Book: Дочь стеклодува



Дочь стеклодува

Петра Дурст-Беннинг

Дочь стеклодува

Впервые опубликовано Econ Ullstein List Verlag в 2000 г.


Переведено по изданию:

Durst-Benning P. Die Glasbläserin: Historischer Roman / Petra Durst-Benning. – Berlin: Ullstein Buchverlage, 2012. – 496 S.


Дочь стеклодува

© Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin

© DepositPhotos. сom / zastavkin, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Об авторе

Петра Дурст-Беннинг родилась в 1965 году в Баден-Вюртемберге, а сейчас живет вместе с мужем неподалеку от Штутгарта. Она является одним из самых успешных немецких авторов исторических романов, например, ее сага о стеклодувах – начало которой положил роман «Дочь стеклодува» – привела в восторг сотни тысяч читателей. Более подробную информацию о писательнице можно получить по адресу: www.durst-benning.de.

Книга первая

Осень 1890 года

Прорыв

…когда смотришь на природу через желтое стекло, особенно в пасмурные зимние дни, глаз радуется, сердце переполняет восторг, душа поет, кажется, что нас обвеивает настоящим теплом.

Иоганн Вольфганг Гете[1]

1

Сегодня утром Рут уже дважды поднималась наверх, чтобы разбудить Иоганну, и всякий раз та что-то ворчала в ответ, отчего можно было предположить, что сестра действительно встанет. «И почему я только верю в это?» – с раздражением думала Рут, в третий раз за утро поднимаясь по узкой лестнице, соединявшей кухню и мастерскую с верхним этажом. Ее преследовал запах топленого сала. У слухового окна она встала на цыпочки и поглядела на улицу, откуда доносилось пение Мари. Окно было затянуто паутиной. Даже не взглянув на нее, Рут смахнула паутину рукой. Мари нигде не было видно, впрочем, как и отца. Рут поморщилась. К тому времени как кто-то из них наконец заметит, что на кухне пахнет жареным, картофель и кусочки сала превратятся в уголья!

Пытаясь разбудить Иоганну в прошлый раз, она оставила дверь их общей с сестрами спальни открытой. Поэтому Рут еще с лестницы увидела, что Иоганна до сих пор не встала. Рут молча подошла к кровати, схватила тканое одеяло за уголок и вырвала его из рук Иоганны.

– Да зачем же укрываться в такую жару?

Качая головой, она смотрела на сестру, которая, кажется, наконец-то начала просыпаться. Рут подошла к окну и толкнула обе ставни. Комнату тут же залило яркое сентябрьское солнце, в лучах которого плясала пыль.

Словно страдающая ревматизмом старуха, Иоганна со стоном спустила ноги на пол – большего добиться от нее не удалось.

Бросив на сестру пристальный взгляд, Рут поспешила вниз по лестнице в надежде спасти завтрак. Помешав на сковороде картофель с кусочками сала, она возблагодарила Господа Бога за то, что любит рано вставать.

А вот Иоганна с самого детства просыпалась с трудом. Как часто сестры из-за нее опаздывали на занятия в деревенскую школу! И дело было не только в том, что Иоганна долго вставала с постели, – она обычно не могла прийти в себя часов до десяти утра, когда наконец-то становилась нормальным человеком.

«Как будто вечером я выпила полбутылки водки», – так Иоганна пыталась объяснить свое состояние, хотя ни она, ни Рут еще никогда столько не пили и поэтому не знали, каково бывает после этого. Приходилось учитывать эту особенность Иоганны и распределять обязанности по дому таким образом, чтобы Иоганне ничего не нужно было делать утром. Однако Рут порой задавалась вопросом, помогают ли ей сестры вообще? Будь мама жива… наверное, Иоганна так не выкаблучивалась бы! Анна Штайнманн во многом была более непреклонной, чем ее муж. Осознав, что не может представить себе лицо матери даже на миг, Рут испугалась. Десять лет – это долгий срок.

Вода, которую она поставила на плиту, чтобы сварить утренний кофе, уже забулькала крупными пузырями, что заставило Рут отвлечься от воспоминаний. Девушка поспешно убрала котелок. Корни цикория, опущенные в холодную воду, не должны были свариться, иначе напиток слишком быстро станет горьким. Нужно лишь довести воду до кипения. В этом отношении Рут была ужасно педантичной: от «кофе», который обычно готовили в деревне из толченой сушеной свеклы, она бы с радостью отказалась. Уж лучше пить воду, чем это варево. Разумеется, больше всего ей нравился настоящий зерновой кофе, который, по ее мнению, бывал в доме слишком редко. Каждую пятницу, когда Иоганна ездила в Зоннеберг продавать стеклянные изделия, изготовленные в течение минувшей недели, она покупала немного натурального кофе в зернах. Хотя самому Йоосту Штайнманну было безразлично, какой кофе стоит у него на столе, лишь бы тот был черным и горячим, он разрешал своим дочерям немного побаловаться этим напитком. Поэтому они всякий раз праздновали возвращение Иоганны из Зоннеберга, угощаясь кофе, сладким хлебом и свежей маринованной сельдью, которую она тоже привозила из города.

И как раз подобным семейным ритуалам, дававшим пищу для деревенских сплетен, Йоост Штайнманн был обязан славой подкаблучника. При этом дочери Йооста вовсе не могли делать все, что им заблагорассудится. В четырех стенах своего дома они действительно пользовались большей свободой, нежели другие девушки их возраста. Однако, когда речь заходила о том, чтобы уберечь дочерей от мнимого зла, Йоост становился хуже всякой наседки. Петь в хоре? Невозможно! А вдруг на обратном пути их подкараулят злые парни? Пойти на праздник летнего солнцестояния? Можно даже не просить. Когда несколько лет назад некоторые девушки стали устраивать посиделки, он не разрешил дочерям посещать даже эти безобидные мероприятия.

– Чего доброго, на обратном пути ноги себе переломаете! – пояснял он свой отказ и добавлял: – Сидите лучше дома и учитесь читать-писать.

Как будто книги могли заменить веселую болтовню! Рут судорожно сглотнула. В ноябре все начнется заново. Другие девушки будут два вечера в неделю встречаться у кого-нибудь и прясть вместе, а ей и сестрам придется сидеть дома. После посиделок затеют игру в снежки во дворе, девушки, смеясь и визжа от восторга, бросятся убегать от ребят по улицам, в то время как Иоганна, Мари и Рут будут лежать в своих постелях.

Неудивительно, что молодые парни в деревне поговаривали, мол, Йоост не хочет, чтобы кто-нибудь ухаживал за его дочерьми. Под его недовольным взглядом юноши начинали чувствовать себя не в своей тарелке и больше не пытались звать девушек на прогулку.

Рут обошла стол и опустила руку в ящик, чтобы достать небольшое зеркальце, которое туда положила. Держа его в вытянутой руке, она могла увидеть в нем свое лицо целиком, хоть оно и казалось маленьким. Она была красавицей и знала об этом. Сестры унаследовали от матери правильные черты лица, а та была совершенно неотразимой женщиной.

Расстроившись, Рут опустила зеркальце. Пусть даже она довольна тем, что видит в зеркале, – какой от этого прок? Неужели ее когда-нибудь поцелует мужчина? Скажет ли ей кто-нибудь, что глаза у нее сверкают, словно темные камни янтаря? Или что кожа у нее чистая, словно весеннее утро? Дай Йоосту волю, он их всех оставит в девках!

Единственным мужчиной, регулярно приходившим в их дом, был сосед Петер Майенбаум. С тех пор как несколько лет назад один за другим погибли его родители, Йоост стал считать его едва ли не сыном, однако в качестве потенциального жениха никогда не рассматривал. Ха! Как бы не так! Рут была практически уверена, что Петер уже давно положил глаз на Иоганну. Еще бы, он всегда на нее так смотрит! Однако, судя по всему, никто, кроме нее, этого не замечал, и меньше всех – Иоганна. Рут глубоко вздохнула. Если бы мужчина так посмотрел на нее – она уж точно это заметила бы!


– Иоганна опять носится, словно собака без хвоста! Стоит ей проснуться, как она не может перестать командовать! Каждый день одно и то же! – с этими словами Мари грациозно опустилась на скамью, стоявшую в углу.

Она была так стройна, что ей не пришлось для этого отодвигать стол, как с завистью отметила Рут. Все три сестры были стройными, в отличие от многих деревенских баб, имевших бесформенную фигуру, обвисшую грудь и дряблые жирные складки на боках. Каждая могла благодарить Господа за идеальные пропорции тела, гладкую здоровую кожу и блестящие шелковистые каштановые волосы, не требовавшие специального ухода помимо ежедневного расчесывания по сто раз. Но Мари была самой миниатюрной, тонкой и хрупкой, словно драгоценная статуэтка.

– Как бы там ни было, она уже спустилась. Я уже начала опасаться, что придется снова подниматься на верхний этаж, – сухо произнесла Рут.

После смерти матери они привыкли мыться в одном из прилегавших к дому сараев, там же они и стирали. Даже Йоост совершал утренний туалет на улице, вместо того чтобы мыться в кухне. У всех оставалось личное пространство, что было немаловажно как для девушек, так и для самого Йооста.

– Кстати, куда отец подевался?

– Не знаю. Вчера вечером он засиделся дольше обычного. Он так громко топал по лестнице, что я проснулась и потом долго не могла уснуть! – поморщилась Мари. – Надеюсь, он не мается с похмелья?

Рут пожала плечами.

– Не так уж много он пьет, – словно извиняясь за отца, произнесла она.

При этом Йоост действительно не нуждался в оправданиях. Хотя он каждый вечер заглядывал на пару часов в трактир «Черный орел», однако, в отличие от других деревенских мужчин, ему редко случалось хватить лишку.

Тем временем картофель на сковороде покрылся толстой коричневой корочкой. Рут взяла кусочек и быстро положила в рот. Горячий! Она налила себе и Мари по чашке кофе. Пряный запах напитка было особенно приятно вдыхать этим солнечным утром. Такие теплые дни называли бабьим летом – вроде бы и не осень, но уже и не лето. Не хватало только, чтобы птицы, рассевшиеся на большой груше возле кухонного окна, устроили концерт. Лишь изредка слышалось чириканье черного дрозда или звонкий свист жаворонка. Но осенние туманы вот-вот поглотят и эти звуки. Рут вновь принюхалась к кофейному аромату. Она ненавидела холодное время года.

– Совсем скоро снова придется зажигать свет по утрам, – произнесла Мари, словно подумала о том же.

Часто бывало, что одна из сестер произносила вслух то, о чем думала другая.

Да, после смерти Анны Штайнманн они обо всем договорились – о том, что касалось совместной жизни, да и работы тоже. Конечно же, всегда не хватало еще одной пары рук. Но, как бы ни злословили другие деревенские стеклодувы, производство Штайнманнов, которым «заправляли бабы», было не хуже других. Они изготавливали первоклассные колбы и пробирки для аптекарей. То, что Штайнманны сами производили свою продукцию от начала и до конца, не отдавали в чужие руки ни одной операции – ни шлифовку пробок, ни нанесение надписей, ни упаковку колб, – давало им заметное преимущество. Как и другие стеклодувы, они продавали все свои товары скупщику в расположенном неподалеку городке Зоннеберге. Фридгельм Штробель, сумевший создать для своего предприятия лучшие связи во всем мире, всегда говорил, что готов покупать у Штайнманнов еще больше стеклянных изделий. Но, поскольку в доме был только один стеклодув, производить больше они не могли. «Умелый зять пришелся бы очень кстати», – то и дело говорили Йоосту приятели в трактире. Но тот только отмахивался.

– Моим девочкам нет нужды выходить замуж – и уж тем более ради денег! – повторял он, и в его голосе звучала неподдельная гордость.

Вздохнув, Рут отодвинула чашку и подошла к плите, без труда подняла тяжелую литую сковороду и поставила завтрак на стол.

– Ну все, достаточно! Пойду посмотрю, где… – Она осеклась.

На пороге кухни появилась Иоганна. Она была еще бледнее, чем обычно по утрам, глаза ее были широко раскрыты, будто в коридоре она столкнулась с чертом; девушка прикрывала рукой рот, словно пытаясь заглушить рвущийся наружу крик.

– Иоганна! Господи боже мой! Что случилось? – воскликнула Мари.

В горле у Рут сразу же образовался комок. Две ледяные руки сжали ее сердце, и в этот миг она поняла: произошло что-то ужасное. Однако она не могла произнести ни звука.

– Отец… – На лбу у Иоганны образовалась глубокая морщинка, протянувшаяся от линии волос до самой переносицы. – Он лежит наверху, в постели. И не шевелится.

2

Позже, когда Иоганна вспоминала то утро, на ум ей приходила сказка о Шиповничке[2] – заколдованной принцессе. Мари сидела неподвижно, с приоткрытым ртом. А Рут застыла между столом и угловой скамьей, не сидя и не стоя. Она тоже не могла сделать ни шагу из кухни. Все они как будто окаменели, словно неподвижность могла уберечь их от необходимости иметь дело с этим кошмаром.

Первой пошевелилась Мари. Она бросилась вверх по лестнице, в спальню родителей, к постели Йооста. Крик ее нарушил воцарившуюся в доме тишину и заставил умолкнуть птиц, которые еще пели на улице.

Взгляды Иоганны и Рут встретились над сковородой, а затем девушки тоже побежали наверх.

Деревянные ступеньки, вытоптанные и выцветшие посередине, расплывались перед глазами Иоганны, превращаясь в узкие желтоватые полосы. Она почувствовала, как что-то соленое начало скапливаться в уголках ее губ, и только тогда поняла, что по щекам текут слезы. Иоганна не могла с ними справиться, равно как и с мыслями, которые роились у нее в голове, хотя она их не звала.

Отец мертв.

Позвать врача из Зоннеберга? Нет, зачем теперь врач…

Священника. Да. Надо пригласить священника.

В мастерской нужно убрать.

Обмыть, мертвецов обмывают. А затем положить на носилки.

Из горла ее вырвался всхлип, такой горячий и жгучий, что ей стало больно. Девушке хотелось избавиться от мыслей, превращавших случившееся в реальность. Мари сложила руки Йооста на груди. Слава богу, когда Иоганна нашла его, глаза у него уже были закрыты! Если бы одной из них пришлось закрывать ему глаза… Нет, лучше не думать об этом. Йоосту и пятидесяти не исполнилось. Он был здоров. Кроме поясницы, у него ничего никогда не болело.

– Так мирно лежит, – прошептала Мари, расправляя одеяло Йооста. Под ним его тело вдруг стало казаться меньше, чем было при жизни.

На цыпочках, словно пытаясь не разбудить отца, Рут приблизилась к нему с противоположной стороны кровати. Склонилась над ним, вгляделась в черты лица… Ни следа агонии.

– Может быть, он просто уснул крепче обычного?

Она робко коснулась его лба.

Никто из них не привык прикасаться к отцу. Девушка с удивлением заметила, что кожа умершего не ледяная, как обычно бывает у покойников. Не была она ни влажной, ни шероховатой. Однако кости под ней казались окаменевшими, они словно отталкивали пальцы Рут.

Уже началось трупное окоченение. Рут расплакалась, Мари тоже, а Иоганна судорожно всхлипнула.

– Но почему? Я не понимаю! – Ком раздирал ее горло. – Как отец мог взять и умереть во сне? Быть того не может! – упрямо кричала она.


