то новое.

Но почему я так уверена, что не должна слышать этот язык?

Невозможно было не думать о том, кто такие Клод и его друг. Шпионы? Революционеры, говорящие на тайном наречии? Кто-то еще хуже?

Эти вопросы и странное звучание нового языка не давали мне уснуть почти всю ночь, преследуя даже во сне.

Но было и другое, что занимало мои мысли и о чем мне не следовало думать. Темно-серые глаза, мягкие губы, дерзкая улыбка.

Я старалась убедить себя, что это глупо, но всякий раз, когда я пыталась выгнать его образ из головы, он находил дорогу обратно.

Следующим утром я с облегчением увидела Бруклин, ждавшую меня на нашем обычном месте. Только я собралась улыбнуться, как поняла, что она делает вид, будто меня не замечает. Арон еще не пришел, нас было только двое. Я осторожно приблизилась, не зная, как заговорить о вчерашнем вечере.

— Привет, — нерешительно сказала я, жалея, что больше не с чего начать.

Брук стояла, скрестив руки на груди и бросив у ног сумку с книгами. Однако, несмотря на ее возмущенную позу, я знала, что она колеблется. Зачем бы тогда ей приходить?

Она дернула щекой, не желая признавать мое присутствие.

— Ну, хорошо, — вздохнула я, понимая, что первый шаг придется делать мне, и досадуя на горький вкус своих извинений. — Бруклин, прости. Я знаю, тебе понравился этот Клауд. — Я намеренно произнесла имя таким образом, надеясь разбить ее непробиваемую скорлупу. Но у меня ничего не вышло: она продолжала смотреть вверх. — Мне трудно это объяснить, просто трудно, — продолжила я. — В них было что-то… странное. Что-то, что меня насторожило. — Яснее выразиться я не могла, но теперь она начала постукивать ногой по земле. Она меня слушала, и это было начало. — Знаешь, я бы не просила тебя уйти, если б не волновалась… — Я замолчала, пытаясь придумать, что еще тут можно сказать.

Бруклин повернулась, и ее безжалостный сердитый взгляд сменился хмурой озабоченностью. Она подумала пару секунд и когда наконец заговорила, мне захотелось вернуться назад во времени. Молчаливое наказание было куда легче, чем правда.

— Дело не в парне, Чарли. Дело в тебе. Вчера вечером что-то произошло, не только в клубе, но и в ресторане. Это ты вела себя странно… — Ее голос упал до едва различимого шепота; она встала так близко, что теперь нас никто не мог подслушать. — Ты то и дело нарушаешь закон. И не обманывай себя: я видела, что ты сделала вчера в школе, когда дала мальчишке печенье. Это опасно. Это смертельно опасно. — Ее рот превратился в узкую линию, она прижалась щекой к моей и едва слышно прошептала:

— Я твой друг, Чарли. Если ты хочешь мне что-то сказать, я слушаю. Я сохраню твою тайну. Но ты должна быть осторожнее. Ради всех, кто тебя окружает.

Мои глаза округлились, во рту пересохло. Я отшатнулась, потрясенная ее словами и интонациями. Брук редко говорила серьезно, а такая степень беспокойства была ей вообще не свойственна. Я смотрела на нее не мигая. Конечно, она была права — это я вызываю неприятности. Не она. Не Клод.

Над нашими головами проснулся громкоговоритель, и я едва не подскочила от неожиданности:

О ЛЮБОЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СООБЩАЙТЕ НА БЛИЖАЙШИЙ ПОСТ ПАТРУЛЯ.

Мне очень хотелось рассказать ей все.

Но в эту секунду появился Арон, и момент ушел.

— Чарли, так нечестно. Сегодня я не видел, как ты уходила. Это не считается. — Он криво и бестолково усмехнулся. Но когда он взглянул на нас, застывших, словно расставленные по всему городу статуи королевы, его брови поползли вверх. — Вы как, в порядке?

Я сделала неровный вдох и вопросительно глянула на Бруклин. «Мы в порядке?» — мысленно спросила я.

Не сводя с меня глаз, Брук пихнула меня плечом.

— В порядке, — ответила она больше мне, чем Арону. Устремляясь вперед, она бросила на него косой взгляд. — Возьмешь мою сумку, Крошка?


Я улыбнулась, завидев у лестницы Арона, дожидавшегося меня после занятий. Арон всегда был надежным, уверенным в себе, и при виде его я расслабилась.

Не помню, было ли когда-то иначе? Арон, умный и спокойный, сиял, как маяк в темноте.

Кажется, я так и не привыкла к телу мужчины, возникшему вокруг того мальчика, которого я когда-то знала, однако в нем еще оставались едва заметные следы моего друга детства: прическа, веснушки на носу, постепенно исчезавшие с каждым годом. Он автоматически потянулся к моей сумке.

— Бруклин передала, что ей пришлось уйти пораньше. Ее ждет отец.

Несмотря на его открытую улыбку, я нахмурилась и попыталась вспомнить, когда это его голос успел стать таким низким? Может, я просто этого не замечала?

— Она могла пойти с нами, — ответила я, но в моих словах не было подлинной уверенности. Хотя Бруклин больше на меня не злилась, ей никогда не требовались сопровождающие, если отец звал ее домой.

Он редко обращал на нее внимание, и происходило это лишь тогда, когда возникала необходимость убрать дом или пополнить запасы продуктов. Я знала, что ей обидно чувствовать себя столь малозначимой: ее замечали редко и по сугубо практическим соображениям.

Я начинала его ненавидеть, поскольку сама она была на это неспособна.

— Слушай, Арон, твой отец много болтает… — Это не было вопросом. Мистер Грейсон был из тех, кто нуждался в слухах так, как другие нуждаются в воздухе. Он был бы опасен, не окажись он таким глупцом: его ум был поверхностным, а язык — без костей.

Арон кивнул. Он не обиделся: разумеется, он и сам это знал. И все же он взглянул на меня с заинтересованной улыбкой.

— Ты это к чему?

Я пожала плечами, беспокоясь, не переступаю ли я границы приличия, и осторожно продолжила:

— Он говорил что-нибудь о Бруклин? И об ее отце?

Улыбка исчезла.

— Что ты имеешь в виду?

Мои плечи вновь поднялись.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Твой отец когда-нибудь о них говорил? Как они живут? Много ли мистер Мейер работает? Хватает ли ему денег? Брук… — Задать последний вопрос было сложнее всего, хотя я размышляла над ним сотни раз. — Нет ли опасности, что ее могут у него забрать?

Брук почти исполнилось семнадцать, она была всего на несколько недель младше меня, и до совершеннолетия, когда она получит право самостоятельно принимать решения, ей оставался год. Но сейчас она находилась в опасности: ее могли объявить содержащейся на попечении королевы. Это означало ссылку в трудовой лагерь — а Бруклин скорее бы умерла, чем туда отправилась, — потерю классового статуса и падение по социальной лестнице. Все сироты переходили в класс слуг.

Арон остановился. Его лицо стало серьезным, глаза необычно погрустнели.

— Кое-что я слышал, — печально ответил он. — Покупатели в нашем магазине иногда говорят о Брук, но дело не в ее положении. Они считают, что она слишком сумасбродна, что отец не занимается ее воспитанием и дает слишком много свободы. Одни считают, что он должен держать ее под замком, другие — что без матери ее некому контролировать. — Он покачал головой. — Никто не говорил, что отец не может ее содержать, но когда упоминают ее имя, я тревожусь. Я боюсь, что однажды их жалобы могут превратиться в кое-что похуже. — Он посмотрел мне в глаза. — В нечто гораздо более опасное.

Мы оба знали, о чем идет речь, и когда я взяла его за руку, у меня перехватило дыхание. Я хотела сказать, что это невозможно — невозможно представить Бруклин изменницей, и никто не посмеет обвинить ее в связи с повстанцами. Но я понимала, что ошибаюсь.

Я ошибалась не потому, что считала Бруклин революционеркой, а потому, что кто-нибудь действительно мог высказать подобное мнение. Иногда — а на самом деле гораздо чаще, чем мне бы хотелось признать, — награда за донос на соседа была достаточной, чтобы соблазнить предателя. А такой человек, как Брук, девушка без матери, с отцом, который не обращал на нее внимания, была легкой мишенью.

— Предупреди меня, если услышишь такие разговоры, — сказала я, не зная, что стала бы делать с этой информацией, но понимая, что не позволю ее арестовать. Не позволю поступить с ней так, как поступили с Чейен Гудвин.

— Конечно, предупрежу, — заверил меня Арон, и я видела, что он говорит правду. Взяв меня под руку, он тем самым напомнил, что остается моим другом. Что я могу ему доверять.

Успокоенная его присутствием, я положила голову ему на плечо.


— Сколько раз говорить, что это была случайность? Я не поняла, когда она перешла на термани. — Я устала оправдываться, но сколько бы раз я ни повторяла одни и те же слова, отец все равно был недоволен.

Он слишком волновался.

Он расхаживал по комнате, и хотя у него был целый день, чтобы прийти в себя после вчерашнего инцидента в ресторане, на его плечах до сих пор лежала тяжесть содеянного мной. Того, что я едва себя не выдала.

— Чарлина, ты не можешь позволить себе такие ошибки. Ты должна быть очень осторожна. Всегда. — Он прижал мозолистую ладонь к моей щеке, и я почувствовала жар его кожи. На лбу отца собрались морщины, брови сошлись на переносице. — Я за тебя беспокоюсь. Я беспокоюсь за всех нас.

— Знаю, — ответила я, упрямо не желая потакать любви моих родителей к паршону. Я предпочитала говорить на англезе. Только на нем. В этом случае не будет никакого взаимного непонимания, никаких ошибок. Хотелось бы мне, чтобы все думали так же, как я.

Он сел на диван в маленькой гостиной нашего дома. С этой уютной комнатой были связаны года воспоминаний. Я знала здесь каждый закуток, каждый камешек, каждую доску и темную щель.

В этом доме я родилась, выросла и сейчас вдруг почувствовала себя недостойной своего убежища, предав доверие отца. Я понимала — возможно, больше, чем кто-либо другой, — какую жертву он принес, чтобы обеспечить нашу безопасность.

Я до сих пор помнила тот вечер; мне было тогда столько, сколько сейчас Анджелине. В дверь нашего дома постучал человек, громко требуя отца и отказываясь уходить без ответа.

Отец затолкал меня в спальню и приказал ждать внутри, пока он не разрешит мне выйти. Или пока не вернется мать. Я подчинилась, спрятавшись под кроватью, как он велел, и была очень испугана.

Этот вечер живо стоял у меня в памяти: холодный каменный пол под босыми ногами, то, как я выбираюсь из своего укромного убежища, кукла, которую я прижимаю к груди, и слова, доносящиеся из-за тяжелой двери.

— Я слышал, что она сделала, Джозеф. Тот человек говорил с ней на термани, и она ему отвечала. Она понимала, что он говорит. Она — мерзость! — Голос, полный тревоги и ярости, принадлежал не моему отцу.

— Ты ничего не слышал. Она ребенок. Она просто играла.

— Она не играла, а ты подвергаешь опасности нас всех, держа ее здесь!

Я затаила дыхание, прислонившись лбом к грубо обтесанной двери, единственной преграде, отделявшей меня от отца.

А потом я услышала его голос, твердый и злой.

— Уходи из моего дома. Тебе нечего здесь делать.

Воцарившаяся тишина была такой долгой, такой тяжелой и многозначительной, что даже в тот момент я понимала достаточно, чтобы испугаться до глубины души. Дрожа, я отступила назад, в тихий темный воздух.

Помню, как другой человек заговорил вновь, негромко, почти шепотом.

— То, что она делала, незаконно. Либо ты ее сдашь, либо я.

Отец ответил мгновенно.

— Я не позволю тебе этого сделать.

Я крепко сжала свою куклу и, не оборачиваясь, продолжила пятиться медленными, ровными шагам.

Бесшумно скользнув под кровать, как учил меня папа, я свернулась клубком, и по моим щекам потекли слезы. Я закрыла глаза и заткнула уши, чтобы не слышать раздававшийся из-за двери шум, а потом — пришедшую снаружи звенящую тишину.

Я пряталась в темноте, страшась, что звуки сотрясающейся двери каким-то образом материализуются в спальне. Но этого не произошло, и возникшее следом затишье тянулось, кажется, целую вечность. Я устала, положила голову на холодный пол и просто ждала.

Наконец, входная дверь скрипнула, и мое сердце сжалось. Я чувствовала каждый свой вдох и выдох. Глаза расширились, пытаясь разглядеть в царящей вокруг темноте, чьи это ноги приближаются к кровати. От скребущего звука тяжелых ботинок о камень моя кожа покрылась мурашками.

Я приподнялась на локте, всматриваясь в темноту. В горле застрял комок.

А потом матрас надо мной тяжело просел, и я услышала глубокий вздох.

— Можешь выходить.

Услышав отцовский голос, я быстро выбралась из-под кровати, изо всех сил ползя на животе. Не успела я вылезти целиком, как он подхватил меня и вытащил наружу. Я забралась на его теплые колени, поджав под себя ноги, и обняла худыми руками за пояс, вдыхая знакомый запах.

Он долго обнимал меня прежде, чем заговорить — между нами было много того, о чем говорить не следовало, что должно было остаться невысказанным. Наконец, из груди его вырвался голос, шепчущий мне прямо в ухо.

Он говорил на англезе, и мягкие звуки языка делали смысл его слов не таким жестким, как в разговоре с человеком из соседней комнаты.

— Ты не можешь больше так делать. Ты должна быть осторожна. — Затем он поднял меня с колен, уложил на мягкие подушки и перешел на более гортанные звуки нашего родного языка.

— А теперь спи, малышка. Мне нужно убраться, пока не вернулась мама.

Он подоткнул одеяло и, склонившись, мягко коснулся губами моего лба. Мои веки отяжелели и закрылись; я помню, что чувствовала себя в безопасности, зная, что отец меня защитил, как делал это всегда…

…и постаралась забыть о пятнах крови на его рубашке.


Я вздохнула и посмотрела на отца, понимая, что единственное, чего он хотел, это безопасности для всех нас, для меня и Анджелины. Почему мне было так сложно признать собственную ошибку?

— Ты прав, папа, — наконец, сказала я. — Я буду осторожнее, обещаю.

Он улыбнулся. Улыбка вышла слабой, но я была за нее благодарна.

— Знаю, что будешь, малышка. — Он взял мою руку и крепко сжал пальцы.

Входная дверь распахнулась, и в дом вбежала Анджелина, маленькая, полная энергии, с перепутанными светлыми волосами, делавшими ее похожей на крохотный вихрь. За ней вошла мать.

— Не пора ли нам в постель? — Я подхватила сестру на руки, используя это как предлог для избавления от чувства, будто я разочаровала отца.

Анджелина кивнула, хотя сна у нее не было ни в одном глазу.

Я кивнула, прощаясь с родителями, отнесла свою растрепанную сестренку в нашу общую спальню и усадила на единственную кровать. Оставив ее раздеваться, я отправилась за мокрым полотенцем, чтобы стереть грязь, которую она умудрилась собрать на себя в течение дня.

— Ты грязнуля, — обвиняюще произнесла я, стирая пятна с ее белоснежной кожи. Она улыбнулась, обнажив полный рот зубов. — И Маффин тоже грязнуля, — пожаловалась я, глядя на неопрятную игрушку, которую она повсюду таскала с собой — изношенного, потрепанного кролика, мой подарок.

Годы не пощадили Маффина. Его мех стал таким тонким, что местами был прозрачен, и игрушка выглядела, словно больная чесоткой. Из-за грязи мягкий белый мех покрылся коричневыми нездоровыми пятнами.

Анджелина схватила старого кролика, не желая, чтобы я его вытирала.

К тому моменту, как я отмыла сестру и переодела ее в ночную рубашку, Анджелина прижималась ко мне, едва в состоянии держать голову.

— Ну вот, соня, — прошептала я, укладывая ее под одеяло и пристроив рядом грязного кролика. Анджелина никогда не спала без Маффина.

Я забралась на кровать рядом с ней, придвинула поближе лампу и вытащила подаренную Ароном ткань. Я уже разрезала ее на куски, придумав собственную модель, и скрепила их булавками. Вытащив иглу из катушки на прикроватном столике, я начала работать, вновь отметив ощущение, возникавшее от движения шелковой ткани между пальцами, и подумав, каково это — носить нечто столь возмутительно тонкое.

Ступни Анджелины переместились под холодными простынями и забрались под мои ноги в поисках тепла.

Так моя сестра желала спокойной ночи.

Это был единственный способ, которым она могла это сделать.

Глава пятая

Уговорить Бруклин сходить в клуб не составляло труда, и я не сомневалась, что в этот раз все пройдет гладко. Брук была вполне предсказуема.

— Ну и кто он? — спросила она заговорщическим шепотом, придвинувшись поближе и ухватив меня под руку. Она подмигнула Анджелине, которая сидела на кровати, скрестив ноги, и в восхищении глядела на Брук. — Я тебя там ни с кем не видела, но ты никогда не ходила в клубы дважды в неделю.

Она была права: с того вечера в «Добыче» я не переставала думать о глазах цвета грозового облака. А это было два дня назад. Ни один парень не занимал мои мысли так долго.

Я не понимала, что нашла в Максе. Он пугал меня почти так же сильно, как и интересовал. И все же, хотя меня беспокоила возможность наткнуться на его приятелей, я отчаянно хотела увидеть его вновь.

— Все не так, — попыталась объяснить я, но Бруклин не желала слушать моих оправданий.

— Правда, Чарли? Я тебе ни на секунду не верю, особенно если ты хочешь надеть это. — Она с подозрением прищурилась, рассматривая меня.

Я слегка улыбнулась. Хотя я сшила это платье сама, оно казалось слишком вычурным. Или наоборот, слишком простым. Я не Бруклин. Я не привыкла чувствовать себя настолько открытой: одно плечо было обнажено, на другом — лишь тонкая полоска темного шелка. Ткань казалась прозрачной и туго облегала фигуру, чего никогда не делали мои свободные хлопковые платья.

— Неважно. Если ты не хочешь рассказывать… — Брук состроила выражение, безотказно действовавшее на любого парня. — Она тебе ничего не говорила? — обратилась она к моей сестре.

Анджелина покачала головой, опустила подбородок на руки и выжидательно склонилась вперед, широко раскрыв глаза.

— Серьезно, Брук, ничего нет. Просто он… очень необычный. Мне бы хотелось с ним поговорить. Это не то, о чем ты думаешь.

Но, в конце концов, мои мотивы не имели значения: Бруклин пошла бы все равно. Тем вечером, оказавшись у красной стальной двери, я с облегчением увидела, что «Добыча» все еще открыта и это все еще клуб. Однако сегодня я чувствовала себя гораздо неуютнее, чем когда пришла сюда в первый раз.

Впрочем, некоторые вещи не меняются: другой вышибала, тот же ритуал.

Бруклин, как всегда, наслаждалась вниманием, меня же оно оскорбляло и унижало больше, чем обычно, поскольку на этот раз моя кожа была обнажена.

Вышибала разрешил нам войти, поставив печать с галлюциногеном. Не успели мы убрать паспорта, как кожу под печатью начало жечь. Я едва на нее взглянула, вертя головой и осматривая клуб в поисках чего-то — кого-то, — хотя знала, что скоро на руке появится волдырь.

С той же легкостью, с какой нам удалось миновать вышибалу, мы получили выпивку у синеволосой барменши, и на этот раз она даже отдала Брук сдачу, впрочем, оставив себе щедрые чаевые.

Сегодня в клубе было еще больше людей, и я посмотрела на сцену, где танцевали девушки, теперь украшенные не бусами, а яркими султанами из перьев. Они завораживали, словно экзотические птицы фиолетовой, синей и зеленой окраски.

Брук тащила меня сквозь толпу, поддавшись соблазнам музыки, мужчин и наркотика, гуляющего по ее венам.

Мои глаза бегали туда-сюда в поисках…

Этим вечером Макса не было. Искала я и его друзей, говоривших на странном гортанном языке, хотя по другой причине. Встречи с ними я предпочла бы избежать.

Бруклин сказала, что хочет потанцевать, и я отпустила ее. Я очень надеялась, что Макс все же придет, краем глаза заметив, как легко она скользнула между телами, отыскав себе местечко на танцполе.

Моя голова тяжелела, но я понимала, что это действие попавшего в кровь наркотика. Я взглянула на воспаленную кожу. Шестиконечная звезда.

Закрыв глаза, я ждала, пока неприятное ощущение исчезнет, но внезапно в помещении стало слишком жарко, слишком тесно и громко. Мне надо было на свежий воздух.

Я посмотрела на вход, где вышибала хищно скользил взглядом по коже очередной несовершеннолетней, и мне стало совсем нехорошо. Наверняка отсюда можно было выйти как-то иначе, например, через заднюю дверь.

Я отошла от поручней, осматриваясь в поисках выхода. Я не знала, куда идти, и для начала выбрала направление, противоположное вышибале. Это было единственное, что пришло мне в голову.

— Простите, — бормотала я, проталкиваясь между извивающимися на танцполе телами. Я поискала Бруклин, но не нашла ее — она затерялась в бесконечном море лиц.

Мне хотелось найти место, где можно присесть и переждать временное помутнение сознания. Но из-за подкатывавшей к горлу тошноты я хотела убраться подальше от царившего вокруг хаоса.

Оказавшись с другой стороны танцпола, я поднялась по ступеням к одной из платформ, ища выход наружу, но так ничего и не нашла.

Остановившись, я обратила внимание на двух мужчин и женщину, которые страстно обнимались, гладили и целовали друг друга. Волосы девушки цвета полированного черного дерева меняли свои оттенки под действием падающего на них света. Торчащие волосы одного из мужчин были ярко-алыми, а мягкие кудри другого — золотистыми.

Действия троицы казались выверенными и гармоничными, как движения танцоров на платформах сверху. Расположенная за ними огромная зеркальная стена отражала переплетавшиеся руки и ноги, словно каждый из них стремился превратиться в продолжение своего соседа.

И именно там, сбоку от зеркальной стены, я заметила тяжелый черный занавес с бахромой и толстыми золотыми шнурами. За таким занавесом вполне могла прятаться дверь. Я сбежала вниз, загоревшись желанием узнать, что за ним скрывается. Все вокруг пульсировало в тяжелом ритме басов.

Я волновалась, что один из троицы может меня заметить и попытаться остановить, как будто они были стражами этого места. Но никто не обратил на меня внимания, и я незаметно проскользнула мимо.

Коснувшись плотной ткани, я осторожно приподняла край и заглянула за него.

Передо мной был черный коридор, освещенный тусклыми вспышками света, проходящими из клуба сквозь образовавшуюся щель. Я не поняла, куда он ведет, но мне было необходимо выбраться наружу и сделать глоток свежего воздуха.

Я скользнула внутрь, опустив за собой черную ткань, и задержала дыхание, опасаясь, не заметил ли меня кто-нибудь. Сердце колотилось, мышцы напряглись. Я думала, куда ведет этот коридор и можно ли вообще здесь находиться? Наверняка его скрыли не просто так.

Вспышки света не проникали за плотную черную ткань, и мои глаза очень медленно приспосабливались к темноте, однако, в конце концов, я начала различать пол, стены и едва заметные очертания двух закрытых дверей. Убедившись, что меня не раскроют, я направилась вперед, игнорируя голос здравого смысла и делая осторожные, небольшие шаги.

Остановившись у первой двери, я прижала ладонь к ее деревянной поверхности. Во мне проснулся удушливый страх. Я подергала ручку, но дверь была заперта.

Я выдохнула, опустив плечи.

Когда я приблизилась ко второй двери в конце темного коридора, на моей верхней губе проступили капли пота. На этот раз под рукой оказалась холодная металлическая поверхность.

Наконец-то, подумала я. Эта дверь мне и нужна.

Пальцы нащупали ручку. Я нажала ее, легко повернув щелкнувший замок, и в этот момент скорее почувствовала, чем услышала за своей спиной музыку.

Только я собралась открыть дверь, как чья-то рука крепко ухватила меня за плечо. Мое сердце едва не вырвалось из груди, заколотившись в безудержном ритме.

Я повернулась, наткнувшись на могучие мышцы, и тут же подумала о вышибале у входной двери. Это заставило меня соображать быстрее и постараться преодолеть действие наркотика.

— Могу я вам помочь? — спросил мужчина. Я сразу поняла, что это не вышибала — его мерзкий голос ни с чем нельзя было перепутать. Но разобрать интонации мне не удалось. Что было в его тоне? Любопытство? Недоверие? Или еще хуже — угроза?

— Я… я… — Объяснить свой поступок было непросто. — Я потерялась, — наконец, выпалила я.

Он протянул руку к стене. Раздался мягкий щелчок, и нас осветили лучи красного света, идущие от лампочки, вмонтированной в потолок. Передо мной стоял человек с подозрительным и хмурым взглядом. Его темные волосы свободно лежали на плечах, а челюсть не встречалась с бритвой уже несколько дней или недель. Но его глаза — кошачьи, хищные — не отпускали меня, отражая бивший в лицо красный свет.

— Тебе нельзя здесь находиться, — ровно сказал он. — Это опасно.

Я невольно потерла тыльную сторону руки, где покалывало и жгло кожу.

— Мне надо на воздух, — с трудом произнесла я. Сердце колотилось все быстрее, и я пошатнулась.

Он удержал меня, схватив за запястье, и спросил:

— Не хочешь присесть?

Я кивнула, моргнув.

— Да, — хрипло ответила я, царапая печать. — Было бы неплохо. — Казалось, пол под моими ногами качается; от лица отхлынула кровь.

Он обнял меня за талию, опасаясь, как бы я не упала прямо в коридоре, и повел, но не обратно в клуб, а к первой двери, — той, что была заперта. Вытащив из кармана ключ, он открыл ее прежде, чем я успела возразить.

Спустя секунду я упала на бархатный зеленый диван, пропахший дымом запрещенных и разрешенных наркотиков, откинула голову и закрыла глаза.


До сих пор я ни разу не бывала в приватных комнатах. Говорили, что в некоторых клубах высоко над барами и танцполами имелись роскошные апартаменты, где с элитой — то есть с теми, кто хорошо платил хозяевам, — всю ночь обращались как с королевскими особами. Другие комнаты, по слухам, были похожи на бордель, в котором исполнялось любое самое дикое желание… за соответствующую цену.

Это место оказалось непохожим ни на то, ни на другое — менее пугающим и совсем не богатым.

Я посмотрела на человека в кресле напротив. Наклонившись вперед, он оперся локтями о колени и пристально глядел на меня. Я не знала, могу ли находиться с ним в одной комнате. Откуда он шел, когда меня заметил?

— Это ваш клуб? — спросила я.

Он сердито нахмурился, и я увидела шрам, идущий от конца брови до края прямой челюсти.

Это была старая рана, бледная и выцветшая, но когда он сводил брови, серебристые края шрама выделялись на фоне темной кожи.

— Нет, клуб не мой. Но его владельцы позволяют мне заниматься здесь своими делами.

Интонации, с которыми он произнес последнее слово, намекали на что-то незаконное.

Постоянное пульсирование огней проникало в комнату через большое окно, занимавшее целую стену. Свет, падавший на его лицо, создавал постоянно меняющуюся радугу цветов.

По ту сторону окна я увидела знакомую троицу, двоих мужчин с черноволосой женщиной, продолжавших целоваться и обниматься, и вспомнила зеркало, перед которым они стояли.

Я поднялась с дивана, обошла несколько плохо сочетавшихся между собой предметов мебели и встала перед стеклом. Пальцем я обвела контуры их общей, спаянной воедино фигуры.

— Они нас не видят? — пораженно спросила я. Мне никогда не доводилось слышать о подобных вещах.

Загадочный человек встал за моей спиной.

— Нет. С той стороны — зеркало, и видно только отсюда.

— Странно, — прошептала я.

Голова кружилась до сих пор, и сосредоточиться было сложно. Все движения казались замедленными, в сжатом горле было сухо, веки отяжелели. Беспрестанно чесалась рука.

Он проследил за моим взглядом, когда я рассматривала ожог.

— Можно? — спросил он, протянув мне ладонь. По его костяшкам зигзагом шли белые шрамы.

Я смотрела на него, на рубец, чуть прикрытый длинными волосами, на его странные глаза с серебристыми крапинками. Я смотрела долго, пытаясь прийти к какому-то решению. Кожа под его щетиной обветрилась, лицо было жестким, но выражение казалось вполне искренним, и он так терпеливо ждал моего ответа, что я подумала: ничего страшного, если я разрешу ему посмотреть.

И взять меня за руку.

Его кожа оказалась сухой и холодной. Кончиком загрубевшего пальца он провел по вспухшей печати. Потом опустил руку в карман и вытащил маленькую черную коробочку. В ней была мазь со странным резким сочетанием ароматов земли и свежего лимона, хотя этот запах не казался неприятным.

На этот раз он не спрашивал разрешения, а просто смазал обожженную кожу, большим пальцем втирая мазь.

Я не знала, что и думать. Часть меня говорила, что не стоит позволять мужчине, которого я не знаю и которому вряд ли могу доверять, втирать в мою кожу неизвестную мазь. Кто знает, из чего она сделана?

Но была и другая часть, которая просто молча смотрела и с любопытством размышляла о том, как легко я поддалась его пристальному взгляду.

— Ну вот, — сказал он, закрывая коробочку и вкладывая ее мне в ладонь. — Скоро тебе полегчает.

Он ошибался. Мне уже становилось легче. Кожу под печатью перестало покалывать, голова больше не кружилась. Мысли постепенно прояснялись.

— Кто вы? — наконец, спросила я.

Он с улыбкой склонил голову набок.

— Меня зовут Ксандр. А тебя, — он поднял брови, — Чарли.

Я вздрогнула, насторожившись. Откуда он знает мое имя?

Ксандр тихо усмехнулся и объяснил:

— Я видел тебя у клубов. Тебя и твою симпатичную подругу.

Конечно, он имел в виду Бруклин. Все обращают внимание на Бруклин.

Трудно представить, что прежде я никогда его не замечала. Такого человека невозможно не заметить.

— Прости. Приятно было познакомиться, Ксандр, но мне пора найти свою подругу.

Я говорила правду. Когда голова прояснилась, я осознала свое положение: никто не знает, где я и с кем.

На секунду мне показалось, что он может возразить или заставить меня остаться. Он стоял между мной и выходом, и в комнате наступила долгая, напряженная пауза. Я задержала дыхание, пытаясь успокоиться.

Но секунда миновала, и он отошел с моего пути. В нем было что-то от хищника — возможно, изящество, с которым он двигался, или то, какими сосредоточенными оставались его серебристые глаза. Я сжала в руке коробочку с мазью, напомнив себе, что он не сделал ничего плохого.

— Иди сюда.

Он проводил меня в темный коридор и вывел в клуб. Он остался рядом, придерживая меня за локоть, то ли чтобы я не упала, то ли чтобы не сбежала.

Какое-то время мы молча изучали толпу.

— Вон она. — Его голос был тихим и глубоким, почти — слившимся с музыкальными басами.

У входной двери внезапно началась суета, и все повернулись, пытаясь разобрать, что происходит. Пальцы Ксандра сжали мой локоть. Я понимала, что это ненамеренно. Вряд ли он сознавал, что делал. Стоя подле меня, он замер, в мгновение ока став тревожным и напряженным. Мы наблюдали, как танцующие подвинулись, и толпа разошлась в стороны. Даже оставаясь невидимыми, эти вновь прибывшие зарядили атмосферу клуба, как статическое электричество.

А затем из толпы людей, собравшихся у входа, появилось трое мужчин, и когда они подошли ближе, я сразу узнала его — Макса. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

В тот момент я заметила то же, что и встретив его впервые: Макс не принадлежал этому месту.

Не так, как принадлежал ему, например, Ксандр. И даже не так, как я.

Я едва обратила внимание на его спутников, наблюдая только за ним одним, в то время как его ищущий взгляд обегал все помещение. Я не могла не думать — и даже надеяться, — что он ищет меня.

Я оставалась на месте и видела, как мрачно вспыхнули его глаза, наткнувшись на Ксандра. Однако пауза была почти незаметной, мимолетной, и я смогла убедить себя в том, что мне это лишь показалось.

А затем его уверенный взгляд остановился на мне, пригвоздив к полу; не шелохнувшись, не мигая, я смотрела на него.

Задержав дыхание, я ждала, что будет дальше, надеясь увидеть в его глазах намек на узнавание. Мне представилось едва заметное сужение зрачков, легкий подъем уголков губ. Но это случилось так быстро, что я едва успела все осознать, а его длинные шаги ни разу не сбились с ритма.

Макс и его спутники продолжали идти сквозь толпу, и меня охватило разочарование. Глупо было приходить сюда в надежде его увидеть, шить это платье, мечтать о нем и надеяться, что он меня заметит.

— Кто это? — наконец, спросила я Ксандра, имея в виду нечто большее, чем только имена.

Но когда я повернула голову, его уже не было.

Я посмотрела на руку, желая убедиться, что это не сон и Ксандр действительно был здесь.

Кожу больше не жгло, а печать в виде шестиконечной звезды практически исчезла. Раскрыв ладонь, я прикоснулась к коробочке с мазью.

Ксандр был настоящим.

И внезапно я исполнилась уверенности, что у него есть все ответы, которые мне нужны.


Ксандр


— Ну что, Ксан? Это была она?

Иден двигалась, словно живой, дышащий ураган — в ее теле постоянно бурлила энергия. Она села напротив, опустив локти на стол и встретившись с ним взглядом.

Раздраженный тем, что его прервали, Ксандр сунул помятую фотографию под лежавшие перед ним бумаги и по старой привычке провел большим пальцем вдоль неровной линии шрама.

Но Иден была одной из немногих, кому сходило с рук отрывать его от дел.

— Пока не знаю. Она вполне может ею быть. — Затем он исправился: — Почти наверняка.

Доносившаяся из клуба музыка отбивала дикий ритм, отдававшийся в потолок над ними. Так продолжится до самого рассвета.

Иден раздумывала над его словами, поглаживая рукой колючие волосы. Потом она задала другие вопросы, над которыми он размышлял всю ночь.

— А что насчет телохранителей? Они ее видели? Они знают, кто она?

На это у него не было ответа, и он пожал плечами.

— Не знаю. Они точно ее видели и, думаю, поняли, что она со мной, даже если не знали почему. Но я понятия не имею, догадываются ли они, кто она такая. — Он помолчал, размышляя, стоит ли задавать следующий вопрос. Он доверял Иден — доверял ей свою жизнь, — но видел, что она тревожится, и не хотел усиливать ее беспокойство.

Она встала и прошлась по темной комнате под клубом, ставшим одной из их последних баз. Они не смогут здесь больше оставаться. Неизвестно, следят ли за ним, но рисковать он не мог. В клубах можно было отлично скрываться и передавать информацию, но они никогда не чувствовали себя спокойно, слишком долго находясь в одном месте. Если б они расслабились, их бы арестовали, выяснили все планы и раскрыли все тайны. К рассвету им придется уйти.

Иден проверила тайник с малокалиберным оружием, которое они держали под рукой, воспользовавшись ключом, доступ к которому был только у нее и Ксандра.

Наконец, он спросил:

— Ты видела, кто сегодня с ними был?

Ее взгляд метнулся в его сторону, и он сперва решил, что она не ответит. Черные глаза Иден были полны беспокойства, страха и тревоги. Она взяла ручной гранатомет и покачала его, словно ребенка.

— По-моему, с ними был Макс.


Макс


Он приблизился к королеве так же, как и всегда: с подозрением и опаской.

В комнате было жарко, даже чересчур, но теперь так было постоянно, ибо королева состарилась, и с каждым днем ее тело становилось все более хрупким. Однако его беспокоило не тело. Ум этой женщины оставался все таким же острым, а настроение — все таким же переменчивым.

Ее нельзя было недооценивать.

— Ваше Величество, — промурлыкал он на королевском языке, услышав, как оба его спутника повторяют эти слова, склоняясь перед ней до земли.

Прошли доли секунды, и она с явным нетерпением отрезала:

— Встаньте! У меня нет времени для всей этой чепухи. Переходите к делу. — Она посмотрела в глаза темнокожему человеку. — Ты хочешь что-нибудь сказать?

Поскольку она говорила не с ним, Макс отступил, убрав руки за спину и дожидаясь, пока к нему обратятся.

— Ваше Величество, мы уверены, что нашли их последний командный центр. Очередной городской клуб. Сейчас мы проверяем информацию и, как только добудем подтверждение, начнем действовать.

Прежде, чем ответить, королева обдумала эти сведения, разглядывая стоявшего перед ней гиганта. Человек не столь твердый сжался бы от страха под ее пронзительным взглядом, но Зафир мог выдержать внимание своей правительницы. В королевскую гвардию отбирали только бесстрашных.

— Что-нибудь еще? — Она посмотрела на второго гвардейца не менее внушительного роста.

— Нет, Ваше Величество. — Ответ Клода был кратким.

Наконец, она перевела взгляд на Макса, третьего в этой комнате человека в форме, и впервые за все время обратилась к нему.

— Что насчет девушки? Есть о ней какие-нибудь новости?

Он посмотрел на королеву, на ее сморщенную серую кожу, призрачные глаза, и подумал, как она до сих пор видит сквозь покрывавшую их пелену? Однако от нее ничто не ускользало. Кроме, возможно, одного.

— Нет, Ваше Величество. О девушке нам ничего не известно.

Ложь легко соскользнула с его языка, и он подумал, что так, возможно, покатится и его голова, когда гильотина отсечет ее от тела, если королева узнает правду.

Подумал он и о том, почему ничего не сказал, почему решил сохранить информацию в тайне. Она была его королевой, а его долг — передавать ей все, что она хотела знать.

Он представил бледную девушку с серебристыми волосами, которую дважды видел в клубе, и сказал себе, что он, в общем-то, не врал. Он не знал, кто она такая. И понятия не имел, та ли это девушка, которую они ищут.

Королева пристально смотрела на него, помутненным взглядом изучая с ног до головы, и по антипатии на ее лице он понял, что она считает его работу неудовлетворительной. Хотя в истинности его слов не сомневается.

— Вон, — приказала она, разрешив им, наконец, удалиться из ее жаркой комнаты.

Глава шестая

Почти всю ночь я бодрствовала, без конца вспоминая момент, когда Макс вошел в клуб, а затем сознательно меня проигнорировал. Проснувшись, я с разочарованием обнаружила, что проспала и родители ушли без меня. Занятий сегодня не было, и мне хотелось с головой зарыться в одеяло, полежать еще, отключившись от окружающего мира и притворяясь, что прошлой ночи никогда не было. К сожалению, меня ждали родители, и я не могла их подвести.

Я быстро оделась, убрала волосы так, чтобы они не падали на лицо, и выскочила на улицу, навстречу толпам и жаркому солнцу.

Утро на рынке всегда было моим любимым временем суток. Мне нравилось оживление, снующие повсюду слуги, выполнявшие поручения своих хозяев. Именно тогда из печей вынимали первые буханки хлеба и заваривали свежие чайные листья. В это время англез был единственным языком, поскольку владельцы магазинов должны были торговать на общем.

Но теперь улицы были битком забиты, и пока я пробиралась в плотном людском потоке, меня со всех сторон стискивали беженцы.

Я остановилась лишь раз, как и все окружающие, когда обнаружила, что за ночь на площади сменили флаги. Белые знамена Лудании, чистые и бодрящие, исчезли. Их место заняли флаги королевы, где над кроваво-красным полем золотился ее профиль.

Еще одно напоминание о том, что королева превыше страны. Я чувствовала, как сжимается ее жесткая, словно удавка, хватка, и думала, чем все это закончится.

Я с радостью вернулась в толпу, вызывавшую у меня клаустрофобию.

Добравшись до ресторана и увидев, кто меня там ждет, я быстро пожалела, что не осталась в постели, и замерла на ступенях, с трудом удерживая себя от того, чтобы не сбежать.

За одним из маленьких боковых столов передней части ресторана сидел Макс, небрежно вытянув перед собой длинные ноги. Я подавила внезапно возникшее смущение, вспомнив, как легко и без колебаний он отказался вчера вечером со мной общаться. И как бы я ни старалась выгнать его из головы, воспоминания упрямо держались, как и в прошедшую ночь.

«Я еще могу уйти», — подумала я. Он не заметил моего прихода.

Однако в эту секунду он поднял голову, и наши взгляды встретились. Я застыла. Дыхание сбилось. В меня то и дело врезались спешащие люди, но я не могла найти в себе сил сдвинуться с места.