Однако смерть Йооста пришлось принять как данность. Во сне у него остановилось сердце. Объяснения этому не было. Петер Майенбаум, которого позвала Иоганна, сходив в соседний дом, был потрясен так же, как и дочери Йооста. Нет, вчера вечером Йоост вел себя как обычно. Нет, на здоровье не жаловался, был весел. Как и все остальные, хохотал до упаду над шутками Болтуна Стиннеса.

– Он свое прозвище не просто так заработал. Своими хохмами весь трактир развлекает, – задумчиво произнес Петер.

Иоганна отмахнулась от него. Какое ей дело до Болтуна Стиннеса?

– Нужно положить отца в гроб для торжественного прощания. – Подчеркнуто спокойный тон ее голоса больше подошел бы к какому-нибудь будничному разговору. – Давайте отодвинем в сторону наши рабочие столы в мастерской, а потом спустим вниз отца прямо с кроватью.

– Но почему ты хочешь сделать это? Мы можем устроить… торжественное прощание с отцом и здесь, – сказала Рут, которой становилось жутко от этих слов.

Мари переводила взгляд с одной сестры на другую.

Иоганна покачала головой:

– Нет, нужно поступать так, как полагается. Отец хотел бы этого. Если будут приходить люди… – Она не договорила, всхлипнула и отвернулась.

Рут и Мари беспомощно смотрели на ее подрагивающие плечи. Ни у одной из них не осталось ни капельки сочувствия, слишком угнетала их собственная грусть. Ситуация становилась еще более угрожающей – если это было вообще возможно – от того, что Иоганна, которая так любила задавать во всем тон, оказалась столь же беспомощна, как и они.

Петер откашлялся:

– Я приведу пару мужиков. И тогда начнем…

«И почему никто не может подобрать подходящих слов?» – промелькнуло в голове у Иоганны, пока она вытирала глаза обеими руками. Она никак не могла перестать плакать.

Петер осторожно коснулся ее плеча:

– Неплохо было бы, если бы кто-нибудь спустился вниз и сварил кофе. Для людей и так, просто…


Вскоре он вернулся вместе с тремя мужчинами. Соседи стояли, мяли в руках шляпы, выражали соболезнования и радовались, когда появлялась возможность взяться за работу и уйти подальше от подавленных сестер. Под руководством Петера они положили умершего на пол, потом взялись за кровать и, бормоча под нос проклятия, принялись спускать ее вниз по узкой лесенке. Они без труда установили ее в мастерской, да и покойный не протестовал, когда его несли вниз. Мужчины с облегчением вздохнули.



Едва заслышав о кончине Йооста, жены соседей тоже отложили все дела. Чуть позже в дом покойного пришли и они. Одна принесла миску картофельного пюре, другая – горшок с овощным супом, третья – хлеб, намазанный смальцем и посыпанный солью. Деревянные половицы без устали скрипели, пока женщины искали спички и пытались зажечь свечи, подавали мужчинам кофе и робко поглядывали на умершего.

Вдова Грюн, жившая через два дома дальше по улице, помогла Рут обмыть покойного и переодела его, пока Иоганна и Мари застилали кровать свежими простынями.

Кто-то сообщил о случившемся священнику. Женщины как раз закончили обряжать Йооста, когда тот вошел в дом в сопровождении двух церковных служек, размахивавших кадилами.

Словно в трансе, Иоганна вместе с остальными встала возле кровати Йооста, которую все обступили широким кругом, пока священник читал заупокойную молитву. «Этого не может быть», – промелькнуло у нее в голове.


Люди приходили целый день, чтобы выразить соболезнования и посидеть вместе с девушками рядом с умершим. Надолго не задерживался никто, всех дома ждала работа. На лице у каждого читалось облегчение от того, что это не ему пришлось столкнуться со внезапной смертью члена семьи. Некоторые откровенно говорили об этом, другие пытались скрыть свои чувства. Иоганна не винила соседей за это. Когда прошлой зимой в Лауше свирепствовал тяжелый грипп, унесший Ханнеса Саблю – который был почти на десять лет моложе ее отца – и еще двух человек с другого конца деревни, она тоже думала: «Слава Господу, что у нас все живы!» Возвращаясь из поездок в Зоннеберг и проходя мимо осиротевшего дома, над дверью которого поблескивала сабля медного цвета, она всякий раз вспоминала Ханнеса. Он даже жениться не успел, умер совсем молодым.

И все равно за день выражения сочувствия – похлопывания по плечу, еле слышные соболезнования, вялые рукопожатия – надоели Иоганне хуже горькой редьки! Они жгли ее, словно крапива. Ей казалось, что в глазах опечаленных односельчан она видит нечто большее, чем просто сочувствие. Нечто вроде… ожидания. Волнения.

Три девушки без мужской защиты.

Может быть, люди ждут, что одна из них сломается? Или на их дом обрушится еще одно несчастье? Иоганна отругала себя за подобные мысли. Люди желают им только добра.

3

Только в восьмом часу вечера ушел последний посетитель. Петер Майенбаум оказался единственным, кто предложил побыть с покойником ночью вместе с ними. Иоганна, немного поколебавшись, все же отказалась. Это они должны были сделать сами. Есть никому из девушек не хотелось, поэтому Рут накрыла принесенную еду платками и убрала в шкаф. Девушки сели за кухонный стол, испытывая в прямом смысле слова смертельную усталость.

Иоганна еще раз встала и открыла двери.

– Воздух – хоть топор вешай.

– Это все из-за ладана.

Глаза у Мари были красными.

– Не только. Много людей…

Иоганна слишком устала, чтобы объяснить: ей кажется, что от такого количества гостей их дом словно запачкался. Чужим запахам здесь не место. Невидимым следам, оставленным на деревянном полу чужими ногами, – тоже.

– Может быть, это и от… отца? – Рут покосилась на дверь мастерской.

– Рут! – воскликнула Мари и испуганно взглянула на Иоганну.

– Все знают, что мертвые начинают пахнуть, когда…

– Довольно! – резко перебила ее Иоганна.

Им предстояло просидеть возле тела всю ночь. Не хватало еще глупой болтовни Рут. Иоганна подошла к шкафу и достала свечи. Свет – это хорошо. Свет им не повредит.

– Там лежит не какой-нибудь мертвец, а наш отец, – веско произнесла она.

Рут открыла рот, но проглотила вертевшуюся на языке фразу. В конце концов, нельзя ссориться, когда в соседней комнате лежит покойный.

Неприятное ощущение во рту у Иоганны постепенно проходило. Взгляд ее уже не был прямым и стеклянным, словно у куклы, он оживился. Да и руки, которые она невольно сжимала весь день, постепенно расслаблялись. Девушка откинулась на спинку стула и впервые с самого утра почувствовала, что должна что-то сделать или сказать.

Одного из них не стало.

Чем дольше они сидели здесь в молчании, тем больше им не хватало отца. Его громких криков, если ужин не был готов вовремя или Рут положила слишком мало колбасы в картофельный суп. Его размашистых движений, когда он нарезал хлеб или отрубал кусок копченой ветчины.

Первой нарушила тишину Иоганна:

– Отец всегда словно излучал силу… – Она сжала губы.

Рут кивнула:

– Не такой доходяга, как баварцы, хоть Ганс, хоть Фридмар Грау. Но и не жирдяй, как Вильгельм Хаймер.

– Когда отец входил в комнату, на него нельзя было не обратить внимания. Его появление чувствовалось сразу. – Мари произнесла то, что хотела и не могла высказать Иоганна. – Его все уважали, – улыбнулась она. – Помните историю про двух петухов?

Иоганна грустно усмехнулась:

– Отец купил их для меня у Марцен-Пауля. Надеялся, что, если вместо одного петуха будут кричать два, я стану быстрее просыпаться. А потом Марцен-Пауль напился в хлам, пришел к нам и заявил, что отдал отцу не ту птицу – своего призового племенного петуха вместо обычного – и теперь хочет вернуть его обратно.

– Отец просто встал перед ним, и Марцен тут же поджал хвост.

– А толку от петухов так и не было.

Сестры хмыкнули и снова замолчали.

– Кто же теперь позаботится о нас? – спросила Мари.

Иоганна бросила на нее строгий взгляд: «Не спрашивай об этом! Только не сегодня. И не завтра».

– Когда ты была маленькой, он всегда называл тебя принцессой, помнишь? – спросила она.

Мари навсегда осталась его малышкой.

– Принцесса и ее воздушный замок в мыльном пузыре… Он говорил, что когда-нибудь придумает для меня сказку. Но так и не успел. – На глаза у Мари снова навернулись слезы.

– Зато он делал тебе мыльную воду для пузырей, – сказала Рут. – Эти ужасные мыльные пузыри… – Она нарисовала в воздухе шар.

– А отец понимал меня. Ему нравилось смотреть на радужные полосы, так же, как и мне. На небе он наверняка увидит множество ярких радуг. Ему понравится. – Мари всхлипнула. – Кроме того, там он будет с мамой.

Ее грусть оказалась заразительной, и сестры перестали сдерживаться.

Через некоторое время Рут убрала мокрую от пота прядь волос со лба и, всхлипывая, произнесла:

– Что-то мне вдруг вспомнился французский заказ от Фридгельма Штробеля, на который нам дали ровно две недели. Это было пять лет назад, в 1885 году.

– Боже мой! – всплеснула руками Иоганна.

От дуновения ветра затрепетали огоньки пламени.

– Заказ для французской парфюмерной фабрики! – Увидев неуверенность на лице Мари, она продолжила: – Неужели ты не помнишь? Они потребовали пять тысяч флаконов. И чтобы на каждом было написано: «Eau de Paris»[3]. – Девушка улыбнулась.

Мари щелкнула пальцами:

– Точно! Отец специально написал для нас эти слова на бумажке. Только мы его каракули не разобрали, и не успел он оглянуться, как мы уже вывели на тысяче флакончиков «Roi de Paris»[4].

– Парижский король. – Рут покачала головой. – Любой другой избил бы своих работниц до синяков, а как поступил наш отец? Хохотал до упаду.

Она бросила взгляд на дверь мастерской. Да, там лежал не какой-то мертвец, а их любимый добрый отец.

– А вот мне было не до смеха, когда пришлось объяснять все Штробелю, – поморщилась Иоганна. – Я только в третий раз ездила одна в Зоннеберг продавать товар и чувствовала себя очень неуверенно! Мне было шестнадцать, я все время запиналась и до конца не верила, что он возьмет наши флаконы.

– Но все же у тебя получилось! – В голосе Мари звучало восхищение. – А пару недель спустя Штробель дал тебе еще один заказ, и на флаконах нужно было написать именно «Roi de Paris»!

– Ха! Наверное, он продал их французам за двойную цену и сделал вид, что это название – его собственная идея! – Рут шмыгнула носом. – Мне тогда так хотелось иметь французские духи! Они мне даже во сне снились. Однажды я проснулась утром, и мне вдруг показалось, что я действительно чувствую запах ландышей и сирени. – Она вздохнула.

– Будь на то отцова воля, ты получила бы целую бутылку, – отозвалась Иоганна. – Он тогда поручил мне спросить от его имени у Штробеля, можно ли заказать такие духи. Не скажешь, что я была с ним согласна! «Зачем духи четырнадцатилетней девчонке?» – думала я. Но отец всегда выполнял твои необычные желания, если это было возможно.

Губы Рут дрогнули, словно она собиралась что-то ответить, но затем решила промолчать.

Некоторое время каждая из сестер предавалась собственным мыслям. Сколько историй было у них…

Когда подбородок Рут уперся в грудь, Иоганна предложила дежурить у тела по очереди, чтобы Рут и Мари могли поспать. Обе отказались, но вскоре на стол легла сначала голова Рут, а затем и Мари. Иоганна вздохнула. В постели им было бы удобнее.

Девушка поднялась из-за стола, стараясь не двигать стул. Она тоже устала. Взяв свечу, Иоганна пошла с ней в мастерскую. Взгляд ее остановился на отцовском рабочем месте, на его верстаке. Новый газопровод, который с недавних пор соединял их дом с построенным несколько лет назад газовым заводом, поблескивал серебром и выделялся на фоне прочих затасканных инструментов, словно инородное тело. Грудь Иоганны сдавило от боли. Чего ей стоило заставить Йооста подключиться к заводу! Отец не любил перемен. Будь его воля, он до конца своих дней работал бы с масляной лампой.

«Почему так рано?» – хотелось ей крикнуть, чтобы этот крик пронзил ночь и унесся к небу. Слезы обжигали ей веки. Девушка глубоко вздохнула.

Когда же оказалось, что с «новомодными штучками» трудиться намного легче, Йоост возгордился так, словно лично все организовал. Высокая температура пламени позволила делать флаконы и бокалы с более тонкими стенками, чем раньше. И с тех пор не проходило и дня, чтобы он не пытался убедить в преимуществах нового метода своих приятелей, с которыми сидел в трактире за одним столом, если они еще не подключились к газовому заводу.

Отец… Как ей будет его не хватать! Уже сейчас девушке казалось, что вместо сердца у нее открытая рана.

Когда умерла мать, ей было одиннадцать, Рут – девять, а Мари – семь. Целый год они могли заснуть только в том случае, если Йоост оставлял в их комнате зажженную лампу. Каждый вечер – вместо молитвы – он рассказывал им, как маме хорошо на Небесах. Несмотря на это, девочки каждую ночь по очереди вставали, чтобы проверить, как там отец. Больше всего на свете они боялись, что и он их тоже оставит. Его такт и терпение в конце концов помогли сестрам совладать со своим страхом, но теперь он снова железными тисками сковывал тело с головы до пят. Однако Иоганна держалась. Она с любовью вглядывалась в лицо отца, освещенное пламенем свечи. Нельзя, чтобы годы, когда Йоост учил их быть сильными, прошли зря.

Йоост Штайнманн, «бракодел». Как-то раз один человек в трактире осмелился назвать его «бракоделом», потому что у него были только дочери, а сына он так и не произвел на свет. Тот мужчина ушел домой с подбитым глазом, который не открывался целую неделю.

«Зачем мне сыновья? – снова и снова повторял Йоост. – У меня есть мои Штайнманны!» – Так он называл ее, Рут и Мари.

Иоганна судорожно сглотнула. Она снова поглядела на него, провела рукой по его щеке.

– Я пока не знаю, как пойдет дальше, – прошептала она, – но одно я тебе обещаю твердо! – Его холодная кожа словно обожгла ей ладонь, и девушке пришлось пересилить себя, чтобы не отдернуть руку. – Мы тебя не посрамим. Чтобы ты, поглядывая на нас с Небес, гордился нами больше обычного!

Когда наступило утро, Иоганна уже выплакала все слезы. Рут и Мари сели к отцовскому ложу, и она решила ненадолго прилечь, но выспаться ей не удалось. До похорон еще многое нужно было сделать.

4

– Ну вот и все! – Рут бросила тряпку, которой вытирала мокрый порог, на груду посуды, громоздившуюся в корыте, и плюхнулась на кухонную скамью рядом с Мари и Иоганной.

День уже близился к вечеру. В это время они обычно сидели, склонившись над своими рабочими столами. Но сегодня уже в два часа, несмотря на проливной дождь, гостей было так много, что Иоганна начала опасаться, хватит ли на всех хлеба и пирогов, испеченных для поминок. Впрочем, большинство гостей попрощалось сразу же после церемонии у могилы – работа не ждет. Поговорить о Йоосте, помянуть его добрым словом за чашкой-другой кофе остались только ближайшие соседи. И все равно крючки в прихожей едва не оборвались под тяжестью мокрых от дождя плащей. Вскоре в доме запахло влажным фетром, на полу образовались лужи. В кухне Рут и вдова Грюн едва успевали кипятить воду для кофе. После похорон ужасно хочется пить, это знали все. Когда опустели тарелки с выпечкой и бутербродами с ветчиной, а воздух стал затхлым и спертым, гости один за другим начали прощаться. Последним ушел Петер Майенбаум. Положив ладонь на ручку двери, он бросил взгляд на опустевшую мастерскую – ему тоже было тяжело смириться со внезапной смертью Йооста.

– Стало так тихо. – Мари огляделась, словно не веря, что все закончилось.

Иоганна кивнула. Гости разошлись, никто не просил подлить еще кофе. Никто не смотрел на них с сочувствием во взгляде.

– А Швейцарец неплохо придумал с этой своей стеклянной розой, – вдруг сказала Мари.

Стеклодув Карл Фляйн по прозвищу Швейцарец положил на могилу вместо настоящих цветов выдутую без помощи механизмов стеклянную розу. Но, как и настоящие цветы, хрустальная красавица показалась Иоганне лишней.

– Речь Вильгельма Хаймера тоже была трогательной, – заметила она.

– Ты права, – кивнула Рут. – Когда он сказал, что всегда чувствовал особую близость к отцу, потому что они оба рано овдовели, я едва не задохнулась.

– Я удивилась, что Хаймер вообще пришел. Он не любит гасить пламя, – поморщилась Иоганна.

Когда ночью гасли все огни, наверху, в доме Хаймеров, еще долго горели газовые лампы. Многие в деревне считали старания Хаймера излишними, а другие просто завидовали тому, что он мог взять больше заказов, чем они, поскольку все три его сына стали умелыми стеклодувами.

– И почему сегодня обязательно должен был пойти дождь? – пожаловалась Рут.

– Я бы не хотела, чтобы светило солнце, – отозвалась Мари. – Лечь в землю, когда солнце ярко светит в голубом небе… Нет, пусть небо тоже плачет.

На это сестры ничего не ответили. Смерть отца, похороны, погода, резко изменившаяся после нескольких солнечных недель, речь священника, который так часто запинался, что многие задумались, не перебрал ли он кагора, – все эти мелочи они подробно обсудили во время поминок. Довольно уже.

Иоганна с тоской поглядела на гору грязной посуды. Огонь в печи еще горел. Можно было нагреть воды и вымыть тарелки. Пока ни одной из сестер не пришло в голову то же самое, она вскочила и принялась за работу. Мари забирала у нее чистые мокрые тарелки, вытирала их и складывала стопкой на столе. Когда посуда была вымыта, Мари и Рут отнесли корыто на улицу и вылили грязную воду. Иоганна принялась наводить порядок в буфете, откуда доставали посуду.

– Его давно нужно было как следует почистить, – сказала она, заметив удивленные взгляды сестер.

Рут села штопать, Мари взялась за платье, которое начала шить несколько дней назад. Но стоило им положить работу перед собой на стол, как руки их сами собой безвольно опустились на колени.

Когда они наконец отправились наверх, на улице еще даже не стемнело. Никто из них не осмелился заглянуть в осиротевшую мастерскую.


Проснувшись на следующее утро, Рут увидела, что по-прежнему идет дождь. Она зажгла газовую лампу над кухонным столом и, как делала это каждое утро, подошла к кладовой, чтобы достать оттуда сваренный вчера вечером картофель, почистить его и порезать на кусочки. И вдруг замерла.

Картофеля не было.

Утро никогда не будет прежним.

На глаза ей навернулись слезы, девушка выбежала из кухни и бросилась в сарай, служивший им купальней. Она энергично дергала за рычаг колонки, набирая воду в синий эмалированный тазик. Вода уже переливалась через край, но Рут этого не замечала. Она опустила руку только тогда, когда вода начала выплескиваться ей на ноги. Громкие рыдания прорезали затхлую тишину.

Вернувшись в кухню, она увидела, что Иоганна и Мари уже сидят за столом. Одна из сестер достала из шкафа хлеб, положила на него масло и мед. Сестры молча жевали бутерброды. Сладкий мед стекал по горлу, но никто не замечал этого, на языке вертелся слишком горький вопрос, который никто из них не осмеливался задать вслух: «Что же будет дальше?»

Дождливая погода, установившаяся в последующие дни, вполне соответствовала тому летаргическому сну, в который погрузился дом. Каждая из сестер забилась в свой угол, ожидая того времени, когда пора будет снова ложиться спать. Иногда к ним заходил Петер, но не оставался надолго. В отличие от девушек, его снедала жажда деятельности. И, хотя ему было ужасно стыдно, он всякий раз радовался возможности оставить за спиной гнетущую атмосферу дома Штайнманнов.




Сестры снова молчали за обедом, но вдруг Иоганна подняла голову и откашлялась:

– Будет лучше, если мы уберем вещи отца.

Рут нахмурилась:

– Не знаю… Разве не нужно подождать с этим?

– Какая разница, уберем мы их сегодня или через несколько дней?.. – Иоганна смотрела на сестер неуверенно, словно хотела, чтобы те отговорили ее от этой затеи.

«Иоганне точно так же не хочется заниматься этим делом, как и нам», – догадалась Рут. Когда бы они ни принялись за него, им все равно будет тяжело. Кроме того, она не знала, сколько еще сможет выносить давящую и парализующую тишину, царившую в доме. Лучше уж взять на себя неприятную задачу, чем не заниматься вообще ничем.

– Ты права, пора навести порядок!

Пока Рут и Иоганна разглаживали рубашки и куртки, чтобы сложить их потом в узлы из платков, в двери то и дело стучали. Даже спустя неделю после смерти Йооста соседи продолжали приносить им еду. Вот сейчас как раз принесли горшочек супа. Соседка с любопытством заглядывала через плечо Мари. Как же справляются сироты? Девушки одни в доме… Где же это видано? Женщине очень хотелось войти к ним, и Мари это поняла, однако, поблагодарив соседку за суп, поспешно закрыла перед ней двери.

Когда Мари уже собиралась поставить суп на стол, крышка немного съехала в сторону и в нос ударил кисловатый запах. Мари вздрогнула. Может быть, бульон испортился? На миг она задумалась, не вылить ли содержимое горшка во дворе, но решила пока убрать его подальше. Пусть Иоганна и Рут решают, что с ним делать. Чтобы избавиться от горшка, она пронесла его через кухню и поставила в мастерской на один из опустевших рабочих столов.

Она хотела снова выйти из комнаты, но замерла на пороге.

Как здесь тихо!

Мари придвинула табурет и опустилась на него.

Никаких призраков. Тем не менее в этой тишине было что-то таинственное. День за днем, целую жизнь пение пламени сопровождало все их повседневные действия.

«Если хочешь, чтобы пламя пело, нужно как следует дуть на огонь», – всегда говорил отец.

Мари почувствовала, как ей вновь сдавило горло. Она с нежностью провела рукой по старой масляной лампе, сиротливо приютившейся рядом с новым газопроводом. Никогда больше не запоет это пламя…

На верхнем этаже послышался грохот. «Навести порядок», – так сказала Рут, а ведь они говорили о жизни отца!

Когда она спросила, что ей делать, пока девушки убирают наверху, она заметила панику во взглядах, которыми обменялись старшие сестры. Что делать? Этот вопрос постоянно висел в воздухе со дня смерти отца, и Мари казалось, что он становится осязаемым. Нет, она тоже не знала, что будет с ними дальше. Но ей было обидно, что Рут и Иоганна не хотят делиться с ней своими мыслями. Ее не принимали всерьез просто потому, что она самая младшая. Так было при отце, и Рут с Иоганной продолжали вести себя точно так же. Что ж, ничего с этим не поделаешь! Девушка вздохнула и направилась на кухню.


Около полудня пришла вдова Грюн и принесла противень с яблочным пирогом. Аромат корицы и аниса поднялся вверх по лестнице, вытесняя запах старой мужской одежды. Густые супы, которые приносили другие соседи, часто застревали в горле у девушек, однако на пирог все трое набросились с большим аппетитом.

– Нужно будет обязательно поблагодарить вдову Грюн, – сказала Иоганна, отрезая еще кусочек.

– Ты права, – поддержала сестру Рут. – Как она помогала мне обмывать отца… Не всякая поступила бы так же.

– Это вообще на нее не похоже – предложить свою помощь. Обычно она старается держаться подальше от всех…

– Ты права, это странно… Она живет всего через два дома от нас, но ее почти никогда не видно! – удивилась Мари.

В Лауше все знали друг о друге буквально всё, и не только потому, что деревушка была маленькой и ее обитатели зарабатывали на хлеб одним и тем же ремеслом. Теснота деревенской жизни не позволяла никому обзавестись своими тайнами. Почти все дома выстроились в ряд вдоль главной улицы, которая круто поднималась в гору. Боковых улиц практически не было – отвесные, поросшие лесом склоны не позволяли поселению расшириться.

– А когда ты можешь увидеть вдову Грюн, если она почти целый день работает наверху, у Хаймеров? – удивилась Рут. – Наверное, у нее просто нет времени на болтовню.

Иоганна покачала головой:

– Гризельда всегда держалась в стороне, даже когда был жив ее муж Йозеф. Думаю, ему не нравилось, если она болтала с соседями. Вот это был упрямец, наверное!

– Интересно, что стало с ее сыном? Его ведь звали Магнусом, верно? – вспомнила Рут, съев еще кусочек пирога.

– Понятия не имею. В какой-то момент он просто исчез. Никто толком не знает, почему и зачем. Но мне тогда тоже было всего тринадцать, и… – Иоганна не договорила, поскольку в дверь снова постучали.

– Только не еда, – простонала Рут.

Но это оказался Петер, который попросил Иоганну выйти с ним на улицу. Мари и Рут многозначительно переглянулись.

5

– Ну как? Все в порядке?

Петер закрыл дверь у них за спиной. Иоганна только плечами пожала.

– Мне очень жаль, что в последние дни я не мог заглянуть к вам, ко мне шел какой-то нескончаемый поток людей.

Петер Майенбаум делал искусственные глаза из стекла. Часто его клиенты приезжали издалека. Если кому-то после несчастного случая требовался искусственный глаз, нужно было спешить. Со временем возрастала вероятность того, что глазница с чужеродным телом воспалится или загноится. Если же стеклянный глаз удавалось вставить очень быстро, шансы на то, что мышцы привыкнут к нему и глаз даже будет двигаться, были достаточно велики.

– Не извиняйся, ты и так заботился о нас больше всех, – отмахнулась Иоганна.

– Это уже другой пункт. – Петер смущенно переминался с ноги на ногу. – Дело в том… Я бы с удовольствием купил инструменты вашего отца, все его заготовки… но я просто не умею ими пользоваться!

Иоганна попыталась улыбнуться.

– Я знаю, конечно, тебе нужны заготовки из цветного стекла, а не наши бесцветные и коричневые. – Она положила руку ему на плечо. – Ты за нас не переживай. Сорняк нигде не пропадет. – И она слегка подтолкнула его. – Эй, кто кого пришел утешать? – Девушка мрачно усмехнулась. – Не умрем мы с голоду, видел бы ты те горшки, которые принесли нам люди! Как будто у нас здесь десять мальчишек, а не три девушки.

Однако Петер не успокаивался:

– Еда – это одно. Но деньги вам тоже нужны. Я совершенно не представляю, как вам быть дальше!

Иоганна вздохнула:

– Мы и сами пока не знаем. Как раз разбираем отцовские вещи. Где-нибудь да найдется заначка, которая поможет нам в первое время.

Однако пока они ничего не нашли, и девушка при всем желании не могла вообразить себе, где еще можно поискать.

– У вас в мастерской стоит несколько ящиков с готовой продукцией – может быть, я отвезу их в Зоннеберг?

– Нет, я сама справлюсь, – поспешно отозвалась Иоганна. – Честно говоря, я буду рада вырваться на денек отсюда. Кроме того, Фридгельм Штробель немало удивится, если ты к нему вдруг явишься! Даже если завтра начнется проливной дождь, я поеду в Зоннеберг и продам остатки. – Девушка вздохнула. – Вообще-то я должна была съездить еще в прошлую пятницу. Но отец тогда как раз умер…

– Пусть только Штробель попробует обмануть тебя, он будет иметь дело со мной! Скажи ему об этом! Да и вообще… – Петер поднял голову. – Если возникнут какие-то проблемы, обращайся. Обещаешь? – Он взял ее за подбородок и пристально вгляделся в лицо.

Иоганна поспешно высвободилась. Что-то, таящееся в глубине души, помешало ей дать это безобидное обещание.

– Мы как-нибудь справимся, – уклончиво ответила она.

Ей не хотелось, чтобы Петер чувствовал, будто он в ответе за нее. Быстро пожав молодому человеку руку, она кивнула ему, а затем ушла в дом. На миг она задумалась, не подняться ли тайком по лестнице и не лечь ли в постель. Долгий разговор и уверенность, которую приходилось при этом излучать, стоили ей стольких сил – почему остальные этого не замечают? Но девушка взяла себя в руки. В конце концов, сестер нельзя бросать одних.


– Ну, чего хотел Петер? – вырвалось у Рут, не успела Иоганна закрыть за собой дверь.

Внезапно у Иоганны возникло странное ощущение. Точно так же она стояла в дверном проеме в тот памятный день. И, прежде чем грусть захлестнула ее с новой силой, она собралась с духом. Им нужно поговорить, иначе нельзя.

– Петер с удовольствием купил бы у нас отцовские инструменты и заготовки тоже, но, к сожалению, ему все это не нужно.

– Может быть, заготовки купит какой-нибудь другой стеклодув? – спросила Мари.

Рут вздохнула:

– Не знаю… Так просто отдать эти вещи… мне нелегко. После этого возврата больше не будет.

– Но ведь это и так ясно! – негромко воскликнула Мари. – Без отца все кончено, нет больше нашей стеклодувной мастерской. – Девушка закрыла рот ладонью. – Что же, ради всего святого, теперь будет с нами?

Этого Иоганна не знала. Со дня смерти отца она только и думала о том, что делать дальше. Уверенность, которую она демонстрировала Петеру, была пустой, как стеклянные бусинки, производством которых занималась половина жителей деревни, зарабатывая себе на хлеб.

Без отца-стеклодува рухнула сама основа их жизни. Без него нечего стало шлифовать, раскрашивать и упаковывать. Все их умения были никому не нужны.

– Завтра я поеду в Зоннеберг и продам то, что осталось из готовых изделий. Много на этих крохах не заработаем, но несколько грошей помогут нам хотя бы как-то перебиться. Нельзя полагаться на то, что люди постоянно будут приносить нам еду. – Иоганна поглядела на Рут, которая мыслями витала где-то далеко, и решила выразиться еще более ясно. Справиться с плохими новостями будет не легче, если подавать их понемногу. – Я осмотрела все щели в отцовской комнате, и, судя по всему, на черный день он не отложил ничего. – Девушка пожала плечами. – Кажется, подключение к газовому заводу съело все его сбережения. – Она закусила губу. Ей самой верилось в это с трудом.

– Может быть, газовый завод вернет деньги, если мы скажем, что подключение нам больше не нужно? – негромко спросила Мари.

Рут нахмурилась. Ее сестра так наивна!

– Как ты себе это представляешь? Неужели ты забыла, что рабочим пришлось три дня копать, чтобы проложить газопровод к нашему дому? Вот за это мы и заплатили. Нельзя же просто так прийти и потребовать деньги обратно. Или можно? – В ее взгляде, брошенном на Иоганну, еще тлела искорка надежды.

Но та лишь головой покачала:

– Нет, на это они наверняка не согласятся! Нет, нет, на те деньги, которые я получу от Фридгельма Штробеля, нам придется выживать, пока… не подвернется что-нибудь другое.