В ярком дневном свете, вдали от теней клуба, он казался моложе, чем я его помнила. Вряд ли он был намного старше меня: лет восемнадцать — девятнадцать. Его взгляд был пристальным, и я вновь почувствовала, что не должна на него смотреть, что мне следует отвернуться. Однако его глаза не только тревожили, но и затягивали, завораживали. И я была околдована.

Я попыталась вновь найти те чувства, которые испытала в первую ночь, ту тревогу и ощущение неминуемой опасности, вынудившие меня сбежать из клуба при звуках речи его друзей. Но здесь, на залитом солнцем рынке, они не появлялись. И чем дольше я стояла, глядя ему в глаза, тем сложнее было представить, что я их вообще испытывала.

Я боялась его, и мое сердце билось слишком быстро, но не по тем причинам, что испугали меня в первый вечер.

Когда я нерешительно приблизилась, он поднялся из-за стола; я попыталась разобрать выражение его лица, как и прошлым вечером в клубе, однако у меня ничего не получилось.

Нахмурившись, я спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Его брови чуть приподнялись, и я ощутила то, чего ощущать не следовало: всю меня вдруг охватил жар. Однако я не собиралась раскрывать ему, насколько сильно он меня волнует.

— Я пришел увидеть тебя, — легко ответил он.

— Догадываюсь. — Оглядевшись, не следят ли за нами, я скрестила руки на груди и подняла подбородок. Мне совсем не хотелось, чтобы родители начали задавать вопросы. — Зачем?

— Похоже, ты не настроена на разговор. — Он изучал выражение моего лица, и я заметила, что в его темно-серых глазах мелькнуло удивление. В глазах, о которых я думала слишком часто. Но меня это не впечатлило. Наконец, он громко вздохнул.

— Если честно, не знаю, почему я пришел. Меня вообще не должно здесь быть. Но ты меня интригуешь, и мне хотелось вновь тебя увидеть.

— Ты видел меня прошлым вечером, но тогда я тебя не заинтриговала. Ты не обратил на меня внимания.

Макс колебался, хмурясь.

— Это не так. Я заметил… — Он понизил голос, а его рука потянулась к моей. Это было тихое предупреждение. — Тебе следует осторожнее выбирать людей, с которыми общаешься.

Я вопросительно подняла брови, предлагая ему закончить свою мысль, но на самом деле этого не требовалось: я помнила, как он смотрел на Ксандра.

— Поэтому ты притворился, что не знаешь меня? — Я отдернула руку.

Он приблизился, и мое сердце сжалось так, что едва не остановилось. Мне бы хотелось, чтобы это был страх, и я сказала себе, что Макс мне угрожает. Но это была неправда — я чувствовала совсем другое. И он удивил меня, тихо спросив:

— Почему ты так рано ушла в первый вечер?

Мне было страшно отвечать, но он стоял передо мной в ожидании. Я запрокинула голову, глядя ему в глаза. Помедлила, решая, что же ответить, и, наконец, сказала:

— Плохо себя почувствовала.

Он смотрел на меня сверху вниз, и у меня возникло странное ощущение, будто он знает, что я лгу. Но Макс лишь вздохнул, и на его губах появилась вынужденная улыбка.

— Ты со мной погуляешь? — спросил он.

Было бы легче ответить на этот вопрос, если б я могла дышать и если бы мое сердце не колотилось так бешено. Я отрицательно покачала головой, не в силах оторвать от него взгляда.

— Нет, — наконец, ответила я. — Мне надо идти. У меня полно работы.

— Чего ты боишься? — Он спросил это так мягко, так нежно, что я с трудом осознала, что говорит он не на англезе. И не на паршоне, втором языке, который я имела право понимать.

Звуки этого диалекта я слышала только раз, в клубе, когда его друзья разговаривали с Бруклин.

А закон на этот счет выражался ясно.

Я моргнула, на секунду дольше положенного удерживая его темный взгляд, и опустила голову. На этот раз мое сердце стучало о ребра совсем по другой причине: из-за страха, смятения и угрозы.

— Не понимаю, что ты говоришь.

Я молила, чтобы он мне поверил. Он приподнял мой подбородок и посмотрел в глаза.

Его взгляд был угрюмым, но было ли в нем что-то еще? Жаль, что я не могла понять это выражение с той же легкостью, с какой понимала слова.

И в этот момент мы услышали восторженный рев, донесшийся с центра рыночной площади. Казнь.

Я не шевельнулась, даже не мигнула.

Но Макс отреагировал. Он вздрогнул так, словно его ударили по лицу, а глаза наполнились такой печалью, что мне показалось, будто он прочел мои самые потаенные мысли.

Мысли, которые говорили: «Как можно такому радоваться? Почему люди хотят это видеть?»

Из-за казней я каждый день обходила центр площади.

Я огляделась, встревоженная, что кто-то мог заметить его реакцию. Закон не утверждал, что мы обязаны выражать радость во время таких событий, но привлекать ненужное внимание столь явным отвращением не следовало — вокруг было слишком много граждан, готовых друг на друга доносить.

В конце концов, тот, кого сейчас повесили на площади, считался преступником — врагом королевы, даже шпионом.

А возможно, это был человек, который не стал опускать голову, услышав чужой язык.

Он вновь взял меня за руку, проведя по чувствительной коже на тыльной стороне ладони, где заживала печать клуба.

— Ты точно не передумаешь и не пройдешься со мной? Хотелось бы узнать тебя получше. Думаю, ты нечто большее, чем просто симпатичная девушка с острым языком. — Он улыбнулся, прищурив глаза с почти мальчишеским обаянием. Я постаралась это проигнорировать.

— Нет. Я простая девушка из семьи торговцев. И я опаздываю на работу. — Когда я повернулась, оставив его у столика, голова моя гудела. Я как можно быстрее пересекла зал, а добравшись до служебной двери и войдя в знакомую кухню, сразу ощутила, как мои мышцы расслабляются.

Я и не понимала, насколько была напряжена в его присутствии, я практически окаменела.

И почти все это время сдерживала дыхание.


Вой сирен, взорвавших ночное спокойствие, шел будто изнутри темной спальни. Я подскочила на кровати — тело отреагировало гораздо быстрее мозга. Рядом вздрогнула Анджелина и вытянула руку, вцепившись в меня пальцами.

Я мигнула, пытаясь прогнать сон и понять, что случилось. На улице продолжали выть сирены.

«Это нападение, — постепенно начала сознавать я. — На город напали». Судя по звукам, это была не учебная тревога.

Дверь в спальню распахнулась, ударившись о стену. Я вновь подпрыгнула.

В комнату влетел отец, на ходу бросая мне ботинки и куртку. Мать уже подняла Анджелину и натягивала на нее одежду.

На то, чтобы медлить и раскачиваться, времени не было. Я влезла в рукава куртки.

— Бери сестру и бегом в шахту, — отрывисто и деловито сказал отец.

Мать протянула мне руку Анджелины, и я взяла ее, пытаясь дрожащей ногой попасть в расшнурованные ботинки.

— А вы? Вы с нами не идете?

Опустившись на колени, отец принялся завязывать мне шнурки, а мать гладила волосы сестры. Она поцеловала нас, едва сдерживая слезы.

— Нет. Мы останемся здесь на случай, если придут войска. Если мы с матерью будем здесь, они могут решить, что нас только двое и мы живем одни. — Завязав мне ботинки, он встал и наткнулся на мой встревоженный взгляд. — Тогда, надеюсь, они не станут искать тебя и твою сестру.

Его слова ничего не прояснили — все это вообще не имело никакого смысла. С чего вдруг войска заинтересуются нами, с родителями или без? Зачем им искать двух девочек, двух детей, исчезнувших в ночи?

Я покачала головой, собираясь возразить ему, сказать, что без них я никуда не пойду, но не смогла выговорить ни слова.

— Иди, Чарлина. Быстрее же. — Он подтолкнул меня к дверям. — Нет времени спорить.

Как я ни упиралась, он был сильнее и без труда преодолел мое сопротивление.

Анджелина повисла на мне, обхватив руками шею и сжимая Маффина в побелевшем кулачке. Ее большие глаза были наполнены ужасом.

Под пронзительным, отдававшимся в ушах воем сирен я уступила, понимая, что обязана увести Анджелину в укрытие.

— Мы придем, когда будет безопасно. — Увидев, что я, наконец, иду к дверям, отец смягчился.

За спиной слышались всхлипывания матери.


На улице я влилась в людское море из сотен и тысяч горожан, выбежавших из своих домов. Меня толкало и швыряло во всех направлениях, и я чувствовала, как толпу охватывает паника.

Здесь, на открытом месте, рев сирен оглушал: громкоговорители, стоявшие через каждые сто футов, в подобных ситуациях служили системой тревожного оповещения. Анджелина зарылась в мою куртку, пытаясь спрятаться от резких звуков. Среди воя сирен до меня доносились плач и крики испуганных, отчаявшихся людей, но не было ничего, что указывало бы на военные действия. Ни шума моторов над головами, ни взрывов бомб, ни далеких ружейных выстрелов.

Впрочем, неважно: сирен вполне достаточно, чтобы двигаться дальше.

В городе были специальные убежища, располагавшиеся в церквях, школах и даже в заброшенных переходах под улицами. Именно туда держало путь большинство людей. Там семьи договаривались встретиться на случай, если боевые действия начнутся в опасной близости от дома.

Однако мы с Анджелиной направлялись не в такое бомбоубежище, поскольку отец считал, что эти укрытия чересчур на виду. Они не смогли бы никого уберечь. Их стены не спасут от войск, которые готовились войти в город с востока, или от повстанцев, сражавшихся, чтобы свергнуть королеву Сабару. Иногда людей следовало бояться больше, чем оружия — по крайней мере, в разгар войны. Люди могут быть жестокими, беспощадными, смертельно опасными.

Мы прятались в другом месте. В стволе шахты за городом.

Обхватив Анджелину, я пробиралась сквозь толпу, тяжело стуча ботинками по мостовой, наклонившись вперед и периодически натыкаясь на людей. Чем дальше мы уходили от центра, тем меньше вокруг становилось беженцев, и, в конце концов, мы остались вдвоем, если не считать редких путников, быстро скрывавшихся в ночи.

Мы приближались. Я уже видела окружавшие город стены, выстроенные ради нашей безопасности, чтобы остановить врагов, но теперь ставшие для нас ловушкой. Только они отделяли нас от скрытых за ними шахт.

Я смотрела, как по этим стенам взбираются люди, которые, по всей вероятности, рассуждали так же, как мой отец.

Мы достигли периметра, и теперь между нами и нашей целью высилась бетонная баррикада. Я опустила Анджелину на землю.

— Ты пойдешь первая, — сказала я.

Она напряглась, но возражать не стала. Я подняла ее как можно выше и изо всех сил подтолкнула. Я слышала, как она упала на землю с другой стороны стены, но сейчас было не время чувствовать себя виноватой.

Я начала карабкаться следом, цепляясь ботинками за выбоины в бетоне и подтягиваясь на руках. Почти добравшись до верха, я почувствовала, как моя нога соскальзывает, и больно ударилась правой щекой о предательский бетон. Рот наполнился кровью, глаза мигом заволокло слезами. Я была уверена, что сломала скулу, но не спрыгнула обратно, вцепившись в стену и до боли в мышцах подтягиваясь вверх. Наконец, мне удалось перебросить через стену ногу и вытянуть за собой остальное тело.

По ту сторону было темно; свет городских огней не достигал этих мест.

— Отойди, — сказала я Анджелине, не видя, где она стоит.

Я спрыгнула со стены, тяжело приземлившись на ноги и погрузив руки в сырую траву. Там, в темноте, меня нашла Анджелина: ее маленькие руки коснулись меня всего через несколько секунд после того, как я оказалась на земле. За спиной продолжали выть сирены.

Не теряя времени, я обхватила ее за пояс, подняла, не обращая внимания на ломоту в руках и ужасную боль в щеке, и побежала к шахтам.

Кусты и лозы, выросшие вокруг входа, напоминали призрачные контуры острых зубов. Я ломилась сквозь них, не глядя по сторонам и не думая, что нас может кто-то увидеть. Мне надо было внутрь, в укрытие.

В шахте стояла почти полная темнота, но я не замедлила шага. Вытянув руки, я коснулась скошенных стен. Я знала эти туннели: в детстве мы часто гуляли здесь с Ароном и Брук, исследуя переходы, разбивая лагеря и притворяясь, будто шахты — наше личное королевство.

А сейчас я молила о том, чтобы они послужили убежищем для меня и моей сестры.


После того, как смолкли сирены, мы еще долго оставались в шахте. Раненая щека продолжала пульсировать, следуя ритму сердца, и скоро я поняла, что мой глаз заплывает.

Охваченная усталостью, я закрыла глаза. К наливавшемуся синяку прикоснулись кончики пальцев Анджелины, и прежде, чем я успела ее остановить, моей щеки коснулись ее губы. Поцелуй был легким — так целует мать.

Глядя в темноту, я накрыла рукой ее пальцы, но было поздно. Я уже чувствовала покалывание от ее прикосновения, а боль постепенно начинала стихать.

— Не надо, — прошептала я, радуясь, что сейчас темно, и нас никто не видит. — Нельзя это делать. Нельзя, понимаешь?

Она взглянула на меня, и я возненавидела вспышку боли, которую разглядела на ее лице. Я не хотела напугать ее или отругать. Только уберечь и защитить. Но это прикосновение, напомнившее мне, почему я здесь и почему была ранена, заставило выкинуть из головы сирены, панику и боль.

Мы не могли рисковать раскрытием наших тайн перед кем бы то ни было. Никогда.

— Все в порядке. Теперь мы в безопасности. — Я обняла сестру, и скоро она расслабилась у меня на руках.

В конце концов, Анджелина погрузилась в беспокойный сон, оставив мне небольшой шанс на то, что и я этой ночью смогу поспать. Я устала, обессилела, но страх то и дело выдергивал меня из дремы. Ко всему этому добавлялся постоянный дискомфорт.

Тонкая ночная рубашка под курткой едва сохраняла тепло — Анджелина грела меня лучше. Я прижалась к каменной стене, стараясь не беспокоить сестру, но мою руку свело, а спина и плечи болели.

Я не могла не думать о словах отца: мы должны спрятаться, чтобы приближавшаяся армия не нашла меня и Анджелину. Казалось, в его объяснении чего-то не хватает.

Темноту разогнал свет лампы, отбрасывавший болезненные блики и обжигавший глаза. Но в эту секунду я увидела Арона, а он — меня, и внезапно мы с Анджелиной поняли, что больше не одиноки.

Теперь я могла видеть и других беженцев. Здесь сидели семьи, жавшиеся друг к другу в поисках тепла, и люди, рядом с которыми никого не было. Одних я знала, других — нет. Но сейчас мы были едины, обретя убежище в подземных туннелях.

Арон улыбнулся и быстро покинул свою семью, направившись к месту, где съежились мы с сестрой. Его отец, сплетничавший с соседями, не заметил отсутствия сына, а мачеха была слишком робкой, чтобы об этом сказать.

— Я надеялась, что вы сюда придете, — проговорила я с благодарностью, когда Арон подошел ближе. Вглядевшись в темноту за его спиной, я спросила:

— А где Брук?

Арон покачал головой.

— Здесь ее нет. Может, отец увел ее в одно из городских убежищ?

— Кстати, — я скептически посмотрела на отца Арона, — как твой папа перелез через стену?

И попыталась представить Арона, подсаживающего отца, как я подсадила Анджелину.

— Ты удивишься, каким резвым он может стать, если у него за спиной война. — Брови его поднялись, но я понимала, что он не шутит, и меня это впечатлило.

Арон сел рядом, и я прислонилась к нему, испытав в его обществе такое облегчение, которое вряд ли можно передать словами.

— Как она? — спросил Арон, кивнув на Анджелину.

Я ощетинилась, хотя знала, что в его словах нет никакого подтекста. Если заглянуть в его глаза, в них не будет невысказанного вопроса, почему она всегда молчит, почему не может говорить так, как все дети в ее возрасте. Вопросы, которые тревожили меня всегда и вынуждали думать, что люди могут что-то подозревать, догадываться, что отличия Анджелины этим не заканчиваются.

— Она в порядке, — резко ответила я. А потом добавила, уже не так враждебно: — Просто устала.

Я знала, что Арон поймет.

Мы молча слушали тихие голоса окружавших людей, которые гадали, что может происходить за городскими стенами.

В такие моменты деление на классы исчезало, однако я чувствовала все вариации голосов, интонаций и языков. И хотя я не могла поделиться услышанным с Ароном, мне было понятно каждое слово.

Люди говорили о возможности полномасштабного нападения на город.

Некоторые выдвигали мысль о ложном срабатывании городской системы защиты.

Я надеялась и молила о последнем, не отваживаясь представить ничего иного, поскольку мои родители все еще оставались там.

И вдруг откуда-то из темноты донесся голос, эхом отразившись от каменных стен. А затем еще один, и еще, и вскоре все вокруг уже вставали, повторяя знакомые слова Обета.

Я подняла Анджелину, не желая отпускать ее или будить, и присоединилась к остальным.

— Своим дыханием я клянусь почитать королеву превыше всех остальных.

Своим дыханием я клянусь подчиняться законам нашей страны.

Своим дыханием я клянусь уважать старших.

Своим дыханием я клянусь вносить вклад в развитие своего класса.

Своим дыханием я клянусь сообщать обо всех, кто может, причинить вред моей королеве и моей стране.

Клянусь соблюдать этот Обет, пока дышу.

Сейчас, в такую ночь, эти слова несли больше смысла, чем когда-либо прежде. Не знаю, был ли это страх или патриотизм, но в ту минуту я действительно присягала своей королеве. Молила ее о защите, дать которую была способна одна она.

Потом мы опустились на землю, и разговоры постепенно стихли. Стояла глубокая ночь. Я поддалась усталости и обняла Анджелину, прислонившись спиной к согревавшему меня Арону.

В какой-то момент из выбора сон превратился в неизбежность.


Эхо торжествующих, радостных голосов перекатывалось по коридорам шахты. Эти крики разбудили меня, и я расправила уставшие плечи, разминая затекшие руки и шею. Анджелина уже сидела, делая вид, что нашептывает свои тайны Маффину на ухо.

Я прикоснулась к ее ноге.

— Ты как, нормально?

Она кивнула.

Снаружи сияло солнце, и я легко могла разглядеть проходы, которых достигал дневной свет.

Я взглянула на Арона, до сих пор сидевшего рядом с нами.

— Сюда кто-то приходил?

Он кивнул, и в этот момент я осознала, что из шахты ушли почти все, включая его семью.

Я улыбнулась, глядя на Анджелину, продолжавшую играть с Маффином.

— Что это было? — спросила я. — Из-за чего выли сирены?

— Войска королевы Елены прорвали оборону нескольких небольших городков на востоке. Сирены включили как меру предосторожности, на случай, если они подойдут ближе.

Новости были хорошие — пока что Капитолий находился в безопасности. Кроме того, система оповещения сработала не вхолостую. Тревога была реальной. Значит, сиренам можно доверять.

Еще лучше было то, что скоро за нами должен прийти отец.

— Арон, ты не обязан здесь оставаться. Ты можешь пойти домой, к семье.

Он сморщил нос, взглянув на меня так, словно я молола чепуху, и, покачав головой, ответил:

— Чарли, ты прекрасно знаешь, что без тебя я никогда бы не ушел.

Я действительно это знала — он мог не объяснять.

Ухмыльнувшись, я пожала плечами.

— Забавно. А вот я бы тебя мигом бросила.

Арон не медлил с ответом:

— Врунишка. Ты бы никогда меня не оставила.


Когда нас с сестрой нашел отец, то крепко обнял обеих, пообещав никогда больше не отпускать. Даже Арон заслужил объятие. Отец целовал нас с сестрой, шепча на ухо то слова радости, то извинения. Анджелина засияла от счастья, когда он подбросил ее в воздух и поймал прежде, чем она долетела до земли. Это немного напоминало гризли, играющего с перышком.

А самое главное — мы снова были в безопасности.

На время.

Глава седьмая

Хотя нападение не было настоящим, ситуация в городе изменилась. И изменилась радикально.

Был введен комендантский час. Он начинался не слишком рано и не был железно строгим, однако стал очередным доказательством силы королевы. Нам давали понять, что ее власть крепка, несмотря на провокации повстанцев и их союзников.

Теперь каждый вечер из громкоговорителей доносилось три кратких блеющих сигнала. Они означали, что наступило время, когда каждый должен покинуть улицу и вернуться домой. Нам сказали, что это лишь временная мера предосторожности.

Очередное изменение, к которому мы, в конце концов, привыкли, как привыкали ко многим за последние дни, недели и месяцы. Привыкание было ключом к выживанию.

Я пыталась расспросить родителей о той ночи, узнать, почему они не пошли со мной и Анджелиной. Почему они вытолкнули нас на улицу, несмотря на угрозу военных действий. На мои отчаянные расспросы отец реагировал равнодушно, говорил, что я преувеличиваю, то и дело напоминая, что реальная опасность нам не угрожала и все было в порядке. Но ведь он не знал, что будет именно так. Мать просто меняла тему, пока я, в конце концов, не махнула на это рукой.

После тревожной ночи жизнь постепенно вошла в повседневное русло, но еще несколько дней в атмосфере города витало ощущение угрозы, невидимой крадущейся опасности, из-за которой наши страхи усиливались, заставляя нас всех быть слегка настороже.

Я, как и остальные, тоже поддалась их влиянию: они поглощали мои мысли и диктовали поступки. Я чаще обдумывала свои дела, просчитывала реальные и воображаемые риски.

Но такую бдительность можно было поддерживать лишь краткое время, после чего она становилась менее суровой, и ее внешний слой шел трещинами, уступая место обычному поведению и привычным мыслям. Скоро я начала думать о вещах менее пугающих, чем угроза войны, не таких напряженных, как ночной оглушающий вой сирен, и более… интимных. Хотя от этого не менее тревожных.

Макс.

Я не уследила, когда он начал возвращаться в мои мысли, но теперь, вне всяких сомнений, он был там. И отвлекал меня. Я думала о нем в самые неподходящие моменты, представляя, где он может быть и что делать.

Я не видела его с тех самых пор, как встретила утром в ресторане, когда потребовала, чтобы он оставил меня в покое, и теперь анализировала нашу встречу, вновь и вновь обдумывая его слова и действия. Я проигрывала в голове звук его голоса, и это, возможно, была любимая часть нашего краткого разговора.

Мне всегда нравились голоса. Слова имели смысл, а голоса отражали эмоции.

Я думала и о других его качествах, которые легко могла вспомнить. Он был симпатичным, высоким, прямым, и меня влекло к нему, несмотря на страх. Очевидно, притяжение подобного рода не имело классовых границ.

Однако я знала — пусть даже никто мне об этом не говорил, — что Макс не принадлежит к моему классу. Или, скорее, я не принадлежу к его. Я была уверена, что его класс выше.

Однако выдавал Макса не диалект, поскольку, хотя это казалось невозможным, я никогда прежде не слышала его язык.

Впрочем, это было неважно — закон есть закон. В реальности, в мире за пределами моих детских фантазий, нам можно было общаться, но только в рамках самых поверхностных или подчиненных отношений.

Однако имелись в нем и такие черты, которые нравились мне гораздо меньше. Его окутывала аура самоуверенности.

Это его качество, гордость подобного рода, напоминало о детишках из Академии, а высокомерие я терпела с трудом.

Впрочем, мысли о Максе отошли на второй план, когда моя жизнь — школа и работа — вернулась в привычную колею. За повседневными делами проблемы страны и война, которую мы вели, забывались быстрее.

И так же быстро забывалась война, что разыгрывалась во мне самой.


Бруклин и Арон ждали меня на площади. Протягивая Арону сумку, я мысленно улыбалась. Жизнь постепенно возвращалась в норму.

По пути Арон толкнул меня локтем, настороженно хмурясь.

— Это кто? — спросил он неожиданно тихим голосом.

Я взглянула на него с недоумением.

— Не смотри, — пробормотала Бруклин, беря меня под руку и склонившись, чтобы говорить тихо, как Арон. — Вон там, — кивнула она. — Тобой интересуется какой-то красавчик, никак не может отвести глаз.

Арон рассердился и перешел на паршон, тем самым сузив круг людей, которые могли бы нас подслушать.

— Это не смешно, Брук. Он идет за нами с тех самых пор, как мы ушли с площади, причем следит только за Чарли. Может, мне ему сказать, чтобы отвалил? — Несмотря на эти слова, он продолжал идти к школе, что делало его угрозу всего лишь бравадой.

Я бросила взгляд на мостовую, заполненную множеством людей.

Лица сливались и смешивались, и найти того, о ком они говорили, было невозможно. Я искала, всматривалась, пытаясь обнаружить тех, кто смотрел в моем направлении, но таковых не было. Каждый шел, погруженный в собственные мысли, глядя под ноги, разговаривая со своими спутниками или любуясь товарами в витринах магазинчиков. Никто из них на меня не смотрел.

И только я начала отворачиваться, подумав, что Арона подвело его излишне активное воображение, как в поле моего зрения попал человек, которого они имели в виду.

Это был Ксандр.

Его лицо появилось всего на миг, и я едва его не пропустила. Но краткого взгляда оказалось достаточно. Я приподнялась на цыпочки, стараясь получше его разглядеть, однако он уже исчез.

Я подумала, не перейти ли мне улицу вслед за ним, чтобы спросить, почему он так внезапно пропал в клубе… и неизвестно ли ему что-нибудь о Максе? Но это были всего лишь мысли: я знала, что никуда не пойду. Если б он хотел со мной поговорить, то не стал бы прятаться, когда я его заметила.

Я заговорила на англезе, надеясь, что Брук и Арон не услышат в моем голосе разочарования.

— Ну, кто бы это ни был, он ушел.

Бруклин взяла меня под руку.

— Давай, Чак, — сказала она, выдумав мне очередное прозвище. — Нам пора, или мы опоздаем.

Несмотря на свои решительные заявления, Арон ушел вперед без нас, и нам пришлось его догонять.

Нет, это не мог быть Ксандр, решила я, постаравшись убедить себя, что видела только то, что хотела видеть, и он был прихотью моего воображения. Что здесь делать Ксандру? Почему именно сейчас?

Он не походил на человека, который интересуется рынками.

— Слушай, Брук, — сказала я, когда мы, наконец, догнали Арона. — Не называй меня Чак.


Прозвенел последний звонок, и я стояла под большим тенистым деревом у школы, ожидая Бруклин и Арона. Над головой изгибались узловатые ветви, бросая черную тень на мою светлую кожу и защищая от ослепительного солнца.

Голос, прервавший мои размышления, стал нежным шелком для ушей и наждачной бумагой для нервов.

— Надеюсь, ты ждешь меня, — произнес Макс.

От неожиданности я подпрыгнула и отпрянула к стволу дерева: он был последним человеком, которого я ожидала увидеть около школы.

— Что ты тут делаешь? — спросила я, повернувшись, и тут же замолчала.

— Почему ты меня всегда об этом спрашиваешь? — В его голосе скрывалась насмешка, оставаясь в глубине и никогда не поднимаясь на поверхность. Кроме меня, ее никто бы не заметил. В конце концов, голоса — мой конек. — Что? В чем дело?

— Ты служишь в армии? — Я кивнула на его одежду, не в силах отвести взгляд. Он был одет в темно-зеленую военную форму, чьи золотые пуговицы блестели даже в тени дерева.

Его улыбка исчезла.

— Да, я служу в армии. Это лучший способ семейного протеста, какой пришел мне в голову.

Я нервничала, однако была заинтригована ответом и посмотрела в его темно-серые глаза.

— Твоя семья не хотела, чтобы ты служил?

— Нет, они совершенно точно этого не хотели.

Я взвесила новую информацию, соотнесла ее с языком, который прежде никогда не слышала, и вновь подумала, кто же он такой и откуда взялся.

А потом нахмурилась, вспомнив, как он отреагировал на аплодисменты, раздавшиеся на площади у виселиц.

— Если ты в армии, как объяснишь то утро в ресторане моих родителей? Ты аж подскочил, когда толпа завопила.

Его ответ стал для меня неожиданностью. Он усмехнулся:

— Думаешь, армия сделала меня бездушным?

— Нет, но я… — А что я? Я удивлялась, что кто-то в армии не поддерживает решение королевы вешать и обезглавливать нарушителей закона? Разве он не мог иметь собственного мнения, собственных чувств?

Я огляделась, волнуясь, что кто-то мог подслушать наше обсуждение королевской политики. Не стоило говорить об этом на людях, прикрываясь только низкими ветвями дерева. Однако увидела я нечто гораздо более поразительное. На другой стороне улицы стояли двое мужчин, напугавших меня своим странным языком, — гиганты, возвышавшиеся над обычными городскими жителями.

Мое сердце забилось чаще.

— Зачем они здесь? — обвиняюще спросила я, кивнув в их сторону.

— Все нормально. — Его темные глаза пристально меня разглядывали. — Я попросил их подождать. Не бойся.

Я выпрямила плечи.

— Чего мне бояться? — Однако вопрос был абсурдным. Даже оставаясь на другой стороне оживленной улицы, они меня пугали.

— Не волнуйся на их счет, они совершенно безопасны. Правда, — ответил он и протянул мне руку.

Я наблюдала, как она движется к моему кулаку, обхватившему ремешок висевшей на плече сумки с учебниками, как его пальцы легко поглаживают мои. Наверное, я должна была отойти назад — если понадобится, пройти сквозь дерево, — и соблюсти между нами правильное расстояние, но почему-то не могла сдвинуться с места.

— Я надеялся проводить тебя домой. И пожалуйста, не говори на этот раз «нет», — сказал он тихо.

Я хотела сказать «нет» — должна была, поскольку это казалось разумным, — но неожиданно для себя ответила:

— Я… я даже не знаю, кто ты такой.

И постаралась не обращать внимания на свое стремление приблизиться к нему, а не отойти подальше.

Теперь его улыбка была открытой, словно он одержал маленькую победу.

— Ты знаешь больше, чем я знаю о тебе. По-моему, ты даже не сказала, как тебя зовут.

Я поперхнулась, и когда, наконец, ко мне вернулся голос, он оказался не громче шепота.

— Чарли Харт, — ответила я. Представляться ему было странно.

— Чарли? Это как Шарлотта?

Он вновь протянул руку, и на этот раз я вложила в его ладонь свою и пожала. Это не было настоящим рукопожатием — скорее, он просто взял меня за руку. Но я его не остановила.

Я покачала головой, почти утратив дар речи.

— Как Чарлина, — наконец, ответила я.

А потом его большой палец легко, почти неощутимо провел по моей ладони.

Однако я заметила это движение. Не заметить его было невозможно.

Я выдернула руку, испугавшись ощущения, возникшего у меня в животе.

— Макс. — Я впервые произнесла это имя, словно пробуя его на вкус. А потом, обеспокоившись, что говорю слишком страстно — прямо как Брук, — спросила: — Почему ты все время оказываешься рядом? Ты за мной следишь?

В этот момент нас прервали Арон и следовавшая за ним Бруклин.

Кажется, Брук не запомнила Макса с того вечера в ресторане и в клубе, но разве что-то могло остановить ее от нового знакомства? Она откровенно оглядела его с ног до головы, оценила военную форму, и ее глаза наполнились таким обаянием и искушением, что я подумала: есть ли мужчина, которому под силу противостоять ее чарам?

— Кто твой приятель, Чак? — Она вздернула голову, но на самом деле разговаривала не со мной. Думаю, для нее не имело значения, что я стою рядом и что я целый день просила не называть меня этой кличкой.

Я не должна была ничего чувствовать — ведь мы с Максом были едва знакомы, — однако ощутила мгновенную вспышку ревности — до сих пор неизвестное и очень неприятное чувство.

Арон выбрал другой подход, не обратив на Макса никакого внимания.

— Вы идете? Я сказал папе, что сразу после школы приду в магазин.

— Твой папа — осел, — заявила Брук, не сводя с Макса алчного взгляда, и протянула ему руку. — Меня зовут Бруклин.

— Макс, — представился тот, пожав ее ладонь, однако его движение было быстрым и уверенным, и внезапно я заметила в нем осторожность.

Но все же моя спина окаменела.

Арон не уступал, бросив на Макса косой взгляд.

— Неважно, что ты думаешь о моем отце, — сказал он Брук. — Я все равно должен быть в магазине. Так вы идете или нет? — И он потянулся за моей сумкой.

Но его опередил Макс, ухватив ремешок прежде Арона, и сумка скользнула с плеча прямо ему в руку.

— Вообще-то, если вы не против, я бы хотел сегодня проводить Чарли. — Он произнес мое имя так, будто мы старые друзья и хотим поболтать.

Арон недовольно взглянул на Макса и спросил у меня:

— А чего хочешь ты?

Я посмотрела на Макса. При знакомстве с Бруклин в нем проснулась осторожность, но когда он перевел взгляд на меня, я почувствовала, как он раскрывается. Я не знала, хорошо это или плохо.

Пожав плечами, я ответила:

— Все нормально. Идите, мы за вами.

Плечи Бруклин опустились, и я решила, что теперь она снова на меня разозлится. Они пошли вперед; Арон, как обычно, нес ее учебники.

— Готова? — спросил Макс, повесив на плечо мою сумку. На нем она казалась необычно маленькой, и я бы не удивилась, если б его рука не пролезла под ремень.

Он тронулся с места, и я направилась следом, размышляя о том, что собираются делать его друзья, тоже одетые в темно-зеленую военную форму. Спустя несколько секунд они начали идти, подстраиваясь под нашу скорость и соблюдая дистанцию. Это было жутковато, словно у нас появились самостоятельные тени.

— Они всегда за тобой ходят? — спросила я, наблюдая, как люди поспешно убираются с их пути.

Макс пожал плечами, словно его ответ ничего не значил.

— Обычно мы вместе, но я попросил нас не беспокоить. Я же говорю, они безопасны.

Глядя на двух мужчин, я засомневалась в правдивости его слов, однако в голосе Макса слышалась искренность, и я доверилась ей. Пока они оставались позади, на другой стороне улицы, я решила, что их присутствие — всего лишь странность. Кроме того, глядя на Макса, о них легко было позабыть.

Надо прекращать это занятие и больше не смотреть на него.

Он взял меня под локоть, положив пальцы на внутренний сгиб руки. Это был знакомый жест, словно нам хорошо друг с другом. Однако все оказалось не так… я чувствовала, как от локтя к плечу и до самых пят распространяются электрические токи. Между нами не было ничего хорошего.

И эти прикосновения — с ними тоже надо заканчивать.

Но не сейчас. Позже.

Не знаю как, но я умудрилась вспомнить вопросы, которые собиралась ему задать. Подняв голову, я всмотрелась в его профиль.

— Как ты меня нашел? Как узнал, в какую школу я хожу?

Он ответил без колебаний:

— В городе не так много школ для торговцев, а эта — ближайшая к вашему ресторану.

Действительно, Школа 33 была одним из трех учебных заведений для торговцев, находившихся в стенах Капитолия — остальные разбросало по всей стране.

— Тогда зачем? Почему я?

— Я уже говорил. Ты меня интригуешь. — Он посмотрел на меня сверху вниз и свободной рукой убрал с моей щеки прядь волос. Прикосновение его пальцев прочертило на коже огненную полосу.

— Ты красавица, — тихо проговорил он на незнакомом языке. Конечно, он не догадывался, что я его понимаю.

— Не надо этого делать.

— Чего именно?

— Так со мной говорить. — Сейчас, когда он дразнил меня этими словами, я не стала отворачиваться, хотя их смысл заставил меня покраснеть.

— Почему?

— Потому что это незаконно. Я из семьи торговцев, а ты вынуждаешь меня нарушать закон, если говоришь на любом языке, кроме паршона и англеза. И ты прекрасно это знаешь, — сказала я, рассерженно глядя на него и ожидая, что он возразит.

— Я не заставляю тебя никуда смотреть. Ты сама делаешь выбор. Любое нарушение закона — это только твое решение.

Я не понимала, шутит он или говорит серьезно, и внезапно почувствовала себя в ловушке собственных поступков. Трудно было не обращать внимания на его военную форму.

Я встала, прищурилась, и он отпустил мой локоть.

— Ты прекрасно знаешь, что делаешь, — обвиняющим тоном сказала я. — Ты сам ко мне пришел. Я тебя не искала. И не считала тебя интригующим…

Он тоже остановился.

— Чарли, я просто пошутил. Меня не волнует, что ты слышишь, а что — нет. Я просто хочу получше тебя узнать. — В его глазах вспыхнуло что-то настоящее, честное и сильное. Затем на губах появилась хитрая улыбка. — И не хочешь ли ты сказать, что я совсем тебя не заинтересовал?

Это меня смутило. Обычно я гораздо лучше контролирую свои эмоции. Однако с Максом все оказалось иначе. С ним я ни в чем не была уверена, потому что он был прав. Я заинтересовалась. И этот интерес выходил за рамки простого увлечения.

Однако прежде, чем я успела задать вопрос о его языке, он застиг меня врасплох, быстро повернувшись и низко наклонив голову.

В это время мимо нас проходила группа людей. Я бросила на них взгляд, пытаясь понять, почему Макс от них отвернулся.

Это были пятеро военных в синей шерстяной форме гвардейцев. Они оказались ниже его по званию и выпрямились в знак уважения, несмотря на то, что Макс не обращал на них внимания и даже не поднимал глаз.

Он стоял, повернув голову, но это не имело отношения к классу, поскольку на военных классовая система не распространялась. Пока они находились на службе, их разделяло только звание.

Один из мужчин посмотрел на меня, и я почувствовала, как все внутри переворачивается — так смотрел вышибала в «Добыче».

Из-за присутствия Макса он лишь скользнул по мне взглядом, и я была за это благодарна. Все-таки мы с Бруклин разные. Я предпочитала не выделяться.

Несколько секунд в напряженной тишине мы ждали, пока военные пройдут.

Когда они удалились, Макс вновь схватил меня под локоть и потащил прочь с оживленной улицы к менее людным переулкам.

Я должна была испугаться, оставшись с ним наедине, — все-таки он был незнакомцем. Но я не боялась.

— Что там произошло?

— Что произошло где? — Он хмурился, таща меня за собой до тех пор, пока мы не оказались вдали от пешеходов. Наконец, он замедлил шаг.

— Почему ты не смотрел на тех людей? — Я остановилась и скрестила руки на груди, не собираясь двигаться с места.

Он поднял брови.

— Не понимаю, о чем ты.

— Все ты прекрасно понимаешь.

Явно волнуясь, он провел рукой по волосам.

— Мы можем пойти дальше? Клод и Зафир заметят, что я их потерял, и будут нас искать.

При упоминании двух других мужчин по коже у меня побежали мурашки, но я не обратила на них внимания. Мне хотелось знать, почему он так странно повел себя при виде гвардейцев.

— Сначала ответь на вопрос.

— У тебя слишком живое воображение. Давай забудем.

Он лгал. Не знаю, как я это поняла, но он мне лгал, а я хотела знать правду.

— Почему? Ты опасен? Ты преступник? Что ты скрываешь?

Он недовольно посмотрел на меня.

— Ты — единственная, кто здесь нарушает закон. Единственная, кто не отворачивается, когда я говорю с тобой на… — Он смолк прежде, чем успел закончить свою мысль. — И ты единственная, кому надо быть осторожнее. Особенно если ты понимаешь, что я говорю.

Мое сердце заколотилось, руки задрожали: он больше не скрывал своего мнения, а я могла больше не предполагать, что он что-то подозревает.

Он знал.

Я не должна была ему доверять. Не должна была позволять ему уводить меня от друзей, с оживленных улиц в центре города.

Внезапно Макс превратился во врага. Я развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги, зная только, что не могу рисковать встречей с его огромными приятелями. Поэтому я мчалась в противоположном направлении, по длинной и пустой улице.

— Чарли, погоди! — огорченно крикнул Макс, однако я слышала, что он меня не преследует. — Чарли! Не убегай! Давай поговорим об этом!

Но я продолжала бежать, громко стуча ботинками, пока не перестала слышать его слов. Особенно тех, которые не должна была понимать.

Глава восьмая

Весь вечер я с трудом притворялась вежливой, натужно улыбаясь посетителям ресторана. Разговаривать было почти невозможно.

Меня охватил угрюмый настрой. Я злилась и была испугана. Трудно даже представить последствия раскрытия моей тайны. Никто, кроме родителей, не знал, на что я способна.

И никто не должен об этом знать.

Но с появлением Макса все изменилось: я не понимала, как он об этом узнал, что такого я сделала, чтобы себя выдать. Я не реагировала на его незнакомые слова и никак не подтверждала, что понимаю их.

Кроме того, я до сих пор не знала, на каком языке он говорил. Я ведь не должна была отличать один язык от другого. От меня требовалось понимать лишь то, что он не был ни паршоном, ни англезом.