Искорка надежды, промелькнувшая во взгляде Рут, погасла.

– Ах, если бы нам кто-нибудь помог! Если бы кто-нибудь сел за отцовское рабочее место…

– И кто же это сделает? – с горечью усмехнулась Иоганна. – Другим стеклодувам тоже надо как-то справляться со своей работой. И, кроме прочего, как нам платить этому человеку?

Судя по лицу Мари, ей хотелось что-то сказать, но она промолчала – из страха, что ее снова осадят.

– Придется рассчитывать только на то, что мы сумеем устроиться куда-нибудь работницами, – сказала Иоганна.

В ее голосе отчетливо слышалось недовольство. Работницам платили еще меньше, чем служанкам, это знал всякий. Поскольку они получали лишь несколько пфеннигов в час, им приходилось трудиться по десять, а то и больше часов в день, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

В кухне воцарилось недоверчивое молчание. Предприятий, где работали чужие, в деревне было мало. До сих пор никто не предложил им место.

– Есть и другая возможность заполучить в дом стеклодува… – усмехнулась Рут. – Может быть, нам пора подумать о замужестве? В нашей ситуации, видит бог, это не худшая идея, правда?

Она выпрямила спину, словно собиралась тут же взять ручку и бумагу, чтобы составить список потенциальных кандидатов.

Иоганна и Мари посмотрели на нее без особого энтузиазма, думая, что она шутит.

– И где же ты так быстро найдешь нам мужей? – поинтересовалась младшая из сестер.

Казалось, Рут не обратила внимания на иронию в голосе Мари. Она поморщилась и ответила:

– Это действительно серьезная проблема. Отец всех отваживал. Если мы не поторопимся, все парни нашего возраста в деревне будут заняты, а мы останемся старыми девами. Все остальные девушки давным-давно помолвлены! – В ее голосе прозвучала легкая паника.

Иоганне показалось, что она ослышалась:

– Что за чушь ты несешь?

– Это не чушь, а самая настоящая правда, – обиделась Рут. – Из мужчин, которые уже заняты, мне кое-кто мог бы понравиться. Среди них есть первоклассные стеклодувы. Но отец нас даже на Хюттенплац не пускал, кто же мог нами заинтересоваться? Возможно, всех уже давным-давно расхватали!

На Хюттенплац, где располагался стекольный завод, встречалась деревенская молодежь после рабочего дня. Внутри горел огонь плавильных печей, а снаружи на невысоком ограждении сидели девушки и, хихикая, переговаривались. Юноши расхаживали перед ними, задирали друг друга, роняли замечания, курили сигареты, от дыма которых слезы наворачивались на глаза. Молодые люди обменивались заинтересованными, влюбленными или недоброжелательными взглядами, иногда кокетливыми, иногда решительными, иногда просто забавными – в зависимости от того, насколько каждый из них овладел искусством флирта.

Иоганна никогда не жалела, что не может посещать такие собрания, даже совсем наоборот. Взгляды юношей, которыми те провожали ее, Рут или Мари, когда они шли по деревне, были ей неприятны. А Рут всегда говорила, что лучше подождать польского или русского принца, чем иметь дело с неуклюжими парнями с Хюттенплац. И именно об этом Иоганна решила ей напомнить.

– Наверное, это были глупые детские мысли, – отмахнулась Рут, отрекаясь от своих мечтаний. – Мне хочется наконец завести интрижку. Думаешь, мне нравится каждый день заниматься одной только работой по дому? Я хочу прихорашиваться, как другие девушки. Петь в хоре, записаться в театральный кружок, где постоянно наряжаются в красивые костюмы! Или просто сходить на праздник. Может быть, мне встретится не один, а сразу несколько принцев! Однако, если мы будем жить, словно отшельницы, этого точно не произойдет!

Расстроенная Иоганна уставилась на сестру. Ей вдруг показалось, что она слишком мало знает о том, что происходит в душе у Рут.

– Но мы не можем так запросто выйти из дома и отправиться на поиски женихов! – Скептическое замечание Мари нарушило повисшую в комнате тишину. – Мне что-то никто не приходит на ум!

Иоганна вздохнула. Иногда наивность Мари всерьез действовала ей на нервы.

– Мне тоже, по крайней мере для меня… – рассмеялась Рут. – А кто из соседей приходит каждый день, чтобы поговорить наедине с одной из нас?

Мари захихикала.

Иоганна возвела глаза к потолку. Рут давно уже подозревала, что между ней и соседом есть нечто большее, чем просто дружба. Однако Иоганна воспринимала Петера скорее как старшего брата. С ним можно было поговорить обо всем, что приходило в голову.

– Петер – добрый друг. Всем нам! – заявила она, не испытывая, впрочем, ни малейшего желания обсуждать эту тему.

– Может быть, для тебя так и есть. Однако мне кажется, что он смотрит на это совсем иначе… – подняла брови Рут, напуская на себя загадочный вид. – Стеклянными глазами! – вдруг хихикнула она.

– Какая же ты подлая! – набросилась на сестру Мари. – Лично мне кажется, что Петер очень мил. Но, с другой стороны, как можно выйти замуж за человека, фамилия которого – Майенбаум? – Она тоже захихикала, хотя и не так ехидно, как до этого Рут.

– Ах, вы просто глупые курицы! – Иоганна встала, собрала тарелки и отнесла их в раковину. – Мне все равно, можешь искать себе мужа, – сказала она, обращаясь к Рут. – Но стоит мне вспомнить, как обстоят дела в большинстве хозяйств в нашей деревне, как мне начинает казаться, что замужество отнюдь не гарантирует блаженство! Людям хлеба не хватает, и, жена ты или не жена, разницы никакой. Но, как я уже сказала… – она пожала плечами, – если уж ты решила этим заняться, то ищи себе жениха с братом, чтобы сразу пристроить и Мари. А лично я завтра собираюсь в Зоннеберг!

6

На улице было еще темно, когда Рут растолкала Иоганну. Какое-то время девушка не могла понять, спит она или уже нет, но затем вспомнила о предстоящей задаче. Пока Рут спускалась по лестнице в ночной сорочке, Иоганна оделась. Свои вещи она еще с вечера достала из шкафа и аккуратно сложила на стуле. Девушка хмуро покосилась на куртку из плотной шерсти: теплое время года, когда хватало тонкой вязаной безрукавки, осталось позади.

Опустив руки в корыто для умывания, она провела мокрой тряпкой по лицу, расчесала волосы, уже запутавшиеся в грубом вороте куртки, заплела их в косу. Обернув ею голову, как венком, она заколола ее шпильками. Затем повязала платок, концы которого тоже туго стянула, чтобы нигде даже краешек не торчал. С коробом на спине, когда ящики со стеклянными колбами торчат над головой, любая другая прическа только доставит неудобства. Девушка бросила долгий взгляд на свое отражение и увидела лишь огромные глаза. Она всякий раз удивлялась, как сильно меняется лицо, стоит ей собрать волосы. Внезапно собственные губы показались ей слишком большими. На всякий случай она открыла рот, но не зеркало искажало их линию. Верхняя губа действительно изгибалась дугой, да и нижняя тоже была не менее чувственной. Казалось, она хотела послать своему отражению воздушный поцелуй! Иоганна нахмурилась. Отцу наверняка было не по себе, когда он отправлял ее одну в Зоннеберг. При этом он с самого начала настаивал на том, чтобы она одевалась как можно более неприметно. Иоганна не впервые задумалась о том, не из-за своего ли наряда она добивалась совсем не того, чего хотела. Однако, отбросив размышления, она показала язык своему отражению и вернулась в дом.


Рут уже аккуратно разместила ящики, в которых лежали колбы, в деревянном каркасе, который обычно крепился к коробу Иоганны. Вместе они вынесли все это на улицу. Тумана не было, и Иоганна вдохнула с облегчением, окинув взглядом узкую улочку. Привычным движением она взвалила короб на плечи и затянула на поясе ремень. Затем Рут вставила внутрь каркас и привязала его к коробу в четырех местах, после чего крепко стиснула руку сестры.

– В Зоннеберге прислушивайся к разговорам. Может быть, выяснишь, что для нас найдется работа. Или, возможно, Штробель знает стеклодува, который согласился бы нанять нас.

Иоганна кивнула. Деревянный каркас уже сейчас неприятно давил ей на поясницу. Девушка тронулась в путь.

– И попытайся выторговать у этого скряги самую лучшую цену. У нас каждый пфенниг на счету! – крикнула ей вслед Рут.

Иоганна поморщилась. Как будто она сама об этом не знала! Рут умела давать добрые советы, но сама ездить в Зоннеберг боялась.

«Этот Штробель пугает меня. Не хотелось бы встречаться с ним слишком часто», – заявила она после того, как съездила к нему с Иоганной в прошлом году.

Старшей из сестер этот человек тоже не нравился, но что поделаешь? Она вздохнула и двинулась вперед.

Было чуть больше половины седьмого утра.


Проходя мимо вокзала, она испытала сильнейшее искушение зайти внутрь и купить билет до Зоннеберга. С тех пор как четыре года назад открылась железная дорога, посыльные все чаще стали возить доверенные им товары поездом. Но Йоост не любил «вонючее черное чудовище». «Чего доброго, эта штука застрянет на полпути, как было во время первой поездки, и тогда вам всем придется идти пешком!» – эти слова Йооста все еще звучали у нее в ушах. Однако постепенно она начинала задаваться вопросом: а не говорило ли это в нем его неприятие любой новой техники? Или дело было в том, что они просто-напросто не могли себе позволить путешествие на поезде? Так же, как не могли себе позволить и услуги посыльного.

В это время года солнце стояло так низко, что его яркий свет бил ей в лицо сквозь кроны деревьев. Как и до похорон, снова воцарилась необычайно теплая для сентября погода. Скоро Иоганна почувствовала, что ей становится жарко в толстой куртке: вспотели подмышки и спина, которая уже начала чесаться. Девушка попыталась ослабить платок, завязанный слишком туго, чтобы впустить немного воздуха под куртку.

Обычно расстояние в двадцать миль она преодолевала, подсаживаясь на какую-нибудь телегу, однако сегодня девушка отмахивалась от всех, кто хотел остановиться и подвезти ее. Мысль о пустых ящиках в отцовской мастерской не позволяла ей расстаться даже с той парой пфеннигов, которую нужно было отдать вознице.

Дорога в некоторых местах настолько размокла от дождя, что Иоганне то и дело приходилось сворачивать в лес, чтобы не провалиться по щиколотку в вязкую грязь. Тем не менее на подошвы вскоре налипли крупные комья земли, усложняя каждый шаг. На миг она задумалась, не вымыть ли ботинки в Штайнахе, но всегда столь смирный ручей от дождей разбух и превратился в настоящую горную реку: клокоча и разбрызгивая воду иногда до самых макушек елей, он мчался по своему руслу с такой скоростью, что Иоганна испуганно отпрянула и решила идти дальше в грязных ботинках.

Когда девушка пришла в Зоннеберг, был уже двенадцатый час, как выяснила она, бросив взгляд на церковные часы. Она добиралась сюда больше четырех с половиной часов, такого прежде не бывало! Обычно она приходила к Фридгельму Штробелю рано утром, в числе первых. В этом был свой плюс: ей никогда не приходилось ждать слишком долго, пока у него найдется время для нее. Поглядев на свои заляпанные грязью башмаки, она расстроилась еще больше. Штробель не обрадуется, если она запачкает его гладко отполированный паркет!

Как и каждую пятницу, когда она приходила в этот небольшой городок, сегодня ее тоже привело в восхищение царившее там оживление. Из-за ощущения, будто она вот-вот что-то пропустит, Иоганна невольно ускорила шаг, одновременно пытаясь не сталкиваться с другими пешеходами, что было не так-то просто из-за бесформенного короба у нее на спине.

В это время года в Зоннеберге было полно людей, говоривших на разных диалектах и иностранных языках, и эти звуки следовали за Иоганной, словно рой надоедливых комаров. В трактирах почти не было свободных мест. Издалека приезжали скупщики, чтобы посмотреть, что сделали местные ремесленники за минувшие месяцы. Но главной их задачей были закупки для новогодних ярмарок. В торговых домах и лавках Мюнхена, Нюрнберга, а также Санкт-Петербурга, Копенгагена или Брюсселя неплохо зарабатывали на изделиях из Тюрингии. Купцам не приходилось ездить от дома к дому и собирать товары небольшими партиями, поскольку в Зоннеберге уже давным-давно была отлажена уникальная система услуг скупщиков. Таких посредников здесь было не менее двадцати, и их конторы, которые только тем и занимались, что заключали сделки, предлагали широчайший ассортимент товаров.

Однако не следовало думать, что товары лежали на складах магазинов: почти все заказы производились по каталогам, которые скупщики показывали клиентам. В этих толстых каталогах большого формата, считавшихся коммерческим секретом каждого скупщика, были рисунки или фотографии каждого образца с указанием размеров и материалов. Цену не писали, она устанавливалась в ходе переговоров. Фарфоровые куклы с двигающимися стеклянными глазами и настоящими волосами, одетые в самые лучшие шелковые ткани с дорогой вышивкой, входили в число самых популярных изделий. Еще в Зоннеберге продавали жестяные и деревянные, яркие стеклянные шарики, самые разные изделия стеклодувной промышленности, изготовленные кустарным способом, и, конечно же, разнообразные бусины. Если покупателю нравился товар в каталоге, он договаривался насчет цены, желаемого количества изделий и срока поставки. Затем скупщик отправлялся к своему поставщику и заказывал товар.

Сейчас, незадолго до начала рождественских ярмарок, двери у скупщиков не закрывались, покупатели и производители то и дело сталкивались на пороге.

Иоганна с первого взгляда определяла, кто из встречных является покупателем, а кто производит товар: дельцы были одеты гораздо элегантнее, в наряды из тончайшего сукна. Кроме того, они почти никогда не расхаживали в одиночестве, их сопровождали помощники, носившие за ними кожаные чемоданчики. Вполне возможно, что в них находились образцы, которые они предъявляли скупщику: «Вы можете поставить мне такую вазу?» Или: «Сколько будет стоить сто таких деревянных подсвечников?»

Совсем иначе выглядели кустари и стеклодувы. Их лица были не такими свежими, как у дельцов, которые успели отдохнуть в одной из небольших гостиниц и насладиться поданным завтраком. Можно было догадаться, что всю прошлую ночь они работали, чтобы успеть вовремя закончить тот или иной заказ. Если у них вообще оставалось время на завтрак, то он был довольно скудным – быть может, пара картофелин и краюха хлеба. Они тоже спешили – все в Зоннеберге отличались предприимчивостью, – но Иоганна полагала, что этих людей заставляли торопиться не коммерческие дела, а ожидающие их дома дети и работа, из-за которой они не могли терять ни минуты.


Когда Иоганна открыла дверь в лавку Фридгельма Штробеля, при мысли о том, что сегодня она пришла сюда в последний раз, ей стало трудно дышать. Поэтому девушка несказанно обрадовалась тому, что она в очереди не первая и что ей придется ждать, пока стеклодув у стойки закончит свои дела со Штробелем. Сердце гулко билось у нее в груди, когда Иоганна уселась на диван с бархатной обивкой винного цвета, стоявший в другом конце лавки.

Странно, она так часто бывала здесь, однако никогда толком не рассматривала комнату. Вдоль стен, возвышаясь от пола до потолка, стояли шкафы, в которых Штробель хранил образцы, а иногда и партии готовых изделий. Ни на одном из ящиков не было надписей, тем не менее Штробель даже во сне мог ответить, что в них лежит. В самом верхнем ряду вместо ящиков стояли корзины. Там Фридгельм Штробель хранил мыло ручной работы, которое производила одна старуха и две ее дочери, жившие в соседней деревне. Однажды Иоганна присутствовала при том, как Штробель принимал партию мыла, и с тех пор знала, что именно из-за него в магазине витает аромат, напоминающий ладан.

«Я мог бы разложить мыло по деревянным шкатулкам, но его запах отпугивает моль, поэтому так я экономлю на нафталине», – пояснил Штробель, когда она однажды поинтересовалась у него, чем так приятно пахнет.

Девушка наморщила нос, чтобы не чихнуть.

– Миска получилась слишком глубокая, – услышала она слова Штробеля. – В нее поместится не меньше фунта сладостей, но мой клиент собирается класть в нее не больше семи-восьми шоколадных конфет. Я ведь ясно выразился еще в прошлый раз!

Его раздражение и упреки были прекрасно знакомы Иоганне: казалось, его до глубины души потрясала глупость собеседника. Ей часто доводилось присутствовать при том, как он отчитывал подобным образом того или иного поставщика. И каждый раз она страдала вместе с ними.

Не умолкая, Штробель придвинул к себе деревянную лестницу, поднялся на три ступени и открыл один из ящиков.

– Интересно, зачем я показывал тебе образец, если ты не придерживаешься размеров? Вот, посмотри, диаметр совпадает, но дно гораздо меньше! – Он показал собеседнику светло-голубую миску.

Мужчина взял образец и пристально изучил его. Штробель нетерпеливо сопел. Он попытался встретиться взглядом с Иоганной, но та нарочно отвела глаза. Не думает ведь он всерьез, что она объединится с ним против этого несчастного!

– В прошлый раз вы так конкретно не говорили, – заявил тот с напряженным лицом. – Что теперь?

Штробель пожал плечами:

– Разве я виноват в том, что ты меня толком не слушаешь? Я поставляю то, чего хочет клиент.

– Но есть же клиенты, которым нужны такие же глубокие миски, как у меня! Что мне теперь делать с ними, их пятьдесят штук!

На лице мужчины теперь читалось отчаяние. Иоганне даже думать не хотелось о том, что ждет его дома, если он вернется обратно с полной заплечной корзиной!

Штробель похлопал мужчину по плечу.

– Я могу взять этот образец. Может быть, что-то из этого да выйдет, – произнес он, подталкивая мужчину к выходу. Он сказал также, что в следующий раз они уж точно договорятся, и это, видимо, должно было утешить бедолагу.

Едва тот оказался за дверью, Штробель спрятал миску в один из ящиков под столом, не удостоив ее больше ни единым взглядом.

– Иоганна! – Он протянул руки к девушке. – Я уже наслышан о том, какое ужасное несчастье произошло с вами! Прими мои искренние соболезнования!

Рукопожатие Фридгельма Штробеля было жестким и слишком крепким. Кожа вокруг его ногтей была обкусана до крови, кое-где даже гноилась. Иоганна с неохотой протянула ему руку, чтобы тут же отдернуть ее.

– Я приехала продать оставшиеся колбы, – сказала она и показала на короб, все еще привязанный у нее за спиной.

Она не хотела говорить о смерти Йооста со скупщиком. Но Штробель был с ней не согласен.

– Такой старательный, такой умелый стеклодув – и так рано покинул нас!

Он вышел из-за прилавка, положил ладонь на руку Иоганны и подвел ее к столу, где показывал каталоги своим клиентам. Стол был сделан из красного дерева, от полированной поверхности отражался свет люстры, висевшей в центре комнаты. В углу стояли красивые стулья, обтянутые парчой в золотых и коричневых тонах. Обстановка была элегантной и роскошной. Никогда прежде он не приглашал Иоганну посидеть там, но сегодня Штробель буквально заставил ее опуститься на один из стульев и бросил на девушку многозначительный взгляд.

– Колбы мы посмотрим позже, – мимоходом произнес он.

Иоганна едва удержалась, чтобы не возвести глаза к потолку. Сегодня ей было особенно тяжело выносить надменность Штробеля – если бы он дал ей деньги за колбы, то помог бы гораздо больше!

– Вы ведь даже не знали моего отца, как вы можете сожалеть о его смерти? – насмешливо заявила она.

Взгляд скупщика скользнул по платку Иоганны, переместился на ее глаза, затем на щеки, а потом и на губы.

– Разве я так сказал? – спросил он, подняв брови. Иоганна невольно отодвинулась подальше. – Скорее я думал о том, что может значить его смерть для тебя и твоих сестер.

Ох уж этот многозначительный взгляд! Глубокий вздох! Выжидающее выражение лица! Иоганну словно кололи тысячи игл. На языке уже вертелось новое ироническое замечание, но затем она передумала и просто произнесла:

– Для нас, сестер, времена настали непростые. Многое изменилось после смерти отца. – Она затаила дыхание. Может быть, он знает человека, у которого найдется для них работа!

– В конце концов, что такое жизнь без перемен? Предотвратить их невозможно, это ясно. Но иногда их можно подкрутить, как шуруп. – Штробель многозначительно кивнул. – И поэтому, дорогая Иоганна Штайнманн, я хочу сделать тебе предложение!

7

«Я хочу нанять тебя. В качестве… ассистентки». В ушах Иоганны все еще звучали слова Штробеля. Ассистентка – как высокопарно это звучит! Почему Штробель не сказал «помощница» или «работница»? Она все думала об этом, пока не помня себя бежала по улочкам Зоннеберга. Тысячи мыслей пронеслись у нее в голове с тех пор, едва поспевая за ней.

На окраине городка она остановилась. Купить горстку зернового кофе, как обычно, или нет? «Ах, из-за пары пфеннигов мы не умрем с голоду», – решила девушка и свернула направо, в мелочную лавку, куда заходила каждую пятницу. Стараясь не смотреть на серебряный поднос со сладостями, она решительно прошла мимо чана с невероятно нежной маринованной сельдью. Вскоре она вышла из магазина, держа в руках пятьдесят граммов кофе, – аромат свежемолотых зерен он получила совершенно бесплатно.

Стоило ей выйти из города, как дорога стала медленно подниматься в гору. Иоганна шла вперед, словно сомнамбула. Мысленно она снова и снова возвращалась к недавнему разговору.

Штробель сказал, что ему нравится ее настойчивость и он считает, будто у нее есть определенная коммерческая жилка, что бы это ни значило.

Сначала Иоганна лишилась дара речи.

«Я? Помогать вам? – хотелось с удивлением воскликнуть ей. – Я ведь ничего не умею!» Вместо этого она провела рукой по блестящей поверхности красного дерева. И, когда она спросила, в чем будет заключаться ее работа в лавке скупщика, ничто в ее тоне не говорило о том, что она согласилась бы и драить полы. Как бы не так!

– Я сделаю тебя своей правой рукой, – ответил Штробель. – Пока я буду вести переговоры с покупателями, ты будешь составлять списки, записывать заказы, потом передавать их определенным поставщикам. В первую очередь придется много писать – аккуратно вести книги. Строгий порядок при каждой сделке – первое правило в коммерции, – самодовольно добавил он. – Я давно уже подумывал о том, чтобы нанять ассистентку, возможно, сейчас настало время претворить эту идею в жизнь.

Она лишь кивнула. Если бы Штробель предложил ей полировать луну, она не подумала бы, что это слишком рискованно.

– Конечно, я буду платить тебе, – произнес он, поскольку девушка молчала, и добавил: – Однако мы установим нечто вроде испытательного срока, в течение которого зарплата будет ниже обычной. Но когда ты научишься… – Он не договорил, подбросив ей что-то вроде приманки.

Иоганна фыркнула. Как будто в этом была нужда! После его первых слов перед ее внутренним взором возник образ, соблазнительный и волнующий: Зоннеберг, множество приезжих, среди них – клиенты со всего мира, серьезные сделки на сотни единиц товара, лежащего в ящиках и ждущего своих покупателей, и посреди всего этого – она, Иоганна из Лауши. Однако совесть не дремала и тут же принялась донимать ее: как можно так радоваться, когда отец умер совсем недавно?

– Не знаю, смогу ли я, – ответила она, прогоняя прочь видение: она в чернильно-синем платье, с элегантной высокой прической и блокнотом в руке общается с важными клиентами.

Она – ассистентка! Девушка с трудом сумела скрыть волнение, кипевшее в душе, словно суп в котелке.

После этого Фридгельм Штробель схватил ее за руку:

– Если я думаю, что ты сможешь, значит, все получится. Или, по-твоему, я сделал бы такое предложение первой попавшейся девушке?

Иоганна не знала, расценивать ли это как комплимент или как оскорбление. На всякий случай она высвободила руку из его ладони с обкусанными ногтями и встала.

– Мне нужно подумать над вашим предложением, – ледяным тоном ответила она.

Ах, проклятье! Правой ногой девушка пнула кучку опавшей листвы. Почему в присутствии этого человека ей постоянно хочется защищаться? Может быть, дело в том, что он не местный? Кто-то рассказывал ей, что Фридгельм Штробель работал в берлинской торговой фирме. «Может быть, именно там он и приобрел свои жеманные, а порой и высокомерные манеры», – рассуждала Иоганна. При этом с ней он всегда был приветлив, хотя сама она вела себя довольно дерзко, а иногда и нагло. Ей не раз уже приходила в голову мысль, что по какой-то непонятной причине она у него на хорошем счету. И то, что сегодня он предложил ей работу, в очередной раз подтвердило ее догадку.

Иоганна усмехнулась. Сегодня она снова сумела добиться хорошей цены за свои колбы.

Вдалеке уже показались первые дома Лауши. Окружающие горы отбрасывали длинные тени на деревню, домики которой теснились на склонах. Шиферные крыши, поблескивавшие на солнце серебристо-серым, в тени напоминали мрачные черные колпаки.

Прежде чем взять штурмом последний подъем, Иоганна остановилась. Вот удивятся Рут и Мари! Улыбка, расплывшаяся у нее на лице, была немного самодовольной, но разве у нее нет повода гордиться? Как он сказал? «Или, по-твоему, я сделал бы такое предложение первой попавшейся девушке?»

– Первой попавшейся, может быть, и нет, но мне – сделал! – сказала Иоганна сама себе и невольно рассмеялась.

Однако сомнения вернулись снова. Если она примет предложение Штробеля, то не будет ли это означать, что ей придется жить в Зоннеберге? Оставить Рут и Мари одних, приезжать домой только по воскресеньям… Преодолевать каждый день по двадцать миль просто невозможно. А ежедневные поездки на поезде, пожалуй, съедят большую часть зарплаты.

Не давало покоя и кое-что еще: а если она не оправдает ожиданий Штробеля? Если окажется глупой?

С того самого мгновения, как она оставила Зоннеберг за спиной, в груди у нее словно билось два сердца. Она попросила одну ночь на размышления. В конце концов, нужно было поговорить с сестрами. И с Петером. Нет, она не позволит ему собой помыкать! Но он умел четко формулировать свои мысли – вот уж чего не хватало ее сестрам! «Да, после ужина нужно будет зайти к соседу», – решила она и стала подниматься на последний холм.


Фридгельм Штробель тоже снова и снова мысленно возвращался к их разговору. С подчеркнутой незаинтересованностью показывая товары клиенту, фирма которого пользовалась дурной славой из-за нерегулярных платежей, он улыбался сам себе. Как непринужденно она ему отвечала! Как будто в его предложении не было ничего необычного. Плут свое дело знает. Он облизнул губы и, наткнувшись языком на кусочек засохшей кожи, поспешно откусил его. Да, Иоганна Штайнманн – не какая-то запуганная мышка, в отличие от большинства девушек ее возраста. Это видно уже по одной ее сухощавой фигуре без единого грамма лишнего жира: крепкие мышцы говорили о том, что она привыкла к тяжелому труду. Да еще эта прямая осанка, почти мужская, если бы не две гордые выпуклости, – просто великолепно! А большие глаза, которые смотрят на всякого сверху вниз, широкие и высокие скулы – ее красоту не мог скрыть даже ужасный платок, который она вечно повязывала себе на голову. Если снять его, заменить бесформенные опорки на ее ногах на элегантные туфли и представить ее себе в изящно скроенном платье, Иоганна Штайнманн с легкостью затмит всех его покупательниц! У него, Штробеля, на такие вещи нюх.

Кроме того, она неглупа. Она уже доказала, что умеет справляться с непривычными ситуациями. Уверенные манеры, ум, умение приспосабливаться – все эти качества высоко ценились в его профессии.

Но дело было не только в этом.

Называя собеседнику цену на цветочные вазы – в этом случае ни гроша скидки, ясное дело, – скупщик все больше волновался.

Разочарованный непреклонностью Штробеля в вопросах ценообразования, клиент отвлекся от ваз и этажерок. Штробель продолжал листать каталог дальше, покусывая нижнюю губу с такой силой, что вскоре во рту появился металлический привкус крови. Скоро он избавится от этого человека! Скоро. Ему хотелось остаться одному и запереть дверь.

Каждую пятницу он с сожалением провожал взглядом ровную спину Иоганны. Не раз он жалел, что не может встретиться с ней в другой обстановке. Постоянно представлял себе разные варианты. Что ж, теперь, после смерти ее отца, этот миг наступил.

Скупщик с нетерпением ждал возможности взять Иоганну под свое крыло. Она будет послушной ученицей, в этом делец был уверен. Под его руководством раскроется ее талант, и она будет играть в эту игру лучше всякого другого!

«Только глупцы поджигают собственный дом!» – прозвучало где-то на задворках памяти. Это было настолько неожиданно, что Штробель на минутку растерялся, не зная, кто мог произнести эту фразу. Отец! Так говорил его отец, еще тогда…

Внезапно перед глазами у него появилось напыщенное лицо аристократа – словно они виделись только вчера. Скупщик не вспоминал о нем давно. О нем и обо всем, что он олицетворял в жизни Штробеля. Ликование как ветром сдуло.

«Почему именно сейчас? Почему сегодня?» – с раздражением размышлял Штробель. Словно отец издалека снова пытался навязать ему свои правила. Или это лишь подспудная зависть мужчины, не позволявшего ему ни малейшего удовольствия? Или что-то вроде предупреждения?

Штробель перестал листать каталог. Нельзя ведь сравнивать теперешнюю ситуацию с тогдашней, когда он…

Внезапно старая история проступила в его памяти во всех своих деталях, и Штробель позабыл о клиенте. Только настойчивое покашливание заставило его вздрогнуть. Клиент тыкал пальцем в первую страницу каталога:

– Как я уже сказал, я возьму три дюжины этих десертных мисочек по 2 марки 30 пфеннигов! Может быть, вы запишете?

8

Решение, дававшееся Иоганне с таким трудом, в конце концов было принято вместо нее. В ее отсутствие к сестрам приходил Вильгельм Хаймер. Вообще-то он хотел поговорить с ней как со старшей, но решил удовлетвориться общением с Рут. Благодаря новому скупщику он получил множество дополнительных заказов, и вот теперь ему нужна была помощь с упаковкой, серебрением и росписью мисок, бокалов, ваз и бусин – так он сказал Рут и Мари.

– В день похорон Йооста я не хотел об этом упоминать, вы еще не оправились от горя, – добавил он, а в следующий миг предложил им работать на него. Начинать нужно было завтра же. – Отец ваш был бы доволен.

Рут и Мари едва не лопались от волнения, рассказывая Иоганне о предложении Хаймера. Внезапно оказалось, что место работницы – это не позор, а весьма желанная должность.