Однако Макс это вычислил — и меня тоже. Как ему удалось?

Он сказал, что я его заинтриговала, но почему? Может, он увидел что-то, указывавшее на мою необычную способность расшифровывать слова, на то, что я понимаю любой язык?

Должно быть, тем вечером в клубе я вела себя слишком открыто, и мой страх был очевиден.

Но какое ему до этого дело? Почему он меня искал?

Голос отца прервал мои размышления, и я смутилась из-за собственной глупости, радуясь, что ему ничего не известно о занимавшем меня предмете.

— Чарлина! Ты слышала, что я тебе сказал?

— Извини, что? — Я постаралась скорее избавиться от мыслей о Максе. Пора было прекращать о нем думать. Ему нельзя доверять. Нельзя подвергать себя такой опасности.

— Тебя кто-то спрашивает, — сказал он с раздражением, вынужденный повторять свои слова дважды. В руках у него были подносы с едой. — Он ждет тебя у задней двери. И поторопись. Сейчас не перерыв.

В животе скрутился комок. Ведь Макс не пришел бы сюда?

Но я не могла представить себе никого другого. Ни Бруклин, ни Арон не станут дожидаться меня у задней двери. Оба пользовались главным входом и вели себя так, словно это был их ресторан. Моя мать обычно усаживала их за столик и, пока они меня ждали, приносила что-нибудь поесть.

Надо было решать, идти ли мне узнавать, кто меня спрашивает, или нет, но за мной пристально наблюдал отец, и выбора не оставалось. Если это Макс, я собиралась его выпроводить. Дать ему понять, что он не должен возвращаться.

Я выскользнула в кухню. Ее знакомые запахи не уменьшили мою тревогу.

Задняя дверь оказалась закрыта: отец поступил довольно грубо, захлопнув ее перед человеком, ожидавшим в переулке. Вероятно, это был урок тому, кто посмел спрашивать меня во время рабочей смены.

Глубоко вздохнув, я взялась за ручку. Не знаю, была ли я готова увидеть его вновь?

Я открыла дверь.

И поразилась до глубины души.

Прямо на меня смотрел друг Макса, гигант Клод.

Точнее, смотрел он на меня сверху вниз. Испугавшись, я попятилась и едва не упала. Сердце колотилось так, что едва не выскакивало из груди.

Взяв себя в руки, я постаралась сделать вид, что ничего не произошло, хотя всё же огляделась, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь мою неловкость.

На меня смотрели все, кто был в тот момент в кухне, включая мать, которая, раскрыв от удивления рот, вытирала руки о фартук.

Я повернулась к Клоду, заставив себя посмотреть в его ярко-зеленые глаза и хотя бы притвориться, что не боюсь встретиться с ним взглядом.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила я.

Мой голос дрожал так, что разобрать слова было почти невозможно.

— Мне сказали, что это твое. — И он протянул мне сумку. В его огромной руке она казалась маленькой, почти игрушечной. — Макс просил вернуть ее тебе. — Его голос прогремел на всю кухню, словно ему было тесно в столь маленьком пространстве. Другие звуки стихли, и даже не оборачиваясь, я понимала, что все сейчас смотрят на меня.

Я взяла сумку, стараясь, чтобы рука не дрожала.

— Спасибо.

Ничего не ответив, он развернулся и пошел прочь. Я бы не удивилась, если б под его ногами дрожала земля, но, конечно, ничего подобного не случилось.

Это был просто человек. Очень большой человек.

Я смотрела, как он уходит, не готовая встретиться с любопытными взглядами служащих. Или моей матери.

Кроме того, я пыталась разобраться в своих чувствах, испытывая огорчение, что ко мне пришел Клод, а не Макс, и смущаясь из-за подобных мыслей.

Я постаралась втолковать себе: хорошо, что приходил не Макс. Он наверняка понимал это, иначе не послал бы вместо себя Клода.

Но лучше мне от этих мыслей не стало.


Вечером, уже в комнате, я открыла сумку. Анджелине было пора спать, но, как это часто случалось, она еще бодрствовала, надеясь, что я ей почитаю.

— Только если ты будешь лежать тихо. Не хочу, чтобы меня обвинили, будто я мешаю тебе заснуть, — прошептала я, зная, что мать разделит нас, если узнает, как часто я читаю сестре. — И не жалуйся, если потом у тебя будут кошмары, — предупредила я, вытаскивая учебник истории.

Анджелина, чьи голубые глаза были полны уверенности, кивнула.

Я улыбнулась, заметив на ее лице нетерпение.

— Ложись. И хотя бы постарайся заснуть, — сказала я и начала объяснять то, что мы проходили в школе, как это делали наши учителя. — Революция Правителей — это краткий период истории Лудании, когда монархию свергли, и мы управляли государством сами, при помощи избранных лидеров. — Сейчас я читала главу из учебника, написанного на паршоне. — Такую идеалистическую концепцию широко поддержали массы, восставшие против королевы Эйвонли и остальной семьи Ди Хейс. Это было время насилия, и королевской семье приходилось скрываться, поскольку за ее членами охотились, арестовывали и убивали на площадях, удовлетворяя народную жажду крови.

Я взглянула на Анджелину. Я бы не стала рассказывать четырехлетней девочке такие истории, если б она уже их не знала. Мы на них выросли, слыша эти рассказы с раннего детства. Революционеры в истории нашей страны бывали не раз, а потому нам следовало понимать: наше выживание зависит от наличия на троне королевы.

Придвинувшись к Анджелине, я поежилась, представив, каково было тогдашней знати, которой приходилось прятаться или погибать от рук своего народа, собственных подданных. Низложенные аристократы, горевшие на кострах, повешенные или обезглавленные.

Я продолжала читать, зная, что она ждет.

— Их состояния были разграблены, дома, и земли разделены между новыми правителями, любые напоминания о бывших монархах — статуи, флаги, картины, монеты — уничтожались; от их существования не осталось и следа.

На странице приводилась картина бывшей правящей семьи — фотографий не сохранилось. Анджелина прикоснулась к рисунку, очертив пальцем изображение девочки одного с ней возраста, которая, возможно, была убита только из-за своего родства с королевой.

Меня передернуло: в истории нашей страны случались темные времена.

— Несмотря на весь идеализм, люди, оказавшиеся под властью новых правителей, не испытали облегчения. Старые налоги сменились новыми. Королеву, обладавшую огромным могуществом, сменил президент с еще большим влиянием.

Анджелина вопросительно посмотрела на меня. Я прекратила читать и постаралась объяснить, что это значит, на англезе.

— Поскольку лидером мог стать любой, независимо от происхождения, повсюду распространялась коррупция. Выборы фальсифицировались, налоги росли, чтобы обеспечить тех, кто находился у власти. Перевороты становились все более кровавыми. Королевы других стран, у которых была настоящая власть, не поддерживали новый режим, поскольку лидеры происходили не из королевских семей. — Я посмотрела на нее. — Королевы у нас не было, и Лудания оказалась изолированной от мира. Мы не могли торговать, и народ скоро понял, что наша страна не так самодостаточна, как казалось: нам были нужны товары, которые производились в других местах. Глупо полагать, что правителем мог стать простой смертный. Сперва начался голод, а потом, почти сразу, болезни.

Я улеглась рядом с Анджелиной; книга была мне больше не нужна, поскольку о следующих событиях нам рассказывали столько раз, что я помнила их дословно. Дыхание сестры стало глубже и тяжелее: она продолжала слушать, но все больше погружалась в сон.

— Для Лудании это стало поворотным моментом, — прошептала я, почти касаясь губами ее щеки. — Недовольство новым режимом росло, жертв становилось все больше. Кладбища были переполнены, и многих покойников приходилось сжигать: дым образовывал черные облака, от которых задыхалась провинция. Люди требовали изменений, возврата к правителям прошлого. Но их не было. Все они стали жертвами революции.

Последние слова я произнесла медленно, тихо, и глаза Анджелины закрылись, сдавшись, наконец, во власть сна.

Но это было неважно: она знала, чем все закончится. Мы все знали.

Тайные группировки, стремившиеся сбросить новую «демократию», разослали в другие страны свои просьбы, а шпионы начали искать представителей королевской династии, тесно связанных со старым троном.

Нам требовался новый лидер. У страны должна быть королева.

В конце концов, она нашлась. Нашлась та, что пожелала занять трон и увести страну с пути саморазрушения.

Это была сильная женщина — так гласит история, — королевского происхождения и царственного облика. Когда ее войска без труда разбили самодовольную, плохо обученную правительственную армию, она проявила милость к своим предшественникам, казнив их непублично и по возможности безболезненно.

Столь властную королеву легко приняли монархии соседних стран, и вскоре санкции против Лудании были сняты, восстановлена торговля и старые связи. Наш народ перестал голодать.

После этого была введена классовая система. Ее создали для того, чтобы предотвратить возможные восстания, чтобы люди жили в своих социальных группах, и мысли о бунте не смогли преодолевать их границ.

Язык превратился в инструмент, с помощью которого разделение завершилось. Говорить и даже узнавать язык другого класса стало незаконно. Это был способ хранить тайны, насаждать власть и контролировать менее… значимых.

Все случилось несколько веков назад, когда у городов еще были имена, и хотя кое-что с тех пор изменилось, классовая система и монархия оставались нетронутыми. Сейчас они были сильнее, чем когда-либо прежде.

Слова создали окончательный барьер. По закону, можно было говорить либо на англезе, либо на языке своего класса. Любой, кто проявлял склонность к другому языку, приговаривался к смертной казни. Столь жестокие меры эффективно сдерживали людей.

Спустя сотни лет мы утратили способность понимать языки других классов и знали только свой собственный. Мы перестали понимать нюансы чужих диалектов.

Но даже если люди были бы равны, я все равно от них отличалась, поскольку понимала все языки. Моя способность не ограничивалась словами, произнесенными вслух. Я понимала все способы коммуникации, включая визуальные и тактильные.

Однажды отец взял меня в музей, один из тех немногих, что не был сожжен дотла во время революции, чтобы показать, каким был мир, когда наша страна жила как единая нация. Возможно, не всегда спокойно, но без разделений кастовой системы.

В музее мы увидели прекрасные рисунки, с помощью которых общались древние цивилизации… искусные наброски, которые, по словам нашего экскурсовода, были переведены на англез.

Когда он их прочел, я поняла, что он ошибается — перевод был неверным.

Я понимала, о чем эти превосходные слова-изображения говорили на самом деле. Я знала подлинное значение рисунков и объяснила его, раскрыв истинное содержание послания наших предков.

Разозленный гид настоял на том, чтобы я признала свою ложь и попросила прощения за непокорность. Отец прикрыл свой страх смущением и извинился перед взбешенным экскурсоводом, сославшись на мое бурное воображение. Он называл меня капризной и невоспитанной, скорее уводя прочь из музея, от интересных слов, пока гид не обнаружил, что моя интерпретация верна.

Пока он не потребовал арестовать меня за понимание языка, который я не имела права знать.

Сперва меня отчитали за выходку, а потом крепко обняли от страха и облегчения.

Отец вновь напомнил, как опасно раскрывать перед людьми мою способность.

Перед любыми людьми.

Всегда.

Мне было тогда шесть лет, и второй раз в жизни я видела, как мой отец плачет.

Впервые это случилось, когда мне было четыре года и он убил человека.


Дверь открылась, и в комнату скользнул темный силуэт матери, неся с собой аромат выпечки, впитавшийся в ее кожу за долгие годы работы в ресторане.

Она кивнула на Анджелину.

— Ты тоже должна спать, Чарлина. Завтра в школу.

— Знаю, я почти закончила, — ответила я на англезе и закрыла книгу, поскольку все равно не могла больше на ней сосредоточиться.

Она села рядом, убрала волосы с моего лица и провела по щеке тыльной стороной ладони.

— Ты выглядишь усталой.

Я не ответила, что усталой выглядит она. Что ее светлая кожа увяла, а некогда прямая спина согнулась. Невозможно было согласиться, что моя мать рождена для такой тяжелой жизни.

Возможно, никто для нее не рожден.

Я кивнула:

— Так и есть.

Она поцеловала меня в лоб, и я вдохнула знакомый запах теплого хлеба. Запах моей матери. А потом она забрала книгу у меня из рук.

В это мгновение из книги вылетел вложенный между страницами листок бумаги и упал на тяжелые покрывала, служившие нам одеялом. Мать его не заметила, отвернувшись, чтобы положить книгу на столик, и я взяла лист.

Мне сразу стало ясно, что положила его туда не я.

А когда я прочла, что там было написано, то задохнулась от потрясения.

— В чем дело, Чарлина? — спросила мать.

Я покачала головой, спрятав бумажку под одеяло и крепко сжав кулак.

Она подняла брови, словно собираясь повторить вопрос, но в этот момент с улицы донесся знакомый сигнал, напоминавший, что настало время возвращаться домой и пребывание на улицах незаконно. Когда она повернулась ко мне, от любопытства не осталось и следа, и она погасила стоявшую на столике лампу.

— Спокойной ночи, Чарли, — произнесла она на англезе, удивив меня, поскольку обычно не говорила на нем в стенах дома.

— Спокойной ночи, мама, — ответила я с хитрой улыбкой, в свою очередь, удивив ее тем, что сказала это на ее любимом языке.


Когда дверь за ней закрылась, я вновь зажгла лампу.

Мне надо было прочесть это еще раз.

Или даже два раза… три… или еще пятьдесят, думала я, вытаскивая скомканную бумажку и аккуратно расправляя ее.

Там, где мои пальцы стискивали лист, пряча его от матери, на бумаге появились новые складки.

Я взглянула на слова, недоумевая и пытаясь разобраться в своих чувствах. Все мышцы моего тела были напряжены. Волосы на руке встали дыбом.

Я вновь прочла записку, крепко запоминая фразу. Затем вернула лист в книгу и погасила свет.

Прислушиваясь к сонному дыханию сестры, я размышляла, каково это — слышать такие слова, а не просто читать их. Слышать тихо произнесенными в ночи.

На любом языке.

Глава девятая

Я не могла заставить себя снова взглянуть на нее. Следующие несколько дней я даже не дотрагивалась до записки, лежавшей в школьном учебнике.

Я была слишком испугана. Слишком встревожена этими словами — словами, наполненными смыслом и обещанием того, что не было произнесено.

Я его боялась.

Тщетно я пыталась сосредоточиться на уроке и на стоявшем перед нами учителе. Даже после многих лет преподавания одного и того же он страстно рассказывал об истории нашего народа, о классе торговцев.

Наши школьные предметы были разделены на блоки, в которые входило три часа истории: один час — история класса торговцев и наше место в обществе, один час — история страны, и еще один — мировая история, полная сведений о древних аристократах, демократах и диктаторах, появлявшихся и исчезавших до Времени Правителей.

Кроме этого, мы изучали торговое дело, бухгалтерию и экономику. Среди предметов по выбору были искусство, наука и кулинария. Однако все эти лекции служили общей цели — воспитанию качеств, необходимых торговцам. Изучая искусство, мы узнавали о тканях, посуде и графике, обо всем, что можно создать и продать. Эти уроки подготавливали нас к определенному месту в обществе.

Я почти не записывала лекцию, притворяясь, будто рассказ учителя интереснее того, что скрывалось в моем учебнике под партой.

Подвинув ногу, я случайно задела свою кожаную сумку, и ее содержимое рассыпалось по полу. Я наклонилась собрать карандаши и выскользнувшие тетрадные листы, аккуратно возвращая все на свои места. И тут мой взгляд упал на свернутую записку, высунувшуюся из-под обложки книги, куда я ее спрятала.

Проведя кончиками пальцев по линованной поверхности, я почувствовала, что моя кожа будто наэлектризовалась, и пальцы потянули ее наружу.

«Нельзя», — сказала я себе, словно со стороны наблюдая за тем, как записка появляется из книги. Я старалась подавить предвкушение, возникшее в тот самый момент, когда я говорила себе, что не стоит на нее смотреть.

Записка не заслуживала моего внимания. А он не заслуживал того места, которое уже занимал в моих мыслях.

Я огляделась, не следит ли кто, как я под партой читаю записку, которую помнила наизусть.

Никто на меня не смотрел.

Я развернула ее, живо представляя четыре слова, написанные на свернутом листе бумаги. Четыре слова, которые я помнила наизусть. Четыре слова, значившие для меня больше, чем следовало.

Я отвернула верхнюю треть бумаги, затем нижнюю, специально не вглядываясь в записку.

Мое сердце замерло.

А глаза сосредоточились на буквах.

«Я обещаю тебя беречь».

* * *

Остаток дня я пыталась выкинуть из головы содержание записки, компенсировать тот вред, что нанесла себе, решив снова прочесть ее. Казалось, мне никогда не избавиться от этих слов: их будто вырезали в моей плоти, и раны болели и кровоточили. От смысла фразы у меня раскалывалась голова.

Своей простой клятвой он просил у меня слишком многого.

Как он вообще мог клясться? Как я могла принимать его клятву всерьез? Он едва меня знал, а я его вообще не знала! По крайней мере, не настолько, чтобы ему доверять. Особенно учитывая ту информацию обо мне, которую он знал или о которой догадывался.

Это может меня погубить.

Я не могла позволить себе обдумывать его слова и решила не обращать на них внимания. Решила забыть о записке. Забыть о нем.

Я перестала делать вид, что сосредоточена на уроке, и занялась другими делами. После школы я отправилась в ресторан, хотя сегодня у меня был выходной. Я заполнила кухонные шкафы, вымыла посуду, протерла столы и прилавки. Я провела ревизию продуктов, которые уже были инвентаризированы, помогла матери нарезать овощи, и, в конце концов, мне стало просто нечего делать.

Но даже тогда я не могла забыть о его письме.

Наконец, я решила, что у меня есть только один выход.

Взяв свечу, я вышла из кухни через заднюю дверь в переулок позади ресторана.

Найдя темный уголок, подальше от прохожих на соседней улице, я присела и зажгла свечу, прикрыв огонь ладонью. Потом сунула руку в карман и достала сложенную записку.

Я подумала, не прочесть ли ее в последний раз, но в этом не было нужды. Я больше никогда не взгляну на нее: та фраза запечатлелась во мне навеки, есть бумага, на которой она написана, или нет.

Поднеся записку к свече, после минутного колебания я позволила огню охватить ее. Я наблюдала, как пламя пожирает бумагу, и бросила ее на землю прежде, чем оно добралось до пальцев.

Передо мной мерцал пепел, сперва оранжевый, потом черный и мертвенно-серый; спустя несколько секунд его подхватил поток воздуха и неторопливо понес прочь.

Когда записка была уничтожена, мне стало легче: больше она не могла меня искушать.

Там, в темном переулке, меня и нашла Бруклин: скорчившись над свечой, я глядела на ее крошечный огонек, чувствуя себя, наконец, свободной.


Бруклин всегда была мастером убеждений: у нее отлично получалось уговорить меня делать то, чего я делать не хотела. В возрасте не намного старше Анджелины Брук подбила меня сделать короткую стрижку и притвориться, будто я мальчик. Она посчитала забавным, если дети в школе подумают, что в нашем классе появился новенький.

К сожалению, мои родители такую шутку не оценили.

Хуже всего было то, что я действительно оказалась похожа на мальчика. В тот год дети перестали звать меня Чарлиной и начали звать Чарли.

Прозвище попало в точку. Оно вполне меня устраивало, а волосы в конечном счете отросли. Тогда же я поняла, что не могу во всем доверять Бруклин и должна ставить свои интересы выше ее.

Не потому, что она была плохой подругой… нет, это было не так. И даже не потому, что она была мстительной или злопамятной — это тоже было неверно. Просто она была авантюристкой.

Временами мне приходилось отстаивать свою позицию, чтобы не делать чего-то себе во вред.

К счастью, сейчас Брук пришла в правильное время, именно тогда, когда мне были нужны ее особые методы отвлечения. Когда я хотела оказаться как можно дальше от своего мира — в ее мире.

Вечер с Бруклин поможет мне выкинуть из головы… другие вещи.

А праздник в парке был прекрасным способом отвлечься.


Мы обещали отцу, что будем держаться вместе, хотя такое обещание больше касалось Бруклин, чем меня, а матери — что вернемся домой до комендантского часа. Не знаю, где, с ее точки зрения, мы могли бы гулять так поздно. В парке пустело задолго до сирен.

Последнее, чего нам хотелось, это быть арестованными за нарушение закона.

Как обычно, у меня на груди висел паспорт.

Мы еще не пришли на берег, где проводились танцы, а я уже знала, чего ожидать. Когда подобные празднования только начинались, они играли совсем другую роль и вызывали иную реакцию. Их задумали как торжества в честь тех, кто поступил на военную службу, чтобы поддержать наши войска перед лицом неминуемой угрозы внутренней и внешней войны.

Но недели переходили в месяцы, месяцы складывались в годы, и эти собрания приобрели иное значение, превратившись в разрешенные государством праздники, повод для молодежи собраться в парке у реки, используя знамя патриотизма как предлог, чтобы встретиться друг с другом, потанцевать, покричать, спеть и повеселиться.

Лишь однажды на празднике возник опасный инцидент, когда какой-то человек начал призывать к бунту, и пьяная толпа стала возбужденной и агрессивной. Жестокость выплеснулась на улицы.

Несколько зачинщиков были убиты теми самыми военными, в честь которых устраивалось торжество.

Но это случилось много месяцев назад, и теперь за порядком в парке следили военные патрули, подавляя любые инциденты в зародыше. Прежде, чем танцы превратятся в протестные выступления.

Сегодня, когда весна была готова смениться летом и по вечерам становилось все теплее, шумный парк был полон веселых горожан. Вдоль речных берегов разносились звуки музыки, обещая выпивку и танцы. На всей территории большого парка и на соседних улицах слышалась гармоничная игра музыкальных инструментов. Пьянящая атмосфера праздника бодрила и вселяла надежду.

Бруклин держала меня за руку, чтобы я вдруг не передумала и не сбежала. Но в этом не было необходимости. Я пришла сюда с радостью и была благодарна ей за компанию и возможность отвлечься.

Мы миновали группу музыкантов, игравших под плотным пологом покрытых листьями ветвей. Они пели громко и фальшиво. Я рассмеялась, когда они попытались привлечь наше внимание, запев еще громче. Хихикнув, Бруклин махнула им рукой, подмигнув и качнув бедрами. Они закричали, приглашая нас спеть вместе с ними, но Бруклин тянула меня дальше, не обращая внимания на их нестройные просьбы.

Мы остановились у цветущего куста, и она, напевая и пританцовывая в ритме плывущих звуков, сорвала безупречной формы красный цветок и вплела в мои волосы, аккуратно прикрепив за ухом.

Затем поцеловала меня в щеку и подмигнула:

— Отлично выглядишь.

С улыбкой я ухватила ее за обе руки и прищурилась.

— Ты уже выпила!

Ее лицо скривилось:

— Совсем немного.

Она взяла меня за руку, и мы отправились дальше. Идя по извилистым дорожкам, вдоль которых стояли фонари, мы приближались к центру парка, к центру самого празднества, где разворачивались основные события.

С нами поздоровалось несколько человек; кого-то мы знали, кого-то — нет. Бруклин была знакома с довольно большим числом людей, особенно среди гвардейцев, одетых в синюю форму. Она очень активно представляла им меня, но я знала, что в конечном счете она обо мне забудет и куда-нибудь уйдет. Таков был ее характер. Я это понимала.

Нас угостили выпивкой; холодная жидкость обожгла горло, расслабив тело и успокоив ум. Бруклин не следовало больше пить, но отказываться она не стала.

Она пробралась в толпу, танцевавшую под кронами цветущих деревьев, а я осталась за ней наблюдать. Подняв руки над головой, она выписывала завораживающие круги, глазами и движениями приглашая окружающих к ней присоединиться.

Как обычно, я жалела, что здесь нет Арона. Он бы со мной остался. Он никогда бы меня не бросил.

Но Арон в планы Брук не входил. Ей не нравилось брать его на наши прогулки. В течение дня ей постоянно приходилось соперничать с ним за мое внимание. Считалось, что по вечерам нас должно быть только двое.

Это правило было абсурдным, учитывая, что она находила новых друзей каждый раз, когда мы отправлялись гулять, и при первой же возможности меня бросала.

Я вновь посмотрела на нее и увидела, что теперь Бруклин танцует не одна: парень с неряшливыми волосами притянул ее к себе, обернув руки вокруг талии, а она смотрела ему в глаза так, словно на этой многолюдной площадке их было только двое.

Но прежде, чем я отвела взгляд, мои мысли прервал суровый голос, из-за которого даже в этот теплый вечер у меня по коже побежали мурашки.

— Ты не должна здесь быть. Вечером в парке небезопасно.

И я почувствовала, как его ладонь легко проводит по моей голой руке — мягкий жест, противоречащий строгим интонациям.

В животе все перевернулось, и мне стало нехорошо, хотя в тот же самый миг я почувствовала, как внутри словно зажглась искра. Искра чего-то очень похожего на надежду. Однако я подавила эту надежду и откликнулась на его предупреждение, стиснув челюсти и не желая оборачиваться.

— К счастью для меня, не тебе решать, куда я хожу по вечерам. Или с кем. — Я убрала руку, не обращая внимания на покалывание кожи от его прикосновения, и побрела прочь, на другую сторону танцплощадки, не спуская глаз с Брук, чтобы не потерять ее в толпе. Кроме того, мне не следовало смотреть на Макса. Так я не окажусь под прицелом его тревожащих серых глаз.

Я слышала его шаги: он следовал сзади.

— Чарли, подожди. Я не собирался указывать тебе, что делать. — На этот раз он говорил мягче, прося меня выслушать.

Я упрямо покачала головой, но сделала это скорее для себя. В мерцающем свете фонарей он вряд ли заметил это легкое движение.

Часть меня хотела, чтобы он продолжал идти, и в этом я была уверена, хотя в тот момент я почти бежала от него. Сердце громко стучало; от внутренних противоречий, рождавших неуверенность, кругом шла голова.

Все мое тело было наполнено энергией, из-за которой я чувствовала себя удивительно живой.

А потом его рука накрыла мою, и я остановилась. Он оказался прямо передо мной. Внутри вновь разыгралась битва, и, в конце концов, я испытала разочарование.

Мне хотелось отдернуть руку. Но я не могла.

Казалось, она принадлежит ему, и все же я не желала на него смотреть.

— Чарли.

Всего одно слово, один тихий звук, и он полностью завладел моим вниманием.

Я попыталась взять себя в руки, но дыхание снова сбилось. Его большой палец легко поглаживал мою ладонь, создавая по всему телу мощные потоки энергии.

Я опустила плечи.

— Иди домой. Я не сумею сдержать свое обещание, если ты будешь вести себя настолько рискованно.

Его обещание. Напоминание о записке вызвало у меня дрожь, но несмотря на это я хотела оказаться ближе к нему.

— Никуда я не уйду, — упрямо ответила я, не поднимая глаз. Опасаясь увидеть его и дать понять то, что было почти невозможно скрыть — мое желание быть рядом.

Он выпустил мою руку, и она бессильно упала вдоль тела, ощущая странную пустоту и холод. Когда он заговорил вновь, его голос был жестким и резким.

— А если я буду настаивать, чтобы ты ушла?

Я резко подняла глаза и ошеломленно уставилась на него.

— Ты не можешь этого сделать!

Но как только я его увидела, то поняла, что ошибаюсь. Он мог.

На нем была безупречно чистая, выглаженная форма, внушающая уважение. У Макса имелось достаточно власти, чтобы вывести меня из парка и вернуть домой.

Не имело значения, что я хотела быть здесь — Макс мог заставить меня уйти.

Сжав зубы, я сердито посмотрела на него и сделала шаг навстречу. Враждебность, которую я ощущала, была направлена исключительно на него.

— Ты не посмеешь! Я имею полное право здесь находиться. Я не сделала ничего плохого и не пытаюсь никого запугать, в отличие от тебя! Это ты должен уйти! — Я попыталась оттолкнуть его, но он не двинулся с места. Даже не шевельнулся. — Я хочу побыть здесь со своей подругой. — Мой голос стал хриплым, почти срываясь в истерику. — Если б я знала, что здесь будешь ты, то никогда бы сюда не пришла. — Я попыталась обойти его, но он обнял меня прежде, чем я осознала, что произошло.

Мое лицо прижалось к его груди, и я услышала, как под толстой шерстяной курткой бьется его сердце. Я чувствовала тепло его тела, крепко обнимавшего мое, и тоже стремилась быть к нему ближе. Острый запах кружил голову. Я хотела еще. Еще, еще и еще.

Моя решительность пошатнулась и рухнула. В его руках я обрела безопасное убежище.

— А если б я знал, что здесь будешь ты, то обязательно пришел бы с тобой встретиться, — тихо произнес у меня над ухом Макс. И продолжил говорить на языке, который был мне незнаком. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, Чарли. Это для меня самое важное.

Так закончился момент нашей краткой идиллии, когда я была близка к тому, чтобы снять свою защиту. Я замерла, не успев ответить, желая, чтобы он этого не говорил.

По крайней мере, не так.

Я отпрянула, вырвавшись из его рук.

Сердито взглянув на него, я поняла, что он осознал свою ошибку. Он должен был говорить со мной на англезе.

— Чарли, прости.

Но я уже скрылась в толпе, и на этот раз он за мной не последовал.

Хотя часть меня этого очень хотела.


Когда меня нашла запыхавшаяся Бруклин, я была не в настроении разделять ее веселье, и все же она принесла его с собой. Внимание и алкоголь пьянили ее. Это было ее любимое состояние.

Она схватила меня за руку и вытащила из укрытия среди деревьев, растущих вдоль края реки. То, чего не могла скрыть листва, прятала темнота, и меня не было видно.

По Бруклин была настойчива, и я услышала, как она зовет меня, задолго до ее появления под деревом, где я хандрила в тишине.

— Я встретила потрясающего парня. Пойдем, я вас познакомлю. Чарли, он тебе обязательно понравится! — Ее прикосновение не было похоже на спокойное и сильное прикосновение Макса. Кожа Бруклин была мягкой и теплой, но пальцы крепко впились в мою ладонь.

Я сделала несколько шагов, уступая ее настойчивости, и вышла на дорожку.

— Если он такой потрясающий, почему ты не с ним? Я тебе не нужна.

Бруклин ухмыльнулась, подняв брови.

— У него есть приятель. И, кстати, очень милый. — Она вновь дернула меня и протащила пару шагов. — Идем, такое нельзя пропустить.

Я покачала головой, упираясь ногами.

— Я не в настроении ни с кем встречаться. Не сегодня, Брук.

Она отпустила меня и уперлась руками в бедра. Карие глаза сверкали, и вся ее поза говорила о возмущении.

— Почему? Из-за твоего драгоценного солдатика?

Я уставилась на нее, не зная, как это понимать.

Она пожала плечами.

— Да, я вас видела. И что, Чарли? Он за тобой не пошел. Так зачем терять время на то, чтобы сидеть в одиночестве, и позволять ему ломать весь твой кайф?

В эту секунду я как никогда раньше была близка к тому, чтобы ее возненавидеть.

Она смотрела, как я ссорюсь с Максом, и не догнала меня, когда я уходила в одиночестве, хотя понимала, насколько я расстроена. Ее мысли больше занимал едва знакомый парень, чем подруга, которая, быть может, в ней нуждалась.

Но было что-то еще — интонация, с которой она произнесла слово «солдатик». Ее голос был полон яда.

Брук ревновала?

Я вспомнила тот день, когда Макс, встретивший меня у школы, отнесся равнодушно ко всем ее попыткам привлечь к себе внимание. Бруклин не привыкла, чтобы ее игнорировали.

И тем более она не привыкла, чтобы ее игнорировали из-за меня.

Внезапно я подумала: а что если именно поэтому она всюду таскала меня с собой? Что если ей нравилось, когда мужчины замечали ее первой? Что если Арон не имел права ходить с нами, поскольку видел ее насквозь и, несмотря на ее внешность, я нравилась ему больше?

Но все-таки я не очень разозлилась на Брук. Даже когда мы вернулись на праздник и она представила меня парням, которые не сводили с нее глаз, я ей не завидовала.

Думаю, мне следовало обидеться. Следовало разозлиться, расстроиться или позавидовать, как это делала она.

Но я испытывала к ней только жалость и ничего больше.

* * *

Макс все еще был здесь. Я не видела его, но знала: он где-то рядом. Я чувствовала его присутствие столь же отчетливо, как и свое собственное.

Я подыграла Брук, притворившись, что развлекаюсь, но сделала это только ради Макса, давая ему понять, что не согласна с его мнением, будто я не должна здесь находиться.

Я встретила друзей Брук, и она оказалась права: парень с неряшливой прической, который с ней танцевал, был очень милым. Как и его друг Парис. Оба они принадлежали к классу торговцев и носили простую, знакомую одежду коричневых и серых оттенков. Рядом с ними мне не надо было притворяться, будто я не понимаю, что они говорят. Это были именно те люди, с которыми я должна общаться.

Но я не ошиблась в том, что оба они весь вечер глядели на Бруклин. Даже Парис, который старался меня развлечь, то и дело бросал на нее косые взгляды.

Впрочем, это не имело значения, — я тоже не хотела быть с ним. Каждой клеткой своего тела я жаждала увидеть в этой веселящейся толпе Макса и, в конце концов, встревожилась, начала нервничать. Однако я смеялась над шутками приятелей и даже взяла напиток, который мне предложили, не обратив внимания на то, что голова потихоньку начинала кружиться.

Когда он положил руку мне на бедро и потянул на танцплощадку, я последовала за ним. Наши плечи сталкивались, пока он протискивался вперед. Он прижал меня крепче, чем мне бы того хотелось, и я была поражена своей реакцией, хотя совсем недавно думала, каково это — тесно прижаться к Максу. С Парисом оказалось ровно наоборот: его прикосновения были отвратительны, и мое тело им сопротивлялось.

Однако его мышцы оказались крепкими, руки — настойчивыми, и он прижал меня к себе.

Я смотрела по сторонам, стараясь не раздражаться, когда его дыхание с запахом алкоголя смешивалось с моим. Его тело двигалось в ритме с музыкой, и я, решив не устраивать сцен, смирилась, отчасти танцуя, отчасти следуя ритму. Я думала, когда же кончится песня, когда же, наконец, мне удастся улизнуть.

— У тебя красивые глаза, — сделал он комплимент на паршоне. Его липкие слова обожгли мне лицо. Я едва не засмеялась: неужели он перестал таращиться на Бруклин и умудрился заметить мои глаза?

Слабо улыбнувшись, я отстранилась.

— Спасибо, — громко ответила я, перекрикивая музыку и желая, чтобы песня скорее подошла к концу.

Но наш неуклюжий танец прервала не пауза в музыке, а то, к чему я была совершенно не готова. К таким вещам невозможно подготовиться никогда.

Резкий рев сирен разорвал вечерний воздух, отдаваясь эхом внутри моей головы. И это не был сигнал о наступлении комендантского часа.

Я замерла; мое сознание мгновенно опустело из-за возникшей вокруг паники.

Площадка наполнилась криками, хотя сирены заглушали любой шум.

Меня тащило во все стороны сразу, люди сталкивались друг с другом, пытаясь убежать из парка и добраться до укрытий. Спрятаться в убежищах.

Я искала Бруклин. Я ведь только что ее видела! Но сейчас, среди мечущейся толпы и хаоса, не могла ее найти.

— Бруклин! — заорала я, но мой голос потонул в общем шуме.

Вдруг я увидела, как девушка, моя ровесница, споткнулась на бегу и упала. По ней пробежал человек, наступив тяжелым ботинком прямо на голову. Пытаясь убраться с пути толпы, она поползла к краю дорожки, впиваясь пальцами в землю, но не могла двигаться достаточно быстро.

Она посмотрела вверх затуманенным взглядом; по ее лицу стекала кровь.

И в тот момент, когда она подняла голову, я ее узнала.

Это была Сидни из Академии, девушка из класса чиновников, которая каждый день издевалась над нами по пути в школу. Та, что пришла в ресторан моих родителей и смеялась надо мной, уверенная, что я ее не понимаю.

Не успев толком ничего обдумать, я побежала к ней. Пока я пыталась до нее добраться, остальные спасали только себя, толкаясь, отпихивая меня и тараня на полном ходу.

Оказавшись рядом, я сама едва на нее не наступила. Давка была такой, что я чуть не пролетела мимо. Я протискивалась сквозь толпу, изо всех сил пробивая себе дорогу.

Кто-то схватил меня за волосы и дернул. Кожу черепа охватило огнем, однако я рванула вперед, мотнув головой и вскрикнув от боли.

Никто меня не слышал. Никто не обращал внимания.

Я видела, что Сидни все еще пытается убраться с дороги. Она была искалечена. Я споткнулась, но наклонилась, не сводя с нее глаз, подхватила под мышки и начала тянуть прочь. Подальше от жестоких ног, которые по ней ступали.

Вой сирен не умолкал, но у меня не было времени волноваться о том, что они значат.

Наклонившись, я крикнула ей прямо в ухо, надеясь, что она меня слышит:

— Ты можешь встать? Можешь идти?

Она растерянно посмотрела на меня, словно не понимая смысла вопросов. Медленно, чересчур медленно она кивнула и протянула мне руку, чтобы я помогла ей встать.

Она покачивалась, не в состоянии твердо стоять на ногах, и я держала ее, пока она не восстановила равновесие. Открыв рот, она что-то сказала, но я ее не услышала. Все слова поглотил оглушительный рев сирен.

Я покачала головой и пожала плечами.

Она приблизилась, прислонила рот к моему уху и измученным голосом повторила:

— Зачем ты это делаешь?

Я не знала, что ответить, а потому даже не стала пытаться.

— Нам надо отсюда уходить. Где ты живешь?

Она указала в восточном направлении. Ей надо было в районы высшего класса на востоке города, где, по всей видимости, жила ее семья. А мне надо было на запад, в свою часть города. К своей семье. К Анджелине.

Мое сердце сжалось. Я должна была найти сестру.

— Я не могу с тобой идти! — закричала я изо всех сил. — Ты доберешься сама? Знаешь, где тебе надо встретиться с родными?

Она схватила меня за руку, и я поняла, что таков ее ответ. Она не хотела меня отпускать. Не хотела оставаться одна и возвращаться в одиночестве.

Она шла со мной.

Толпа поредела: большинство отдыхавших исчезли во тьме в поисках укрытий. Теперь нам не грозила опасность оказаться затоптанными, но повод для страха не исчезал: вдали один за другим возникали новые звуки, заглушавшие постоянный вой сирен.

Сидни, державшая меня за руку, вздрагивала после каждого нового взрыва.

Я узнала эти звуки, хотя до сих пор ни разу их не слышала.

Бомбы.

В городе рвались бомбы.

Это была не учебная тревога и не предупреждение. На город напали.

Мне надо было найти Анджелину.

* * *

Не успели мы сделать несколько шагов, как кто-то схватил меня, потянул назад, и не успела я подумать, кто это и что ему надо, как споткнулась, потеряв равновесие, и едва не упала.

Второй раз за этот вечер я оказалась в объятьях Макса, хотя теперь отталкивать его не собиралась. Его руки обхватили меня, словно железные обручи — вряд ли он позволил бы мне упасть.

— Я тебя везде искал! — крикнул он, но даже если бы он не повышал голоса, я все равно услышала бы эти слова. — Куда ты пропала?

Я едва могла вздохнуть и, когда попыталась ответить, уперлась ртом в его грудь.

Он ослабил хватку, я подняла голову, но как только увидела выражение его лица, весь мой гнев исчез.

Он обо мне беспокоился! Как жаль, что мое сердце смягчилось в тот самый момент, когда повсюду ревели сирены, а ночное небо разрывал грохот орудий.

Я напомнила себе, что где-то там Анджелина, и подавила в себе эти новые, внезапные чувства. Сейчас не время для увлечений.

— Мне надо к семье! Я должна найти сестру! — крикнула я, выпутываясь из его рук, и побежала прочь, оставив их обоих решать, следовать за мной или нет.

Я не слышала их шагов, но знала, что они рядом. Макс легко бежал сбоку. Я тревожилась за Сидни, опасаясь, что она может упасть, однако не останавливалась. Не могла остановиться. То и дело я замечала ее краем глаза, а значит, каким-то образом она за нами поспевала. Всюду выли сирены, и я не представляла, с какой стороны раздаются взрывы. Иногда мне казалось, что мы бежим прямо на них, а иногда они слышались очень далеко, на другой стороне города.

Возможно, было и так, и так.

Мужчины и женщины, старики и дети — все они высыпали на улицы в то самое время, когда мы покинули парк. Но когда мы достигли западной части города, улицы опустели. Я тревожилась, что мы опоздали, что моя семья уже где-то укрылась, и ночью я не сумею их найти.

Я не позволила себе рассматривать возможность, что война слишком близко подобралась к нашему дому.

Я почти расплакалась от облегчения, когда мы, завернув за последний угол, увидели, что все дома нашей улицы на месте и не тронуты бомбами, уничтожавшими другие районы города.

Внутри моего дома были виден отблеск горевшей свечи.

— Оставайтесь здесь! — крикнула я Максу и Сидни.

Лицо Сидни исказила боль, и я поняла, что для нее этот долгий и быстрый бег стал настоящим мучением. По левой щеке стекала кровь, покрывая коркой ее волосы. Она явно обрадовалась такой передышке.

Я влетела в дверь в тот самый момент, когда ее открыли изнутри, и едва не столкнулась с отцом, державшим на руках Анджелину.

— О, хвала небесам! Магда! Магда! — крикнул он матери, прижимая меня к себе. — Она здесь! Она жива!

Он крепко обнял меня вместе с Анджелиной. Мать протолкнулась в дверной проем и схватила меня за плечи, осматривая с ног до головы, чтобы убедиться в моей целости и сохранности.

Потом отец протянул свой ерзающий груз, и Анджелина обвила руками мою шею, вцепившись пальцами в волосы.

— Нет! — воскликнула я, поняв его замысел. — Вы должны пойти с нами! Вы не можете оставить нас одних! — Мой голос охрип от криков, но он должен был меня выслушать.

Поблизости раздался оглушительный взрыв, и я вздрогнула, автоматически пригнув голову. Взрывы становились все громче. Все ближе.

Он покачал головой: ответ был написан у него на лице. Он уже все решил.

— Мы остаемся. Вам будет лучше без нас. — Теперь он говорил на англезе, что было для него нехарактерно. Я не знала, чему удивляться больше: тому, что он выгонял своих дочерей на пустые улицы во время бомбежки или что он говорил не на паршоне.

Мать протянула сумку, и я повесила ее на плечо.

— Внутри еда и немного воды! — крикнула она, пока мой отец толкал меня к входной двери. — Когда все закончится, мы за вами придем. А до тех пор защищай сестру, Чарлина!

Она вышла на улицу, взяла меня за плечи и посмотрела в глаза так пристально и серьезно, что я удивилась, никогда прежде не видя ее такой. Ее слова были жесткими — даже жестокими.

— И не возвращайтесь домой, пока не убедитесь, что стало безопасно. — Она встряхнула меня. — Я говорю серьезно, Чарли. Не приходите сюда, прячьтесь от любых войск. И что бы ты ни делала, никогда, никогда не обнаруживай того, что умеешь. — Хотя ее руки крепко сжимали меня, они передавали что-то иное, более нежное, и под конец ее лицо сморщилось, а глаза наполнились слезами.

Она поцеловала нас в лоб, вдыхая наш запах, запоминая его.

А потом отец толкнул меня, заставив сделать первый шаг. Я развернулась, прижимая к груди Анджелину, и побежала за угол, где стояли Макс и Сидни.

Мои глаза щипало от горьких слез.

Это было неправильно. Все было неправильно.

Я беспокоилась и за родителей, и за сестру. Но хуже всего было то, что я беспокоилась за себя и поэтому чувствовала себя эгоисткой.

Глава десятая

Макс забрал сумку с едой и предложил понести Анджелину, но она крепко держалась за меня. Впрочем, я нуждалась в ней не меньше.

— Мы можем пойти в шахты! — крикнула я, пытаясь перекрыть оглушительный вой. — Мы спрячемся там, пока не закончится бомбардировка.

Я двинулась вперед, думая, правильно ли поступаю. Над крышами далеких зданий я видела перемежающиеся вспышки, которые могли означать только разрушение домов, предприятий и школ. Пламя вздымалось к небесам, дым делал ночь еще темнее.

А сирены продолжали выть.

Снаружи никого не было, улицы опустели. Линии электропередачи постепенно отключались, и пока мы бежали, мигавшие фонари полностью погасли. Я не знала, почему продолжали выть сирены, но догадывалась, что они были связаны с другой системой, дополнительной аварийной цепью питания, позволявшей им работать, даже если остальные источники энергии отключались.

Темнота казалась плотной, заползая в мои легкие и вызывая удушье.

Должно быть, Анджелина чувствовала то же самое, поскольку уткнулась мне в шею и не желала поднимать голову.

Я ей завидовала. Хотелось бы мне отвести глаза, спрятать лицо и не видеть, как разрушается мир.

К счастью, у Макса оказался фонарик на батарейках. И хотя его свет был слабым, нам все же удавалось разглядеть под ногами землю и не спотыкаться на бегу.

Мои ноги горели, руки отнимались от тяжести, но, благодаря Анджелине, я чувствовала себя в большей безопасности. И хотя мне не хотелось в этом признаваться, присутствие Макса тоже успокаивало.

Сидни нас не задерживала, что в этот момент казалось небольшим чудом.

Но все изменилось за секунды, и мой план добраться до безопасных шахт провалился, подобно многим написанным обещаниям, что были преданы огню.

За белой вспышкой, внезапно возникшей перед нами, последовал оглушительный взрыв.

Я почувствовала на языке вкус ударной волны, разорвавшей ночь.

Анджелина дернулась, я остановилась и развернулась спиной к взрыву, чтобы ее защитить. Она вцепилась в меня ногтями. Макс схватил меня за руку и потащил к зданию на другой стороне улицы, подальше от бомб.

В ушах звенело, и я перестала отличать звук сирен от гула, возникшего у меня в голове. Все шумы слились воедино, и не у меня одной, поскольку сестра отпустила мою шею и заткнула уши указательными пальцами. Она вся дрожала, и я крепко обняла ее, стараясь успокоить без слов.

Вторая бомба легла неподалеку от первой.

Но Макс уже тянул нас в противоположном направлении. Подальше от шахт и мест последних взрывов.

У меня мелькнула мысль: сколько же пройдет времени, когда разрывы снарядов перестанут быть нашей единственной проблемой? Когда на улицы вступит вражеская пехота, наполняя их хаосом и предаваясь безудержной страсти убийства?

Сколько еще ждать момента, когда никто из нас уже не будет в безопасности?

В ту секунду мне на ум пришли слова Обета, и я попыталась вспомнить строку, в которой говорилось о защите людей, о том, чтобы беречь их. Но такой строки не существовало. В клятве шла речь только о безопасности королевы.

Макс крепче сжал мою руку, и я осознала, что он со мной говорит. Стараясь сосредоточиться, я смотрела на его губы и вслушивалась в глухой голос, которому едва удавалось прорваться сквозь гул у меня в голове. Его взгляд был целеустремленным и пристальным, черные брови сведены вместе; он наклонился, и я ощутила его теплое дыхание.

— Где ближайшее убежище? — кричал он.

Опустив глаза, я увидела, что пальцы другой его руки переплелись с пальцами Сидни, съежившейся рядом с ним.

Я сказала себе, что это неважно. Не сейчас. Я обязана уберечь Анджелину. Макс и его руки не должны меня беспокоить.

Я постаралась вспомнить места, в которых мы укрывались во время бесчисленных учений. Церкви, школы. Но все они располагались на поверхности и были слишком открыты; находиться в них во время бомбежки казалось чересчур рискованно.

Еще одна ударная волна разорвала воздух, и я упала на колени, прикрыв руками голову Анджелины и чувствуя дрожь земли. Я слышала — или, возможно, чувствовала, — как она хнычет, и постаралась ее успокоить, хотя вряд ли она меня поняла.

И тут я вспомнила место, казавшееся сейчас более безопасным, чем все остальные. Наверное.

— Туннели! — воскликнула я, поднимая голову и встречая напряженный взгляд Макса. Мы были совсем рядом друг с другом. — Внизу, под городом, где раньше была подземка! Их используют как бомбоубежища.

Не дожидаясь его одобрения, я вскочила и побежала вперед. Пригибая голову, одной рукой я закрывала Анджелину, чтобы хоть как-то ее уберечь.

Вход был недалеко, и я молила, чтобы мы не опоздали, чтобы двери еще не заперли. Пожалуйста, пусть мы доберемся вовремя!

Оказавшись у лестницы, ведущей под улицу, первыми начали спускаться мы с Анджелиной, после нас — Сидни. Макс остался наверху, следя за тем, чтобы все мы добрались до входа. Я не стала его ждать.

Впереди я увидела запертые двойные двери и двух охранников в синей униформе.

Впервые за все это время я подумала о форме Макса и удивилась, почему он до сих пор с нами? Разве во время нападения на город он не должен находиться в другом месте? Не бросил ли он ради нас место службы?

Я побежала вперед, едва не падая от желания скорее добраться до убежища за дверьми. Мышцы рук горели; мне надо было опустить сестру — пусть бы она шла своими ногами, — но я не могла этого сделать. Я должна была ее чувствовать. Только благодаря ей я продолжала идти.

Не успели мы добраться до дверей, как один из мужчин выступил вперед и вытянул руку, чтобы нас остановить.

— Здесь нет места. Найдите другое убежище.

Мое сердце сжалось от отчаяния, и я с трудом проговорила:

— Мы… мы не можем туда вернуться. На улице слишком опасно. — Я сделала шаг, надеясь, что они меня слышат.

Второй часовой, мужчина с медно-рыжими волосами и кожей землистого цвета, положил палец на спусковой крючок винтовки, которую прижимал к своей тощей груди. Это было весомое предупреждение.

— Не наша проблема. Туннели битком забиты.

Я подумала о словах матери, о ее просьбе любой ценой позаботиться об Анджелине.

Не обращая внимания на инстинкт самосохранения, я сделала еще один шаг вперед.

— Пустите хотя бы ее, — умоляла я, пытаясь оторвать от себя Анджелину. Она сопротивлялась, но я была сильнее и отцепила от себя ее пальцы. — Она маленькая и не займет много места.

Оказавшись на полу, Анджелина задохнулась от возмущения. Сердце мое разрывалось, но я не могла позволить ей это увидеть. Я обязана быть сильной.

Рыжий охранник с винтовкой сделал внезапное движение, и я потрясенно замерла. С невероятной прытью он приложил винтовку к плечу и направил на нас ствол. У меня не было времени пригнуться. Я успела только схватить Анджелину и притянуть ее к себе.

Сидни едва слышно вскрикнула, напомнив о том, что она все еще с нами.

Не мигая, я смотрела на оружие; в груди все сжалось, и я подняла руку.

— И… извините. — Мой голос дрожал, как и рука. — Мы не хотим неприятностей.

Позади я услышала шаги Макса, но не обернулась, даже почувствовав на плече его ладонь. Все свое внимание я сосредоточила на винтовке, сделав один осторожный шаг назад, затем другой, и двигая за собой Анджелину.

Однако первый охранник поразил меня еще больше: сперва на его лице мелькнула тревога, вслед за чем он сделал движение куда более стремительное, чем рыжий. Вытянув руку, он ухватил ствол винтовки и резко вывернул его, одним быстрым приемом обезоружив часового. Рыжий, который еще секунду назад целился мне в сердце, был потрясен этим внезапным поворотом событий не меньше, чем я.

Он раскрыл рот, чтобы возразить, но первый охранник осадил его уничтожающим взглядом, ясно дав понять, кто здесь главный.

Затем он подошел к двери, открыл ее и отступил в сторону, показывая, что мы можем войти. Все.

Я повернулась, чтобы посмотреть на Макса — понял ли он, что сейчас произошло? — но тот уже подталкивал Сидни внутрь, и я не увидела его лица.

Схватив Анджелину, я последовала за ними, настороженно глядя на охранников.

А потом двери за нами закрылись.


Первое, что я осознала, была темнота. Она не казалась абсолютной: местами ее разгоняли мерцающие лампы и тусклый свет ручных фонарей. Но этого не хватало, чтобы понять, куда ставить ногу.

Вновь я была благодарна Максу за его фонарик — так мы могли идти по переполненной платформе в поисках места, где можно отдохнуть.

Второе, на что я обратила внимание, — люди. Они сидели повсюду, тесно прижатые друг к другу.

Здесь, под улицами, вдали от сирен, было гораздо тише. Но каждый сантиметр пространства, каждую его щель, наполняло тихое отчаяние, делавшее воздух густым, из-за чего мне было трудно дышать. Повсюду витал запах беспокойства.

Мы осторожно переступали через бесчисленные ноги, выискивая слабым лучом фонаря место, где можно присесть. Окончательно обессилев, я опустила Анджелину и сжала ее пальцы, давая понять, что не отпущу ее и не потеряю. Прижав ее спиной к себе, я положила руку ей на плечо и подтолкнула вперед.

Когда стало ясно, что места на платформе не найти, Макс направил луч вниз, на промасленные, покрытые грязью рельсы. Свет выхватил из темноты повернувшиеся к нам лица, и Макс быстро обвел их фонариком, ища свободное пространство.

— Вон там, — сказал он, указывая лучом немного дальше. Однако пустоты там не было, лишь небольшой зазор в массе людей, сидевших на гравийной куче в дальнем конце заброшенного пути.

Я согласилась: это было лучше, чем ничего. Несмотря на тесноту, мы сможем оставаться вместе.

Макс спрыгнул с платформы; под его ботинками хрустели камни, пока он не нашел небольшое пространство, куда мы могли бы спуститься. Он протянул Сидни руку, и я ощутила неприятный укол ревности, вновь увидев их прикосновение.

Но у меня не было времени на раздумья, поскольку следом он протянул руку Анджелине. На этот раз она подошла к нему без колебаний, удивив меня своей готовностью довериться так легко и быстро. Обычно она вела себя закрыто, внимательно выбирая тех, перед кем могла снять свою защиту. Но инстинкт никогда ее не подводил.

Несмотря на темноту, я заметила на губах Анджелины намек на улыбку, когда Макс мягко поставил ее на землю. В ожидании меня она взяла Сидни за руку.

Если б я не боялась на кого-нибудь наступить, то не стала бы дожидаться, пока Макс мне поможет, и спрыгнула бы сама. Но я не видела, куда прыгать, а потому была вынуждена взять его за руку.

Он стянул меня с платформы, и я оказалась прямо у него в руках, скользнув по нему всем телом. Когда он неторопливо опускал меня на землю — гораздо медленнее, чем полагалось в подобных случаях, — я почувствовала всю его силу, его жар, руки, лежавшие на моих бедрах. Во мне вспыхнул огонь, быстро распространившись до макушки и кончиков пальцев, однако я сказала себе, что это неважно. Все это не было настоящим.

Мои руки лежали на его плечах, большие пальцы двигались вдоль шеи, и даже этот простой жест, это касание кожи, заставило меня покраснеть. Меня охватила дрожь желания.

Когда ботинки коснулись земли, с моих губ сорвался вздох, который, как я надеялась, он не расслышал, хотя его вряд ли можно было не заметить. Макс стоял почти вплотную ко мне.

Еще несколько ударов сердца он прижимал меня, поддерживая спину ладонями. Я не шевелилась, на миг подумав, как мы выглядим со стороны, с точки зрения Сидни и Анджелины. Но меня словно приковали к этому месту, и я щекой чувствовала, как бьется его сердце.

Внизу кто-то кашлянул, я услышала шепот и остальные звуки, которые были здесь всегда и которые я только сейчас заметила.

Я сделала шаг назад, всего один крошечный шажок, но пространство, возникшее между нами, показалось бесконечным. Он опустил руки, убрав их с моей спины, я отняла свои, лежавшие у него на груди, и мы разошлись. Подойдя к Анджелине, я забрала ее у Сидни.

Мне было стыдно смотреть им в глаза.

Макс вновь пошел первым, ведя нас к маленькому открытому пространству. Оно было меньше, чем казалось с платформы, но несколько человек подвинулись, освобождая нам место. Его хватало на то, чтобы один из нас прислонился к грубой каменной стене. Остальные могли сесть на камни и прижаться друг к другу.

Глядя на Сидни, не возникало сомнений, что из всех нас именно она больше всего нуждается в покое. Темные потоки засохшей крови покрывали всю ее щеку, кожа казалась серой даже в полумраке. Она рухнула на свободное место, прислонившись головой к кирпичам. Я уселась на колотые камни, скрестила ноги, и Анджелина быстро скользнула мне на колени. Рядом сел Макс, подперев меня своим плечом.

Я чувствовала каждый его вдох, ощущала силу его бугристых мышц. С другой стороны меня касалась спина мужчины, охранявшего женщину и трех маленьких детей.

Я украдкой взглянула на Макса, почувствовав себя неуютно и лишившись вдруг дара речи, что было для меня нехарактерно. Анджелина подняла голову, посмотрев сперва на меня, потом на Макса, и продолжила разглядывать нас по очереди.

Насмотревшись вдоволь и устроившись поуютнее, она прислонилась к моей груди, и я увидела, как из кармана куртки она достает Маффина. Положив игрушку под подбородок, она соорудила из нее нечто вроде подушки, и постепенно ее дыхание успокоилось.

— Она крепкая, верно?

Услышав слова Макса, я прищурилась, и мои губы тронула едва заметная улыбка. Анджелина была маленькой и выглядела хрупкой — к тому же она не говорила, — но первое впечатление было обманчиво. Она была невероятно умна и понимала все, что вокруг происходит. Я всегда это знала, пусть даже остальные ее недооценивали.

Она ничего не упускала и действительно была сильной. Я всегда считала ее бойцом и задирой. Маленькой, но хитрой и неунывающей.

Странно, что Макс тоже это заметил.

— Да, она такая, — ответила я. — Пока мы вместе, с ней все будет хорошо.

— Я хочу тебя поблагодарить. — Нас прервал голос Сидни, и я удивилась, поскольку была уверена, что она уже спит. Она выглядела усталой и подавленной. — За парк… когда ты меня спасла… меня бы там растоптали. — С виноватым выражением лица она смотрела вниз, на руки. — Ты не была обязана это делать. Не знаю, смогла бы я сделать то же самое для тебя.

Я не знала, что ответить. Я не представляла, почему так поступила; не раз я фантазировала о том, чтобы с ней или с ее подругами случилось что-нибудь ужасное. Она не сделала ничего, чтобы завоевать мою симпатию.

Но она была человеком. Пусть жестоким, злобным, однако никто не заслуживал того, чтобы его затоптали ногами.

Даже она.

Подняв голову, она посмотрела на меня; в тусклом свете далеких ламп я увидела слезы, блестевшие у нее на глазах, и забыла о своей ненависти. Мне удалось выкинуть из памяти все те ужасные вещи, которые она говорила мне в прошлом, и постоянные напоминания о том, что она и ее подруги из Академии принадлежат к высшему классу.

— Прости, — прошептала она, и по ее щеке скатилась слеза, прочертив за собой дорожку до самого подбородка. Нахмурившись, она вытерла ее. — Надеюсь, ты меня простишь. — Она выпрямилась и протянула руку. — Меня зовут Сидни. Сидни Леонн.

Я закусила губу, решая, стоит ли на это отвечать, однако все решения были уже давно приняты. Разве я не сделала выбор, когда вытянула ее из-под ног толпы вместо того, чтобы просто убежать?

Я пожала руку и поразилась тому, насколько ее пальцы похожи на мои. Это была просто девушка. Обычная девушка, одинокая и испуганная.

— Меня зовут Чарли. А это, — я показала на клубок, свернувшийся у меня на коленях, — моя сестра Анджелина.

Анджелина подняла голову, давая знать, что она еще не спит… и все слышит. Затем она опустила ее обратно, не сказав ни слова.

— Прости. Прости за все. Я тебя не знала. Я не понимала… — Сидни волновалась, и я была рада, что ей непросто признаваться в своих прошлых делах.

Я молчала, не собираясь облегчать ей задачу, и просто ждала.

Она пожала плечами.

— Если б я могла что-нибудь изменить… — Я почти слышала ее вздох, чувствовала напряжение, вызванное раскаянием. — В общем, извини меня.

Я кивнула, но на этом остановилась. Я не могла сказать, что все в порядке — это была бы ложь.

Макс сидел тихо, и я подумала, много ли он знает или подозревает? До сих пор он оказывался более проницательным, чем мне бы того хотелось. Помнил ли он, что Сидни та самая девушка из ресторана моих родителей? Или он считал, что в прошлом между нами что-то произошло? Знал ли он, к чему относятся ее тихие извинения?

Если и знал, то держал свое мнение при себе, за что я была ему благодарна.

Несколько секунд Сидни смотрела на меня, и между нами возникало молчаливое взаимопонимание. Потом она откинулась на жесткую стену. К сожалению, здесь было невозможно удобно улечься и набраться сил. Кроме камня вокруг, предложить ей было нечего. Она закрыла глаза, слишком устав, чтобы на что-то жаловаться.

Нас осталось двое, Макс и я. И около тысячи людей вокруг.

Глава одиннадцатая

— Не хочешь объяснить, что произошло у входа?

Макс придвинулся ближе, словно собираясь поведать мне тайну. Как будто до этого он сидел далеко! В темноте его серые глаза казались черными.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил он, почти касаясь губами моих.

Я отпрянула, ударившись о человека, сидевшего за моей спиной.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Охранники пустили нас не по доброте душевной, они ясно дали понять, что убежище закрыто. Один даже наставил на меня винтовку, — прошипела я. — Но что-то заставило его передумать! — Я наклонилась, как это сделал он минуту назад, желая выглядеть уверенной и напористой. Однако Макс не отодвинулся, и я вновь оказалась в опасной близости от него. Я надеялась, что он не слышит, как бьется мое сердце. — Думаю, ты как-то с этим связан.

Уголок его рта дернулся, и он, явно довольный, положил ладонь мне на щеку. Я была уверена, что все вокруг слышат стук моего сердца.

— Все дело в форме, — сказал он так тихо, что я едва расслышала его слова.

Я отрицательно покачала головой, не веря, что все так просто, но его ладонь оставалась на моем лице, а кончики пальцев следовали линии волос. Его большой палец двигался к моим губам, и я закрыла глаза. Мне следовало стряхнуть его руку. Я говорила себе, что не хочу, чтобы он меня трогал, и что его прикосновение ничего не значит — совсем ничего.

Его рука оставалась там же, где была, большой палец замер у моих губ. Я открыла глаза, наблюдая за тем, как он разглядывает мой рот.

— Ты такая красавица.

— Прекрати, — выдохнула я. — Это не ответ.

Большой палец чуть сдвинулся, оставив чувственный след у нижней губы. По спине у меня побежали мурашки.

— Ты ни о чем меня не спрашивала.

Не сводя с него глаз, я задала вопрос:

— Кто ты?

Его словно ударили током. Палец отдернулся от моего рта, рука — от лица.

— Что ты имеешь в виду?

— Откуда ты, Макс? Какому классу ты принадлежишь? На каком языке говоришь? — Я попыталась вспомнить все те вопросы, которые припасла, и даже те, о которых боялась думать. — Почему ты здесь, когда на наш город напали? Разве ты не должен быть в другом месте?

Его челюсти сжались, мышцы напряглись.

— Я именно там, где и должен быть.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Разве тебе не надо быть со своим батальоном? Разве у тебя не будет неприятностей из-за того, что ты не с ними? — Я не сознавала, что почти кричу, пока в нашу сторону не повернулось несколько голов. Смутившись и прикусив губу, я гневно взглянула на Макса, мысленно обвиняя его в своей вспышке.

Теперь, когда он наклонился, опасность больше не была воображаемой, и мое желание исчезло под натиском страха.

Он стиснул зубы.

— Тогда, может, обменяемся секретами, а, Чарлина? Я отвечу на твои вопросы, а ты — на мои. — Он поднял бровь, перейдя на тот самый диалект, который я никогда не слышала вплоть до вечера, когда увидела его впервые. Диалект, который я не должна была знать.

Мне не понравилось, куда зашел наш разговор, и мой живот болезненно сжался.

— Ну ладно, — ответила я, на этот раз шепотом. — Мне все равно, что там случилось. Я не хочу ничего знать ни о тебе, ни о том, откуда ты взялся. И чем раньше мы отсюда выберемся, тем лучше, потому что тогда тебе можно будет не беспокоиться, что я вынюхиваю подробности твоей жизни.

— Брось, Чарли, все становится только интереснее. Ты ведь не хочешь, чтобы вот так это и закончилось.

— Оставь меня, — прошипела я, отворачиваясь. Мои щеки горели от гнева, стыда и сожаления.

Никто и никогда не смущал меня так, как он.

Я молчала, однако он не пытался продолжать разговор. Всеобщее молчание было плотным, и только звуки, доносившиеся сверху, из города, напоминали всем нам о том, почему мы скрываемся под землей, прижимаясь друг к другу.

Временами казалось, что бомбы, из-за которых дрожала земля, рвались прямо над нами, и я тревожилась за себя и сестру, которая на самом деле не спала, а просто без движения лежала на моих коленях. Иногда взрывы были далекими, и тогда я беспокоилась за родителей, за Арона и Бруклин. За всех, кого здесь не было.

С Максом было легко не говорить. Меня охватил страх, сделав грубой, выедая изнутри. Я не хотела испытывать еще и гнев, но в этом была его вина. Его выбор.

Из-за всех его секретов и лжи невозможно было на него не злиться.


Настал момент, и сон победил. Не помню, когда я сдалась его власти, однако чувствовала, что изнеможение вынуждает меня закрыть глаза, а усталость ослабляет организм.

Анджелина уснула задолго до меня.

Я прислонилась к чему-то теплому… или к кому-то, подумалось мне сквозь сон. Сильная рука обняла меня за плечи, чьи-то пальцы погладили мои.

И губы.

Кто-то поцеловал меня в самую макушку.

Или мне это приснилось?

Предостерегающий голос в глубине сознания шептал, чтобы я проснулась, называя мое поведение ошибкой.

Но я продолжала спать, не желая обращать внимание на эти предостережения.


Я была уверена, что меня разбудил крик, но с таким же успехом это мог быть и шепот. Или свет, который начал заполнять туннели, проникая под веки и прогоняя тьму. Возможно, причиной стало осознание того, что моя голова лежит у Макса на коленях, а рука свисает с верхней части его бедра.

Чем бы это ни было, я резко села, ухватив Анджелину и стараясь ее не потревожить. Меня поразило, что я позволила себе так расслабиться. Шепот вокруг усиливался, разговоры становились все громче.

— Что происходит? — спросила я Макса, который наблюдал за каким-то движением у входа.

Он приложил палец к губам.

— Ничего, — негромко ответил он. — Сиди тихо и пригни голову.

Я осмотрелась, пытаясь понять, в чем дело.

Голоса у входа становились громче, по всей платформе зажигались фонари. Однако с того места, где мы сидели, понять происходящее было сложно.

— Я знаю, ты здесь! — раздался мужской крик, прокатившись по всему залу и достигнув самых укромных его уголков.

На секунду воцарилась тишина; все замерли, прислушиваясь. Затем ему ответил тихий голос, но я не расслышала, что он сказал.

Загоралось все больше ламп.

Я вытянула шею, пытаясь разглядеть происходящее.

— Чарли, пригни голову, — предупредил Макс и потянул меня вниз.

Проснулась Анджелина и бесшумно села у меня на коленях. Сжав ее руку, я спросила Макса:

— Кто это? Его голос кажется знакомым.

Макс покачал головой, и на его лице отразилось множество эмоций. Он был расстроен и застигнут врасплох, плечи поникли. Прежде, чем ответить, он несколько долгих секунд пристально всматривался в меня.

— Они пришли за мной. — Задумчиво улыбаясь, он взъерошил Анджелине волосы. — Я должен был догадаться, что они станут меня искать.

Мои глаза расширились. Так я и знала! Я беспокоилась, что Макс должен быть в другом месте, со своим взводом, а не помогать двум девочкам из семьи торговцев прятаться в туннелях под городом. Даже Сидни, рожденная в классе чиновников, не стоила такой защиты.

Какое наказание ожидает Макса за дезертирство?

Я взяла его руку и стиснула пальцы.

— Что мы можем сделать? Здесь негде спрятаться.

С платформы вновь послышался голос.

— Я знаю, что ты здесь! Ты можешь выйти!

Теперь я все поняла. Поняла, кто кричал там, у входа, да еще так громко. Низкий голос отражался от стен, сотрясая воздух. Я вновь посмотрела вверх. Загорались все новые лампы, и теперь кричавший человек приближался, а люди торопились убраться с его пути.

Это был Клод, который даже в сумраке туннелей выглядел внушительно и опасно.

И он пришел не один. За его спиной шествовала маленькая армия солдат, среди которых оказалось еще одно знакомое лицо — второй человек из клуба, темнокожий Зафир. Таких людей, как он и Клод, забыть невозможно.

Глядя на меня, Макс ухмыльнулся; странная реакция, подумала я. Затем он придвинулся, приблизив губы к моим, ловя мое дыхание и притягивая взгляд.

— Что бы ни произошло, обещай мне одно.

Я хотела кивнуть, но боялась пошевелиться. Боялась, что если я это сделаю, наши губы соприкоснутся, и я пропаду, утратив способность мыслить, говорить и что-либо ему обещать.

Вместо этого я медленно моргнула.

Макс улыбнулся, разомкнув губы.

Неподалеку от нас кто-то спрыгнул на гравий, и свет фонарей стал ближе. Они были почти рядом, и я знала, что времени не оставалось.

— Обещай — что бы сейчас ни произошло, ты не будешь на меня злиться.

Я продолжала держать руку Макса, чувствуя, как его пальцы стискивают мои, словно подтверждая клятву.

Человек, сидевший сбоку от меня, встал и отвел семью с пути приближавшихся солдат.

Грохот сотни ног замер прямо перед нами, но Макс, не отрываясь, продолжал смотреть мне в глаза.

— Встань. — Голос Клода прорезал воцарившуюся на платформе тишину, и все, кто прятался в туннелях, смотрели теперь только на него. Затем нетерпеливо, не дожидаясь ответа, он произнес на языке, который здесь вряд ли кто-нибудь слышал прежде, кроме меня:

— Встань, или я сам тебя подниму. Королеве не понравится, когда она об этом узнает.

Королеве? Зачем королеве знать о бегстве одного из ее солдат?

Но задать вопросы, роившиеся у меня в голове, я не могла.

Макс вздохнул, все еще не поворачиваясь к нему лицом. Он взял в ладони мою голову и мягко поцеловал в губы, напомнив о тех мечтах, о том поцелуе, что я воображала во сне. Я сказала себе, что не время предаваться фантазиям, что дело серьезное. У Макса неприятности.

Но он, казалось, ничего не замечал.

Я смотрела, как он встает, выглядя слишком спокойным для такой ситуации.

— Как вы меня нашли? — спросил он хмурого Клода.

Клод поднял фонарь, осветив лицо Макса, и я видела, как пламя отбрасывает пляшущие отблески на его привлекательные черты. Я до сих пор чувствовала на коже его губы, словно он обжег меня своим быстрым поцелуем. Щеки полыхали огнем.

Все мое тело напряглось в ожидании того, что же случится с Максом.

— Тебя нетрудно выследить. Люди тебя замечают. Один из караульных у дверей знал, кто ты такой, — сердито ответил Клод.

И тут я услышала, как один из солдат, стоявший довольно далеко от нас, отдал собравшимся в туннеле людям какой-то приказ. Мне хотелось понять, что он сказал, но его слова поглотили потрясенные вздохи — сперва один, потом второй, третий.

Перешептывания распространялись от человека к человеку, в конце концов, достигнув оглушительного рева. Отданная солдатом команда все еще не докатилась до нас. Мне только предстояло ее услышать.

Я посмотрела на Сидни — понимала ли она, что происходит, — но та выглядела такой же сбитой с толку, как и я.

Внезапно люди вокруг начали опускаться на колени, и я подумала, что же такого он им сказал, если у всех неожиданно подкосились ноги?

Другой великан, Зафир, хмыкнул.

— И сколько, по-твоему, ты мог скрываться? — спросил он Макса столь же громким голосом, что и Клод.

Макс посмотрел на меня сверху вниз, и теперь выражение его лица было серьезным. Он протянул руку, и я взяла ее, встав с земли.

— Достаточно долго, — ответил он на англезе.

Я хмурилась, глядя на Макса и думая, почему они так странно себя ведут? Почему его не арестуют? Почему они просто болтают, а все вокруг внезапно утратили способность держаться на ногах?

А потом стоявший рядом мужчина с семьей опустился на колени, и я услышала, как он шепчет, кланяясь почти до земли:

— Ваше Высочество.


Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл этой простой фразы. И даже тогда я не представляла, о ком идет речь.

Но как только мужчина произнес эти слова, Макс повернулся и изучающе посмотрел на меня, ожидая реакции.

И понимание пришло. Медленно, но все же пришло.

Тайный язык. Тот факт, что Макс возникал и исчезал, когда ему вздумается, хотя и был военным. Упоминание о королеве.

Всем в туннеле отдали приказ встать на колени и низко поклониться в знак уважения.

Не перед Клодом или Зафиром, не перед каким-то мужчиной в форме.

Перед Максом.

Они склонялись перед принцем Максимилианом, внуком королевы Сабары.

Его Королевским Высочеством.

Я повернулась, захрустев гравием, и оглядела людей на земле. Анджелина стояла рядом, внимательно наблюдая за происходящим.

Подземелье наполняла плотная тишина. Даже солдаты не издавали ни звука.

Мой язык прилип к небу; казалось, я задохнусь, если попытаюсь сглотнуть. Или заговорить. Делая вдох, я чувствовала в легких горячий, сухой воздух.

Время остановилось.

В мои глаза словно набился песок. Я смотрела на Макса, взглядом прося сказать его, что я ошибаюсь, что все ошибаются, и он не принц… он просто молодой человек, покинувший свой пост.

— Прости, — проговорил он одними губами, с которых не сорвалось ни звука… губами, которые только что касались моих. Которые лгали и предали меня.

Макс был королевского рода. Вот к какому классу он принадлежал. Именно поэтому я никогда не слышала его языка. Это был королевский язык… язык, который мало кому доводилось услышать.

Особенно простой девочке из семьи торговцев.

Я схватила сестру и потянула ее вниз, опускаясь на колени. Мы не могли позволить себе привлекать еще больше внимания. Не могли позволить себе выглядеть бунтарями.

Как я не увидела этого раньше, почему не поняла, кто он такой? Но откуда мне было знать? Он принц, мужчина. В его честь не воздвигали монументов, на флагах и монетах не печатали его профиль. А я не слишком интересовалась королевской семьей. У меня не было причин знать его в лицо.

Внезапно звуки вернулись, словно никогда и не исчезали.

Клод крепко ухватил меня за руку, поднял на ноги и потащил к выходу.

Разозлившись, я выдернула руку.

— Никуда я с вами не пойду. Я остаюсь здесь.

Больше он меня не трогал, однако встал вплотную, глядя сурово, словно пытаясь запугать. Но когда заговорил, то обратился не ко мне, а к Максу.

— Мы должны выяснить, что ей известно.

Анджелина обхватила меня, и я подумала, понимает ли она, что происходит? Чувствует ли напряжение в его голосе?

И в чем смысл его фразы «Что ей известно»? Может, Макс поделился с Клодом своими подозрениями?

Я подняла голову, не желая выдать ему, как колотится мое сердце и как холодеет кровь.

К счастью, в тот момент решающее значение имели слова Макса.

— Она останется здесь, с сестрой, — властно и непреклонно произнес он. Я вновь удивилась, почему ничего не заметила раньше.

Они отправились назад, а я прикрыла глаза, не желая никого из них видеть. Макс, шедший впереди, ни разу не обернулся.

Я молчала, не обращая внимания на бурлящие, противоречивые эмоции, избегая множества вопросов, возникавших у меня в голове. Вместо этого я решила сделать так, чтобы Анджелине рядом со мной было уютно.

ЧАСТЬ II

Глава двенадцатая

Не знаю, сколько я так простояла и сколько собирались оставаться на коленях другие люди, но довольно долго никто из нас не двигался. А потом, когда я вновь услышала шаги, их звук пришел с другой стороны и был лишен того грохота, который сопровождал армию Макса.

С уверенностью можно было сказать, что когда я подняла глаза и посмотрела, кто это к нам приближается, то увидела человека, которого никак не ожидала здесь встретить.

Ксандр. Он находился во главе разношерстной компании мужчин и женщин, прятавшихся в темноте подземных переходов.

Что бы я ни думала о Ксандре прежде, все это было забыто после обмана Макса. Не знаю, чувствовала ли я в тот момент что-нибудь еще, кроме неясного облегчения.

Мы с сестрой больше не были одни.

Они пришли не от входа, а из туннелей, из пустых переходов, по которым когда-то можно было путешествовать на поездах. Ксандр со спокойной уверенностью вышел вперед, хотя его армия оказалась совсем небольшой по сравнению с той, что недавно спустилась на платформу. Анджелина прижалась ко мне, вцепившись в ногу.

— Ты что здесь делаешь? Как ты нас нашел? — спросила я, когда Ксандр оказался рядом.

Но он приложил палец к губам, и я замолчала.

— Идем со мной.

Больше никаких объяснений. Он протянул руку, и я должна была принять решение. Впрочем, сделать это было нетрудно. Я не хотела оставаться здесь, в окружении людей, которые видели, что случилось с Максом. Я бы не вынесла их вопросительных взглядов.

Шагнув вперед и взяв его за руку, спиной я почувствовала взгляд Сидни и поняла, что она тоже не собирается оставаться. Мы последовали за Ксандром, который повел нас в туннели, по пути, уводившему в темноту.


Я понятия не имела, где мы оказались, но здесь было потрясающе. Просто невероятно.

Когда мы добрались до нашей цели, больше всего она походила на подземный город. Кругом кишели люди — изгои, предположила я, — а фонари заливали пространство почти дневным светом даже посреди ночи.

Всюду мои глаза натыкались на цвета, яркие, как в клубах, однако здесь они принадлежали коврам, всевозможной одежде и одеялам, образующим преграду вместо прочных стен и дверей, отгораживая небольшое личное пространство среди царящего здесь оживления. Я вдыхала ароматы специй и табака, дыма и пищи, влажной земли, окружавшей нас со всех сторон. Звуки струнных инструментов смешивались с громким смехом и плачем детей.

Мимо нас промчался маленький мальчик, протиснувшись между мной и Сидни; за ним гнался ребенок постарше, но я не смогла разобрать, кто это: кудри могли принадлежать и ему, и ей. Я видела, как матери укачивают младенцев, как у их ног возятся малыши, как мужчины собираются играть в кости. Это была знакомая обстановка рынка и бесконечной болтовни. Место напоминало переполненную рыночную площадь, хотя над головой не было небес.

Здесь царила неустанная деятельность. И единственный язык, который я слышала, был англез.

Я мгновенно почувствовала себя спокойно.

— Что это за место? — спросила я, опуская Анджелину на землю, чтобы она шла рядом со мной, пока я восторгалась окружавшим нас хаосом.

Мы остановились посмотреть, как девочка рисует на земле линии, а группа детей в одежде, состоявшей из сплошных заплат, делится на команды, готовясь к игре. Палец девочки был щедро измазан грязью, щеки розовели от восторга; она полностью погрузилась в создание больших и ровных квадратов.

Ксандр улыбнулся.

— Это мой дом.

Навстречу нам — точнее, навстречу Ксандру, — вышла женщина, которую я дважды видела в «Добыче» за стойкой бара. Даже в неестественном освещении газовых ламп ее синие волосы притягивали к себе внимание.

— Чарли, это Иден, — представил нас Ксандр, и я кивнула, думая, видела ли я когда-нибудь столь черные глаза. Пожалуй, нет — других таких глаз не было ни у кого в мире.

У меня возникло странное ощущение, что барменша Иден улыбается нечасто. Сейчас она раздвинула губы лишь настолько, чтобы не выглядеть негостеприимной.

Еще одна причина, по которой изгои не руководствуются правилами нормального общества, подумала я, улыбнувшись в ответ.

Анджелина, как всегда, стояла рядом, а Сидни практически висела на мне.

Ксандр отправился дальше; Иден последовала за ним.

— Не тревожьтесь, здесь вы в безопасности.

Потом он улыбнулся Сидни и сказал:

— Мы отведем тебя домой, как только смолкнут сирены.

Мое сердце замерло, и я остановилась.

— Откуда вы знаете, что на город не напали? Откуда знаете, что сирены просто… смолкнут?

Ухмылка Ксандра была не менее хищной, чем та, которую я видела в клубе.

— Потому что на город напали мы. Их включили из-за нас.

Я не верила своим ушам. В этом не было никакого смысла. По крайней мере, не больше, чем в подземном городе.

— Зачем? Зачем вы это сделали?

Он вздохнул.

— Идем со мной, Чарлина. Нам надо поговорить.