После этого Иоганна даже говорить не стала о том, что ей тоже предложили место. В конце концов, если в деревне есть работа, уезжать нет никакого смысла. И все же в груди неприятно кольнуло, когда на следующий день она перехватила одну из посыльных Хаймеров и передала с ней записку для Фридгельма Штробеля, в которой сообщала о своем отказе. Прощай, Зоннеберг! Никакого чернильно-синего платья, никаких клиентов из близлежащих городов и издалека.

Вместо этого вскоре она, надев резиновый передник, уже стояла в мастерской Хаймеров у ванны для серебрения и училась у Гризельды, вдовы Грюн, создавать зеркальную поверхность бокалов.

– Смотри, берешь бокал за ножку и вливаешь из этой трубки пару капель раствора нитрата серебра. – Вдова Грюн показала на трубку в стене, где находилась жидкость, а затем на отверстие в ножке бокала с двойными стенками. – Потом добавляешь еще пару капель восстановителя. И только после этого опускаешь бокал в чан с горячей водой. Без внешнего тепла серебро внутри красиво не осядет, понимаешь?

Иоганна кивнула. Она уже спрашивала себя, зачем нужно постоянно греть конфорку плиты, стоявшей рядом с ними.

– А теперь необходимо действовать быстро! Надо как следует встряхнуть бокал с раствором, чтобы вся внутренняя сторона покрылась им.

На глазах у Иоганны прозрачный стеклянный бокал превратился в серебряный.

– Смотри, чтобы раствор не попал на внешнюю сторону, иначе появятся уродливые пятна! – Гризельда показала ей идеально посеребренное изделие. – Вот так это должно выглядеть!

– Как дорого на вид! Совсем не похоже на стекло! – Иоганна удивленно покачала головой.

Гризельда рассмеялась.

– Не зря это называют серебром для бедняков! А теперь смотри внимательно! Когда серебро осядет на стекле, оставшуюся жидкость выливай вот сюда, – она показала на ящик, выстланный толстым хлопчатобумажным одеялом.

Иоганна нахмурилась:

– Зачем такие сложности? Если раствор серебра нельзя снова использовать, то его лучше просто вылить.

– Как бы не так! По этой мутной жидкости, конечно, такого не скажешь, но в ней еще есть немного серебра. И оно оседает на стенках ящика. За год кое-что скапливается, можешь мне поверить. С этой точки зрения этот ящик очень ценен! – Она придвинулась ближе к Иоганне. – А теперь угадай, кто получает содержимое?

Иоганна пожала плечами:

– Старый Хаймер, я полагаю.

Вместо ответа вдова Грюн лишь многозначительно покачала головой и усмехнулась.

Иоганна не стала расспрашивать ее, а вместо этого растерянно уставилась на бутылочку с серебром.

– Тебе не до шуток, верно, дитя? – Вдова Грюн мягко коснулась руки Иоганны.

Девушка судорожно сглотнула:

– Все это так… странно. Со дня смерти отца еще и двух недель не прошло, а мы уже стоим здесь, в чужом доме, за чужим верстаком… Все происходит настолько быстро, что мне кажется, будто жизнь кружится, как карусель.

Старуха вздохнула:

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Ты даже не представляешь себе, насколько хорошо! Но ты, дитя, радуйся, что у тебя вообще есть работа. Одинокой женщине нелегко, уж поверь мне на слово.

Иоганна подняла голову и посмотрела на нее.

– Кстати, Хаймер сам догадался предложить нам работу или ты немного помогла ему? – прошептала она.

Краем глаза она заметила, как Хаймер заглядывает через плечо Рут, которой поручили заниматься упаковкой товара. Хоть бы он остался доволен!

– Я? Помогла? – рассмеялась Гризельда. – Да этого человека никто не сможет ни убедить, ни уговорить, здесь происходит только то, чего хочет он, ты скоро поймешь это, – тихо сказала она. – А теперь давай приниматься за работу, не то у нас будут неприятности.

Иоганне очень хотелось еще немного поболтать с соседкой, снова поблагодарить ее за помощь. Может быть, спросить о ее сыне Магнусе, который давно ушел из Лауши. Но, поглядев на стоявшую рядом женщину, она поняла, что мастерская – неподходящее место для такого разговора.

Кстати, мастерская! Девушка все никак не могла осознать, насколько велика эта комната. В сравнении с ней их собственная домашняя мастерская казалась просто крохотной! У Хаймера был единственный во всей деревне трехэтажный дом, но все же места словно бы не хватало: каждый метр был заставлен материалами для работы, заготовками изделий, уже упакованными в коробки товарами, которые должны были вскоре забрать и увезти к скупщику. Воздух тут был спертый, насыщенный запахами всевозможных химикатов, немытых тел и птичьего помета. Иоганна ужаснулась, насчитав целых десять птичьих клеток. Стеклодувы любили ловить лесных пичуг в надежде, что их пение украсит атмосферу мастерской, однако ни Йоост, ни его дочери не разделяли этой любви. Более того, Иоганне было очень жаль крохотных существ, ютившихся в грязных клетках. Она отвернулась от зарянки, уставившейся на нее мутными глазками.

«Что сказал бы отец, если бы увидел все это?» – подумалось Иоганне.

Как и Йоост, Вильгельм Хаймер очень рано потерял жену и растил троих сыновей самостоятельно. Все трое стали стеклодувами, но, в отличие от большинства молодых людей в деревне, они даже не пытались основать отдельные мастерские. Вместо этого они – как и сестры Штайнманн – работали на отцовском предприятии. Однако, несмотря на сходство, семьи мало общались, и это было связано не только с тем, что мастерская Хаймеров находилась в дальнем конце Лауши, но и с тем, что и те и другие были постоянно заняты работой. Хотя Йоост и Вильгельм сидели в трактире за одним столом, в остальном каждый шел своим путем, и пути эти не пересекались. У одного было три дочери, у второго – три сына того же возраста, и, конечно же, в трактире не раз отпускали на этот счет едкие замечания, но, в принципе, все в деревне знали, что девушки Штайнманн предпочитают сидеть дома и не бегают за парнями.

Иоганна вздохнула. Просто безумие! А теперь она работает спина к спине с сыновьями Вильгельма.

Девушка украдкой поглядела на левую сторону мастерской, где стояли три стола. Каждый имел собственное подключение к газопроводу, хотя газовый завод требовал за это немалые деньги. Вот только, судя по горам заготовок, лежавшим на их рабочих местах, сыновья Хаймера без дела не сидели. Когда Иоганна и ее сестры пришли утром на работу, все они уже трудились, склонившись над пламенем. С девушками поздоровался только Томас, и то очень коротко, остальные лишь что-то пробормотали себе под нос, не поднимая головы. И до сих пор никто из них ни на миг не останавливался.

Томас, ее ровесник, был старшим в семье. Среднего звали Себастьяном. Имя младшего Иоганна просто забыла. Себастьян был единственным, кто уже женился, его жену звали Ева, и она была родом из Штайнаха. Сейчас она сидела рядом с Мари и разрисовывала готовые изделия. Когда Иоганна поглядела на них, то не сразу поняла, где чья спина: обе были довольно хрупкими на вид. Мужчины в семье Евы были нищими угольщиками, добывали в карьере уголь и сланец, из которого затем изготавливали грифели для письма. Иоганна вспомнила, что Рут говорила о замужестве, и усмехнулась. Жене Себастьяна дом Хаймеров, наверное, кажется раем на земле! В отличие от изнурительной и грязной работы, которой она занималась дома, то, что ей приходилось делать здесь, наверняка казалось легче легкого.

Иоганна вздрогнула.

Словно из ниоткуда появился Хаймер и остановился рядом со вдовой Грюн. Он положил на пол несколько коробок, проверил некоторые бокалы, насаженные на крючки для просушки, наполнил готовыми изделиями две коробки и оставил их на верстаке, а в следующий миг снова исчез.

Иоганна нахмурилась:

– Это еще что такое?

Вдова Грюн понимающе улыбнулась и пожала плечами:

– К таким вещам тебе придется привыкнуть и не спрашивать каждый раз, в чем их смысл. Так, давай упакуем остальное.

Иоганна с гордостью поглядела на бокал, который посеребрила последним. Никаких разводов, никаких пузырей. Отлично! Работа начинала ей нравиться.


Рут тоже ликовала. Вильгельм Хаймер был ею доволен. По крайней мере, именно так она истолковала его ворчание, когда он взял стакан у нее из рук и проверил, правильно ли подписана этикетка. А ведь она неглупа! Не так уж и сложно определить, какова высота стакана: пять или семь дюймов.

Кроме того, работа не грязная! Да, ей повезло, что Хаймер определил ее именно сюда. Оглянувшись через плечо, Рут сочувственно посмотрела на своих сестер. Резиновый передник яичного цвета, который надела Иоганна, уже сейчас был сверху донизу заляпан омерзительным раствором. Кроме того, судя по внешнему виду передника, в нем было ужасно жарко. Вся комната пропиталась гнилым запахом серебряного раствора. Рут даже думать не хотелось о том, как он бьет в нос тем, кто работает непосредственно с ним, подобно Иоганне или вдове Грюн.

Вместе с Сарой – еще одной работницей – Рут поставили за упаковочный стол, тянувшийся вдоль длинной стены мастерской. «Однако в мои обязанности входит не только упаковка», – подумала Рут, с тревогой глядя на царивший на столе беспорядок. Кто-то постоянно подходил и ставил перед ней все новые и новые партии готовых изделий. От стеклодувов они получали миски и тарелки, которые нужно было упаковывать, не раскрашивая. От Иоганны и вдовы Грюн приходило посеребренное стекло, а от Мари и Евы – расписанные изделия. Скоро Рут уже была не уверена в том, что ее работа так прекрасна, как ей показалось поначалу. Саре этот беспорядок, судя по всему, абсолютно не мешал. Она спокойно выписывала на этикетках буквы и цифры, а затем наклеивала их с той же обстоятельностью.

Вообще-то Рут не собиралась ничего предлагать в первый же день, но, увидев, что гора стеклянных изделий растет, она робко произнесла:

– Может быть, нам стоит сначала рассортировать все, а потом подписывать?

Сара подняла голову, окинула взглядом лежавшие перед ней предметы, а затем пожала плечами. Судя по всему, она не обиделась на предложение Рут, однако ничего не ответила.

У Рут зачесались руки. Медлительность напарницы начинала действовать ей на нервы.

– Если мы не поторопимся, то следующие готовые изделия придется ставить на пол.

Не обращая больше внимания на Сару, она принялась сортировать стеклянную посуду. У нее не было ни малейшего желания краснеть перед Хаймерами. Сара продолжала писать цены на этикетках.

– Если бы я волновалась всякий раз только потому, что заполняется стол… – Она надула щеки, а затем шумно выдохнула.

Через час стол был почти пуст, и Рут немного успокоилась. Еще через час товары снова скопились на нем, и девушки едва успевали делать надписи и складывать изделия в упаковки. Рут пришлось признать, что в спокойствии Сары что-то есть: даже в полной суматохе работница не теряла присутствия духа. А во взгляде Рут, наоборот, мелькала паника, когда она видела Мари, шагающую к ним с подносом, полностью заставленным вазами.

– Вдвоем с этим не справиться, – бормотала Рут себе под нос.

Кроме того, нужно куда-то убрать наскоро сложенные коробки! Может быть, для начала…

В этот миг в дверном проеме появилась высокая полная женщина.

– Обед готов! – звучным голосом произнесла она и тут же снова удалилась.

Никогда еще Рут так не радовалась обеду.


– …будь нашим гостем и благослови то, что Ты нам послал! – Вильгельм Хаймер оглядел собравшихся. – С сегодняшнего дня нас стало больше на три человека, однако никто не должен вставать из-за стола голодным, Эдель об этом позаботилась, правда? – крикнул он, обращаясь к экономке, которая с недовольным видом кивнула в ответ. – Итак, налетайте, приятного аппетита!

Сестры переглянулись. Никто из них не мог принять приглашение Хаймера. Есть из одного котла, словно свиньи какие-то?

Рут обескураженно смотрела на большую миску, которую поставила в центре стола грузная домработница. Кроме того, перед каждым лежала ложка. Тарелок не было. Еда выглядела вполне аппетитно: судя по всему, это был обыкновенный картофельный салат, на котором лежало множество маленьких колбасок, источавших сильный аромат. Рут попыталась не обращать внимания на урчание в животе. Остальные жадно набросились на еду. Всякий раз, когда кто-то откусывал кусочек колбаски, шкурка громко лопалась. «Надеюсь, они не положат обгрызенные куски колбасы обратно в миску?» – подумала Рут, наблюдая за тем, как Михель, самый младший из братьев, облизал жирные руки и тут же потянулся к миске, чтобы взять еще одну колбаску. Возможно, стоит на всякий случай съесть для начала кусок черствого хлеба.

– Что такое? Стесняетесь? Не нужно ломаться! – раздался голос Вильгельма. Он слегка подтолкнул сидевшую рядом с ним Иоганну.

Увидев, что сестра опустила ложку в миску и затем поднесла ее ко рту, Рут тоже взяла себя в руки. День будет долгим, в конце концов, ей нужно что-то есть. Она схватила ложку, незаметно вытерла ее о рукав и храбро опустила в миску, где та громко ударилась о другую. Рут подняла голову и встретилась взглядом с зелеными глазами Томаса Хаймера.

– Надеюсь, с тобой можно есть вишни, – усмехнулся он и потянулся к ее руке. – Или мне стоит опасаться, что ты выплюнешь косточки мне в лицо?

– Я… – Рут почувствовала, что покраснела. Девушка не знала, как ответить на шутку Томаса. Руку словно огнем жгло.

– У нас, Хаймеров, все можно хватать руками! – Томас пристально глядел на нее. – Мы привыкли, что можно брать то, что вызывает аппетит.

Он наконец отпустил ее руку. Девушке вдруг показалось, что под кожу заползли тысячи крохотных муравьев. Сидевшие за столом рассмеялись. Рут тоже попыталась присоединиться ко всеобщему веселью, но мышцы на лице словно застыли. Она украдкой обвела взглядом собравшихся. Все остальные были заняты едой и безобидными перепалками, никому до нее не было дела. Томас тоже налегал на салат, но Рут казалось, что он часто поглядывает на нее. Она медленно подняла голову, и их взгляды тут же встретились. Она была права! Внезапно ей показалось, что в груди замахала крыльями целая стайка птиц, они волновались, и из-за них сердце билось быстрее.

Во рту пересохло, словно в пустыне, а когда она решила облизнуть губы, кончик языка едва не прилип к ним. Почему этот жест вдруг показался ей почти неприличным? Девушка собралась с духом и снова опустила ложку в миску, думая о том, сумеет ли проглотить хоть кусочек картофеля.

Томас продолжал наблюдать за ней.

– А ты быстро учишься, Рут Штайнманн! – с усмешкой заметил он.

Томас Хаймер!

Она обратила на него внимание еще утром. В отличие от своих братьев, которые, как и старый Хаймер, отличались склонностью к полноте, Томас был высоким и стройным. Кроме того, он единственный поздоровался с новенькими. «А он не такой олух, как большинство», – вдруг подумалось ей. Его упругая гладкая кожа подчеркивала ровные черты лица и мужественный подбородок. А глаза! Никогда прежде девушке не доводилось видеть мужчину с темно-зелеными глазами.

Негнущимися пальцами она разломила кусок хлеба пополам и одну половинку передала ему. Их взгляды снова встретились и вспыхнули так, что полетели искры.