Я без труда убедила Анджелину остаться с Сидни в комнате, которую для нас приготовили. Судя по тому, что я видела, здесь было очень мало отдельных помещений, и я была благодарна за то, что нам предоставили одно из них. В сырой землянке пахло чердачной пылью, но здесь, по крайней мере, имелись подходящие тюфяки для сна.

Меня продолжали беспокоить травмы Сидни. Она выглядела все хуже и, вероятно, нуждалась в помощи врача. Оставалось надеяться, что отдых немного ей поможет.

Прежде чем уйти, я поцеловала Анджелину в щеку. Это была возможность поговорить с ней так, чтобы нас никто не подслушал.

— Не помогай ей, Анджелина. Держи свои руки при себе. — Поднявшись, я заметила в ее глазах беспокойство и поняла, что ей не хочется со мной расставаться. — Я вернусь, как только смогу. Я ненадолго.

Анджелина знала, что я говорю правду. Я никогда ей не лгала, и она, наконец, успокоилась, молча согласившись остаться с Сидни.

Покидая маленькую комнату, я обратила внимание на вооруженную женщину, стоявшую у входа. Она выглядела более грозно, чем любой солдат из всех виденных мною. Еще одна крайность со стороны наших хозяев.


— Кто ты? Кто все эти люди? — спросила я теперь, когда рядом не было Анджелины. — Я понимаю, что они — изгои, но как вы собрались вместе?

Ксандр сидел за крепким деревянным столом с многочисленными щербинами, покрытым облупленной краской. На столе были хаотично разбросаны причудливые разноцветные карты и таблицы. Мы оказались в подобии кабинета, очередной комнате, вырытой в земле.

— Они не все изгои, Чарли. Многие пришли сюда добровольно. Одни оставили свой класс и решили, что лучше свободно жить среди изгоев, чем подчиняться строгим правилам общества, а другие, скажем так, ведут двойную жизнь.

— Что ты имеешь в виду? Зачем жить в двух местах одновременно?

— Это не просто подземный город, куда люди свободно приходят и уходят, этакое место без правил, — объяснил он, выпрямившись и поставив локти на стол. — Разве ты не поняла? Здесь собрались люди с убеждениями. Мы вместе потому, что у нас общая цель, общий враг. Ты находишься в штаб-квартире сопротивления.

Он наблюдал за мной, и я понимала, что он ожидает моей реакции, но мой мозг внезапно опустел и не торопился сознавать то, что я сейчас услышала.

Наконец, Ксандр прервал молчание.

— Ты понимаешь, что я говорю, Чарли? Мы революционеры. — Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и его шрам вытянулся. — А я — их лидер.

Его слова повисли в воздухе.

— О чем ты говоришь? — фыркнула я. Все это больше походило на сложную мистификацию. Но потом я посмотрела на него, и посмотрела внимательно. Его окружала аура власти, он буквально излучал ее, и я подумала, как можно было не заметить этого в клубе? Может, меня слишком тревожили его странные серебристые глаза? Или я чересчур увлеклась Максом? Как бы то ни было, Ксандр ждал, пока до меня дойдет смысл его слов. — Ты… ты ведь не шутишь?

Он медленно покачал головой.

— Не шучу.

— И сколько вас здесь? — спросила я, пытаясь осмыслить то, что он сказал. Голова кружилась от неясных, несформулированных вопросов.

Он смотрел на меня так же пристально, как я на него.

— Здесь? Тысячи. Подземный город простирается на мили. У нас есть точки выхода в каждом районе Капитолия и почти столько же путей для отступления, сколько солдат, готовых умереть за нашу цель. — Он улыбнулся своей похвальбе и добавил: — Кроме Капитолия, наши лагеря есть почти в каждом крупном городе страны. Нас больше, чем ты думаешь. Больше, чем думает королева. — Он сдвинул брови, и выражение его лица стало серьезным. — Я не могу проиграть, Чарли. Не могу разочаровать этих людей. Они на меня рассчитывают.

Я не знала, что сказать.

Не важно, что его рассуждения выглядели здравыми или что он верил в справедливость поставленных целей. Не важно, что я считала Ксандра достойным человеком, который пытался изменить мир.

Он был преступником. Он был лидером повстанческого движения, подрывавшего саму основу нашей страны. Если он преуспеет, если предположить, что он каким-то невероятным образом сбросит королеву Сабару с трона, это ввергнет страну в хаос. Все, во что мы верили, все, чему нас учили, окажется бесполезным.

Раньше такое уже пытались сделать. И ничего хорошего не получилось.

Без волшебства, с которым рождается только королева, нам было не выжить.


Королева


Королева ожидала в тихом предвкушении. Она не слишком ценила спокойствие.

Когда, наконец, дверь в зал открылась и вошел Бакстер, она с облегчением вздохнула.

— Он заговорил? — спросила она. — Вам удалось его сломать?

Бакстер медлил, и это был плохой знак.

— Нет, Ваше Величество, — извинился он, сгибаясь так низко, как позволял его круглый живот. — Пока нет. Но, поверьте, мы близки.

Она взвесила его слова, его подслащенную убежденность в победе, сравнив с весьма вероятной возможностью, что они убьют мальчишку прежде, чем что-нибудь от него узнают. Сейчас ей требовалась вся информация, какую можно было получить о сопротивлении, а убить того, кто может обладать ценными сведениями, представлялось чрезмерным расточительством.

— Приведите его ко мне, — наконец, сказала она.

Бакстер поднял голову.

— Ваше Величество?

Она сдвинула брови и поджала губы.

Бакстер откашлялся, вспомнив о своем положении.

— Да, Ваше Величество.

Наблюдая, как он неуклюже выходит из зала, она подумала, долго ли еще будет нуждаться в его услугах. Он пережил своих предшественников на годы, но тоже начинал переходить границы, возражать королеве, пусть даже мысленно. Это было предательством. Вполне достаточным для смертного приговора.

Возможно, подумала она, у новой королевы найдется место для такого предателя. Не обращая внимания на ломоту в костях, она коварно улыбнулась.

Если только ей удастся отыскать новую королеву вовремя.


В зал притащили мальчишку. Он не мог стоять перед королевой, и она сомневалась, что он бы встал, даже если б смог.

Впервые она узнала о нем от своих шпионов, сложная сеть которых пронизывала весь город. Они находились во всех слоях общества: в классе чиновников, торговцев, слуг — даже среди военных. Они умели собирать информацию, суля награды и обещая славу, побуждая ее подданных стучать друг на друга.

Она понимала, что сам мальчишка ей не угрожает, что он — никто. Однако у него была информация — так ей сказали.

Она сделала знак, и стражники отпустили его. Словно мешок, он упал к ее ногам и тихо всхлипнул, ударившись ребрами о пол. Его глаза вспухли, вокруг них образовались темные синяки, разбитые губы кровоточили. И это были только видимые травмы.

Она постаралась говорить мягко и ободряюще. Сложная задача, поскольку она ничего к нему не чувствовала.

— Ты дурак. Ты скажешь все, что нам от тебя надо, или будешь убит, — произнесла она.

Он не поднял глаз, и она подумала, что его разум в порядке, ибо говорила она на королевском языке. Она отмела возможность, что нанесенные травмы повредили его рассудок настолько, что он не отреагировал бы ни на один язык.

Она вновь попыталась добиться от него ответа, на этот раз заговорив на англезе.

— Мы не хотим, чтобы ты страдал, — солгала она. — Нам просто нужна эта девушка.

Он осторожно поднял голову. Открыл рот, чтобы ответить, но с его разбитых губ сорвался только сухой шепот. Выражение лица говорило о беспомощности.

Она разозлилась.

— Идиоты! Дайте ему воды! Вы даже не потрудились привести пленника в чувство!

Бакстер подал знак, и служанка выскочила из зала, выполняя приказ королевы. Ожидая, королева увидела, как в зал входит ее внук вместе со своими верными телохранителями. Он выглядел привычно самодовольным. И бесполезным, как любой наследник-мужчина.

То, что он вновь ускользнул от своих охранников, привело ее в ярость. Пусть он всего лишь мужчина, но все же он член королевской семьи. Есть правила, которым необходимо следовать, меры предосторожности, которые необходимо соблюдать. Плохо было уже то, что он унизился до вступления в армию.

Она отвела от него взгляд, напомнив себе, что личные отношения лучше выяснять без свидетелей. С непокорным внуком можно будет поговорить как-нибудь в другой раз.

Максимилиан знал свое место и тихо ожидал в дальнем конце зала, пока она занималась более важными делами.

Мальчишка пил так жадно, что с его губ на окровавленную рубашку стекала вода. Когда он устал глотать, королева продолжила допрос.

— Мы знаем, что ты общаешься с членом сопротивления. Обещаю тебе, что все это закончится, как только ты назовешь ее имя.

Его голова дернулась, и он попытался встретиться взглядом с королевой.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — прохрипел он.

Ее тонкие губы тронула легкая улыбка.

— Брось, мальчик, бессмысленно отрицать очевидное. У нас точная информация. Если ты не знаешь, о ком из твоих друзей идет речь, просто назови имена. Мы найдем ее сами.

Он из последних сил покачал головой.

— Нет. Вы просите меня заложить всех. Я не могу.

Королева вскочила, возвышаясь над покалеченным телом. Ее трясло от всепоглощающей ярости. Конечно, она просила заложить его друзей! Она должна была найти революционеров, уничтожить их прежде, чем они нанесут стране еще больший урон. Она обязана остановить их. Ей требовались имена!

— Говори! Я приказываю тебе отвечать! — заорала она, и в уголках ее губ появилась пена. Она вытянула руку, указав на горло мальчишки, и сжала кривые пальцы в кулак. Ее удивило внезапное проявление эмоций и то, что она решила использовать магию, но ей не удалось вовремя себя остановить.

Она почувствовала, как из кончиков пальцев выходит поток силы и движется к нему, оборачиваясь вокруг горла, словно прочная удавка из электрического провода.

Тело мальчишки внезапно застыло, каждая мышца напряглась, и он попытался сделать вдох. Руки вцепились в горло, глаза закатились. Пальцы царапали кожу, словно стараясь выкопать отверстие, через которое можно было дышать. Он понятия не имел, против чего сражался.

Королева бесстрастно наблюдала за ним, не впечатлившись этим проявлением инстинкта самосохранения и оживленная демонстрацией своей силы.

Мальчишка был дурак. Он предпочитал смерть выдаче друзей? Он принесет себя в жертву, чтобы защитить тех, кто выступает против его королевы? Глупец и соучастник.

Убедившись, что он выучил урок, она прикрыла глаза и опустила руку, освобождая его, а потом села на трон, пытаясь скрыть охватившую ее усталость.

Комнату наполнило громкое дыхание мальчишки: сначала первый вдох, потом второй, третий. Из ран на горле, нанесенных собственными ногтями в попытке освободиться от невидимого захвата, сочилась кровь.

— Уведите, — приказала она, отвернувшись, словно больше не в состоянии его видеть. — И добудьте нужную мне информацию. Любой ценой.


Макс


Макс смотрел, не мигая, однако потребовалась вся его решимость, чтобы оставаться спокойным. Он понимал необходимость поддержания порядка, но никогда не одобрял способы, которыми это делала его бабка, его королева. Как она могла оправдывать подобные пытки?

За его спиной замерли Клод и Зафир. Они не могли вмешиваться, ради собственной же безопасности.

Однако внимание Макса было приковано не к мальчику, который освободился от заклинания, когда королева вернулась на трон. Он изучал ее, разглядывая незаметно, исподлобья.

Она была все еще сильна и только что доказала свое прежнее могущество. Но ради такого представления была потрачена ценная энергия, и наблюдавший за ней Макс полагал, что королеве не следовало ее использовать.

Она была слишком стара для подобной демонстрации силы. Даже если никто другой этого не замечал, он видел, что она увядает на глазах.

Стражники подняли мальчишку с пола, встав по обе стороны от него, и Макс внутренне сжался, заметив край его избитого лица. Не в первый раз он подумал, как ему повезло, что он родился мужчиной, — на его плечи никогда не падет обязанность править Луданией.

Когда его тащили прочь, мальчик приподнял голову, совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно. Он увидел Макса. А Макс сразу узнал пленника, и его сердце забилось сильнее. Он понимал, как плохо это может кончиться.

Будь они одни, Макс предупредил бы мальчишку, велел бы ему молчать и держать язык за зубами.

Но они не были одни.

И королева вместе со всеми, кто находился в этом зале, услышала слова, которые он произнес, поняв, что раньше он уже видел Макса.

— Где Чарли? — закричал Арон, пытаясь вырваться из рук стражников, освободиться от своих мучителей, даже не сознавая, что выдает королеве именно то, что она хотела знать — имя. — Она здесь, сукин ты сын? Что ты сделал с Чарли?

Глава тринадцатая

— Тебе не удастся победить, — говорила я, на самом деле не зная, так ли это. Но мысль казалась разумной: он говорил о том, чтобы выиграть войну с королевской армией.

— Мы можем, и мы победим, — настаивал Ксандр, сверкая тёмно-серыми глазами. — На борьбу с нами Сабара потратила слишком много сил, а ведь она даже не знает, что мы получаем помощь из-за границы. Теперь уже поздно. Есть много королев, которые хотят увидеть конец правления Сабары. Мы сильны, Чарли, — гораздо сильнее, чем она думает.

И все равно я не понимала. Здесь было о чем поразмышлять; мои мысли блуждали, смешиваясь с тревогами и страхами.

— Как ты можешь подвергать опасности собственный народ? Как можешь нападать на город?

Лицо Ксандра исказилось, и я почувствовала, что его осторожность исчезает. Не знаю, почему он так быстро раскрывал мне свои секреты?

— Мы были очень внимательны и аккуратны, но избежать насилия не всегда возможно. Места, которые мы взрывали, подожженные здания, — все они по большей части стратегические. Военные базы, контрольно-пропускные пункты. Мы держались как можно дальше от убежищ и после того, как сирены всех разогнали, еще долго не выходили в жилые кварталы.

— А если не всех? Если там еще остались люди? — В тот момент я пыталась не думать о родителях.

Его палец машинально провел по щеке, следуя бледной линии шрама.

— Надеюсь, их там нет. — Такого ответа было не достаточно, и мы оба это знали.

— Мне надо возвращаться. Я должна убедиться, что моя семья цела. И моя подруга… я не сумела найти ее в парке… — Я понятия не имела, успела ли Бруклин спрятаться в убежище, и от чувства вины по коже побежали мурашки.

Ответ Ксандра оказался для меня полной неожиданностью. Его защита вернулась на прежнее место, лицо обрело осторожное выражение.

— Ты говоришь о Бруклин? — спросил он, и у меня перехватило дыхание так, что стало трудно глотать.

Он знал ее имя.

Я кивнула, моргнув раз, другой, третий. Я помнила, как встретила Ксандра в клубе. Он знал мое имя; неудивительно, что он знал и имя Брук.

Ксандр поднял руку, давая знак Иден, которая находилась за пределами слышимости нашего разговора и глядела на нас черными блестящими глазами. Я не заметила, чтобы она шевелилась, но каким-то образом ей удалось подать сигнал.

Из теней, слаженно двигаясь в нашем направлении, выступила группа солдат Ксандра, одетых в разнообразную форму и державших в руках тусклое оружие. Хоть они и были оппозиционерами, но выглядели весьма устрашающе. Они шли единым строем, который придавал этой разношерстной группе ощущение упорядоченности.

А потом из их рядов выступила девушка с винтовкой на плече.

Это была Бруклин.


Я вскочила, опрокинув стул, и ринулась к ней. Ухватив ее за плечи и мигом позабыв столь странное и внезапное появление, я обняла ее, прижалась к испачканной щеке и прошептала:

— Ты в порядке. Хвала небесам, ты в порядке.

Но в моих объятьях она странным образом казалась чужой, словно это была другая Брук, не та, которую я знала всю свою жизнь.

Она даже выглядела по-другому.

Она отстранилась, и я всмотрелась ей в лицо. Оно было жестче, чем мне помнилось. Тверже. Сильнее.

— Мне никогда ничего не угрожало, Чарли. — Даже голос Бруклин звучал теперь необычно. Ничего подобного я и представить себе не могла.

Я не знала, как на это реагировать; голова болела, сердце сжалось. Всего за один день в моей жизни изменилось слишком многое.

Ко мне подошел Ксандр, и в эту секунду за ее новой холодной внешностью я увидела тень прежней Бруклин, своей старой подруги. При взгляде на Ксандра в ее глазах зажглось восхищение.

— Пошли свою команду на поверхность, — велел ей Ксандр. Его голос был деловым — голос лидера, отдающего приказ. — Пусть они проверят родителей Чарли. Скажи им, что Чарли и Анджелина в безопасности. Что теперь они под нашей защитой. — Он стиснул мое плечо. Его рука была крепкой, слова — обнадеживающими. Но с этим жестом свет в глазах Брук погас.

Ксандр. Похоже, Бруклин была им увлечена.


Королева


Королева Сабара ждала, когда комната опустеет и в ней останется она, Макс и двое его охранников. Только тогда она заговорит. Это даст ей время собраться.

Когда с губ королевы сорвались первые слова, ее голос был подобен закаленной стали.

— Кто она, Максимилиан? Что это за девушка, о которой он говорил?

Внук шагнул вперед с выражением искренности на лице. Но подвел голос — в нем была ложь, выдававшая себя паузами.

— Никто. Просто девушка, которую я встретил в одном клубе.

Теперь его преданность была под вопросом.

Она изучала Макса, глядя в глаза и так крепко сжимая подлокотники, что костяшки ее пальцев начали болеть. Ей следовало тщательно формулировать свои вопросы.

— В каком клубе? Может быть, в том, где у сопротивления была последняя штаб-квартира? Это был тот самый клуб?

Его брови приподнялись, скорее всего, ненамеренно, и она получила ответ прежде, чем ее ушей коснулись взвешенные и обдуманные слова.

— Точно не помню. Может, и он.

— А эта девушка общалась с кем-то, кого ты знаешь? Например, с членами сопротивления?

Он склонился, отвесив ей вежливый поясной поклон, и она мгновенно поняла, что это не было проявлением уважения — ему лишь хотелось скрыть написанный на лице обман.

— Нет, Ваше Величество. Не общалась.

Один из охранников откашлялся, и брови королевы сошлись на переносице. Она подняла голову, чтобы ее слова эхом отразились от стен.

— Я напоминаю вам всем, что лжесвидетельство королеве карается смертью. Если вам есть что добавить, самое время сделать это.

Единственный ответ, который она получила — это не вовремя явившийся в тронный зал Бакстер, прервавший ее предупреждение. Она скрестила взгляды с внуком, с этим мальчишкой, которого до сих пор едва замечала, с тем, кого теперь подозревала в сокрытии важной информации. Предательство может принимать разные формы.

— Я предупреждаю, Максимилиан, если эта девушка окажется членом сопротивления, я без колебаний отправлю тебя на виселицу вместе с ней. — Ее губы побелели, так плотно она их сжала. И она не кривила душой.

— Разумеется. — Его ответ был столь обычным, а интонации — не более серьезными, чем если бы они обсуждали званый ужин, картину, погоду… все, что угодно, кроме вероятности собственной казни. Прежде, чем покинуть зал, он вновь поклонился.

Только когда он и его охранники вышли за дверь, Сабара прислонилась к спинке трона: ее дыхание внезапно сбилось, кожа покрылась холодным потом. Прежде, чем она обратилась к своему советнику, прошло не меньше минуты.

— Мне все равно, что для этого потребуется, Бакстер. Я хочу, чтобы до рассвета ты нашел эту Чарли. Если у нее есть информация о сопротивлении, я должна знать все, что знает она.

Бакстер выпрямился, прочистив горло.

— Да, Ваше Величество. Я немедленно пошлю людей на ее поиски. Если она что-то знает, узнаем и мы.

Королева сердито смотрела на него, не в силах выкинуть из памяти дерзкого внука. Покачав головой, она пронзила Бакстера яростным взглядом, радуясь, как тот сжимается от страха.

— Нет! Приведи ее ко мне. Если ей что-то известно, я хочу услышать это сама. — Ее губы кривились в жестокой улыбке. — Кроме того, мне любопытно, что это за девушка, ради которой мой внук рискует собственной жизнью.


Макс


Макс прошел в свои комнаты и дождался, пока дверь за ним закроется. Он не оборачивался, но знал, что не один.

— Ты подвергнешь нас опасности из-за девчонки? — обвиняющим голосом спросил Клод.

Макс стоял спиной к телохранителям и не беспокоился, что они на него злятся. Не было времени думать об их чувствах. Он всегда был предан своей стране и короне, но не мог перестать думать о Чарли…

…и том, что сделает его бабка — его королева, — если разыщет ее первой.

— Я не обязан объяснять тебе свои поступки, — ровно ответил он. А затем, понимая, что ведет себя нечестно, повернулся на каблуках и прищурился. — Кроме того, с каких это пор ты стал таким ребенком? Ты не был в опасности. Я не лгал. Я не знаю, где она.

— Но ты прекрасно знаешь, что она приятельствует с Ксандром: мы видели их вместе в клубе. Входит она в сопротивление или нет, дружить с их лидером — опасное занятие. Королеве было бы интересно об этом узнать.

— Нет! — отрезал Макс. — Это не важно. Она участвует в сопротивлении не больше, чем я. — Он снова отвернулся, завершая разговор.

Клод, конечно, был прав. Он думал о том вечере, о Чарли, стоявшей рядом с Ксандром. Однако он знал то, чего не знал даже Клод.

Его большой палец скользнул по гладкой золотой цепи, спрятанной в кармане.

Истина, которую он не мог выдать своей бабке.

— Отсюда надо уходить. — Макс подошел к дверям, отлично зная, что Клод и Зафир последуют за ним. — Мы должны найти ее прежде, чем это сделает королева.

Он должен был беречь Чарли.

Он ей обещал.

Глава четырнадцатая

Теперь мне оставалось ждать весточки от родителей. Ожидание было мучительным. До сих пор моей главной задачей было оберегать Анджелину, но сейчас она находилась в безопасности. Об этом позаботился Ксандр.

Я прижималась к ней, устроившись на тюфяке и положив подбородок ей на макушку. В такой позе мы спали много раз. Сидни металась на своей постели, и я старалась не обращать внимания на звуки, доносившиеся с той стороны комнаты. Она привыкла к большей роскоши: мягким матрасам, тонким льняным простыням, теплу. Куда сложнее было игнорировать идущий снаружи шум. У комнаты не было дверей, лишь вырытое в земле отверстие. Одеяло, подвешенное между обтесанными стенами, отделяло нас от происходившего снаружи. Под землей не было разницы между ночью и днем, как не было и обязательного комендантского часа.

Под городом оказалось довольно холодно, и Анджелина дрожала. Я набросила ей на плечи затхлое шерстяное одеяло и крепче прижала к себе.

В отличие от Анджелины и Сидни, я не надеялась уснуть, не дождавшись новостей о родителях. Не увидев возвращения Бруклин.

Бруклин. Странно, что это имя больше не ассоциировалось у меня с подругой.

Бруклин — моя Бруклин — была отчаянной и эгоистичной.

Та Бруклин, которую я встретила сегодня, оказалась другой. Она была солдатом.

Почему я не знала о существовании этой Брук? Как долго она здесь находилась? И какая Бруклин — настоящая?

Где-то за стеной раздался громкий пронзительный смех. Радость, казавшаяся неуместной в холодной подземной пещере под атакованным городом. В стране, ведущей войну против самой себя.

Но эти люди, эти изгои, говорившие на единственном, общем для всех языке, выглядели счастливее, чем жители поверхности. Чем те, кого разделяли слова и кем управлял страх.

Закрыв глаза, я в очередной раз представила Макса, и мне вновь захотелось, чтобы он больше не посещал мои мысли. Не время волноваться из-за его обмана, когда я жду новостей от родителей.

Однако он был здесь, упорно вторгаясь в мое сознание.

Принц. Рожденный для жизни аристократа, но выдававший себя за кого-то… менее значимого. Неудивительно, что семья противилась его вступлению в армию. Неудивительно, что за ним всегда следовали Клод и Зафир. Они не были его друзьями или приятелями. Это были телохранители, поклявшиеся защищать его ценой собственной жизни. Телохранители полагались каждому члену королевской семьи — это знала даже девочка, работавшая в ресторане.

Почему я? Почему он заинтересовался простой девушкой из класса торговцев?

Он говорил, что я его интригую.

Но любопытство — не причина для непрактичных связей романтического толка. Любопытство слишком близко к причуде или забаве.

И все же мои губы горели.

Я потерлась о макушку Анджелины, надеясь стереть его прикосновение. Это было нечестно. Он мог выбрать любую другую девушку, и она с удовольствием поддалась бы его обаянию, даже зная, что такой союз может быть только временным.

Но заинтриговала его именно я.


Ксандр


Ксандр мерял шагами далекие темные коридоры, где мог побыть наедине со своими мыслями.

Он беспокоился, что слишком много раскрыл Чарли и о себе, и обо всех остальных. Но если б на этом все заканчивалось!

Скоро ему придется рассказать остальное, и он тревожился, что может потерять ее доверие.

Она будет сопротивляться — в этом он был почти уверен. А как иначе? Она была здравомыслящей, а ни один разумный человек не сможет просто принять то, что он знал.

— Ксан, группа вернулась. — Его размышления прервала Иден, и он увидел сопровождавшую ее темноволосую красотку, которую назначил ответственной за миссию.

Для революционеров Бруклин стала ценным приобретением: опытный шпион, она понимала, что внешний вид дает ей уникальную возможность развязывать мужчинам языки. Военные не могли устоять перед вниманием красивой девушки. И почти все недооценивали ее интеллект.

Ксандр не собирался ее недооценивать. Она была амбициозна и хитра — беспощадное сочетание, которое может оказаться полезным при умелом руководстве.

— Ну и? — спросил Ксандр, поскольку обе вооруженные женщины молчали. — Что с родителями Чарли?

Бруклин выступила вперед, крепко сжав полные губы. Она держала паузу, чтобы увеличить его нетерпение, и он подумал, не рассчитано ли это молчание, как и многое из того, что она делала, на больший эффект?

Но нетерпеливая Иден не любила намеренно нагнетать обстановку.

— Они опоздали, — сказала она Ксандру; плечи ее были расправлены, челюсть напряжена. — Родители уже ушли.

Глава пятнадцатая

Завтрак был интересным. Столовой управляли совсем не так, как четко организованным рестораном моих родителей; скорее, она была похожа на суматошную закусочную. «Кухня» располагалась в тупике длинного коридора, а перед ней выстроились ряды разнообразных столов, стульев, ящиков и коробок, использовавшихся как места для еды. Несколько человек зачерпывали пищу из мисок прямо руками в рот, не заботясь ни о ложках, ни о хороших манерах. Другие сидели на земле или стояли вдоль периметра, найдя себе место в углу или у стены, предпочитая уединение и не желая тесниться с сидевшими за столами.

Вдоль одной из стен выстроилось восемь огромных чанов, в каждом из которых была горячая каша, приготовленная в виде тестообразной массы. Мужчины и женщины, работавшие на кухне, следили за раздачей порций, чтобы никто не получил больше, чем помещалось в миску.

Анджелина, Сидни и я молча ожидали своей очереди. Анджелина вертела головой, впитывая сцены и звуки. Стоявший за нами человек без умолку с ней болтал. Во рту у него не было ни единого зуба, и губы подворачивались внутрь, прикрывая голые десны. Он спрашивал Анджелину, сколько ей лет, где она живет, как зовут ее игрушку, выдавая вопросы без остановки и, казалось, не замечая, что ни на один из них она не ответила.

Когда подошла наша очередь, мы вежливо протянули свои миски, и крупная женщина в клетчатом переднике шлепнула в каждую из них полную поварешку каши. Попетляв между столами, мы, в конце концов, нашли три свободных места.

Водянистая каша ничем не пахла, у нее не было даже цвета, зато она брала консистенцией. Она была густой, плотной, и я наказала Анджелине съесть ее всю, хотя той не хотелось. Неизвестно, сколько еще мы здесь пробудем и когда сможем поесть в следующий раз.

Сейчас все казалось слишком неопределенным.

Я взглянула на Сидни, севшую напротив, и подумала, насколько она преобразилась всего за одну ночь. Прошлым вечером ее кожа была серой и нездоровой, охваченной бледностью, и казалось, Сидни ближе к смерти, чем к жизни. Я знала это, поскольку лежала, наблюдая за ее сном, с тревогой вслушиваясь в каждый вдох. Но этим утром, после беспокойной ночи, щеки ее вновь были розовыми, а глаза прояснились, несмотря на кровь, запекшуюся в волосах и на лице.

— Вчера, когда меня не было, к Сидни приходил врач? — тихим шепотом спросила я Анджелину.

Но та покачала головой и виновато уставилась в миску.

Я сжала под столом ее руку, заставив поднять глаза.

— Я же просила тебя не помогать, — сказала я, придвинувшись как можно ближе, чтобы Сидни нас не услышала. — Нельзя так просто исцелять людей. А если тебя кто-нибудь увидит? А если Сидни поймет, что ты сделала? — Я вздохнула, коснувшись ее лба своим и внезапно почувствовав усталость. — Ты должна быть осторожна, — повторила я слова отца, которые регулярно от него слышала. — Всегда и везде.

Сидни не знала, что причиной улучшения ее здоровья была Анджелина. Она игнорировала нас обеих, без особой уверенности пытаясь проглотить свой завтрак, и не скрывала отвращения к стоявшей перед ней еде.

— Каша довольно неплохая, — сказала я Анджелине, которая с ужасом наблюдала за Сидни. — Просто надо привыкнуть к текстуре. Давай попробуй.

Сидни сунула в рот плоскую самодельную вилку с очередной порцией каши. Она пыталась подбодрить Анджелину, улыбаясь и намекая, что каша не такая уж невкусная, однако даже для четырехлетки это выглядело неубедительно.

Губы Анджелины сжались еще сильнее.

Внезапно напротив нее села Бруклин и поставила на стол миску.

— Вот, — сказала она, вытащила из кармана небольшую бутылочку с сиропом и щедро плеснула его в миску Анджелины. — Так вкуснее. Не лучше, а просто вкуснее.

Сестра улыбнулась нашей старой подруге Брук, той, которую она с младенчества видела едва ли не каждый день. Бруклин улыбнулась ей в ответ. Прежняя Бруклин. Настоящая.


— Так что это за место? — спросила я Брук.

С тех пор, как Анджелина поела, ее настроение улучшилось, и теперь она шла, раскачивая мою руку. В этом не было ничего удивительного: сон и еда — универсальные лекарства для маленьких детей.

К сожалению, я относилась к другой категории.

— Для меня это что-то вроде второго дома, но для многих здесь единственный дом, — объяснила Бруклин, ведя нас по туннелям и показывая город.

Сидни решила вернуться в комнату и полежать, довольно фальшиво зевнув и пытаясь убедить нас, что устала. Вероятно, ей хотелось оказаться подальше от Бруклин, которая при любой возможности бросала на девушку-чиновницу недобрые взгляды.

— Большая часть этих коридоров не используется годами, а некоторые появились после того, как сюда начали перебираться изгои. Мы создали новые туннели, которые соединяют линии подземки с шахтами за Капитолием. Это как наш собственный город.

— А тебя не волнует, что вас могут поймать? Что люди королевы тебя ищут?

Брук скорчила рожу, словно я несла полную чушь.

— Для этого она должна знать, где мы находимся. Даже если они отыщут вход, туннели длинные и извилистые. Они потеряются прежде, чем сюда доберутся. — Ее ослепительно белые зубы сверкнули. — Мы здесь больше десяти лет, и никто нас не нашел.

Мы приблизились к группе играющих детей, и Анджелина отпустила мою руку. Она стояла, молча наблюдая за ними.

Тот же шахматный узор, нарисованный на земле девочкой, которую мы видели по прибытии, предстал перед нами и сейчас. Игра детей была в самом разгаре, и они по очереди бросали камешки в квадраты. Затем игроки занимали свое место в том квадрате, на который упал их камень. Бросив последний, они начинали толкаться, словно шахматные фигуры, стремясь избавиться от соперников.

Я сразу узнала эту игру — «Принцы и пешки», стратегия, знакомая каждому ребенку королевства.

Дети смеялись, что Анджелина делала очень редко.

Но тут она вновь взяла меня за руку и дернула, без слов попросив помочь ей подойти ближе.

— Иди, — прошептала я, сев перед ней на корточки и заглянув в глаза. — Узнай, примут ли они тебя.

Анджелина направилась к веселящимся детям, а я улыбнулась Бруклин.

— Ну а ты, Брук? — спросила я, убедившись, что сестра нас не слышит. — Как ты здесь оказалась?

Она не медлила с ответом.

— Я была здесь всегда, Чарли, просто ты не знала. Я здесь практически родилась. Моя мать участвовала в сопротивлении задолго до того, как появился Ксандр и возглавил его. Она верила, что жизнь станет лучше, если классовая система исчезнет. — Глаза Брук потеплели, едва она заговорила о матери. — Незадолго до своей смерти она поделилась со мной своими убеждениями и страстным желанием все изменить. К тому времени я уже знала этих людей: я проводила здесь очень много времени и ощущала себя с ними единым целым. Никто здесь не обязан притворяться. Здесь один язык, один класс. — Ее лицо стало задумчивым. — Иногда я прихожу сюда ночевать, хотя должна быть дома. Отец никогда не замечает, что меня нет.

Мне стало стыдно; до сих пор я не понимала, как ей одиноко.

— А твой папа? У него такие же убеждения?

Она поморщилась.

— Он понятия ни о чем не имеет. Ему всегда нравилась его жизнь, и он не хочет неприятностей. Кроме того, он никогда не пойдет против королевы.

— А ты?

Она пожала плечами так, словно ее ответ не имел значения.

— Думаю, если б отец узнал о моей матери, он бы сам ее заложил.

— Правда? — Я была потрясена. — Но он так расстроился, когда она умерла. Он ведь очень изменился, стал совершенно другим человеком.

Она подняла брови.

— Я не говорила, что он ее не любил.

— Ты собиралась мне обо всем этом рассказать?

— Нет, — ответила она, и хотя это отрицание было абсолютным и окончательным, мне показалось, что я слышу в ее голосе тень сожаления.

Развернувшись, она пошла прочь. Я чувствовала, что меня обманули и бросили. Мне срочно требовались ответы.

Глава шестнадцатая

Я ударила кулаком по стене, испытывая рвущее душу отчаяние.

— Что значит, вам было сложно их найти? Ты сам сказал, что бой закончен! В чем тут может быть сложность? К этому времени они должны были вернуться из убежища. — Меня не покидало отвратительное ощущение, что он что-то скрывает, что есть вещи, о которых он умалчивает. — Они проверили наш дом? Ресторан?

Ксандр просто кивал, сложив на груди руки, и мне стоило больших усилий не подбежать к нему и не начать трясти, не закричать ему в лицо, что они совершили ужасную ошибку. Что они ошиблись адресом.

Но это было не так. За поиски отвечала Брук, а она точно знала, где искать моих родителей.

— Мы ищем их, Чарли. Клянусь, мы их найдем. А пока тебе надо отдохнуть. Ты вообще спала?

Я ничего не ответила. У меня не было настроения рассуждать о своем сне.

— И как, по-твоему, это закончится? — Я раздраженно развела руками в стороны. — Даже если ты свергнешь королеву, что тогда?

Ксандр ухмыльнулся, и у меня создалось впечатление, что он ничего не имеет против этой темы.

— О чем именно ты спрашиваешь, Чарли?

— Что станет с королевой? Кто, по-твоему, будет управлять народом, когда твои революционеры ее свергнут? — Я пристально смотрела на него. — Ты? Ты не можешь править, не имея власти королевы. Такое раньше уже происходило.

Голос Ксандра был спокоен — моих сомнений он не разделял.

— Я не знаю, что станет с королевой. — Он пожал плечами. — Думаю, все в ее руках. Если она решит усложнить ситуацию, то, полагаю, умрет…

— Будет убита, ты хочешь сказать? — прямо спросила я.

Он кивнул, подняв брови.

— Именно это я и имел в виду.

Почему я вздохнула с облегчением, поняв, что он не лжет? Почему это простое признание повысило мое доверие к нему, хотя и ненамного? За спиной раздались шаги, я повернулась и увидела Брук.

— Что касается нового правителя, ты права — у нас должна быть королева, которая займет ее место.

Услышав такой ответ, я скривилась.

— Ты с ума сошел. Где ты собираешься найти еще одну правительницу, которая придет в нашу страну и займет трон?

— Нам не нужно искать чужаков из других королевских родов. У нас есть свой род, здесь, в нашей стране. Наследники изначальной линии, выжившие после переворота, который был двести лет назад.

— И где они? Почему о них никто не знает?

Но Ксандр даже глазом не моргнул — у него имелись ответы на все мои вопросы.

— Прячутся, конечно. Как им не прятаться? Само их существование было для монархии вызовом. Если бы кто-то узнал, кто они такие, их бы немедленно схватили и казнили от имени королевы.

— И что поменялось?

— Время на исходе. Сабара стареет, ей нужна наследница. Она ищет ее, надеется отыскать этих потомков раньше нас, чтобы влить в них свою злую природу прежде, чем мы сумеем объяснить им, что наш путь лучше, что классовая система себя изжила. Если она найдет их первыми, я и думать боюсь, какой тип заклятий будет на них наложен.

Я ничего не понимала — он нес полную чепуху.

— Если они настоящие наследники, разве народ не захотел бы вновь увидеть их на престоле? — спросила я. — Почему они никогда о себе не заявляли? Почему никто не пытался вернуть их во власть?

— Здесь все просто. До сих пор у них не было ребенка женского пола, а унаследовать королевство может только принцесса.

Я взглянула на него с сомнением.

— А теперь она есть?

За моей спиной пошевелилась Бруклин, но ничего не сказала.

— Полагаем, да.

Я медлила, размышляя, откуда в атмосфере комнаты появилось напряжение. Почему вдруг волосы на моих руках встали дыбом?

— Откуда вы знаете?

Бруклин откашлялась, я обернулась к ней, и теперь не Ксандр, а она ответила на мой вопрос.

— Потому что, Чарли, мы считаем, что нашли ее.


Они ошибались. Все было неправильно. Ни во мне, ни в моей семье не было ничего королевского. Я родилась в классе торговцев, все просто и ясно.

Мы были торговцами и всеми силами служили короне.

Я смотрела на спящую Анджелину, на ее светлые взъерошенные локоны, даже во тьме образующие вокруг головы мягкий ореол. Я пыталась представить ее какой-то другой, не той, кем она являлась, но это было смешно. Она не больше принцесса, чем я.

— Проснись, — склонившись к ее уху, сказала я как можно тише и осторожно потрясла за плечо.

Мне не хотелось будить Анджелину после такого короткого сна, но нам пора было уходить. Я должна найти родителей, а после того, что сказал Ксандр, после всех его подозрений на наш счет, я была уверена, — знай он о моих планах, он бы меня не отпустил.

Из-под ресниц на меня смотрели сонные глаза.

— Вставай. Мы уходим, — сказала я, набрасывая ей на плечи куртку и запихивая Маффина во внутренний карман.

Она без колебаний взяла меня за руку, и мы вышли из комнаты, стараясь не разбудить Сидни, чей сон сегодня был глубже. Нам повезло, что женщина, день назад стоявшая у дверей, больше нас не охраняла.

В подземном городе легко было смешаться с толпой. Никто не обращал на нас внимания, и мы тихо шли вперед. Анджелина держалась рядом, несмотря на усталость, заметную по темным кругам под глазами. О том же говорила и ее бледная кожа.

Я вновь осматривала стены в поисках возможного выхода, как делала это раньше, когда возвращалась в нашу комнату на ночь. К тому времени у меня наметилось несколько возможных вариантов. Местные жители свободно приходили и уходили отсюда, а недостатка в туннелях и проходах, ведущих наверх, не наблюдалось.

Однако я не знала, не привлечем ли мы к себе внимания, воспользовавшись каким-то определенным путем. Сейчас нам с Анджелиной лучше было оставаться незамеченными.

Мы отошли с дороги, прижались спиной к стене и стали наблюдать, как по одному из темных туннелей к нам направляются трое пьяных мужчин. Они вели себя шумно и несдержанно, цеплялись друг за друга, спотыкались о собственные ноги и хохотали над своей нетвердой походкой. Я опустила глаза, испытав облегчение, что они не обратили на нас внимания. Наверняка они только что спустились с поверхности.

Я потянула сестру в туннель, из которого они вышли.