– Есть вещи, в которых быстро начинаешь находить удовольствие! – сказала она и удивилась, осознав, что этот хриплый голос принадлежит именно ей.

Девушка взволнованно наблюдала за тем, как он впился зубами в краюху хлеба, и, осознав, что ужасно голодна, сделала то же самое.

Кто бы мог подумать, что новая работа окажется настолько волнующей!

9

Плюх! – кисточка нырнула в баночку, где на грязной этикетке значилось: «Ультрамарин». Как обыденно выглядела краска после того, как кисточку вынимали из банки! Пока еще ничто не предвещало бесконечной глубины, которую приобретет синева на фоне посеребренных ваз. Легко взмахнув кисточкой, Мари принялась проводить линии по верхнему краю вазы – так, как показала ей Ева. Кончик кисточки, словно легкий бриз, поглаживал ровную поверхность. Все это не имело ничего общего с химическими обозначениями, которые они наносили на аптечные колбы.

«Фенол» и «глицерин», а еще «эфир» – отец требовал, чтобы они выводили буквы как можно ровнее. Поэтому поначалу Мари не была уверена, что у нее получится рисовать округлые узоры, ведь ничем подобным она никогда прежде не занималась. Но стоило девушке провести первые линии кистью из конского волоса, как с сомнениями было покончено. Она сможет!

– Да, а потом отец сказал, что отдаст следующего ребенка. И мама, которая еще не знала, беременна ли она, расплакалась…

На лбу у Мари появилась крохотная морщинка. С того момента как сегодня утром она села за рисовальный столик, Ева постоянно что-то рассказывала. Мари поначалу радовалась, что жена Себастьяна отнеслась к ней приветливо, но теперь ей страстно хотелось одного: чтобы она хоть на пару минут закрыла рот.

– А потом мама сказала, что она попытается сделать все, чтобы не произвести на свет еще одного сорванца, но…

Ева так откровенно говорила о столь интимных вещах… Мари испуганно огляделась по сторонам, но, судя по всему, болтовня Евы никому не мешала. Иоганна и вдова Грюн занимались тем, что разматывали какую-то нитку с толстой катушки и резали ее на одинаковые куски, а молодые Хаймеры все равно ничего не слышали – сидели, склонившись над своим пламенем… Рут словно бы не видела ни Еву, ни кого бы то ни было еще, взгляд ее терялся где-то за спинами стеклодувов. Вид у нее был… отсутствующий. Не слишком ли много у нее работы?

– Вот, все готово!

Сильным движением запястья Ева завершила узор, соединив два конца линии так, что получилось кольцо. Казалось, ей было безразлично, что во многих местах линия оказалась неровной. Молодая женщина радостно улыбнулась Мари.

– А теперь рисуем зеленые усики и белые цветы. – Она показала на еще закрытые баночки с краской. – Прежде чем сменить цвет, нужно как следует промыть кисточку. Конечно, мой свекор – просто ангел во плоти, однако, если кто-то неправильно обращается с инструментами, Вильгельм приходит в ярость.

Мари увидела, как Ева бросила почти нежный взгляд в сторону двери. Вильгельм Хаймер стоял, широко расставив ноги и перелистывая стопку мятых бумажек. При этом он ужасно ругался. Однако стоило ему поднять голову и увидеть Еву, как лицо его немного расслабилось.

– Тот, кто сразу находит все, что нужно, просто слишком ленив: так всегда говорила моя мать! – с усмешкой крикнула ему Ева.

По мнению Мари, Хаймер был совсем не похож на ангела, более того, выглядел он очень злым, и ей лишь оставалось надеяться, что это никак не связано с их работой. Девушка поспешно вернулась к своему занятию, поскольку, когда у отца портилось настроение, лучше всего было просто оставить его в покое. Ей никогда не пришло бы в голову поддразнивать его, как поступала со своим свекром Ева.

Вскоре орнаменты были закончены, однако болотно-зеленый цвет понравился Мари меньше, чем прежний синий, который напомнил ей чистое небо. Но, когда дело дошло до белых цветов, девушка снова испытала восхищение. Цветы были простыми, с пятью лепестками, словно нарисованными детской рукой, но белый цвет был настолько прозрачен, что в тех местах, где краску наносили более тонким слоем, казалось, будто на бутоны падает тень. Наверное, можно попытаться – конечно же, совсем незаметно – немного изменить их форму… Да, именно так. Пожалуй, цветы теперь выглядят намного изящнее. Девушке вспомнились дикие лилии, которые цвели в конце лета на опушке леса. Их лепестки были слегка загнуты наружу, словно они пытались привлечь внимание пролетавших мимо пчел. Рисуя следующий цветок, Мари еще сильнее вытянула его лепестки.

– Ну что? – пророкотал голос у нее над головой, и к спине вдруг прикоснулось что-то мягкое и теплое.

Вильгельм Хаймер стоял так близко, что касался новой работницы своим огромным животом. От испуга девушка вздрогнула и нечаянно поставила точку в стороне от цветка, после чего поспешно прикрыла ладонью свой промах.

Вильгельм Хаймер радостно улыбался Еве, не удостоив работу Мари ни единым взглядом.

– Показала моя любимая невестка новенькой, как нужно расписывать изделия?

С кем говорит Хаймер, с ней или с напарницей? Мари на всякий случай кивнула.

– Любимая невестка! – рассмеялась Ева. – У тебя ведь всего одна, как ты можешь так меня называть? – Она кокетливо обернулась. – Ты слышал, Себастьян? Твой отец, кажется, весьма доволен твоим выбором, а как насчет тебя?

Ее муж проворчал в ответ что-то невразумительное.

Вильгельм покачал головой:

– Вы, молодые, ужасно неразговорчивы! Какие слова я только ни шептал на ухо вашей матери – пусть земля ей будет пухом!

– Откуда ты знаешь, что Себастьян ей ничего не шепчет? – крикнул в ответ Томас Хаймер, обернувшись через плечо. – Например ночью, когда ты спишь? Судя по шуму, который доносится из их комнаты…

Все расхохотались, и Ева ущипнула свекра за бок.

– Видишь, что ты наделал! – с наигранной суровостью произнесла она. Глаза ее сверкали.

Мари держала кисточку, как грифель. Она не знала, что и думать по поводу этой перепалки. Ей было не по себе. Девушка надеялась, что никто не ждет от нее участия в разговоре. Наверняка будет лучше, если она просто продолжит работу. Младшая из сестер решила так и поступить, но снова замерла, заметив, что напротив Евы стоят всего три, а напротив нее – уже семь расписанных ваз. Не прилагая никаких усилий, она работала гораздо быстрее Евы.

Не успела она и глазом моргнуть, как одна из ее ваз оказалась в руках у Хаймера. Хмурясь, он вертел ее из стороны в сторону.

– Я… – Мари заерзала на стуле. – Я только немного изменила форму, – тихо пискнула она.

Ева потянулась к другой вазе, расписанной Мари. Она уже не смеялась.

– Я тебе не так показывала. – Ее голос стал очень резким, от наигранной доброты ничего не осталось.

Хаймер снова поставил вазу перед Мари.

– Я могу еще раз показать ей, как… – Теперь Ева заволновалась всерьез, но Хаймер поднял руку, велев ей молчать. Он улыбался.

– Да все в порядке, Евушка! У каждой рисовальщицы свой стиль, и скупщики это тоже знают. – Уже уходя, он похлопал обеих по плечам. – Пока вы не рисуете вместо заказанных цветов божьих коровок, я ничего не имею против некоторой свободы творчества.

Мари вздохнула с облегчением. Оказывается, она невольно задержала дыхание. Свобода творчества… В ушах у нее гудело. Ева права, Вильгельм Хаймер – действительно ангел, хотя и довольно толстый. Обрадовавшись тому, что не получила взбучку в первый же день, девушка схватила следующую вазу и принялась ее расписывать.

Ева сделала то же самое, но взгляд, который она бросила на Мари, был далеко не таким приветливым, как прежде.

10

Когда в тот вечер девушки вернулись домой, на улице уже почти стемнело. При мысли о том, что сейчас придется разводить огонь, по коже Рут побежали мурашки.

– У нас еще есть хлеб. И паштет… Не помню, кто его принес. Можем ничего не варить.

Если сестрам хочется поужинать как следует, пусть сами становятся к плите. Но те лишь кивнули.

– Уж поставь перед каждой хотя бы по тарелке… – отозвалась Иоганна.

Рут и Мари захихикали.

– Я глазам своим не поверила. И это один из самых богатых домов в деревне! – Рут, покачав головой, достала из шкафа три тарелки и три стакана. – У них ведь есть деньги, значит, дело не в этом, правда? – продолжала удивляться она.

Иоганна только плечами пожала:

– Думаю, что Эдель не хочет возиться с мытьем посуды. А Хаймеры просто привыкли. – Она принялась нарезать хлеб тонкими ломтиками – это всегда делал Йоост. Девушка заставила себя не думать об этом. – Вы видели, какие у них ногти? Бррр! А миска с картофельным салатом внизу совсем грязная, – добавила она.

– Тьфу! А я не видела! – вздрогнула Рут, накладывая каждому на тарелку паштет.

– Я этому совсем не удивляюсь… – Иоганна многозначительно подняла брови. – Ты смотрела только на одного…

Рут поморщилась:

– Ты, зазнайка! Понятия не имею, о чем ты говоришь!

– Кто это упоминал о замужестве? И о том, что пора кому-то о нас позаботиться? – Иоганна склонила голову. – Если я ничего не путаю, это была ты. Или нет?

– Ну и что? – фыркнула Рут. И почему Иоганна всегда все замечает? – Томас – не самая худшая партия, это ты должна признать. Просто чудо, что до сих пор женился только один из братьев.

Она затаила дыхание и тут же рассердилась на себя за то, что мнение Иоганны настолько важно для нее.

А та как раз откусила большой кусок хлеба.

– Признаю, он не такой олух, как двое других, – жуя, произнесла она. – И петь хорошо умеет. Хотя меня, конечно, удивляет, что им еще не надоело петь, ведь у них столько работы.

– Мне очень нравится, что временами кто-то напевает. И что все ему вторят, – с некоторым упрямством в голосе заявила Рут и тут же рассмеялась. – Поначалу мне это казалось странным – вы помните, когда мы пели в последний раз? Наверное, еще в школе. А остальные знают тексты наизусть. И мы их тоже выучим! – Девушка махнула рукой. – Но скажи же: что ты думаешь о Томасе?

Иоганна возвела глаза к потолку:

– И что ты хочешь услышать? У меня не было времени рассмотреть его повнимательнее.

– Впредь тоже не стоит этим заниматься, – решительно заявила Рут. – Потому что он мне нравится. Эти темно-зеленые глаза… Вы когда-нибудь видели, чтобы у парня были такие глаза? – мечтательно вздохнула она.

– На них я вообще внимания не обратила. Но я видела, что твой стол был завален посудой! – сухо отозвалась Иоганна. – Вот тебе мой совет: выбрось Томаса из головы. Если старик Хаймер будет недоволен нами… – Она многозначительно замолчала.

– Не собираюсь я сразу же вешаться Томасу на шею, – возмутилась Рут и вздохнула. – Я так занята, что мне не хватает времени даже на то, чтобы перекинуться с кем-нибудь парой слов. Как же я умаялась сегодня утром за упаковочным столом! Не всякой так везет, что приходится только цветочки рисовать!

Мари не отреагировала, словно вообще не слушала Рут. Она ничего не ела, лишь выводила ножом узоры на паштете.

Иоганна толкнула ее в бок.

– Ты так смотришь, будто тебе Дева Мария явилась! Можешь объяснить, что с тобой происходит? – спросила она. – Только не говори, что втрескалась в Михеля!

– Какие глупости! Ничего со мной не случилось! – И, словно в подтверждение собственных слов, Мари взяла ломтик хлеба и поднесла его ко рту. Но тут же замерла, не откусив ни кусочка, взгляд ее снова остекленел. – Я все время думаю кое о чем. Если рисовать усики не горизонтально, а вертикально, то вазы приобретут совершенно иной…

Ее сестры переглянулись. Рут фыркнула:

– Наша принцесса опять замечталась.

– Разве это удивительно? – пожала плечами Иоганна. – Если бы рядом со мной целый день сидела такая болтушка, я тоже предпочла бы предаваться грезам. Эта Ева кого хочешь заговорит!

Рут склонилась над столом.

– Кстати, я все поражаюсь, что Себастьян взял в жены девушку из Штайнаха. И что старик настолько без ума от нее, меня тоже удивляет.

– Вот тут я с тобой согласна! – кивнула Иоганна. – Если для него стеклодувная мастерская – превыше всего, было бы логично, если бы он выбрал девушку из нашей деревни. Как там говорится? Кто женится на дочери стеклодува, тому невероятно повезет!

И девушки захихикали.

– Чего прежде не было, еще может случиться, – кокетливо заявила Рут, подмигнув Иоганне.


После ужина ни у кого из сестер не возникло желания заниматься стиркой, готовить еду на завтрак или носить дрова – хотя прежде со всем этим они справлялись играючи. Поскольку это был их первый рабочий день на новом месте, они решили поскорее лечь спать, чтобы хорошенько выспаться. Вот только сон все не шел. Каждой было о чем подумать.

– Кажется, эта Сара – не самая расторопная работница, – снова начала Иоганна. – Всякий раз, когда я смотрела на ваш стол, только ты хоть что-то успевала!

– И ты совершенно права! – донеслось из темноты. Рут села на постели. – Отец заставил бы ее поторопиться, она ведь ползает, как улитка.

– А пиво пьет, как в бездонную бочку льет! – Мари поежилась. – Бррр! Это отвратительное горькое варево! Завтра я потребую воды.

– Я тоже! – поддержала сестру Иоганна. – Удивительно уже то, что, несмотря на выпитое за обедом пиво, мужчины умудряются работать с пламенем. Но то, что женщины пьют ровно столько же… Это уже перебор! Тебе так не кажется, Рут?

– Да кому это интересно? – мрачно отозвалась Рут. Она предпочла бы молча полежать в темноте и подумать о Томасе.

Иоганна вздохнула:

– Ты права! Какое нам дело до того, как принято пить у Хаймеров, не говоря уже о распределении обязанностей? Оно, кстати, тоже странное. Если бы посреди дня старику не взбрело в голову, что нам пора прекращать серебрить и вместо этого резать проволоку, мы со вдовой Грюн сделали бы немало!

– Кстати, зачем вообще нужна проволока? – вдруг поинтересовалась Мари. Сестры думали, что она уже спит.

Иоганна пожала плечами, хотя в темноте никто этого не увидел.

– Думаю, для украшения, но мы до этого не дошли. Когда мы закончили резать, пришлось помогать упаковывать, а потом и вечер настал. – Девушка на миг задумалась. – Да все там странно. Хаймер день-деньской носится по мастерской, проверяет, контролирует и сеет при этом такую тревогу, что мне временами начинает казаться, будто я очутилась на голубятне.

Когда Рут ничего не ответила, Иоганна тоже повернулась на бок и решила попытаться уснуть.

– В любом случае с первым рабочим днем мы, сестры Штайнманн, справились отлично! – пробормотала она себе под нос, а затем тоже уснула.

11

Проснувшись на следующее утро, Мари поняла, что во сне всю ночь рисовала. Девушка с нетерпением ждала возможности приняться за работу. Тем сильнее оказалось ее разочарование, когда Вильгельм Хаймер поручил им с Сарой украшать флакончики для духов.