Мы покинули основные помещения, освещенные газовыми лампами, и углубились в темный сужающийся проход. Откуда-то сверху доносился звук капающей воды. Царивший здесь отвратительный запах наводил на мысль о близости канализации. Анджелина крепко сжала мои пальцы, то ли от того, что боялась темноты, то ли от отвращения к запаху.

— Я здесь, — сказала я, с осторожностью делая каждый шаг и ощупывая дорогу носком ботинка. Свободной рукой я шарила по стене, местами неприятно скользкой, из-за чего мой живот сжимался, однако пальцы продолжали ощупывать камни.

Каждый шаг был нерешительным и неуверенным.

Так мы сделали около семидесяти шагов, и все это время я прислушивалась, не идет ли кто за нами, пока, наконец, в кромешной тьме не забрезжил тусклый луч света. Его хватило, чтобы разглядеть крутые ступеньки, ведущие к отверстию в потолке. Я не знала, куда оно ведет, но это была наша лучшая возможность сбежать.

Конечно, мне надо было идти первой, но Анджелина никогда бы не осталась одна в канализации, и я подтолкнула ее вперед.

— Пойду прямо за тобой, — обещала я.

Она быстро вскарабкалась наверх и исчезла в трещине прежде, чем я успела попросить ее меня подождать. Подниматься по неровным ступеням было сложно, и я с облегчением вздохнула, когда, наконец, выбралась на поверхность.

Анджелина была уже там, протягивая мне руку.

— Не понимаю, где мы. — Я огляделась. — Ничего не узнаю.

Этот район был скорее промышленным, чем жилым, с большими темными складами и хранилищами. Следов бомбежек в этой части города я не обнаружила и решила, что поблизости нет военных точек. Отверстие, из которого мы появились, выглядело как простая яма, но, к счастью, вокруг никого не было, и наше появление осталось незамеченным.

Я не представляла, сколько сейчас времени, и видела только, что уже темно и поздно. Неизвестно, наступил ли комендантский час, и мы должны были вести себя осторожно. Я исходила из худшего: сирены прозвучали, и мы, оставаясь на улице, нарушаем закон.

Подачу электричества восстановили, и уличные фонари ярко горели в ночи. Я решила, что лучше всего нам просто выбрать направление и двигаться вперед — рано или поздно мы отыщем знакомые места.

Анджелина устала, и я бы понесла ее, однако опасалась, что у меня на руках она заснет, и в случае необходимости я не сумею опустить ее. Будет лучше, если она пойдет сама.

Через некоторое время мы увидели оптовые рынки и розничные магазины, открытые для торговли днем. Заметив группу людей перед маленьким кафе, я поняла, что мы в безопасности. Кафе было шумным и весьма многолюдным.

Знакомые интонации паршона указывали на то, что мы находимся неподалеку от западной части города. Здесь жил мой народ.

И не имеет значения, что там говорил Ксандр.

Когда мы завернули за угол, я впервые увидела разрушения, вызванные бомбами Ксандра: почти весь городской квартал лежал в руинах. Всюду распространялся ядовитый запах дыма, чьи черные клубы продолжали подниматься в ночное небо. Я молча молилась, чтобы никто здесь не был ранен и тем более не погиб.

На расчистке завалов работали покрытые сажей солдаты и гвардейцы в синей и зеленой униформе. Быстрее было пройти через руины, но я взяла Анджелину за руку и дала ей знак поторопиться. Я не хотела, чтобы нас заметили военные, и мы свернули влево, выбрав длинный путь вокруг разрушенных домов.

Оказавшись на другой стороне разбомбленного квартала, я впервые поняла, где мы находимся.

Мы были недалеко от ресторана — нашего ресторана, — на улочках, расположенных позади рынка.

После неправильного поворота мы, наконец, вышли на центральную площадь. Я почти никогда сюда не заходила, но сразу узнала ее и притянула к себе Анджелину, закрыв ей глаза ладонью. Я не хотела, чтобы она видела место, где регулярно казнили мужчин, женщин и детей, хотя сама не могла отвести глаз от простого помоста с виселицами. Сейчас петли висели пустыми и тихо покачивались.

— Еще чуть-чуть, — сказала я, проходя мимо места казни и замечая, что ее шаги становятся медленнее. — Мы почти пришли.

Анджелина все так же молчала.

Подойдя к зеркальному стеклу родительского ресторана, я сжала ее руку. Внутри мы видели только темноту, ни огонька, который мог бы вселить надежду на их присутствие. Оставаться здесь не имело смысла.

Я постаралась скрыть эмоции, чтобы Анджелина не видела, как я расстроена. Чего я ожидала? Брук не лгала, говоря, что они заходили в ресторан. И все же я не могла вот так просто сдаться.

Мы пошли быстрее, воодушевленные близостью дома. Почувствовав, что Анджелина спотыкается, я, наконец, взяла ее на руки, и она прижалась ко мне, засыпая.

Были здесь и другие разрушенные здания; руины портили городской пейзаж, но у меня не было времени, чтобы это обдумывать.

Когда мы добрались до родной улицы, мое сердце колотилось в предвкушении встречи.

Я замедлила шаг и теперь шла не так уверенно, впитывая каждую деталь. Все выглядело нормальным, практически не затронутым нападением, которое всколыхнуло город всего ночь назад. С тех пор, как родители вытолкнули нас с сестрой на улицу, где начинались бои, прошла, кажется, целая жизнь.

Перед нами стоял наш дом, тихий, молчаливый, скрытый темнотой.

Меня охватило отчаяние и не отпускало до тех пор, пока я не почувствовала, что мои легкие сжимаются. Я поставила Анджелину на ступени крыльца и дернула дверь.

Она была не заперта.

Никогда прежде родители не оставляли дверь открытой.

Я толкнула ее, и скрип петель возвестил о нашем прибытии. Сдерживая дыхание, я прятала Анджелину за спиной, не зная, от чего ее защищаю.

В наш дом не проводили электричество — это была роскошь, не доступная семье торговцев, — и я сунула руку за дверь, где обычно находилась лампа. Однако на этот раз ее там не оказалось, как и столика, на котором она стояла.

Я едва не задохнулась от страха.

— Стой здесь, — тихо приказала я, но Анджелина только крепче прижалась ко мне, шагая в унисон и не собираясь от меня отходить.

Я моргала, пытаясь приспособиться к темноте в стенах собственного дома. Сделав очередной шаг, я почувствовала, как под ногой захрустело стекло, и Анджелина еще отчаяннее стиснула мою руку.

Шаги по мусору казались невероятно громкими, и от этих звуков внутри у меня все сжималось.

Бесцельно шаря руками в темноте, я вздрогнула, наткнувшись на громоздкий деревянный обеденный стол, и обрадовалась, обнаружив знакомый предмет.

Мои пальцы ощупывали поцарапанную поверхность, чувствуя знакомые с детства отметины, и я с облегчением вздохнула, найдя свечу в центре стола, там, где она обычно стояла. Со свечой в руке я обошла стол вокруг, отыскала шкаф и нашарила в ящике спички.

Бледное пламя свечи было прекраснее любого рассвета, какой я когда-либо видела. Из груди вырвался вздох облегчения.

Свет меня подбодрил, и впервые я осмелилась сообщить о своем возвращении. Вполне естественно было позвать родителей на языке, который они предпочитали. Я повернулась. Анджелина все еще жалась ко мне, пока я осматривала комнату.

— Мама! Папа…

Слова едва успели сорваться с языка, а я уже пожалела, что раскрыла рот.

Мой дом — наш дом — выглядел так, словно в него попала бомба. Но я понимала, что дело не в этом. Стены стояли и были крепкими.

Пальцы Анджелины впились в мою ладонь.

— Я не знаю, — ответила я на ее молчаливое дыхание.

Я вглядывалась в каждый уголок, в каждое освещенное огнем место, надеясь, что мы одни и, кто бы ни сделал это с нашим домом, он уже ушел.

Теперь я точно знала, что родителей здесь нет. У них была какая-то причина покинуть дом.

Разбитая лампа за дверью явилась только началом — все внутри было перерыто сверху донизу. На полу валялась перевернутая мебель. Подушки были вспороты, их содержимое рассыпалось по полу. Книги и фотографии разбросало так, словно в дом залетел мощный ветер; кое-где из пола были вырваны доски.

Я не знала, зачем потребовалось это делать, а главное — кому.

Моей первой мыслью было убежать вместе с Анджелиной, если те, кто это сотворил, вдруг вернутся. Но это был наш дом, и идти было некуда. По крайней мере, до тех пор, пока у меня не появятся ответы. А я отчаянно хотела знать, что случилось с моими родителями.


Пока Анджелина спала на диване, я убиралась, возвращая подушки и их содержимое на свои места. Я не хотела отправлять ее в постель — она находилась слишком далеко от места, где я пыталась вернуть дому хотя бы какое-то подобие порядка, починить пусть даже часть того, что было сломано. Без возражений она улеглась на диване, зевая громко и глубоко, и я накрыла ее пледом. Ей бы вряд ли захотелось спать далеко от меня.

Я расставила мебель, подмела осколки разбитой лампы у входа, собрала с пола бумаги, книги и фотографии. Большинство из них были хорошо мне знакомы, являясь частью домашнего быта: рецепты, детские сказки — отец читал их сперва мне, когда я была маленькой, а потом Анджелине, — и стопка семейных фотографий, которые родители могли себе позволить на наш скромный доход.

Но были здесь и другие вещи, которые я видела впервые. Рядом с дырой в полу стояла резная шкатулка, которая никогда прежде не попадалась мне на глаза. В ней были документы, многие из которых выглядели очень старыми — даже старше, чем поколение моих родителей; жесткая бумага, на которой они были напечатаны, загибалась по краям, краска со временем выцвела. Я полистала их, но не нашла ничего интересного. Древние земельные договоры, правовые нормы, личная переписка, в основном датируемая временем до Революции Правителей. Среди них были выцветшие портреты, лица людей, которых я не знала. Старые, но прекрасные. И невероятно завораживающие.

Опустившись на колени, я рассматривала фотографии, водя пальцем по обращенным ко мне лицам.

Я знала этих людей — этих незнакомцев. Мужчин, женщин, детей. Я узнавала их позы, выражения, сами их черты.

Я рассматривала фотографию мужчины, и на моих губах возникала улыбка, когда я переводила взгляд от его рта к глазам и светлым волосам. Его лицо было лицом моего отца. И моей сестры, думала я, глядя на крепко спящую на диване Анджелину.

Я коснулась пальцами своей щеки, носа, подбородка. И моим.

Но кто все эти люди? Почему я никогда не видела этих снимков?

Я вглядывалась в них, пытаясь найти объяснение.

Некоторые мужчины носили что-то вроде лент через плечо, и на каждой была одинаковая эмблема. Я приблизила фотографию к лампе, стоявшей рядом на полу, и попыталась разобрать написанные на ней слова. Но изображение было слишком нечетким и выцветшим.

Разочарованная, я зажмурилась, пытаясь понять, что же меня так задело в этих снимках.

Я посмотрела на разбитую шкатулку. На ее поверхности можно было разобрать детали символа, похожего на тот, что носили мужчины на фотографии, однако сейчас он был сломан. Я начала собирать его осколки, будто головоломку, используя в качестве образца снимок.

С улицы до меня донеслись голоса. Они казались далекими, словно из другой жизни.

Закончив собирать эмблему, я замерла в восхищении. Превосходная резьба, искусная работа. Но эмблема ничего мне не говорила. Просто узор. Сложный и красивый орнамент.

Вздохнув, я коснулась изящно украшенной поверхности шкатулки, и мир вокруг меня содрогнулся. Зрение помутилось, а все ощущения внезапно сконцентрировались на кончиках пальцев. Казалось, замерло даже время.

Я вновь провела по деталям резной шкатулки, чувствуя каждый изгиб узора и понимая, что это не просто украшение.

Это язык. Тактильный язык.

И я его понимаю.

Я задохнулась, отдернула руку и прижала ладонь к бешено колотившемуся сердцу. Мне вдруг захотелось вернуться назад и не совершать этого простого действия, этого легкого прикосновения к поверхности восстановленной шкатулки. Я хотела забыть все, что узнала.

То, что носили люди с фотографий, так похожие на меня и моего отца, было не просто эмблемой.

Это была печать. Герб.

Принадлежавший изгнанной королевской семье.

Глава семнадцатая

Шум, который доносился с улицы, слышался теперь у самой двери, практически у меня над ухом.

Я была слишком взволнована, опасаясь даже дышать, а тем более признать, что мы с сестрой не одни. Кончики моих пальцев словно обожглись в пламени, но на самом деле они коснулись чего-то худшего. Знания, которое должно оставаться тайным. Похороненным под досками пола, по которым я ходила всю свою жизнь.

Ксандр прав. В этом я была почти уверена.

Мой отец — потомок королевской семьи. Настоящей королевской семьи.

А значит, я… Анджелина и я…

Первые дети женского пола — разве не об этом говорил Ксандр?

Двери открылись, и я прокляла сломанный замок. Мы попали в ловушку, и я вскочила на ноги, замерев у дивана и помня о том, что нет ничего важнее безопасности Анджелины.

За спиной я сжимала железную кочергу. Я была готова ко всему, пытаясь настроить себя на то, что буду драться, лишь бы отсюда выбраться.

Но я оказалась совершенно не готова увидеть человека, который возник в дверном проеме и заполнил его почти целиком.

Он смотрел на фотографии, на бумаги, рассыпанные у моих ног; его взгляд упал на герб, изображенный на крышке недавно починенной шкатулки. Потом он взглянул на меня, оценив загнанное выражение лица и кочергу, вяло свисавшую вдоль бока.

— Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом так.


— Значит, ты знал? Что еще ты от меня скрываешь? — Когда он решил подойти ближе, я увернулась и обогнула стол, чтобы между нами оставалась преграда. Я не хотела его сочувствия и понимания. — А где твои громилы? Полагаю, раз уж ты всегда в их компании, они должны быть где-то рядом?

Но Макс так просто не сдавался, приближаясь медленно и осторожно.

— Я беспокоился о тебе, Чарли. Ты здесь давно?

— Не хочу ничего слышать о твоем беспокойстве. Мне нужны ответы. Я хочу знать, чего ты мне не сказал. Мы в опасности? — Я пыталась говорить тихо, чтобы не разбудить Анджелину, но чувствовала, что нахожусь на грани истерики. У меня было множество вопросов, и все они возникали одновременно.

— Вряд ли. Никто не знает, что ты здесь. Королева считает тебя членом сопротивления. Она не знает, что я… — Он не закончил фразу, и я подумала: что он имел в виду? Знаю тебя? Целовал тебя?

Хорошо, если королева не догадывается ни о том, ни о другом.

— А твои телохранители ей не сказали? Они здесь? Они нас не сдадут?

— Телохранители за дверью, следят, чтобы никто не вошел, — ответил Макс. — Они говорят только то, что разрешаю я, а значит, то, что ты захочешь раскрыть сама. Можешь доверять мне, Чарли. Я никогда не хотел причинить тебе вред. И не пытался тебя обманывать. — Он подошел ближе, но я вытянула руки, сохраняя между нами дистанцию, и покачала головой.

— Странный у тебя способ это доказывать. Значит, все правда?

Я хотела услышать эти слова от него. Он не двигался, и я подумала, понимает ли он, о чем я спрашиваю.

Потом он кивнул. Легко, почти незаметно.

Я закрыла глаза. В его подтверждении я нуждалась больше, чем в подтверждении Ксандра.

Я была принцессой. Как и моя младшая сестра. Отец был принцем, членом семейства Ди Хейс, что почти ничего не значило в долгой линии мужского наследования даже для тех, кто был королевской крови.

Править могли только женщины.

— Откуда ты узнал? — Я вновь обрела голос, и Макс сделал еще один неторопливый шаг, преодолев расстояние между нами.

Он покачал головой.

— До этого момента я не был уверен. — Он вновь перевел взгляд на шкатулку. На ней изображался семейный герб Ди Хейс, который должны были уничтожить более двух сотен лет назад вместе со всеми остальными символами короны. Но он оказался спасен. И теперь лежал здесь. В моем доме. — Впервые я это заподозрил, когда встретил тебя в «Добыче». — Он достал из кармана тяжелую золотую цепь — ожерелье с металлическим медальоном, на внешней стороне которого был выгравирован точно такой же королевский герб. Большим пальцем он открыл замок, и внутри древнего медальона обнаружилось миниатюрное фото.

Даже в тусклом свете свечи было заметно сходство. Как и на всех остальных фотографиях, я словно глядела в зеркало. Я подняла на него глаза. У меня вновь возникли вопросы.

— Это королева Эйвонли, — объяснил он. — Во время революции она погибла первой. — Его серые глаза наполнились печалью. — В подземельях дворца мы с братом искали сокровища… Сомневаюсь, что моя бабка заметила пропажу. — Он протянул его мне. — Судя по всему, теперь это твое.

Я покачала головой, сделав шаг назад, словно медальон мог обжечь меня.

— Я не хочу его брать. Не могу…

Макс не стал давить и положил медальон обратно в карман.

— Когда я увидел тебя с твоей подругой, мне показалось, ты поняла, о чем разговаривали мои телохранители… — Он задумчиво меня рассматривал. — Никто не должен знать, о чем они говорят. — Это не было обвинением, но воспринималось именно так.

Я отвернулась, не готовая ни в чем признаться.

— Ты понимаешь только королевский язык, Чарли, или остальные тоже? — Он сделал еще шаг и встал прямо напротив. Если бы я хотела посмотреть ему в глаза, мне пришлось бы поднять голову. Но я не поднимала. Я застыла, не двигаясь.

— Ты никогда не задумывалась, почему это возможно? Как девочка из семьи торговцев смогла понять язык, который никогда не слышала? — Его пальцы коснулись моего подбородка, требуя внимания. — Ты ведь не слышала его прежде, верно? — Он больше не говорил на англезе. А я не притворялась, что не понимаю его.

Я покачала головой и встретилась с ним взглядом. Мое сердце стучало так громко, что я удивлялась, что слышу его слова.

— Твои родители знали?

Я медленно кивнула.

— И они не объяснили тебе, что это значит? Отчего у тебя такая… способность?

Мой злобный взгляд был единственным ответом, который я могла предложить. Что он знал о моих родителях? Какое право имел ставить под сомнение то, что они мне говорили — или о чем умалчивали?

— Ты знаешь, — продолжил он, не собираясь уступать даже моему хмурому взгляду, — с силой рождаются только те, кто может стать королевой. Только женщины королевской, крови.

Я попятилась назад и ударилась о стол.

— Это не сила, — пожимая плечами, пыталась оправдаться я. — Это ничего. Совсем ничего.

Он улыбнулся, но эта улыбка была не теплой и дружелюбной, а победной, восхищенной.

— Правда, Чарли? Скажи это тем, кто понимает только язык своего класса. — Он кивнул в сторону Анджелины, четырехлетнего ангела, которая спала и не знала, как меняется ее жизнь. — А она? Ты уже знаешь, какие у нее способности?

Нахмурившись, я покачала головой.

— И что теперь? — наконец, произнесла я, игнорируя его вопрос и чувствуя себя опасно взвинченной.

Макс взял меня за руку, но я была слишком ошеломлена, чтобы этому противиться. Я не знала, что о нем думаю, не знала, могу ли ему доверять. Однако сейчас рядом со мной не было никого другого. К тому же он будил во мне чувства, не имевшие ничего общего с доверием, и будь я полностью честна, то призналась бы, что мне нравится, когда он держит меня за руку.

— Не знаю. Думаю, все зависит от тебя. — Теперь он говорил на англезе. Возможно, чтобы мне стало легче. Его большой палец медленно кружил по моей ладони, словно создавая собственный язык и общаясь прикосновениями. Даже не зная языка, я понимала его смысл. — Нам надо кое-что обсудить.

За дверью послышался громкий шум; я подскочила и выдернула руку, спрятав ее за спину, словно скрывая свидетельство нашей близости.

— Не двигайся, — приказал он, хотя я была уже рядом с Анджелиной, проснувшейся из-за шума. Он бросил на меня предостерегающий взгляд, говоря о серьезности своих слов, но это было неважно — дверь уже открывалась.

В комнату ворвался Клод.

— Там снаружи кое-кто требует встречи с девушкой.

Знал ли он, что я его понимаю?

Макс подыграл, не собираясь просвещать своего телохранителя.

— Кто?

— Ксандр. — То, как он произнес это имя, заставило меня вздрогнуть. Интонации были мрачными и грозными. Я не сомневалась, что здесь крылась какая-то история. — Он не один. — На губах Клода появилась ухмылка, и в ней, как и в улыбке Макса, не было ничего теплого и дружелюбного. Она была дерзкой и леденящей. — Хочешь, я с ним поговорю?

Прежде, чем ответить, Макс бросил на меня взгляд, оценивая реакцию. Он ясно дал понять, что тем вечером в «Добыче» видел меня и Ксандра, но можно было лишь догадываться, знал ли Макс о его роли в сопротивлении.

— Нет. Пусть войдет. Но только он один.

Клод выглядел разочарованным, но сделал, как ему велели, и вышел, чтобы впустить в дом лидера повстанцев.

— Что ты рассказала Ксандру? Он много знает? — быстро спросил Макс, когда мы остались одни.

— Ничего. Я ничего ему не говорила. — Я встала перед диваном спиной к Анджелине, вспоминая, спрашивал ли Ксандр о моих способностях. — Но это он объяснил, кто мы такие. По крайней мере, кто мы такие с его точки зрения.

Макс прищурился, когда вернулся Клод вместе с Ксандром.

Прежде я не замечала, какой Ксандр огромный; ростом он был почти с Клода. Возможно, не такой накачанный, но все же мускулистый, хоть и более изящный. Ксандр казался лесным хищником, готовым напасть из засады, а Клод напоминал атакующего быка. Каждый из них обращал на себя внимание, но по разным причинам.

— Стойте у двери и следите, чтобы нас никто не потревожил, — приказал Макс Клоду, игнорируя недовольство телохранителя.

Ксандр не стал говорить с Максом, едва обратив внимание на его присутствие. Он направился прямо ко мне и схватил за руку, которую еще несколько минут назад с нежной уверенностью гладил Макс.

— Чарли, ты даже не представляешь, какой опасности подверглась, уйдя из нашего города. Мы не сумеем тебя защитить, если ты нам этого не позволишь.

— Твоя защита ей не нужна. — Между мной и Ксандром встал Макс.

Тот саркастически рассмеялся.

— Неужели? Ты предлагаешь ей свою? Да ей будет безопаснее в гнезде с гадюками! С таким же успехом ты можешь сдать ее Сабаре с петлей на шее, — отрезал он, удивив меня, поскольку ругался с Максом на королевском языке.

Моя голова закружилась, и я сделала шаг назад. Откуда Ксандру знать королевский язык?

— А ты считаешь, ей будет безопаснее с тобой и твоей компанией солдат-самоучек? Ты сказал ей, кто ты? Кем ты был?

Ксандр бросил на меня быстрый взгляд, словно его слова, их смысл, были мне непонятны, и в тот момент я осознала, что моя тайна от него скрыта. Он не знал, что я понимаю королевский язык. В этой комнате Анджелина была единственной, кто не догадывался, о чем идет речь.

— Да, черт возьми. Со мной ей будет безопаснее. Мы действуем в ее интересах.

— Твои интересы столь же эгоистичны, как и интересы королевы. Тебе нужна правительница, и ты думаешь, что Чарли подходит по всем статьям.

— Она подходит. Она Единственная. И ты тоже это знаешь, иначе не был бы здесь, на побегушках у королевы.

Челюсти Макса сжались, и он угрожающе шагнул к Ксандру.

— Ты понятия не имеешь, почему я здесь, равно как и королева.

Ксандр медлил, но лишь секунду.

— Она должна что-то знать. Иначе… — Его глаза обежали разгромленный дом. — Иначе зачем Сабаре забирать ее родителей.

Я ахнула, прижав руку к горлу, пошатнулась и опустилась на диван, где тихо сидела Анджелина.

— Ты… ты думаешь, что королева Сабара арестовала моих родителей?

Глаза Ксандра расширились, и его злость на Макса была моментально забыта. Он уставился на меня, осознав, наконец, что я его понимаю. Он ни о чем не спрашивал, только нахмурился, и в его взгляде мелькнула печаль.

— Да, Чарли. — На этот раз он говорил на англезе, чтобы не возникло недопонимания. — И ты — единственный шанс, который у них есть. Но сейчас нам надо отсюда убираться. — Он гневно посмотрел на Макса и добавил:

— Пока она не послала кого-нибудь за тобой и твоей сестрой.


Внезапно мой дом превратился в ловушку, и мы задержались здесь ровно настолько, чтобы я схватила Анджелину и выскочила с ней на улицу. Там вместе с несколькими солдатами Ксандра нас ожидала Бруклин, и я вновь поразилась тому, как органично она смотрелась среди них. Мы составляли странную компанию — солдаты и гражданские, повстанцы и королевские отпрыски, — хотя вряд ли кто-то мог понять, кто есть кто на самом деле.

Решив, что единственное безопасное место — это подземный город, мы молча отправились туда. Стояла напряженная тишина, полная невысказанного недовольства.

Клод и Зафир дали понять, что у них имеются возражения относительно спуска в лагерь сопротивления, а Ксандр опасался раскрывать внуку королевы и двум его телохранителям детали своей подземной операции. Но никакой альтернативы, никакого другого места, где королева хотя бы какое-то время не сможет найти нас с Анджелиной, мы придумать не смогли.

Бруклин шла рядом, и я подумала, делает ли она это по привычке или потому, что действительно самая верная моя подруга? Я не могла в этом разобраться и чувствовала себя скверно, сомневаясь в ее преданности.

По другую сторону от меня шел Макс, а его мускулистые охранники следовали рядом, ограждая от Ксандра и его людей.

На этот раз мы возвращались другой дорогой, не той, которой шли сюда с Анджелиной, выбравшись наружу через маленькую щель в земле. Ксандр привел нас к заднему выходу закрытого на ночь ресторана. Мы прошли через темную кухню, открыли дверь, которая должна была вести в подвал, но вместо подвала перед нами оказался длинный туннель. По всей его длине горели лампы. Здесь было чище и пахло лучше, чем в канализации, мимо которой мы проходили с сестрой.

И все же из страха или влечения я старалась идти ближе к Максу. Периодически мы сталкивались плечами, и в такие секунды я чувствовала, как слабеет мое внутреннее напряжение.

Я спустила Анджелину на землю и поставила между собой и Бруклин. От длительного усилия болели все мышцы. Я увидела, как она берет Брук за руку и идет, держась за нас обеих. То, что Анджелина продолжала ей доверять, обнадеживало.

Только оказавшись в окружении прочных стен туннеля, вдали от лестницы, ведущей в ресторан, мы позволили себе заговорить.

Первым тишину нарушил Ксандр. Он сбавил темп и поравнялся с Максом.

— Если не ты сказал королеве, откуда она узнала о Чарли? — разнесся по сумрачному коридору его голос.

Наступила короткая пауза, и я почувствовала, что на этот вопрос Макс не хочет отвечать. Но мне надо было знать ответ, и я подняла глаза, желая видеть его лицо.

Брови Макса сошлись на переносице, когда он, наконец, заговорил.

— Никто о ней не знал, пока они не добрались до дома и не нашли ее родителей. — Его тяжелый взгляд был направлен на Ксандра. — Это тебя они ищут, допрашивая всех, кого подозревают в связи с твоими революционерами, и силой вытягивают из них любую информацию.

— Но что я сделала, чтобы навлечь на себя подозрение? Почему им кажется, будто я знаю, где Ксандр? — не понимала я.

— Ты ничего не сделала, Чарли. — Рука Макса плотно сжала мою. У меня не было времени размышлять над значением этого жеста — его следующая фраза объяснила все. — Один из тех, кого они пытали, — твой друг Арон.

На мгновение я даже не поняла, что застыла на месте. Только когда Анджелина потянула мою руку, напоминая, что она все еще здесь, что они все здесь и смотрят на меня, я пришла в чувство.

Я подняла глаза, подавив боль, от которой перехватывало дыхание, и посмотрела на каждого из них. На Макса и Ксандра. На Клода и Зафира, телохранителей, которые поклялись защищать своего принца ценой собственной жизни. На вооруженных революционеров Ксандра и Бруклин, которые поклялись достичь своей цели. И на Анджелину, смотревшую на меня доверчивыми голубыми глазами.

Арон. Я не могла этого понять. Они пытали Арона, чтобы найти меня. Но не из-за того, кем я была, а из-за того, что я могла знать?

Тот факт, что они обнаружили пропавшую королевскую семью, был всего лишь случайностью.

Меня затошнило. Я покачнулась, Макс поддержал меня, и я вцепилась в его руку, чтобы не упасть.

— Они… — Я не могла закончить предложение.

Тогда Бруклин, до сих пор молчавшая, закончила его за меня, и в этих мучительных словах я услышала того человека, которым она была прежде, чем уйти к повстанцам.

— Они искали меня, а не Чарли. — В ее голосе не было эмоций, но свой вопрос — наш вопрос — она произнесла срывающимся шепотом:

— Они его убили?

— Нет, — ответил Макс. — Когда я уходил, он был еще жив.

Я услышала ее прерывистый вздох, словно он был мой собственный.

Зная, что я не одна, что Бруклин все еще со мной и переживает из-за страданий Арона, я почувствовала себя сильнее и целеустремленнее.

Я отпустила руку Макса, доказав себе, что твердо стою на ногах, и распрямила плечи.

— Тогда мы должны его спасти. Его и моих родителей. И делать это надо сейчас.

Глава восемнадцатая

Брук взяла меня под руку и отвела подальше от других, чтобы никто нас не услышал, пока мы спускались по прорытому под землей туннелю.

— Я не знала, — тихо шептала она, озираясь вокруг, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Я не хотела, чтобы кто-то пострадал. Особенно Арон. — Ее темные глаза были полны печали и сожаления.

— Знаю, — кивнула я, с этих пор воспринимая ее иначе. Она уже не была той беззаботной девочкой, которую я знала с детства, но не была она и жесткой революционеркой, которой представлялась мне ранее. Она была страстной, верной и преданной. И все еще оставалась моей подругой. — Но ты понимаешь, если начнется война, пострадают люди?

— Мы не хотим этого, Чарли. Мы не хотим драться, но нельзя же просто сидеть и смотреть! Мы имеем право выбирать, чего хотим и кем хотим быть.

Я не могла не согласиться с ее доводами, однако не знала, что сказать, а потому не стала и пытаться.

— А я? Давно ты подозревала… — Я запнулась: найти точные слова было непросто. — Давно ты узнала, кто я?

— Мы поняли это совсем недавно. Твой отец проделал отличную работу, чтобы скрыть свое происхождение. Твои родители были не единственными, за кем наблюдали… мы следили и за другими семьями. Но в тот вечер, когда девица из Академии…

— Сидни, — поправила я.

Бруклин передернуло, словно это имя вызывало у нее отвращение.

— В тот вечер, когда Сидни пришла в ресторан и ты вылила на нее воду, я услышала спор твоих родителей на кухне. Твой отец беспокоился, что кто-то может узнать правду, если ты будешь вести себя так неосторожно. Он опасался, что королеве станет известно о твоем существовании. Тогда я все поняла. После этого надо было только свести вас с Ксандром, чтобы он решил, подходишь ли ты под описание.

— В клубе? — спросила я, начиная догадываться.

Брук кивнула, и ее глаза на секунду блеснули.

— Но в тот вечер мы ушли слишком рано. Ксандр еще не появился. — Не удивительно, что она так разозлилась, когда я утащила ее из клуба. — Впрочем, все стало проще, когда ты решила сходить туда еще раз. — Она шутливо толкнула меня плечом, словно мы говорили о мальчиках или о школе. О том, что не имело отношения к теме нашего обсуждения. — Но даже тогда я не знала, какой у тебя дар, какая сила в тебе кроется. — Она улыбнулась знакомой озорной улыбкой. — Жаль, что ты ничего мне не сказала. Подумай, какие крутые вещи мы могли бы провернуть с твоими способностями!

— Ты с ума сошла! — Я толкнула ее в ответ, стараясь не засмеяться. Сейчас не время для смеха — мои родители все еще были в плену.

— А вечер в парке? Ты знала, что случится?

Голова Брук виновато опустилась.

— Я знала — что-то готовится. Мне велели за тобой следить. И я подумала, что лучше всего куда-нибудь пойти. — Она покосилась в мою сторону. — Я не хотела тебя бросать. Когда завыли сирены, я повсюду тебя искала. В конце концов, я решила, что ты ушла… с ним.

Она не назвала Макса по имени, и я подумала: все же она обидчивая. Было ли дело в ревности, или она всегда знала, кто он такой? Я вспомнила вечер в «Добыче», когда она бесстыдно флиртовала с Клодом и Зафиром: возможно, тогда она просто притворялась. Это был просчитанный, надежный метод завоевать их доверие, собрать информацию. А ведь Бруклин, внезапно поняла я, всегда выбирала военных.

Спрашивать ее об этом я не стала.

— Мы очень близки, — говорила она, — ко всему, чего хотели и над чем работали. — Когда она посмотрела на меня, ее глаза засияли. — И ты, Чарли, можешь нам это дать. Ты можешь изменить все.

Я покачала головой, и мои глаза наполнились слезами, которых я не могла объяснить даже себе. Бруклин ошибалась. Можно было принять, что мой отец — королевского рода; по крайней мере, теперь я не могла этого отрицать. Я видела доказательства собственными глазами. Я даже могла согласиться, что в этом была причина моей способности понимать другие языки, поскольку таков дар королевской дочери.

Но я родилась не для власти… я никогда не смогу быть королевой.

— Да, Чарли, — сказала Брук прежде, чем я успела ей возразить. Она взяла меня за руки, крепко сжала и поднесла к губам. — Ты должна.

Я закрыла глаза, опечаленная тем, что мне придется ее расстроить, и не желая продолжать этот разговор. Не теперь, когда мне казалось, что я вернула ее назад.

* * *

Вернувшись в подземный город, Ксандр взял на себя руководство ситуацией.

— Брук, отведи Анджелину в ее комнату, чтобы мы поговорили с Чарли наедине.

— Но разве я не должна быть здесь…

Его яростный взгляд предупредил Брук, что лучше не спорить — ей отдали приказ.

— Оставь ее с Сидни, — предложила я. — А потом вернешься.

Ксандр и Иден обменялись многозначительными взглядами. Иден носила свои настроения, как другие носят одежду: они окружали ее, наполняя любое пространство, где она появлялась. Сейчас я чувствовала вокруг нее тяжелую пелену скрытности.

— Бруклин, иди, — настаивал Ксандр. Дождавшись, когда они с Анджелиной выйдут из комнаты и больше не смогут нас слышать, он повернулся ко мне. — Сидни здесь нет, Чарли.

— Что ты имеешь в виду? А где она?

— Ей стало лучше, и мы отправили ее домой с сопровождением, — объяснил Ксандр.

— А тебя не беспокоит, что она может кому-нибудь о тебе рассказать? Что она на тебя настучит?

Ксандр покровительственно улыбнулся.

— Она не настучит. Она волнуется за тебя, Чарли. И благодарна за то, что ты для нее сделала. Но даже если она вдруг решит кого-то сюда привести, то попросту заблудится.

Я подумала о сложных переходах, которыми мы сюда добирались: один туннель сливался с другим, поворачивал то влево, то вправо. Следом я вспомнила, что говорила Бруклин — они находятся здесь незамеченными почти десять лет.

И все же это казалось большим риском.

— Мы не можем держать ее здесь вечно, Чарли. Ей надо домой, к семье. — Теперь Ксандр говорил более здраво и менее напористо.

А потом я услышала за спиной тихий голос Макса, и моей шеи коснулось его дыхание.

— Может, тебе бы хотелось, чтобы она следовала за тобой, как собачка? — пошутил он, и я улыбнулась этой абсурдной мысли, незаметно ткнув его локтем в бок.

К сожалению, ничего незаметного в этом жесте не было. Это простое движение увидели все.

И воцарился хаос.

В мгновение ока ко мне рванули два огромных королевских телохранителя, и выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Не успела я на это отреагировать — даже моргнуть, — как люди Ксандра подняли оружие, целясь в Клода и Зафира.

Ксандр бросился ко мне, обнял, чтобы смягчить столкновение, и мы упали на землю. От удара из моих легких вышибло весь воздух. Лежа в объятьях Ксандра, я видела, как Макс встал между мной и его целеустремленными охранниками.

— Нет! — твердо и гневно крикнул он, поднимая руки. — Стойте! Прекратите все!

От крепкой хватки Ксандра я начала задыхаться, голова закружилась. Ксандр слегка расслабил мышцы, но это не слишком помогло.

— Я вас предупреждаю, — проговорил Макс, и я увидела, как он поворачивается, глядя на солдат. Однако приказу своего принца подчинились только Клод и Зафир, застыв на месте.

Остальные не шелохнулись, держа оружие наготове.

— Ты в порядке? — прошептал Ксандр.

Я сумела кивнуть, и из глубины его груди раздался голос:

— Отставить.

Я не видела его солдат, но слышала, как они убирают оружие и одновременно делают шаг назад. Когда Ксандр отпустил меня и помог встать, весь его облик говорил о гневе.

Макс оттащил меня от Ксандра и привлек к себе, обняв за талию. В комнате не было ни одного человека, с кем я бы поменялась местами, включая Иден, также вернувшую винтовку на плечо.

Когда Ксандр обратился к своим солдатам, его голос был обманчиво спокоен. Но под внешним спокойствием чувствовалась затаенная ярость. Он был похож на змею, готовую ужалить, и двигался по небольшому пространству комнаты с опасной аккуратностью.

— Вы подняли оружие без моей команды. Вы хоть представляете, какой ущерб вы могли нанести? Какой опасности подвергли нашу гостью?

Я знала, что он говорит обо мне, — все это знали.

Я посмотрела на Клода, потом на Зафира, желая видеть их реакцию на тираду Ксандра. Не знаю почему, но мне было важно знать, известно ли им, кто я такая.

Зафир откровенно скучал, его карие глаза были пусты. Клод казался разозленным, словно хотел лично свернуть шею всем, кто находился в комнате.

Видя, что они еще не в курсе, я вдруг почувствовала себя неловко.

— Вы могли ее поранить, — продолжал Ксандр угрожающе тихим голосом. — А я ожидаю, что вы будете защищать ее ценой собственной жизни. Все вы. — И он произнес слова, от которых у меня по коже побежали мурашки. — Так, словно вы защищаете свою будущую королеву. — Он вытянул руку с мощными мышцами и коснулся щеки Иден. Провел пальцами по ее лицу, и она зажмурилась. — Я ясно выразился?

Ее окружали смешанные эмоции, подобные грозовому облаку: страх, сожаление, преданность и что-то еще, неожиданно близкое к страсти. Из-под закрытого века выкатилась слеза, прочертив по щеке влажную дорожку. Она кивнула, открыла черные глаза и посмотрела не на Ксандра, а мимо него, туда, где стояла я.

— Я все поняла, — проговорила она, клянясь мне в верности.


— Как такое возможно? Она же простая торговка, которую ты встретил в клубе! — воскликнул Клод на королевском языке. С тех пор, как люди Ксандра убрали оружие, он не желал на меня смотреть. С тех самых пор, как Ксандр объявил, кто я такая.

Зафир отнесся к этому более спокойно.

— И как отреагирует твоя бабка, когда обо всем узнает?

Мысль о том, что королева Сабара, женщина, с которой вел войну Ксандр и его революционеры, была бабушкой Макса, казалась крайне неприятной. Об этом не следует забывать, подумала я. Откуда мне знать, кому верен Макс на самом деле?

— Она будет в восторге, — вмешался Ксандр. — А как иначе? Чарли может оказаться наследницей, которую она ищет и которую не смогла создать ее собственная семья. И я собираюсь сделать так, чтобы старуха не наложила на нее свои лапы.

Зафир склонил голову, словно принимая загадочные объяснения Ксандра. Я молча стояла в тени.

В конце концов, мое терпение лопнуло, и я с раздражением взглянула на них.

— Я не собираюсь занимать место королевы.

Только Клод и Зафир отреагировали на мое вмешательство, напомнив о том, что до сих пор им было неизвестно о моей способности понимать королевский язык.

— Она понимает? — Каменное лицо Зафира тронула улыбка предвкушения.

— Понимает, — кратко ответила я, словно он говорил со мной.

Однако Зафир обращался не ко мне.

— А что еще она умеет делать?

Ответил Макс. На англезе.

— Ничего такого, о чем бы она знала, но время покажет.

Впервые я подумала, что могу уметь и нечто большее, чем просто понимать другие языки.

— А сестра? Она уже проявляла свой дар? — Это был Клод, явно недовольный сделанным открытием. Единственная разница состояла в том, что он обращался прямо ко мне.