Девушка с завистью покосилась на Рут, которая сидела сегодня на ее месте рядом с Евой. Она-то, наверное, не оценит своего счастья! А перед Мари лежали толстые мотки блестящей проволоки, которую нарезали вчера Иоганна и вдова Грюн. С недовольным видом взяв их в руку, девушка вынуждена была признать, что неровно скрученная проволока выглядит прелестно. При каждом движении теплый золотистый цвет становился светлее или темнее, в зависимости от того, сколько света на него падало. Флаконы сами по себе тоже были довольно симпатичными. Они напоминали те, которые выдувал отец по французскому заказу, только эти были разноцветными. Для них использовали фиолетовые, голубые и зеленые заготовки из стекла. Никогда прежде Мари не видела такого насыщенного фиолетового цвета. Мрачная туча, сгустившаяся над ее головой, немного рассеялась. Хотя эта работа была совсем не такой умиротворяющей, как рисование яркими красками, но украшать флаконы тоже было приятно.

И девушка с удовольствием принялась наблюдать за Сарой, которая обматывала проволоку вокруг флакона, образуя решетку.

– Видишь, вот так нужно делать! – Сара потянулась за следующим флаконом с таким равнодушным видом, словно занималась заготовкой дров.

Мари пришла в ужас. Многослойная обмотка полностью свела на нет изысканный блеск проволоки! Кроме того, из-за нее флаконы стали почти непрозрачными. Их цвета теперь были практически неразличимы, бутылочки могли с тем же успехом изготовить и из уродливого коричневого стекла.

Мари хотелось выть от отчаяния.


Когда Хаймер посадил Рут рядом с Евой за стол для рисования, она втайне обрадовалась. Какая отличная возможность – побольше узнать о Томасе! Кроме того, здесь она сидела намного ближе к нему, чем за столиком для упаковки, который находился в другом конце комнаты. Однако до сих пор ни то ни другое ничем ей не помогло: хотя рот у Евы действительно ни на минуту не закрывался, поскольку она считала себя чем-то вроде центра семьи Хаймеров, вокруг которого вращается все остальное, повествовала она в основном о своей персоне. О Томасе она не сказала ни слова. Рут постепенно начинала нервничать.

– Когда потом я поняла, что здесь есть домработница, то немало удивилась! – Ева настолько увлеклась рассказом, что у нее покраснели щеки. – Хоть Эдель и старуха, но мне не приходится делать то, чем занимается она! Моя мать всегда говорила мне: «Дитя, бери от жизни все, что можешь! Этого и так слишком мало». – Глаза ее сверкнули. – Что ж, нельзя сказать, что я сделала плохой выбор, – с нескрываемой гордостью произнесла она. – Смотри, это платье Себастьян подарил мне на прошлой неделе. – Она сунула рукав Рут под нос. – Шелк букле! Уверена, он очень дорогой!

Рут поджала губы. Тупая корова! Однако она не удержалась и провела кончиками пальцев по шелковистому материалу.

– Ткань действительно очень приятная на ощупь.

Ева просияла:

– Моя мать всегда говорила: «Дитя, если ты…»

Рут глубоко вздохнула. Ей больше не хотелось слушать советы, которыми одаривала Еву мать. Она с тоской взглянула на столы стеклодувов. Как увлечен своей работой Томас!

Так же, как и вчера, он и оба его брата уже сидели, склонившись над горелками, когда пришли сестры Штайнманн. Томас только на миг поднял голову и кивнул.

Рут окинула свою одежду разочарованным взглядом. Томас не обратил на ее голубую блузку ни малейшего внимания! При том, что блестящая ткань очень плотно облегала ее фигуру, и обычно она надевала эту вещь только на праздники. Доставая блузку из шкафа, она готовилась услышать ехидные слова Иоганны и очень удивилась, когда та промолчала.

Рут решила предпринять еще одну попытку.

– А как ты познакомилась с Себастьяном? – прошептала она, надеясь, что Ева не станет говорить слишком громко.

Та рассмеялась:

– О, это была та еще история! Мы с отцом, сестрами и братьями как раз возвращались домой со сланцевого карьера, когда наша кляча рухнула посреди дороги. Чтобы ты знала, она была жутко дряхлая. Ну и вот, лежит она, кляча-то. А мы не знаем, как донести домой всю эту кучу сланца. А тут как раз Себастьян мимо проходил. И…

Чистой воды случайность! Никаких новых сведений, которые могли бы помочь Рут. От бесконечной болтовни Евы у нее уже гудело в ушах. Она так резко обмакнула кисточку в банку с краской, что расплескала пару капель.

– Смотри, что делаешь, бестолочь! – вскинулась Ева, словно кошка, которую не вовремя тронули. – Вильгельм не любит, когда попусту расходуется краска.

Рут фыркнула, но тут же осознала, насколько неженственно это звучит. Если Томас в этот самый миг поднимет голову от работы и…

Она заставила себя улыбнуться:

– Я научусь, не переживай. В конце концов, не всем дано справляться так же легко, как тебе.

Иоганна, которая как раз проходила мимо с охапкой новых заготовок в руках, вопросительно подняла брови. Рут в ответ скорчила ей рожу. От Иоганны действительно ничего не скроешь! Зато Ева, кажется, совершенно не заметила иронии, таившейся в словах Рут. Она примирительно улыбнулась своей соседке:

– Знаешь что? Я сейчас еще раз покажу тебе, как нужно поворачивать кисточку.


Как и вчера, на обед подали картофельный салат. Эдель поставила на стол еще одну миску, в которой лежали куски селедки. Они образовали довольно причудливого вида гору, распространявшую кисловатый запах. И снова все запивали еду большим количеством пива.

Взяв в руки ложку, Иоганна заметила, что даже у картофельного салата появился привкус рыбы. Может быть, если взять с самого края миски, чуть пониже… Не успела девушка оглянуться, как на ложке образовалась огромная гора картофеля.

– Да, Эдель знает свое дело! Такое любому понравится! – Увидев, что Иоганна набрала полную ложку, Вильгельм Хаймер просиял.

Иоганна заставила себя проглотить все.

– Ну, и каково оно – после бабского предприятия оказаться в нашей мастерской? – жуя, произнес Хаймер. – Нет, я не хочу сказать, что дела у Йооста шли хуже… – тут же добавил он.

– Конечно, многое кажется непривычным, – дипломатично ответила Иоганна. И, заметив выжидающий взгляд Хаймера, продолжила: – Мы изготавливали не так много разных форм. В основном это были аптекарские флакончики.

Она поспешно проглотила кусок хлеба.

– Да, вряд ли в деревне найдется мастерская столь же разносторонняя, как наша. Пару лет назад я и подумать не мог о том, что у меня будет пятеро работниц. – Еще чуть-чуть, и Хаймер похлопал бы себя по плечу.

Иоганна попыталась улыбнуться.

– Ты просто из другого теста, все это знают! – Ева подмигнула свекру, и тот громогласно расхохотался. На языке у него подпрыгивали кусочки картофеля.

Иоганна с отвращением отвернулась. Как эта Ева подлизывается! Вдруг какой-то бесенок заставил ее откашляться и сказать:

– Разнообразие действительно уникальное…

Довольное лицо Вильгельма напоминало круглый шарик.

– …но в организации можно кое-что улучшить.

Кто-то проткнул шарик и выпустил из него весь воздух.

Над столом воцарилась мертвая тишина, даже ложки стучать перестали. Волосы на затылке у Иоганны встали дыбом. «Это ты зря», – с некоторым запозданием подсказал ей инстинкт самосохранения.

– Что ты имеешь в виду? – спокойно поинтересовался Вильгельм Хаймер.

Возможно, в этот миг Иоганне стоило бы обратить внимание на Рут, которая изо всех сил подмигивала ей. Взгляд Евы тоже должен был насторожить ее. Жене Себастьяна очень нравилось, когда кто-то впадал в немилость у Хаймера.

Но Иоганна ничего не замечала.

– Конечно, я работаю здесь всего второй день, но уже заметила, что тратится довольно много времени на то, чтобы носить готовые изделия на упаковку от стола рисовальщиц. Кроме того, всякий раз приходится таскать заготовки из подвала… – Она умолкла, увидев, как покраснело лицо Хаймера.

– Заруби себе на носу, Иоганна Штайнманн, – глаза его превратились в узкие щелочки, – я принял вас троих, дал вам работу, потому что считал это своим долгом по отношению к вашему отцу. Не всякий поступил бы столь благородно!

Томас Хаймер продолжал есть салат, остальные сидели не шевелясь, как громом пораженные.

– Но если кто-то из вас думал, что я позволю бабам тут распоряжаться, то вы жестоко просчитались! – Хаймер стукнул кулаком по столу так, что миски подпрыгнули. – Если кому-то у меня не нравится, я здесь никого не держу!

– Иоганна ничего подобного не имела в виду. – Голос у Евы был сладким, словно мед. Она погладила Хаймера по руке, словно пыталась успокоить разъяренного зверя. – Она сказала это просто потому, что работает не так быстро, как я или вдова Грюн. Правда, Иоганна? – спросила она, вскинув подбородок.

Глаза у Евы снова сверкали, и это уязвило Иоганну. Она покосилась на Рут, но раздраженный взгляд сестры ей тоже не помог.

– Я никого не хотела критиковать, – наконец сумела выдавить из себя девушка. – Просто мне нужно время, чтобы ко всему привыкнуть, – добавила она тише, чем ей хотелось.

Боже мой, должна же она иметь возможность высказать свое мнение! Если бы отец так злился всякий раз, когда она ему возражала, она давно сбежала бы из дома!

Судя по всему, Вильгельм Хаймер удовлетворился ее извинениями. Проворчав что-то себе под нос, он выудил из миски хвост селедки и положил его себе в рот.


В этот вечер печь в доме Штайнманнов тоже осталась холодной – после десятичасового рабочего дня никому не хотелось носить дрова и разводить огонь.

Такая же холодность воцарилась и в отношениях между сестрами. Ни Рут, ни Мари не могли так быстро простить Иоганну, которая своей наглостью поставила под удар их право работать у Хаймера. Однако спорить не хотелось никому, поэтому они лишь обменивались недовольными взглядами над наспех накрытым столом.

Вскоре они отправились спать. Но вместо того, чтобы оживленно болтать, как вчера вечером, каждая из них предавалась своим размышлениям.

В принципе, Мари хотела попросить Хаймера, чтобы он снова поручил ей разрисовывать изделия, но после такого скандала уже не могла решиться на это. Как же пережить еще один день, сидя в непосредственной близости от баночек с краской, но не имея возможности заниматься ими? Эта мысль причиняла ей настоящую физическую боль, которая поселилась в животе, словно при ежемесячных кровотечениях.


Томас посмотрел на нее не меньше пяти раз после обеда! Взгляд его при этом надолго задерживался на ее блузке, и Рут от всей души надеялась, что не краснела при этом. Нарочито ленивым жестом она перебрасывала косу через плечо, а он жадно следил за ее движениями. И сейчас, в темноте, она поправила косу, лежавшую под подушкой. Если заплести ее потуже, то за ночь образуются красивые волны. Ах, если бы можно было распустить волосы на работе! Тогда он наверняка обратил бы внимание на их красивый каштановый цвет.

Неужели Томас действительно положил на нее глаз? Или ей это просто кажется? Нет, точно не кажется. Может быть, именно сейчас он лежит в постели и тоже думает о ней? Рут ликовала. То, что Томас Хаймер заинтересовался ею, было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой. Девушка глубоко вздохнула и с радостью отметила, что страшное будущее старой девы, замаячившее было на горизонте, немного отступило. Может быть, все еще устроится! Томас не только привлекателен и умеет петь, но еще и сын самого богатого человека в деревне. Быть женой Хаймера – это очень даже хорошо! У Евы, кажется, всего в достатке – красивые платья, браслеты на каждом запястье и ожерелье на шее. Рут негромко вздохнула. А вдруг Томас тоже скоро начнет дарить ей подарки?


Этот самовлюбленный жирный вспыльчивый грубиян!

Иоганна тоже думала об одном из Хаймеров, но не о Томасе, а о Вильгельме. «Зачем я вообще рот открыла?» – в сотый раз корила себя девушка. Нахлынувшая дерзость улетучилась, на ее место пришло раздражение и недовольство собой. А она ведь прекрасно знала, что не все мужчины столь добродушны, как ее отец. Кроме того, теперь, после рабочего дня, ей показалась глупой собственная затея. Выступить с критикой за столом, при всех! Девушка с трудом сумела расслабить скулы, которые свело, потому что она постоянно скрежетала зубами. Об этом Петеру вообще нельзя рассказывать, он умрет от смеха. Да, если уж ты с приветом, то всегда сумеешь рассмешить людей.

«Твоя нескромность однажды тебя погубит!» – уже не раз говорил ей Петер.

Иоганна глубоко вздохнула. Просто она не подумала… Взяла и выплеснула свое раздражение по поводу Евы, хотя и время, и место были выбраны неудачно. Но завтра она будет молчать целый день, это уж точно.

12

Четыре недели спустя Вильгельм Хаймер выплатил им первую зарплату: целых пятнадцать марок каждой за месяц работы!

Иоганна пришла в ужас. Ни она, ни ее сестры не осмелились спросить у Хаймера насчет жалованья, когда приступили к работе. И, конечно же, они гадали, каков будет результат.

– Думаю, внакладе не останемся, Хаймер-то знает, сколько нужно платить! – довольно желчно заявила Рут, когда Иоганна впервые затронула эту тему.

Как бы там ни было, именно она договаривалась с Хаймером, пока Иоганна была в Зоннеберге. Впрочем, Рут попыталась узнать у Сары, сколько та получает, но у нее ничего не вышло.

Не повезло и Иоганне со вдовой Грюн – видимо, здесь было не принято говорить о заработке.

Теперь же, сидя за накрытым к ужину столом и глядя на крохотную кучку монеток, лежащую среди тарелок, сестры поняли, что с эйфорией последних недель покончено. Они так гордились тем, что справляются со свалившимся на них несчастьем без посторонней помощи!

– Сорок пять марок – этого даже не хватит, чтобы купить продуктов на месяц. Делая покупки в Зоннеберге, я всегда тратила минимум сорок марок. – Иоганна презрительно махнула рукой на деньги. – Кроме того, я уже две недели беру товары в кредит в магазине у госпожи Хубер – этот долг тоже нужно как-то оплатить.

Судя по лицу Рут, она была готова вот-вот расплакаться.

– И что теперь? Как быть дальше? Нам ведь нужна новая одежда. Новые ленты для волос. И мыло. И… – Она не договорила.

– А я вообще-то хотела купить бумагу для рисования и пару грифелей! Целый месяц ждала этого! – вдруг сказала Мари.

– О роскоши можете пока забыть, – резко осадила сестер Иоганна.

– Это еще что такое? – возмутилась Рут. – В конце концов, мы заработали эти деньги так же, как и ты. Мы тоже можем решать, на что их тратить.

– Вы только посмотрите на них! – с раздражением покачала головой Иоганна. – Ленты для волос и карандаши! Поймите же, есть вещи, которые нужны нам намного больше! Например, дрова на зиму.

И, словно в подтверждение ее слов, в этот самый миг по комнате прошмыгнула мышь.

– Если мыши пришли в дом уже в октябре, значит, зима будет суровой, – побледнев, сказала Мари.

– И что? Больше тебе ничего в голову не приходит? – желчно поинтересовалась Рут. – Если бы ты немного потрудилась и поставила пару мышеловок, грызунов в доме не было бы. Но нет же, наша принцесса выше этого! В конце концов, для грязной работы у нас есть я, верно?

– Довольно! – закричала Иоганна. Больше всего ей хотелось расплакаться, но какой от этого будет толк? – Зачем нам ссориться