— Нет. — Макс покачал головой, и я догадалась, что мое молчание в доме он принял за отрицательный ответ.

Ксандр положил руку на плечо Иден. Это был братский, дружеский жест, и я подумала: сколько же времени они сражаются вместе?

— Надо решить, что делать дальше. — Он вопросительно поднял брови. — Полагаю, настало время королеве Сабаре узнать, что у нас есть Чарли.

— А мои родители? А Арон? — воскликнула я, устав от разговоров о себе, словно я была скотина, животное, предназначенное только для достижения их целей. — Мы должны освободить их.

Лицо Ксандра посерьезнело, и его слова прозвучали жестоко и равнодушно.

— Для этого может быть слишком поздно. Сейчас наша забота — не они, — произнес он.

— Нет, нет, нет! Ты не понимаешь! — Я покачала головой, демонстративно скрестив руки на груди. — Они и есть твоя забота. — Я взглянула на него, на Иден и повернулась к Максу. — Ты тоже считаешь, что слишком поздно? Правда? — спросила я.

Макс подошел ко мне.

— Вряд ли они погибли, если ты это имеешь в виду. — Он нахмурился, пристально глядя на меня; его серые пронзительные глаза заглядывали в самую душу в поисках слабины, словно вес этой или любой другой информации мог быть слишком тяжелым. — Но моя бабка безжалостна, и если она считает, что есть хотя бы шанс, что они могут знать твое местонахождение…

Я вновь повернулась к Ксандру, не желая, чтобы Макс заканчивал свою мысль, и не отваживаясь размышлять над словами, которых он не произнес.

— Видишь? Они живы, — сказала я, требуя, чтобы он обратил на меня внимание. — Мне совершенно необходимо туда попасть.

А потом обратилась к Максу:

— Ты должен организовать мне встречу с королевой.


— Чарли, это плохая затея, — проговорил Ксандр, и я сочла хорошим знаком, что больше он на меня не кричит. — Сабаре нельзя доверять.

— Тебе ее не убедить, — настаивал Клод, повторив эти слова уже несколько раз.

— Они правы, Чарли, — согласился Макс. — Она — королева и моя бабка, и я ей не доверяю. Она скажет и сделает все, если это позволит ей добиться своего. — Он взял меня за руки, словно пытаясь убедить своим прикосновением.

Я устала от этого разговора. Там были мои родители — что еще мне оставалось делать? Я выдернула руки, глядя, как его пальцы скользят по моим.

— Я должна, — прошептала я. — Пожалуйста, просто помоги.

Ксандр вновь попытался меня образумить.

— А что если я просто тебя не отпущу?

Но в его словах не было реальной силы.

Я ощетинилась.

— А у тебя есть выбор? Тебе ведь нужно мое сотрудничество, но пока ты не поможешь освободить моих родителей… — Я замолчала. Остальное пусть додумывает сам.

Его глаза потеплели, хотя брови сдвинулись к переносице.

— Значит, ты будешь с нами сотрудничать? Согласна стать нашей королевой?

— Я говорю, что никакого сотрудничества не будет, если вы мне не поможете.

Ксандр широко улыбнулся.

— Я вижу перед собой перспективного переговорщика, — похвалил он меня, и за этими тщательно подобранными словами я разглядела хитроумие. Он выбрал не ту стезю, подумала я. Ему бы стать дипломатом. — Из тебя выйдет великолепная королева.

Глава девятнадцатая

— Есть кое-что, что тебе надо знать, если ты собираешься встретиться с ней лично, — произнес Ксандр, и я подумала: почему советы дает он, а не Макс или один из королевских телохранителей? Наверняка у них более тесный опыт общения с королевой. Однако они не возражали, чтобы ответственность за мое просвещение взял на себя именно он.

— Она невероятно хитра, и пусть тебя не обманывает ее дряхлый вид. Кроме того, не забывай о ее жестокости. — Он прохаживался по комнате взад-вперед, и мне было трудно уследить за ним. Из-за этих перемещений у меня кружилась голова. — Я бы чувствовал себя лучше, если б мы все пошли с тобой. Не стоит оставаться с ней наедине.

— А если она не захочет с нами встретиться? — спросил Макс у Ксандра.

Взмахнув рукой, тот отмел эту мысль.

— Разумеется, она захочет увидеть Чарли. Она годами планировала эту встречу.

Судя по всему, Макс об этом не знал. Он покачал головой.

— Откуда тебе известно, что она планирует?

— Мне известно больше, чем ты думаешь. Возможно, больше, чем кому-либо другому. — Он саркастически усмехнулся, но никто ему не возразил. Одна я удивлялась, откуда этот революционер так хорошо знает правительницу нашей страны.

Он перестал ходить по комнате и остановился прямо передо мной. Он посмотрел на меня с такой знакомой нежностью, что я едва не забыла, чьи это глаза. Я моргнула, осознав, что восхищение, которое я в них вижу, исходит от Ксандра, а не от Макса.

— Она собирается вытянуть из тебя обещание разделить с ней трон.

— Но это бессмысленно, — перебил его Макс. — Как они будут править совместно? Как сохранят верность подданных? Как будут решаться споры?

— Это древняя магия. Королева гораздо старше, чем тело, которое она населяет. Это не первое ее правление. — Слова Ксандра казались детской сказкой, но никто ему не возразил.

— О чем он говорит? — спросила я, поворачиваясь к Максу.

Но на мой вопрос ответил Зафир, говоря тихо, почти нараспев.

— Все так и есть. Душа королевы — ее Сущность, как она ее называет, — переходила из одного тела в другое еще до того, как она впервые заняла свое место на троне Лудании. Один правитель, разные тела.

Ксандр подхватил эстафету.

— Она очень сильна, но чтобы сменить старое тело на новое, ей нужно разрешение. И сейчас она в отчаянии — ее время на исходе. Прежде, чем она перенесет свою Сущность в твое тело, ей необходимо получить твое согласие. Иначе она так и останется в ловушке. Если ее старое тело умрет, она умрет вместе с ним.

— Но почему именно мое? Почему она не может найти кого-нибудь еще и занять ее место?

Ответ казался очевидным, но я должна была его услышать.

— Потому что ты королевского рода. Ты единственная наследница, которую она может найти.

Я нахмурилась.

— Но так ли это? Ведь моя мама не происходит из королевского рода. А отец не может быть чистокровным. Насколько сильна моя кровь на самом деле?

У Ксандра, судя по всему, имелись ответы на любые вопросы, и он ответил легко, без колебаний.

— Это действует не так, Чарли. Женская кровь, не важно, насколько далеко она находится по линии наследования, сильна и чиста у любой, как если бы она представляла первое поколение. Ее дары будут столь же сильны, как и дары ее предков. — Он поднял брови, предлагая задавать другие вопросы, но у меня оставался только один.

Мои брови сошлись на переносице.

— А что будет, если я приму эту ее… Сущность? Что тогда случится со мной?

— Ничего с тобой не случится, — перебил меня Макс, схватил за плечи и развернул к себе. — Потому что ты этого не сделаешь. Ты скажешь ей, чтобы она катилась ко всем чертям.

Но Ксандр не обратил внимания на вспышку Макса, дав мне единственный ответ, какой у него был.

— Полагаю, в тебе есть место только для одной души.

Никто больше не сказал ни слова; молчание словно высосало из комнаты весь воздух. Королева собиралась торговаться: моя жизнь в обмен на жизнь моих родителей. Она была хитра, как и говорил Макс. Что ж, значит, я должна быть хитрее.

— Макс прав, — заявила я, подняв голову и приняв решение. — Она может катиться ко всем чертям.


Когда я ушла, они все еще спорили, каким способом доставить известие королеве. Макс хотел пойти сам и удостовериться, что суть была понята, а заодно вытребовать у королевы обещание, что мне не причинят вреда. Но Ксандр возражал — он все еще не доверял Максу. В конце концов, было решено, что пойдет Клод, который должен взять с собой одного бойца сопротивления. Кто будет этим бойцом, все еще являлось предметом спора.

Поскольку мы находились под землей, где правила тьма, я не имела представления, день сейчас или ночь, однако отчетливо ощущала, как у меня все болит и в каком я изнеможении.

Когда я вошла в комнату, Анджелина не спала, и я подумала, ложилась ли она вообще. Я опустилась на колени, и она оказалась в моих объятьях. От нее пахло потом, сном и грязью, и я глубоко вдохнула, прижимая ее к себе. Горящие голубые глаза никак не свидетельствовали о ночах случайного сна и прерывистых сновидениях. Глядя в них, легко было представить, что она — необычное существо.

В мои же глаза словно насыпали песок, и я потерла их тыльной стороной руки, чтобы прогнать усталость.

Я с тоской посмотрела на лежащий на полу тюфяк, на подушки и колючее одеяло. Брук взяла Анджелину за руку, собравшись отправиться на завтрак, а я тем временем погрузилась в беспокойный сон, полный видений о солдатах, королевах и потерянных душах.


Меня разбудил шум воды, словно ее переливали из одного сосуда в другой. Звук был негромким, но все же я его услышала.

Я открыла глаза и моргнула, надеясь, что все это не сон: в комнате стояла большая металлическая ванна, над которой поднимался пар.

Ванна. Кто-то принес для меня ванну.

Иден открыла занавеску, крепившуюся над дверью, и двое мужчин внесли огромные ведра с водой, вылив их в ванну.

— Клод вернулся. Мы уходим, как только все будут готовы. — Ее черные глаза встретились с моими, и она подняла бровь. — Ксандр подумал, что тебе захочется вымыться. — Она повернулась. — Я буду снаружи.

— Погоди! А где Анджелина?

Иден кивнула, и ее хладнокровный облик на мгновение исчез. В такие моменты находиться рядом с ней было гораздо легче. Сейчас я чувствовала себя так же, как она, хотя скоро должна была встретиться с королевой.

— Она уже пообедала, но захотела остаться поиграть с другими детьми. По-моему, ничего страшного. Время здесь идет медленно, особенно если нечем себя занять.

Она была права. Мне не хотелось, чтобы Анджелина оставалась в этой темной комнате целый день. Или ночь, в зависимости от того, что за время суток наверху.

— Ладно, — наконец, согласилась я.

За ее спиной опустились занавески, и я посмотрела на воду. Никогда бы не подумала, что ванна, особенно стальная, может выглядеть так заманчиво. Я быстро разделась и скользнула в воду.

Мыла не было, поэтому я просто отмокала, наслаждаясь прикосновением воды к голой коже. На ребрах, которыми Ксандр приложил меня об пол, возникли синяки, и я осторожно потрогала их. В неудобной ванне было тесно, но все же я сумела вытянуться, скрыв под водой голову и лицо. Я запустила пальцы в волосы, пытаясь как можно лучше их отмыть. На секунду я словно оказалась в раю.

Когда вода остыла, я вылезла из ванны и обернула себя старым полотенцем. В тот момент я заметила стопку чистой одежды, аккуратно сложенную на краю тюфяка. Моей одежды, принесенной из дома. Была здесь стопка и для Анджелины. Мне показалось слишком рискованным посылать за ней кого-то к нам домой.

Я быстро вытерлась, оделась, сидя на краю тюфяка, промокнула полотенцем волосы и расчесала их пальцами, чтобы они не перепутались.

Казалось, с тех пор, как я была чистой и отдохнувшей, прошла целая вечность; прежде я относилась к такой роскоши как к должному. Трудно представить, что с вечера нападения на город прошло всего два дня.

Снаружи негромко постучали.

— Чарли? — Это был Макс, и я вдруг поняла, как мне здесь одиноко.

Сердце нервно заколотилось, отдаваясь во всем теле ритмичным эхом, и я прочистила горло.

— Войди.

Он ступил в комнату, и я улыбнулась шире, чем собиралась. Я не хотела дать ему понять, как рада его видеть.

— Можно? — спросил он, указывая на место рядом со мной.

Я кивнула с серьезным выражением лица, но когда он сел рядом, мое сердце забилось еще сильнее.

— Как ты, держишься? Ты ведь понимаешь, что не обязана этого делать?

— Все будет в порядке, — уверенно ответила я, но все же прикусила губу. — Могу я задать тебе вопрос?

— Любой.

— Ксандр был прав, что не послал к ней тебя? Можем ли мы… могу ли я тебе доверять?

Его улыбка была неожиданной. Он убрал с моей щеки мокрую прядь волос.

— Ты можешь доверять мне, Чарли. И Ксандр тоже, хотя иногда мне хочется дать ему по физиономии. Он знает это, хотя не хочет признаваться.

Его ленивая ухмылка была невероятно соблазнительной. Хотела бы я иметь в себе силы сопротивляться искушению, но их у меня не было, и я придвинулась ближе. Мерцающая в углу лампа отбрасывала на его лицо тени, меняя формы и цвета, но это не имело значения. Все равно он был прекрасен.

Его рот оказался в нескольких дюймах от моего, и я смотрела на его губы, не в состоянии отвести взгляд и сделать вдох.

— Который час? — спросила я, надеясь, что этот вопрос его остановит, и он не станет ко мне приближаться.

Он улыбнулся, и я увидела его зубы, каждую их подробность, включая крошечную щербину, которую невозможно было заметить издалека. Его дыхание было теплым и обещающим.

— А что? Ты куда-то торопишься? — В его хриплом, неровном голосе было что-то, чего я не могла понять, но из-за чего пальцы моих ног поджались.

Когда его губы коснулись моих, сердце остановилось, и я перестала ощущать его ритм, погрузившись в наш поцелуй. Я закрыла глаза, приказывая себе отодвинуться, но так и не смогла выполнить это простое движение.

Поначалу поцелуй был осторожным — просто легкая встреча губ, соприкоснувшихся на краткий миг. Словно два пера или еще легче… Мой едва заметный пульс говорил на собственном знакомом языке.

Но потом я подвинулась — ближе, а не дальше, как мне бы следовало сделать, — отвечая на его мягкую просьбу. Говоря ему, что хочу большего.

Он запустил пальцы в мои мокрые волосы и притянул к себе, пока наши грудные клетки не соприкоснулись. Обняв его за плечи, я прижалась к нему и раскрыла губы, не зная, что теперь делать, желая только оказаться еще ближе. Его язык скользнул мне в рот, и моя кровь наполнилась жидким огнем, распространявшим по телу волны желания и страха.

Никогда и ничего в своей жизни я не хотела так сильно.

И никогда так сильно не боялась своих чувств.

Я все еще дрожала, когда, наконец, отвернулась, прервав поцелуй. Это было самым трудным, что я когда-либо делала. Вспухшие губы покалывало, и без его прикосновения они казались слишком холодными.

Глаза Макса остекленели, как, вероятно, и мои. Прежде я никогда не видела выражения прерванной страсти, но теперь смотрела прямо на него. Меня охватило разочарование.

Он пришел в себя быстрее, чем я, и спустя несколько секунд уже восстановил дыхание. Меня разозлило, что он так скоро собрался, — как будто имел большой опыт в деле, в котором я была новичком. Я смотрела на него, стараясь не обращать внимания на укол ревности, появившийся при этой мысли.

— Что мы делаем? — спросила я, выравнивая дыхание.

— По-моему, целуемся.

— Тихо. — Я накрыла ладонью его губы, стараясь не думать о том, что этот рот делал с моим всего минуту назад. Мне не хотелось, чтобы нас услышала Иден.

— В чем дело, Чарли? Ты злишься на то, что я тебя поцеловал? Или на то, что ты ответила?

Я опустила глаза и тихо сказала:

— Просто я не знаю, чем это может кончиться. Что хорошего может из этого выйти. Из нас.

Он поднял мой подбородок, и от этого жеста у меня в животе все перевернулось.

— Кто сказал, что это кончится? — Он провел большим пальцем по моей нижней губе.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть его бездонных глаз и не представлять, что смотрю в них вечно.

— Я дочь торговца, Макс. — Горечь, прозвучавшая в моих словах, была наполнена болью даже для моих ушей.

Макс вновь поднял мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Когда я открыла глаза, он ответил:

— Ты принцесса, Чарли.

Мир вокруг нас замер. Макс продолжал меня рассматривать. Казалось, к этим словам я не смогу привыкнуть никогда. Одно дело — говорить о встрече с королевой или представлять мою сестру и отца давними родственниками старой королевской семьи. И совсем другое — слышать, что так говорят обо мне. Слишком легко я проглядела этот факт.

Конечно, он прав. Я принцесса. В его объятьях я позволила себе забыть об этом факте. В его объятьях я была просто собой.

— Значит, все дело в этом? — Мне не хотелось задавать такой вопрос, но я должна была знать правду.

Макс выглядел смущенным.

— О чем ты?

Я сжала челюсти, собираясь с духом.

— Это. Поцелуй. Поэтому ты сказал, что я тебя интригую? Ты подозревал, что я принцесса?

Кто еще подходит человеку такого происхождения, как Макс?

Его улыбка меня обезоружила. Убрав с моего лица локон, он тихо ответил, лаская голосом мое сердце.

— Чарли, я бы нашел способ быть с тобой, окажись ты хоть дочерью слуги. Ты интригуешь меня, но не по той причине, о которой говоришь.

Склонившись, он вновь поцеловал меня, мягко, нежно, сладко, не позволяя больше с ним спорить, и я подумала, как одно простое действие может быть столь трагичным и приятным одновременно.


Королева


Королева сдержала улыбку — свою настоящую улыбку, — испытывая в эту секунду истинное наслаждение.

— Вы обнаружили их базу? Их оперативный центр?

Бакстер кивнул.

— Да, Ваше Величество.

Ее губы дрогнули.

— Уверены? Другого провала я не потерплю.

При упоминании о своем проступке он склонил голову, и его дородная фигура вздрогнула.

— Конечно, нет, моя королева. На этот раз мы уверены. Повстанцы выслали в восточную часть города небольшую группу солдат, что-то вроде прикрытия. Одна из наших поисковых команд вернулась и сообщила, что они отследили их путь до самого входа под землю. — Он встретился с ней взглядом и улыбнулся. — На этот раз мы их возьмем.

Она почти дрожала от предвкушения. Наконец, она произнесла слова, которые так долго мечтала сказать:

— Когда вы будете готовы к нападению?

Бакстер поднял голову и отважился бросить взгляд на женщину на троне.

— По приказу Вашего Величества. Войска ожидают команды.

Больше она не стала сдерживать улыбку.

— Хорошо, Бакстер. Очень хорошо.

На лице советника отразилось облегчение: он понимал, что благодаря хорошим новостям едва избежал смертной казни. Он знал, что больше не может позволить себе ее разочаровывать.

— И последнее, Бакстер. — Она поднесла к губе кривой палец, решив, что настало время приступить к подготовке.

— Да, Ваше Величество?

— Мне все равно, как ты это сделаешь, однако никто не должен подвергнуть сомнению мой указ. Сообщи всем, что скоро у нас будет новая королева.

Глава двадцатая

— Анджелина, ты должна остаться здесь. Сейчас не время спорить. Обещаю, я скоро приду, — говорила я, склонившись к ее уху. — А если будешь хорошо себя вести, принесу тебе подарок. — Я улыбнулась и выпрямилась. Наверняка у меня найдется какое-нибудь угощение, способное порадовать четырехлетнего ребенка. — С тобой останется Иден. — Я посмотрела на синеволосую женщину, внимательно наблюдавшую за нами. — Она о тебе позаботится. Верно, Иден?

Иден, солдат до мозга костей, резко и по-деловому кивнула.

Я посмотрела на Анджелину.

— Ты ей доверяешь?

Анджелина не отвела от меня своих больших глаз и поначалу не отреагировала. Такая задержка показалась мне тревожным знаком. Я должна была знать ответ. Но потом ее глаза чуть блеснули, и она едва заметно кивнула.

Вряд ли кто-то мог понять, сколько смысла крылось в этом простом жесте.

Иден была достойна доверия. Так сказала мне Анджелина.

В этот момент я открыла для себя еще одну способность своей сестры. То, что раньше выглядело странной интуицией — возможностью знать, кому можно довериться, а кому нельзя, — оказалось чем-то большим. Даром, подобным дару исцеления.

Мы были причиной, по которой наши родители так беспокоились, постоянно прятали нас и учили держать необычные таланты в тайне. Они знали, кто мы и что мы есть.

Я вновь улыбнулась сестре, довольная принятым соглашением. Поцеловав ее в щеку, я заметила сладкий запах дыхания и подумала: неужели она успела получить угощение от своей новой няни?

Неудивительно, что Анджелина была готова остаться с Иден.

Я вернулась к Максу, глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы, и сказала:

— Хорошо. Я готова.

Когда мы отошли от сестры на достаточное расстояние, он повторил:

— Ты не обязана этого делать, понимаешь?

В его словах я услышала сомнение.

— Обязана. Это единственный способ спасти родителей. Вспомни, что говорил Клод — она их не тронет, если я приду во дворец.

— Но она и не обещала отпустить их, — возразил Макс, в очередной раз напоминая, что его бабка тщательно выбирает слова. — Тебе надо было встретиться с ней в каком-то другом месте. Дворец — ее вотчина.

— Это ее страна, Макс. И вся она — ее вотчина. Думаешь, она не переиграет нас где-то еще? Кроме того, чем дальше от Анджелины, тем лучше.

Я остановила Макса, воспользовавшись этим, чтобы коснуться его руки. Он не возражал и притянул меня к себе; выйдя из толпы, мы огляделись в поисках тихого места, где можно было поговорить.

Он смотрел вниз, на наши переплетенные пальцы, и у меня в животе словно били крыльями тысячи бабочек. Щекой я чувствовала его дыхание, хотела повернуться к нему, найти его губы своими. Меня отвлекало даже простое прикосновение, и я должна была сосредоточиться, чтобы вспомнить, для чего хотела побыть с ним наедине.

Я тихо спросила:

— Кто такой Ксандр?

Макс резко поднял голову.

— В каком смысле? Он — лидер повстанцев.

Вряд ли он надеялся, что я поверю его лжи. Даже без сестры, которая могла бы его разоблачить, я чувствовала неправду.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь, Макс, — настойчиво произнесла я, выдернув свою руку и подбоченившись. — Я хочу знать, почему он разговаривает на королевском языке, как и ты. Откуда он взялся? Почему он так много знает о королеве?

Тогда он махнул рукой, и нежелание говорить об этом, которое я чувствовала, так и осталось невысказанным. В конце концов, он шумно выдохнул.

— Ксандр из дворца, Чарли. Он мой брат.


— Я собирался тебе рассказать, — в очередной раз пытался оправдаться Макс, когда мы садились в ожидавший нас транспорт. Он опустился рядом, но, казалось, находился в милях отсюда. — Просто не было подходящего момента. Кроме того, я не думаю, что теперь это важно.

На заднем сиденье мы были одни.

По настоянию Макса, Ксандр, Клод и Зафир сели вперед. Если бы мы разговаривали как обычно, они бы нас услышали. Но Макс говорил тихим, просительным шепотом. А я упрямо молчала.

Впервые я ехала в топливном автомобиле, и это было ни с чем не сравнимо. Я будто плыла на облаке. Машина гладко и плавно скользила по каменным улицам. Даже в Капитолии автомобили встречались редко, и люди отходили с их пути, замирая на тротуарах и восхищенно глядя вслед. Человек моего класса редко получал такую возможность.

Потом я вспомнила, к какому классу принадлежу на самом деле, и поняла, что ошибаюсь. Именно этот уровень роскоши мне и полагался.

Наверное, я никогда к этому не привыкну.

Повернувшись, я стала смотреть в окно: достигнув бетонных городских стен, машина без остановки миновала пешеходные полосы на пропускном пункте. Тем, кто мог позволить себе такую роскошь, как автомобиль, не требовалось проходить обычную проверку документов, положенную всем остальным. Считалось, что такие люди безупречны и чисты перед законом.

Это был первоклассный день, поскольку я никогда прежде не бывала за городом. Я родилась внутри городских стен. Я слышала истории о полях, лесах, маленьких городках и деревнях, даже видела рисунки. Но взглянуть на это своими глазами — совсем другое дело. Это было так же прекрасно, как первый поцелуй.

По коже побежали мурашки, когда я подумала о касавшихся меня губах Макса и вспомнила, что он сидит рядом.

Тишина, царившая внутри автомобиля, была насыщенной, и хотя я собиралась продолжать его игнорировать, любопытство взяло верх. Кроме того, я утешилась тем, что он уже несколько раз извинился.

Любопытство — это наркотик, говорил мне отец, если я задавала слишком много вопросов. Мне бы хотелось учитывать детские предупреждения относительно своей пытливой натуры, но любопытство перевешивало. И все же я не смотрела на Макса, когда, в конце концов, прошептала:

— Как ты мог отвернуться от собственного брата?

Его лицо помрачнело.

— Я от него не отворачивался. Это он счел, что иметь королевское происхождение — недостаточно хорошо. Он хотел изменить мир.

Я посмотрела на сидевших передо мной мужчин, на затылок Ксандра, пытаясь понять, как могла упустить сходство между ним и Максом. Оно проявлялось не только в чертах лица — их глаза были разных оттенков жидкой стали, — но и в телосложении. Даже голоса были одинаковы. Меня настолько поглотила разница между ними, что я совершенно не замечала, насколько они похожи.

Макс попытался приблизиться и взял меня за руку.

Я выдернула ее, еще не готовая к тому, чтобы он меня касался.

— Вся ложь, с которой я сталкиваюсь, идет от тебя.

Эти слова были истинны, но я понимала, что несправедлива — я могла доверять Максу. Анджелина предупредила бы меня, если б это было не так.

Он глубоко и нетерпеливо вздохнул, и Зафир обернулся к нам, приподняв черные брови, чтобы удостовериться, в порядке ли его принц. Макс покачал головой и махнул рукой охраннику.

— Чарли, пожалуйста. Я не прошу тебя выбирать чью-то сторону — мою или моего брата. Но скоро ты встретишься с моей бабкой. Я лишь хочу стоять рядом. — Он взял меня за руки, пристально вглядываясь в глаза. — Верь хотя бы, что я помню о твоих интересах и сделаю все от меня зависящее, чтобы тебя уберечь. — Макс давал мне обет, как уже делал это, написав записку и вложив ее в учебник истории.

Однако напоминание о том, куда мы направляемся, только добавило мне неприятных ощущений.

Во дворец. В королевский дворец.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья.


Дворец был удивительным местом. Мы оказались на его землях задолго до того, как увидели здание. Похоже, его зеленые лужайки косили вручную: идеально ровные травинки образовывали расстилавшиеся перед нами широкие зеленые волны.

На сверкающей глади прудов плавали дикие птицы с фантастическим оперением, а лесистые земли уходили вдаль до самого горизонта. Если бы рай существовал, он был бы похож на это место.

Я посмотрела на Макса: из-за нервного ожидания простить его обман было легче. Он прав — мне действительно требовалась поддержка.

— С тобой все будет в порядке, — заверил он. — Я рядом.

Когда машина въехала в ожидавшие нас открытые ворота, у меня вырвался вздох. По обе стороны каменной подъездной дорожки росли подстриженные кусты, которые загораживали все, что находилось по бокам, и заставляли смотреть на открывавшиеся впереди земли.

Взволнованная тем, что скоро мы увидим дворец, я вытянула шею, пытаясь разглядеть его за спинами трех огромных мужчин, сидевших прямо передо мной. Но они закрывали весь обзор, и я уловила только отдельные архитектурные детали из камня, железа и стекла. Однако это не удовлетворило мое растущее любопытство и не успокоило встревоженные нервы.

Все происходило так быстро, что времени на виды не оставалось. Автомобиль затормозил, двери открылись. Мое сердце застучало сильнее. Макс вышел первым, и я знала, чего он ждет, но не могла найти в себе силы двинуться с места.

Ксандр, сидевший впереди, повернулся, глядя на меня с восхищением.

— Ты сможешь, Чарли. Ты сильнее, чем тебе кажется.

Сказал бы он это, если б знал, как дрожат у меня руки, а кожа ощущается хрупкой, словно лед — казалось, она пойдет трещинами, если я резко сдвинусь с места. Или отважусь вдохнуть.

Здесь мои родители, напомнила я себе. И Арон. Я им нужна.

Этого было достаточно, чтобы я пошевелилась.

Я взяла Макса за руку, и он вытянул меня из автомобиля. Я стиснула челюсти, чтобы не стучать зубами, и встретилась с ним взглядом. Мне требовалось увидеть и впитать в себя его спокойствие.

Нежность, сквозившая в его глазах, уняла озноб и придала мне сил.

Однако когда я вышла из машины, не роскошь дворца привлекла мое внимание, а тысяча солдат, застывших перед ним безупречно ровными шеренгами. Их позы были выверены до последней мышцы. Все они были большими, сильными, внушающими благоговение. Вид этой мощи поразил меня до глубины души.

Глаза мои расширились, дыхание едва не остановилось.

Макс взял меня за руку и заставил сделать первый шаг в их сторону. Зафир и Клод встали по обе стороны от нас.

Откуда-то издалека, из-за этого огромного человеческого поля, донесся одинокий голос, отдавая замершим солдатам приказ, и в мгновение ока сотни голов склонились, и сотни людей одновременно опустились на колени. Меня потрясла эта демонстрация уважения, гармоничное проявление почтения.

Я видела такое лишь раз, в бомбоубежище под городом, в ночь атаки. Тогда я узнала, что Макс — принц.

— И все это ради тебя? — прошептала я, беря Макса за руку и больше не заботясь о том, что нас могут увидеть.

В ожидании ответа я рассматривала солдат, опустившихся на колени в знак уважения.

— Нет, Чарли. Это ради тебя.


Королева


Она стояла у окна, наблюдая за тем, как ее люди — воины и гвардейцы — склоняются перед девушкой. Бакстер отлично поработал, передав военным ее послание и сделав так, чтобы новую королеву приветствовали по всем правилам.

Это была девушка, которую она искала. Наследница, которую так надеялась найти.

Она должна быть осторожной, чтобы добиться ее сотрудничества и убедиться, что не совершает ошибку. Если она все сделает верно, эта девушка подарит ей еще одну жизнь в качестве правительницы. Новое начало.

Если же она ошибается и то, что она узнала о ней, неправда, — все кончено. Все.

Но тут из автомобиля вышел Александр, и она замерла; ритм ее сердца мгновенно сбился, и она мысленно вернулась во времени назад, к тем дням, когда он был ее любимчиком, единственным ребенком мужского пола, удостоенным подобного отношения. Он был первенцем ее сына, непослушным мальчишкой, даже тогда стремившимся к справедливости. Его никогда не пугали ее непроницаемый вид и холодные взгляды. Когда он, улыбаясь, забирался к ней на колени — чего не смел делать ни один ребенок, — ее ледяное сердце таяло. Она угощала его сладостями и делала подарки. Только ему она позволяла заходить в ее внутренний кабинет, и он жил и учился в ее крыле дворца. Она держала его при себе.

Она любила его.

А он от нее отвернулся.

И теперь он, враг ее трона, стоял на стороне девушки. Взгляд на некогда любимого внука превратил ее сердце в лед.

Внезапно ей захотелось увидеть выражение его лица в тот момент, когда она поделится припасенным для него сюрпризом.

Там же был и Максимилиан, еще один ее внук, ничем не отличавшийся от остальных мужчин. Он тоже стоял рядом с новой королевской наследницей. Но не он стал причиной ее пошатнувшейся решимости. Причиной были его верные телохранители, застывшие по обе стороны от девушки. Они всегда были преданы Максу, ребенку, которого защищали с рождения, и если он выбрал свою сторону, поддавшись симпатичному личику, они последовали за ним.

А королевские телохранители — не та сила, которую можно игнорировать.

К счастью, у королевы был замысел. План, который сокрушит их всех, уже начинал разворачиваться.

Глава двадцать первая

В моих ушах все еще звенели крики Макса, схваченного королевскими гвардейцами. Никто не предполагал, что нас сразу же разделят. И хотя никто из вооруженных гвардейцев не посмел тронуть Клода и Зафира, они тоже оказались участниками насильственного задержания… но им позволили тихо уйти.

Сколько костей могло быть сломано, если б дела пошли иначе?

Мне пришлось долго привыкать к изменившимся обстоятельствам. Я не ожидала, что королева Сабара возьмет нас в плен.

Мы должны были просто встретиться, мысленно возражала я. Мне лишь хотелось поговорить с королевой.

Но больше всего меня поразило, что Зафир отказался идти с Максом, с принцем, которого поклялся защищать ценой собственной жизни, и настоял на том, чтобы остаться со мной. Я не поняла, почему он так сделал, а он ничего не объяснил, однако никто не стал задавать гиганту вопросы, когда он взял меня за руку и отказался уходить. Очевидно, я была под защитой Зафира, хотела я того или нет.

Я подошла к окну, протоптав дорожку в толстом ковре.

— И сколько еще она собирается нас здесь держать?

Зафир молчал. Он перестал отвечать на вопросы, когда я начала задавать одни и те же.

Я смотрела на земли, которые мы проезжали перед тем, как попасть во дворец. Поначалу казавшиеся идиллией, сейчас они представлялись изолирующим пространством. Еще одна преграда между нами и городом, который мы оставили за спиной.

Глаза стали мокрыми от слез, но я старалась сдерживаться. Планировала ли королева встречу, или это была ловушка? И кого в таком случае она хотела поймать? Меня или Ксандра?

Я почувствовала вину за то, что позволила Ксандру идти с нами. Он отвечал за людей, которые его поддерживали и доверяли ему свою жизнь. Не надо было разрешать ему сопровождать нас во дворец. Я была обязана убедить его остаться.

Я провела рукой по подоконнику, восторгаясь мастерству, вложенному в каждую, даже самую незначительную деталь комнаты. Тончайшая резьба была сделана вручную, мастерски. За то время, что мы находились в спальне, мне удалось запомнить едва ли не все украшающие ее элементы.

Это была самая роскошная комната, какую я когда-либо видела или даже воображала. Все ткани, вплоть до простыни на кровати, были сотканы и вышиты вручную. Тщательно собран каждый предмет мебели. Все металлические детали были идеальной формы, дорогие, отполированные до слепящего блеска.

Великолепно обставленная тюрьма.

— Думаешь, Макс где-то поблизости? — Я повернулась к Зафиру, не в силах задать вопрос о родителях, опасаясь, что голос меня подведет.

Зафир находился на том самом месте, где встал, когда мы сюда вошли, — рядом с дверью, не двигаясь и почти не мигая. Он взглянул на меня, и, когда, наконец, ответил, я подумала, не из жалости ли он со мной говорит?

— Его покой на верхнем этаже. Наверняка его держат там.

— У него своя комната?

— Он принц. Это его дом.

Я сделала шаг назад и ухватилась за спинку высокого стула. Дом. Почему мне не приходило это в голову? На меня будто налетел мощный порыв ветра и чуть не сбил с ног. Дворец не был похож на чей-то дом.

— А его родители? — спросила я, понимая, что слишком назойлива, но не в силах себя сдержать.

Однако Зафир был не против рассказать о Максе.

— Его отец, сын королевы, погиб вскоре после рождения Макса, во время охоты. Поскольку мать Макса больше не могла рожать наследников и принцессы королеве было не дождаться, она ей заплатила и отправила прочь. Больше о ней никто не слышал.

Я попыталась представить, каково это было для Макса и Ксандра.

Расти без отца и знать, что мать бросила их ради денег. Жить во дворце без родителей.

Я посмотрела на него и почувствовала, что из глаз текут слезы. Мой голос дрожал.

— А мои родители, Зафир? А Арон? Как ты думаешь, где они сейчас?

— Они здесь, — ровно ответил тот.


Скребущий звук, раздавшийся по другую сторону огромной кровати с резным пологом, напоминал скольжение одного тяжелого булыжника по поверхности другого. Только когда Зафир покинул свой пост у двери, взял меня за руку и притянул ближе, я сумела разглядеть в стене отверстие. Тайный проход.

Заглянув внутрь, я увидела широкую улыбку Ксандра. Рядом стоял серьезный Клод. А потом между ними пролез Макс. Он схватил меня и обнял, целуя волосы, щеки и губы.

— Ты в порядке? — выдохнул он, и я кивнула, сознавая, что на нас смотрит несколько человек.

Я едва могла поверить, что он пришел за мной.

— Скорее, — поторопил нас Ксандр. — Не знаю, сколько у нас времени, прежде чем они поймут, что мы сбежали.

— Что это за место? — спросила я, заглядывая в узкое отверстие, потайной ход внутри стен замка, но Макс уже тянул меня за собой. За нашими спинами вновь донесся каменный скрежет, и Зафир запечатал проход.

— В детстве мы играли в этих коридорах, — объяснил Макс, и в мерцавшем свете лампы Ксандра я увидела ухмылки, которыми обменялись они с Максом. — Проходы идут через весь дворец, соединяют почти все комнаты и уходят под землю. Мы наведывались в подвалы, искали там сокровища. Тут есть целая комната, заваленная предметами, связанными с правлением вашей семьи. — И добавил чуть тише:

— Там я нашел медальон.

Нас вел Ксандр. Он шел уверенно, словно мог найти здесь дорогу даже в темноте. Я ступала осторожно и вцепилась в Макса, повторяя за ним все движения. Когда шел он, шла я. Когда он останавливался, я тоже замирала.

Зафир оставался позади, охраняя нас с тыла. Передо мной и Максом шел Клод, готовый к любому нападению.

— Куда мы идем? — спросила я.

То и дело мы поворачивали, двигаясь по извилистому лабиринту туннелей. На мой вопрос ответил Ксандр:

— Я боялся, что Сабара может выкинуть что-нибудь в этом роде, поэтому велел Бруклин собрать людей и идти за нами. У них, конечно, нет возможности путешествовать на королевском транспорте, но скоро они должны быть здесь.

— А потом?

Макс сжал мою руку.

— А потом мы освободим твоих родителей, твоего друга и уберемся отсюда.


Все изменилось в ту секунду, когда мы выбрались из узких коридоров в подвал, напоминавший темницу. Проходы, освещенные масляными подсвечниками, были довольно темны, однако мы прекрасно разглядели вооруженную группу, состоявшую по меньшей мере из двадцати мужчин, одетых в кроваво-красное, — цвет королевской гвардии.

Ксандр отреагировал первым, медленно опустив лампу и поставив ее у ног. Макс начал отталкивать меня назад, подальше от остальных, пока наши спины не уперлись в стену.

Вперед выступил один из людей королевы. Его форму украшали блестящие золотые звезды и кисточки командира. Выражение его лица было зловещим.

— Стойте, где стоите, — приказал он. — И покажите руки. — Опустив глаза, он посмотрел на меня. — Все.

Я подчинилась, вытянув руки перед собой, но Макс толкнул их вниз, не желая сдаваться.

— Мы ничего не сделали, — произнес он недрогнувшим голосом и встал впереди меня. — Отойдите, и никто не пострадает. — Четверо сопровождавших меня мужчин обменялись многозначительными взглядами. Судя по всему, я единственная, кто решил, что нас превзойдут числом.

Воцарилась напряженная тишина; двадцать человек в красном стояли подобно бесстрастной, непробиваемой стене и глядели на Макса, Ксандра, Клода и Зафира. На нашей стороне был размер. На их — количество.

— Ксандр! Осторожно! — раздался крик Макса, когда один из гвардейцев нарушил ряды и бросился к его брату.

Ксандр мигом опустил руку и выпрямился уже с ножом, до сих пор спрятанным в голенище сапога. Он стремительно провел в воздухе широкую дугу, и гвардеец рухнул на пол, дергаясь и зажимая пальцами открытую рану в горле.

Клод и Зафир включились в драку прежде, чем мое сердце успело сделать следующий удар.

Макс прижимал меня к стене, оберегая от дерущихся, но я понимала, что ему хочется присоединиться к остальным.

На Клода напали сразу трое, и только я подумала, что он упадет под их весом, как вверх взлетел его кулак и с отвратительным хрустом ударил в челюсть одного из нападавших. Второй человек упал на колени, когда Клод сломал его руку, словно та была не прочнее руки ребенка. Третий вскрикнул, когда ему разбили нос.

Нож Ксандра легко достал еще двоих гвардейцев, заливших пол своей кровью.

Я никогда не видела, чтобы кто-то дрался так, как Зафир: он столь же умело орудовал ногами, как и руками, делая мощные, летящие от груди удары. Он обездвижил несколько человек, прежде чем гвардейцы начали следить за его ломающими ребра движениями.

— Помоги им, — прошептала я, но Макс только взглянул на меня через плечо, подняв брови.

— Больше я тебя не оставлю, — обещал он. — Кроме того, они и без меня неплохо справляются.

Гвардеец, целившийся мечом в горло Клода, был обезоружен, когда Зафир возник позади него и обхватил мощной рукой шею. Через двадцать секунд человек упал на пол, словно мешок муки.

В тот момент я увидела Ксандра. Двое нападавших застигли его врасплох. Один выхватил из-за пояса кинжал и ударил Ксандра в руку. Из раны брызнула кровь, он выронил нож и инстинктивно закрыл ее ладонью. Гвардеец с кинжалом усмехнулся и приставил оружие к горлу Ксандра.

Челюсти Макса сжались.

— Иди же! — громко прошептала я. Этого оказалось достаточно.

Макс рванулся вперед, врезался в вооруженного гвардейца и сбил его с ног. От стен коридора отразился громкий треск черепа, ударившегося о каменный пол. Глаза гвардейца закатились.

Прежде чем Макс поднялся на ноги, он ударил локтем в лицо второго нападавшего, который угрожал его брату. Мужчина попытался сохранить равновесие, но не удержался и упал.

— Прекратить! — рявкнул у меня над ухом командир, обхватывая меня сзади. Откуда он взялся, подумала я, и как умудрился проскользнуть за моей спиной? Но я не успела отреагировать, двинуться с места и даже вздохнуть: кончик его кинжала точно целился в артерию, пульсирующую на моем горле.

Ксандр обернулся первым, за ним — Зафир и Клод, а потом Макс, который выглядел настолько взбешенным, всем своим телом выражая ярость, что я немного встревожилась за судьбу командира.

— А теперь мы спокойно и организованно пойдем, — произнес крепко держащий меня мужчина и подтолкнул вперед. — Королева ждет нас.

Глава двадцать вторая

Здесь было не меньше тридцати королевских гвардейцев, хотя только один из них держал винтовку, подобную тем, что были у солдат и стражников на постах по всему Капитолию. Даже бойцы сопротивления предпочитали ружья клинкам. Однако здесь, во дворце, я видела в основном холодное оружие: ножи, кинжалы, сабли, обоюдоострые палаши. Все это были древние способы ведения борьбы.

Я посмотрела на четырех мужчин, которые меня сопровождали. Они были покрыты кровью, но в основном чужой. На всех было направлено оружие.

Кончик стального клинка глубже вдавился в мою шею.

— Глаза вперед, — прошипел командир.

Я хотела сказать, чтобы он шел к черту, но угроза касалась не только меня.

Мое сердце едва не выскочило из груди, когда мы приблизились к огромным позолоченным дверям, ведущим в зал, который был больше любой комнаты, в какой я когда-либо бывала, и выше, чем весь мой дом.

Наконец-то я встречусь с королевой.

Лакеи распахнули перед нами дверь и согнулись до пояса, когда мы проходили мимо. Несмотря на шумевшую в ушах кровь, я жадно осматривала огромный зал, его высокие потолки, богатые гобелены и причудливый камин, занимавший едва ли не всю стену. Королевы, судя по всему, ни в чем себе не отказывали.

Хотя приближалось лето, в огромном очаге массивного резного камина пылал огонь.

Мой взгляд упал на трон, и сердце вновь рванулось из груди: а что если это очередная ловушка, новая тюрьма, где нас решили удерживать? Трон был пуст, в зале никого не было.

Я не могла не думать о родителях, о том, как далеко они от места, в котором я сейчас нахожусь. Я очень надеялась, что их тюрьма была столь же роскошной, как и моя, но тревожилась, что постигшая их судьба гораздо менее завидна.

При мысли о том, что их использовали, словно пешек в королевской игре, у меня заболело сердце, и я исполнилась еще более дурных предчувствий из-за встречи с королевой.

Но нам не пришлось долго ждать: прибытие Ее Величества было обставлено со всеми необходимыми в этом случае почестями. Я ожидала увидеть властную женщину, которая стремительно ворвется в зал и одним своим присутствием вызовет у нас ощущение своей силы, однако мои ожидания не оправдались. Королева не могла ворваться в зал, поскольку вообще не ходила.

Я совершенно не ожидала увидеть старую женщину, которую подвезли к трону в кресле-коляске. Женщина, управлявшая королевством, была хрупкой и сморщенной — тело, которым она владела, увядало и предавало ее. По ее прибытии все охранявшие нас гвардейцы сделали шаг назад, однако мы остались на своих местах. Меня потрясло, когда все в зале, включая Ксандра — лидера революционеров, внука королевы — и Макса, склонились в ее присутствии, несмотря на то что она совсем недавно взяла их в плен. Я последовала их примеру, оставаясь в этой позе, пока мне не велели выпрямиться.

Ксандр предупреждал, чтобы я не обманывалась ее внешностью, но ее слабость бросалась в глаза. Королева была старухой, неспособной самостоятельно переносить вес своего тела с одного места на другое. Поверить в ту беспощадность, о которой мне говорили, было почти невозможно.

Однако так я думала до того момента, пока тишину зала не прорезал голос, кристальная ясность которого опровергала тщедушное физическое состояние.

— Поднимитесь, — приказала она, и в ее голосе не было дрожи. Когда я выпрямилась, на мне замерли тусклые глаза. Я делала вдохи и выдохи, мысленно считая, чтобы успокоить нервы.

— Подойди ближе, Чарлина Ди Хейс.

Фамилия, которую она произнесла, ничего мне не говорила, — это была просто фамилия из учебника истории. Странно было слышать, как она срывается с губ королевы вместе с именем, которое дали мне родители.

Я замерла, едва сдерживая дрожь в ногах.

Я думала, Макс останется там, где стоял, пока ему не велят сойти с места. Здесь существовали правила, которым подчинялись все, несмотря на необычные обстоятельства нашей встречи; кроме того, насколько я понимала, он был пленником. Как и все мы.

Однако он, принц, для которого этот замок являлся домом, подошел ко мне, взял за руку, и его пальцы переплелись с моими.

У меня есть цель, вновь напомнила я себе. Моя семья на меня рассчитывает.

Воздух в зале пах королевской силой и дымом от каминного огня. Ее губы разомкнулись в пугающей попытке улыбнуться. Не знаю, что она имела в виду — хотела ли меня поддержать или просто надо мной смеялась, — но последовавшие слова никак не прояснили ее намерений.

— Значит, ты — та самая девочка, которая перевернула мою страну с ног на голову. — Ее тусклые глаза казались мертвыми, но я чувствовала, что они видят меня насквозь. На вставшего рядом Макса она не обратила внимания.

От этого утверждения меня передернуло.

— Нет, Ваше Величество. — Не знаю, какого ответа она ожидала, но судя по тому, как сжались ее губы, ответила я неправильно. — Я… я не хотела.

— Конечно, не хотела, моя дорогая. Но так произошло. — Она намеренно заговорила на королевском языке. Она знала, что я ее понимаю.

Макс сжал мою руку в желании ободрить и попытался вмешаться.

— Ты не можешь так поступать, — тихо и ровно произнес он, обращаясь к своей бабке. — Не можешь держать ее в заложниках. Она — не частная собственность, которой можно распоряжаться. Ее нельзя заставить занять трон.

Я ждала, пока королева ответит, но она просто смотрела мне в лицо, запоминая его и как будто не слыша Макса. Мне захотелось отвернуться от ее молочно-белых глаз.

— Я так долго искала… — Ее голос затихал, почти пропадая, прежде чем вновь обрести силу. — Ты будешь хорошей, королевой. Сильной. Красивой.

— А если я не хочу быть королевой?

Мне казалось, сейчас она повысит голос, станет гневно меня отчитывать. Меньше всего я ожидала, что она улыбнется.

— Это не тебе решать, дитя. Так никогда не было.

Вперед выступил Ксандр. Он оторвал рукав своей рубашки и перевязал рану. Кровь продолжала пропитывать ткань. Он встал передо мной и Максом, словно достаточно наслушался королеву.

Когда они скрестили взгляды, в атмосфере зала возникла враждебность, и я подумала, давно ли они видели друг друга вот так, стоя лицом к лицу? Тишина между ними была ощутимой, и в этот миг я почувствовала, что Ксандр находится в большей опасности, чем все остальные.

Первой молчание нарушила королева, произнеся тихим, угрожающим голосом:

— Как ты посмел показаться в моем доме? Какое право ты имеешь стоять передо мной?

Интонации Ксандра противоречили той горечи, что была написана на его покрытом шрамами лице.

— Бабушка. — Он отвесил комичный, даже издевательский поклон. Говоря это на англезе, он явно пренебрегал своим королевским происхождением. — Всегда приятно встретиться.

— Нечего называть меня «бабушкой», нахальный мерзавец. Я — твоя королева, и, пока находишься в этих стенах, ты должен относиться ко мне с тем уважением, которого я заслуживаю. — Ее глаза остекленели. — Было время, когда я сделала бы для тебя все, — произнесла она, и в ее голосе послышалось нечто близкое к любви. То, как она с ним говорила, как понизился ее голос, наводило на мысль, что она забыла и о присутствующих, и о том, что это не личный разговор с внуком, а публичная дискуссия с человеком, упорно добивавшимся ее свержения. — Мой дорогой Александр, ты — единственный мальчик, о котором я искренне заботилась. — Она закрыла глаза, позволив себе на миг окунуться в воспоминания. И тогда я вновь увидела перед собой слабую женщину.

Ксандр ухмыльнулся.

— Скоро ты не будешь моей королевой. Чарли никогда не согласится на твои условия. Она не примет твою Сущность.

Она приоткрыла глаза, а затем с ее губ сорвался жутковатый звук, напоминавший смех.

— Скоро увидим.

На ее лице проступила мрачная улыбка. Она обратилась не ко мне или Ксандру, а к застывшему подле нее гвардейцу:

— Приведите пленников.

Глава двадцать третья

Сперва я увидела отца. Его руки были связаны за спиной, изо рта торчал кляп. Порезы и синяки выглядели в тысячу раз хуже, чем я могла себе вообразить. Позади него еле переставляла ноги мать, и когда один из охранников толкнул ее в спину, она чуть не упала, поскольку ее лодыжки сковывали кандалы.

Увидев, как за ними тащат Арона, я не сразу поняла, что громкий вздох, который я услышала, был моим собственным. Сам он ходить не мог: его ноги волочились по полу, голова свисала на грудь. Звуки его прерывистого дыхания долетали даже до того места, где стояла я, и слышать их было невыносимо.

Его бросили на пол, как мешок с мусором, словно само его присутствие вызывало отвращение.

Я не ждала разрешения, чтобы сойти с места. Не существовало в мире такой силы, которая запретила бы мне обнять родителей. Я не могла быстро подбежать к ним, но мне было все равно, попытается ли кто-нибудь меня остановить. Не успели они войти в зал, как я уже обнимала их по очереди, стараясь не сжимать слишком сильно, поскольку не знала, серьезны ли их травмы.

Мне было больно, что я не подошла к Арону, но все-таки он не осознавал происходящего вокруг. Его принесли сюда как послание: с моими родителями королева поступила не так жестоко.

— Как ты? — прошептала я на паршоне, убирая грязную тряпку от потрескавшихся, кровоточащих губ матери. Ее дыхание было кислым, сочетая в себе запах голода и желчи; я больше не чувствовала сладкого аромата теплого хлеба, исходившего от ее кожи.

Она кивнула, глядя на меня с сожалением.

— Что ты здесь делаешь, Чарлина? Мы велели тебе оставаться с сестрой и беречь ее.

Я посмотрела на королеву, радуясь, что не взяла с собой Анджелину.

— Она в безопасности, — тихо заверила я мать. Обратившись к гвардейцам, я приказала: — Развяжите их.

Я вытащила изо рта отца кляп и грязной тряпкой промокнула кровь, сочившуюся из свежей раны на голове. Его избили совсем недавно, и от этой мысли мое сердце сжалось.

Никто из гвардейцев не пошевелился, и я повернулась к старухе на троне.

— Пожалуйста, они ведь никуда не убегут. Что плохого они могут сделать?

Королева подняла бровь и кивнула, молча соглашаясь с моей просьбой. Только тогда родителей освободили.

Отец не был так деликатен, как я. Он крепко обнял меня и прижал к себе.

— Мне жаль, что мы не рассказали, кто ты, Чарлина. Мы беспокоились за твою безопасность. — Он отстранился, оглядел меня, и в его вспухших, покрасневших глазах я заметила печаль. — Мы не могли рисковать, опасаясь, что она узнает о твоем существовании. — Он вновь стиснул меня в объятьях и на этот раз тихо, чтобы никто, кроме меня, не расслышал его слов, прошептал:

— Не делай ничего, что она попросит. Постарайся выбраться отсюда живой, Чарлина. Оставь нас, если придется. — Он обнял меня еще крепче, чтобы я осознала важность его просьбы.

Но прежде, чем я успела ему возразить, по залу, подобно вспышке молнии, разнесся голос королевы, вызвав у меня мурашки по всему телу и подняв волосы на шее.

— Она этого не сделает! В противном случае она лишится родителей, и ей не к кому будет возвращаться.

Мать взяла меня за руку и сжала так крепко, что я чувствовала, сколько сил у нее уходит на то, чтобы не заплакать.

— Не слушай ее, Чарли. Ты должна выжить. Ты нужна Анджелине.

А потом мир вокруг меня взорвался: по телу отца прошла судорога, и он упал на колени; глаза в панике расширились, пальцы сжали горло.

За спиной раздался яростный крик Макса:

— Прекрати! Освободи его!

Я обернулась и увидела, что он мчится к трону, к своей королеве, которая стояла, подняв сжатый кулак и указывая на моего отца. Ксандр схватил гвардейца, решившего было остановить его брата, и разбил ему нос кулаком. Послышался отвратительный хруст, и страж упал, закрыв руками окровавленное лицо.

Но Макс не добежал до трона.

Все решил ружейный выстрел. Мое сердце замерло, когда к нашим ногам на блестящий мраморный пол начали падать куски потолочной штукатурки, последствия предупреждающего выстрела. Мы в ужасе смотрели, как гвардеец, державший оружие, опустил ствол и направил его на Макса.

Никто не двигался. Даже не моргал.

Но больше всего я боялась за отца.

Он не мог дышать. Каким-то образом королева перекрыла его дыхательное горло, и он корчился на полу, пытаясь сопротивляться ее заклятью.

Я замерла, глядя на него, не в состоянии двинуться с места. Повернувшись к старухе, которая показывала, насколько беспощадной она может быть, я взмолилась:

— Пожалуйста, прекратите! Отпустите его!

Королева, не обращая внимания на оружие, направленное на ее внука, вздрогнула и посмотрела на меня, все еще сжимая перед собой кулак.

— Ты можешь остановить это, Чарлина. Все, что нужно, это предложить на их место себя. — Она поджала тонкие губы.

Я посмотрела на отца. Из носа и ушей у него начинала сочиться кровь. Мать тоже это видела, но решительно произнесла:

— Не делай этого, Чарли. Не важно, о чем она тебя просит. Ты меня слышишь? Не делай. Не делай!

Но тут и она упала на колени, задыхаясь… а потом замолчала, хватая ртом воздух.

Я вся дрожала, когда посмотрела на Сабару, увидев ее такой, какой она и была — квинтэссенцией зла. Мне предстояло принять самое трудное решение. Она хотела мою жизнь. Или могла лишить меня родителей.

Я подумала об Анджелине, о том, как мой выбор скажется на ней.

Пока я пыталась овладеть своим голосом, по моим щекам побежали обжигающие слезы. В конце концов, я закрыла глаза и ответила:

— Я не стану этого делать.

Молчание королевы было оглушающим и тянулось целую вечность. Стоя перед ней, я понимала, что означает время, когда ждешь ответа.

— Я надеялась, мы уладим это без труда, Чарлина, — наконец, произнесла она, требуя всеобщего внимания и медленно, обдуманно разжимая кулак, после чего опустила руку вдоль тела.

Вздохи за моей спиной сообщили о том, что родители освобождены, но я боялась отвести взгляд от королевы.

— Уведите их, — приказала она. Для нее они были всего лишь мусором.

Словно по команде, огромные позолоченные двери открылись, и королева продолжила:

— Но ты решила все усложнить.

Когда моих родителей и Арона уводили прочь, двое стражей втащили в зал женщину, которую я не узнала из-за кровавых синяков на лице, и бросили передо мной на мраморный пол. Ее нижняя губа была разорвана, и плоть вяло и немо свисала со рта, обнажая зубы в вечной ухмылке. Если бы не синие волосы, заметные даже сквозь слой крови, я бы вряд ли поняла, что смотрю на Иден.

По крайней мере, смотрела до тех пор, пока в зал не ввели Анджелину.

Глава двадцать четвертая

Выражение, которое было на лице Анджелины, напугало меня не меньше, чем ее присутствие в зале. Она выглядела слишком спокойной для того, что открылось ее глазам.

Ксандр с криком подбежал к брошенной на пол Иден. Вокруг него находилось несколько стражников, но они даже не пытались его остановить. Стон, сорвавшийся с его губ в момент, когда он поднял голову Иден, разрывал мне сердце, и я не смогла отвернуться, даже когда тихо подошедшая Анджелина взяла меня за руку.

Я осмотрела зал, пытаясь почувствовать в его атмосфере тот ощутимый заряд, который всегда сопровождал Иден, ту энергию, которая сказала бы мне, что она жива. Однако пространство было пустым, лишенным каких бы то ни было признаков того, что Иден еще с нами. И это ощущение казалось ужасным.

Прижав ее к груди, Ксандр повернулся и закричал сидящей на троне старухе:

— Как ты могла! Зачем ты это сделала?

Отвечая, она не смотрела ни на кого:

— Думаешь, ты единственный, у кого есть шпионы? Ты был уверен, что я не найду твое подземное убежище. Но ты не можешь победить королеву. — Ее голос был столь величественен, она была полна уверенности в своих силах, что трудно было представить на ее месте кого-то другого. А потом ее взгляд упал на Ксандра, и она приказала:

— Разделите их.

Чтобы оттащить его от Иден, потребовалось пятеро гвардейцев, и они не жалели его, подавляя сопротивление Ксандра, желавшего остаться рядом с ней. Его били по ребрам, в живот, в лицо и по спине, однако он продолжал бороться даже тогда, когда гвардейцы королевы оттаскивали его прочь.

Макс кричал им вслед:

— Уберите от него руки! Оставьте его! — Его голос был страшен, полон угрозы и обещаний неминуемого возмездия. Я боялась за тех, на кого он в тот момент смотрел.

Снаружи, за широкими лужайками, послышались отдаленные хлопки. Выстрелы, подумала я, хотя времени размышлять о том, что разворачивалось за стенами этого зала, не было. Не сейчас, когда война шла внутри самого дворца.

Но королева тоже их слышала; подняв голову, она жестом отдала приказ стоявшему рядом дородному человеку, и он с готовностью выбежал из зала выполнять ее поручение.

В тот момент мое внимание привлекла Анджелина, которая опустилась на колени перед женщиной, лежавшей у наших ног. Она провела своей маленькой рукой по окровавленному лбу Иден, и я заволновалась, — что если кто-нибудь увидит, чем она занимается? Это было легкое касание, столь быстрое, что вряд ли его успели заметить.

Раскрыв глаза, я ждала, что же произойдет.

И тут я услышала звук. Едва слышный хрип сорвался с губ Иден, единственный признак того, что она еще жива. Возможно, это был самый прекрасный звук на свете. Я всем сердцем желала, чтобы Ксандр мог его услышать.

— Так-так-так. — Резкий голос королевы прервал мою радость. — Кажется, у нас тут не одна принцесса, а целых две. — Она перевела свой молочно-белый взгляд на Анджелину, которая вернулась ко мне. — А обе вы мне не нужны.

Я ожидала, что Анджелина съежится в присутствии этой могущественной женщины, но она стояла на месте, глядя на королеву спокойными, прозрачными глазами.

Однако я беспокоилась. Я не могла допустить, чтобы моей младшей сестре причинили вред. Ни за что. Я не могла позволить, чтобы королева завладела Анджелиной.

— Ты победила, — выдохнула я, встав прямо перед ней и вынудив ее отвести взгляд от сестры. — Возьми меня вместо нее.


Королева


Сабара застыла в предвкушении, дарившем новую энергию, делавшем ее более живой, чем она чувствовала себя за многие годы — возможно, за десятилетия.

Все, чего она хотела, было у нее в руках.

Обнаружив ребенка, она нашла слабое место девочки. Чарлина сделает все, чтобы защитить сестру. И даже не сознавая этого, она произнесла нужные слова. Неумышленно начала процесс.

Королева слышала, как Максимилиан, пытаясь вырваться из рук стражей, кричит девчонке, чтобы та передумала, но его слова были тщетны. Он перешел все границы, и, хотя был членом семьи, из-за совершенного предательства ему придется умереть. Конечно, не сейчас. Она выждет и сделает так, чтобы его смерть показалась случайной.

Сейчас у нее были другие дела.

Сабара сосредоточилась, отсекая все звуки, погружаясь глубже в себя и вызывая свою жизненную силу, Сущность, чтобы совершить перенос.

Скоро у нее будет новое тело. Прекрасное и молодое.

Глава двадцать пятая

— Нет, Чарли! Нет! — слышала я непрекращающиеся крики Макса. От его громкого, звучного голоса было не спрятаться.

Но мою кожу начинало покалывать энергией, которая мне не принадлежала. Ритм дыхания сбился, стук сердца больше не был моим.

Я посмотрела на Анджелину, радуясь, что все это ее не коснулось. Из-за нее я заключила жуткое соглашение, и теперь тьма, которая уже начинала вливаться в мои вены, ее не тронет.

В ее голубых глазах я читала невысказанную мольбу: она умоляла не делать этого. Я всегда понимала молчаливый язык сестры.

И отвернулась, не в силах вынести боль, которую собиралась ей причинить.

В голове появлялись чужие воспоминания. Любовники, битвы, рождения и смерти. Лица, имена и места, которых я не знала. Все внутри начало темнеть: радость и любовь отступали перед вливавшимися в меня ненавистью и грехом. Моей сутью становилось зло.

И когда это стало невыносимо, я открыла рот, желая отказаться, расторгнуть наш договор, но все, что у меня получилось, это молчаливый крик, неслышимый вопль о помощи. Я чувствовала, как меня душит Сущность королевы, как в меня начинают проникать и распространяться ее мысли, а не только одни воспоминания. Это она не позволила мне прекратить происходившее безумие.

Звуки выстрелов, взрывы и крики становились все громче. Все ближе. На улице шел самый настоящий бой. За что они сражались, я не знала.

Я пыталась сосредоточиться, но воспоминания королевы застревали среди моих, одерживая верх и не позволяя отличить реальность от иллюзии.

Чувствовала я и кое-что еще. То, чего королева больше не могла от меня скрывать. Она была старше, чем можно себе представить. Этот древний дух жил веками, появившись столетия назад. Теперь, внутри меня, она не могла прятать свои секреты даже за языками, которые давно уже были мертвы и позабыты.

Я слышала их.

И в этом тихом шепоте она невольно раскрыла ключ к моему спасению.

Время. Мне надо было выдержать перенос. Я должна была сопротивляться чудовищному желанию сдаться и впустить ее.

Это оказалось сложнее, чем мне представлялось. Воля слабела, решимость падала.

Взрывная волна сотрясла стены, пол под ногами заходил ходуном. Я упала на колени, и сорвавшаяся с потолка люстра разбилась, разбросав по блестящему полу хрустальные осколки.

Второй взрыв, последовавший сразу за первым, выбил огромное стекло прямо в зал. Я инстинктивно схватила Анджелину и закрыла собой, чувствуя голой кожей болезненные уколы.

Хватка королевы немного ослабла. Но это продолжалось всего секунду.

Скоро ее черная тень вернулась, вращаясь вокруг моей души, оплетая ее, словно дым, вытягивая жизнь, пока я не почувствовала, как моя истинная сущность распадается.

Умирает.

Крики Макса начали отдаляться. Я не знала, сколько у меня осталось времени, но вряд ли много.

Бой, что велся в моем собственном теле, я выиграть не могла. Я знала, что она внутри и что она гораздо сильнее. Я повалилась на пол, чувствуя, как Анджелина хватает меня за руки.

Там, где она их коснулась, пальцы закололо, а потом внутри словно вспыхнул огонь. Открыв глаза, я поначалу решила, что меня подводит зрение. Кожа Анджелины светилась, сперва чуть заметно, как у тонкого бестелесного привидения. Затем свет усилился, будто яркое, оживленное пламя. Ее кожа, волосы, голубые глаза — все, на что я смотрела, начало излучать свет.

И тут я почувствовала, что она делает. Она лечила меня, делилась своей силой, объединяя ее с моей и побуждая бороться. Внезапно я поняла, чего хочу. Все стало четко и ясно.

Я хотела, чтобы королева умерла. А я осталась жить.

В коридорах за тронным залом слышались крики и выстрелы. До меня долетел голос Бруклин — он был громче остальных, и я поняла, что силы Ксандра, наконец, пришли.

За спиной Анджелины с трона поднялась Сабара: она оставляла свое тело, завершая трансформацию и собираясь занять мое.

Анджелина стиснула мои пальцы, не желая их отпускать, и всю меня обожгло, словно я попала в объятия пламени. А потом она заговорила тихим детским голоском, какой я всегда у нее представляла:

— Не уходи, Чарли. Не оставляй меня.

За всю свою жизнь я не слышала ничего прекраснее: мое сердце воспарило, а по щекам полились горячие слезы. Не знаю, чьи они были, мои или ее.

В эту секунду я увидела, как королева падает на пол…

…и внутри меня все померкло.


Макс


Макс едва заметил, что кожа Чарли начала мерцать под пальцами Анджелины. По щекам девочки, сжимавшей руку сестры, текли слезы; она не отводила взгляда от лица Чарли, словно умоляя ее дышать, прося очнуться.

И гвардейцы, и пленники, все застыли на своих местах, ожидая, какая из двух женщин умрет первой. Тремя широкими шагами Макс приблизился к Анджелине и опустился рядом, взяв Чарли за другую руку и прижав ее ледяные пальцы к своим губам. Грудь его болела, горло сжалось.

Рядом, у подножия трона, лежала неподвижная королева, но не было никого, кто молил бы о ее жизни.

Позолоченные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены. В зал влетела Брук с группой солдат, чье оружие было столь же разнообразным, как и форма. На ее лице сияла победная улыбка.

Стволом своей винтовки она указала на гвардейцев, стоявших в тронном зале.

— Забрать у них оружие.

Звук ее голоса разнесся по залу, будто она была прирожденным лидером. Но потом ее взгляд упал на Чарли, и от победного вида не осталось и следа. Она подбежала к подруге, вглядываясь в лицо Макса.

— Она…

Макс покачал головой, отказываясь даже представлять такой исход. Прерывисто дыша, он склонился над безжизненным телом девушки, касаясь ее холодной кожи.

— Чарли, — прошептал он, умоляя не покидать их… не покидать его.

Из глаз потекли слезы, и все перед ним стало расплываться. Он не мог ее потерять. Но по телу уже распространялась опустошающая, лишающая чувств боль.

Он не заметил дрожи ее пальцев, но внезапно до него донесся рваный вздох, разлетевшийся по залу и наполнивший его сердце надеждой.

Веки Чарли затрепетали и приоткрылись. Она скользнула взглядом мимо Макса, мимо Анджелины и Брук, остановившись на женщине, без сознания лежавшей на полу рядом с троном, и приподняла голову.

— Я победила, — прошептала она. Потом закрыла глаза и вновь потеряла сознание.

Макс услышал придушенный хрип королевы и понял, что это ее последний вздох. Он не стал поворачиваться, чтобы убедиться в ее смерти; он мог видеть эту смерть в Чарли, поскольку ее дыхание обрело спокойствие и равномерность, а свечение от прикосновения Анджелины распространялось по коже, словно молнии в грозу.

У Лудании была новая королева.

Глава двадцать шестая

Моего лица коснулись пальцы, легко двигавшиеся по щекам и губам. Кожа чувствовалась странной, чужой, словно она больше мне не подходила. Словно больше не принадлежала мне.

Я отвернулась от этого неприятного прикосновения, и у моего уха послышался легкий смех. Звук раздражал, и я отчетливо знала почему. Я ненавидела, когда надо мной смеются.

Я попыталась открыть глаза, но это оказалось сложнее, чем обычно: веки были тяжелыми и не подчинялись. Когда, наконец, я их разлепила, то тут же зажмурилась от яркого света. Где бы я ни находилась, здесь было слишком светло, и мне пришлось предпринять несколько попыток, прежде чем зрение адаптировалось к освещению. И когда оно приспособилось, я поняла, что смотрю в знакомые серые глаза, которые узнала бы везде.

Увидеть этого человека, когда все вокруг казалось чужим, было настоящим облегчением. Однако я нахмурилась, и на его губах появилась легкая улыбка.

— Где я? — Я попыталась задать вопрос, но мой рот был сухим, а голос — не громче шепота.

— Не надо пока говорить, — сказал Макс и взял стоявший у постели стакан воды.

Я в кровати, поняла я. Но где? Как я тут оказалась?

И что еще важнее, почему?

Он приподнял мне голову и поднес стакан к губам. Я сумела сделать только один глоток, и меня вновь охватило ощущение, будто чего-то не хватает, будто я — незнакомка в собственном теле. Все казалось новым и иным.

— Лучше?

Я попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Где мы? — спросила я, рассматривая окружающую обстановку. Богатые гобелены, картины, тонкие простыни.

— Мы во дворце, Чарли. Помнишь?

И я вспомнила. Вспомнила все. Внезапно моя память проснулась — королева, договор, гибель…

…и Анджелина.

Мою кожу все еще покалывало.

Я вытащила из-под шелкового одеяла руку, в изумлении уставилась на нее, потом перевернула и натянула рукав.

— Я везде такая?

Макс кивнул, пристально наблюдая за мной, и мне стало интересно, как я выгляжу с его точки зрения.

Из-под моей кожи пробивался белый свет, освещавший все тело. Тлеющее свечение распространялось во все стороны; из-за него болели даже глаза. Тот же свет я видела исходящим от Анджелины.

— Судя по всему, твоя сестра открыла в себе дар, — сказал Макс.

Я не стала говорить, что даром исцеления она владела всегда. И что это не единственный ее талант. Я мало что понимала в произошедшем, не представляя, что такого Анджелина сделала для моего спасения. Вместо этого я задала вопрос:

— Где она? Где мои родители? — И села на кровати, внезапно охваченная тревогой за их безопасность.

— Они рядом, поверь. Они от тебя не отходили. Наверняка они скоро вернутся и будут рады, что ты проснулась. — От его ленивой улыбки мое сердце начало биться сильнее. — Между прочим, с ними Сидни.

Я не могла в это поверить.

— Сидни? Что она здесь делает?

— Когда объявили новости, удержать ее было невозможно. Если она чего-то захочет, то может быть невероятно упрямой. Немного напоминает Бруклин.

— Надеюсь, Бруклин ты об этом не сказал?

Его улыбка стала еще шире.

— Такое сравнение ее не задело, — ответил он с наигранной невинностью.

Я упала на подушки, удивляясь тому, как много изменилось за столь малое время. Я и представить не могла, чтобы Сидни добровольно оказалась под одной крышей с моими родителями и Брук. Но потом я вспомнила, что случилось. Мое горло сжалось, прежде чем я отважилась спросить.

— А что… что с Ароном? — Я не могла закончить фразу. Когда я видела его в последний раз, он был близок к смерти.

Брови Макса сдвинулись.

— Анджелина сумела вылечить Ксандра, Арона, твоих родителей и Иден. Мне кажется, даже Ксандр не верил, что Иден выживет. Если бы твоя сестра уже не была принцессой, Ксандр все равно относился бы к ней именно так. По-моему, он хочет воздвигнуть в ее честь статуи.

Этого было достаточно. Конечно, им помогла Анджелина: теперь ей можно было не скрывать свой дар. Я вновь посмотрела на свои руки.

— Она все еще… — Я подняла глаза, надеясь, что Макс поймет вопрос.

Он вновь засмеялся, но на этот раз я не возражала.

— Светится?

Я кивнула.

— Нет. Она перестала светиться, как только тебя отпустила. Светишься только ты. Анджелина говорит, что не знает, почему это произошло. Никто не знает.

Когда Макс напомнил, что Анджелина заговорила, у меня на глаза навернулись слезы. Я помнила ее голос так, будто слышала его минуту назад, с облегчением подумав, что все это мне не приснилось.

Но слова Макса заставили меня задуматься.

— Как ты считаешь, я перестану светиться?

Он провел пальцем по моей руке.

— Надеюсь, нет. — И ухмыльнулся, глядя на искры, возникшие вслед за его прикосновением и ярко замерцавшие под кожей.

Я задохнулась от восторга, но возникшее ощущение казалось греховным. Я не была готова признаться, что со мной делало его простое прикосновение.

Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы собраться с духом и задать вопрос, которого я так боялась. Мой голос заметно дрожал.

— А что королева? — Я прикусила губу, в животе появилось неприятное напряжение.

Макс поднял бровь.

— Королева в безопасности.

Совсем не эти слова я ожидала услышать и вскочила с кровати, оттолкнув Макса.

— Где она? Мы должны отсюда убираться! Ты не знаешь того, что знаю я, Макс. Я видела, что она делала раньше, на что она способна.

Но Макс опустил руки мне на плечи и уложил обратно.

— Чарли, успокойся. Ты теперь королева. По крайней мере, станешь ею, когда тебя официально коронуют. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Моя бабка мертва.

Потребовалась секунда, чтобы осознать эти слова, но я все еще не понимала.

— Откуда ты знаешь, что умерла именно она? — спросила я. — Откуда знаешь, что перенос не сработал и что она, — я осмотрела себя и тихо продолжила, — не здесь, внутри моего тела?

Макс взял меня за руку, переплетя свои пальцы с моими. Во мне словно вспыхнули горячие угли, и руку озарил свет.

— Ты правда не помнишь? — Он тревожно нахмурился.

Я посмотрела ему в глаза.

— Нет, не помню.

— Моя бабка умерла не сразу. После того, как ты потеряла сознание, она прожила еще несколько минут, не приходя в себя, но продолжая дышать. — Он сжал мою руку. — За секунды до ее смерти ты очнулась и сказала…

— Что сказала?

На лице Макса возникла легкая улыбка, и я вновь захотела его тепла, захотела быть ближе к нему.

— Ты сказала: «Я победила».

Как я могла забыть такое… такое важное? Королева Сабара была мертва. На этот раз она действительно умерла.

В моей памяти возникли воспоминания о многочисленных похоронах. Сколько тел она оставила в могилах? Сколько душ забрала?

— Кроме того, — сказал Макс, сверкая серыми глазами, — Анджелина нас заверила, что ты — это ты. Судя по всему, она хорошо в этом разбирается.

В ответ я улыбнулась, кусая губы. Он узнал о другой способности Анджелины. Хорошо, что больше нам не надо ничего скрывать.

— А если я не хочу быть королевой? — наконец, спросила я.

Макс вздохнул.

— Поздно. Ты нужна нам, Чарли. Стране требуется королева, и другой у нас нет.

— А король?

Но ответ был известен. Он прав: конечно, нам нужна королева. Лудания не могла позволить себе быть отрезанной от остального мира. Требовалось соблюдать баланс с окружающими нас монархиями. Ни одна королева не будет уважать короля, рожденного без силы.

— Знаешь, это не сработает. Ты — Единственная, и так было всегда. То, что твою семью убрали с трона, не означает, что ты не годишься для правления. Ты старшая наследница. К тому же посмотри на себя. Насколько еще ты должна отличаться от остальных, чтобы самой в это поверить? — Он провел пальцем по тыльной стороне ладони, и мои щеки зарделись. Оставалось надеяться, что они сияют не так сильно, как я это чувствовала.

Дверь в спальню без стука распахнулась, и я натянула на себя одеяло, чтобы спрятать руки, понимая, впрочем, что с лицом я поделать ничего не смогу.

Вошла Бруклин, а сразу за ней — Анджелина. Значит, это была не галлюцинация, и я действительно слышала Бруклин в коридорах дворца.

На Анджелине было розовое платье, а растрепанные светлые волосы кто-то попытался причесать и пригладить. Если бы не размазанная по подбородку грязь, она бы выглядела точь-в-точь как принцесса.

— Я только что была у Иден, — сказала Брук Максу, еще не видя, что я очнулась. — Она уже хочет вставать. Говорит, ей надоело слушать об отдыхе.

Хотя я знала, на что способна Анджелина, когда я видела Иден в последний раз, она едва дышала. Трудно было поверить, что найдется средство или человек, способный вернуть ее с того света.

Но в эту самую секунду мое внимание привлек Арон, который неторопливо вошел в комнату вслед за моей сестрой и Бруклин. Его синяки и порезы зажили, кожа была практически цела. Теперь он шел самостоятельно, не хромая.

Сердце мое забилось, и я села на кровати.

— Я же говорила, что никогда тебя не оставлю! — гордо сказала я ему.

Арон улыбнулся такой знакомой, такой ароновской улыбкой, что я не удержалась и улыбнулась в ответ.

— Если мне не изменяет память, ты сказала, что бросила бы меня безо всяких размышлений. — Его улыбка стала еще шире. — Рад, что ты передумала.

Когда Анджелина услышала мой голос, ее лицо озарилось, она запрыгнула на кровать и обхватила меня обеими руками.

— Я так по тебе скучала, — прошептала она мне на ухо, обнимая изо всех сил, и я подумала, сумею ли когда-нибудь привыкнуть к звуку ее голоса.

Серебристые пряди волос щекотали мне нос и щеки; я вдыхала запах сестры и обнимала ее, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Я тоже по тебе скучала.

Отпустив ее, я увидела Ксандра; он стоял у входа, глядя на нас с кривой ухмылкой. Он видел перед собой то, ради чего сражался всю жизнь. В этом была причина, по которой он повернулся спиной к своей семье, стране и королеве.

Граждане Лудании освободятся, их больше не станут загонять в рамки классовой системы, определявшей, на каком языке им можно говорить, какую работу выполнять и кем они могут становиться.

Все, на что Ксандр надеялся, свершилось.

Он выпрямился, вошел в комнату, встал прямо передо мной и склонился в театральном поклоне:

— Ваше Величество.

Эпилог

Я лежала, слушая звуки спящего рядом человека: ровное дыхание, мягкий шорох простыней. Если б только мой сон мог быть таким же спокойным.

Ночью хуже всего: я закрывала глаза и снимала свою защиту, сдаваясь во власть сновидений.

Она была со мной, теперь я это знала.

Я осторожно освободила ноги и выбралась из-под тяжелых одеял. Не стоило никого беспокоить своим бременем.

Темнота вокруг расступилась, уничтоженная самим моим присутствием; босиком я подошла к окну и выглянула вниз, на лужайки. В тихом ночном небе ярко, почти так же, как моя кожа, сверкала луна.

Со временем мое собственное сияние поутихло, но не угасло до конца.

Решить проблемы страны оказалось несложно: я упразднила законы, а не языки, позволив людям совершать собственный выбор и самим находить свое место в мире. Конечно, не все были этим довольны. Всегда существуют те, кто сопротивляется переменам, даже если они ведут к лучшему, и я тревожилась, что эти голоса могут окрепнуть, обрести собственную жизнь, подобно голосу, жившему теперь внутри меня. Даже сейчас я чувствовала призрачные тени, пытавшиеся подняться на поверхность.

Поначалу я считала, что это лишь мое воображение, та моя сторона, что нашептывала злобные идеи и мечтала о темных делах. Результат моей новой ответственности, трона. Я надеялась, что со временем она исчезнет, как свет, обитавший теперь у меня под кожей.

Но шли месяцы, и теперь, когда я обрела хрупкое единство со своей страной, мне стало ясно, что это нечто иное. Бесконечно более ужасное.

Подобно мстительному духу, древняя королева была во мне, надеясь однажды вновь занять свое место.

Она знала, что я не позволю ей этого сделать. Пока что я была сильнее и удерживала ее на расстоянии. Ее единственной стратегией стал поиск уязвимых мест, трещин в моей защите, куда она могла бы наносить свои коварные удары, заражая меня страхом и подозрительностью. И обычно это происходило ночью, когда я спала.

Меня обхватили сильные руки, колючая щека потерлась о плечо.

— Я не хотела тебя будить, — тихо сказала я.

— А я и не жалуюсь. — Губы Макса коснулись моей щеки, и в темноте ярко замерцали искры, продемонстрировав нам обоим то, что делало со мной его прикосновение. — Вернись в постель, — попросил он, и вокруг нас вновь вспыхнул и заплясал свет.

Я улыбнулась, позволив отвести меня от окна и зная, что пока все идет так, как и должно быть.

Не имело значения, что позже, когда я закрою глаза, она возникнет вновь, угрожая и давая ужасные обещания.

Сейчас рядом со мной есть Макс.

И королевство, которым я правлю.


home | my bookshelf | | Клятва |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу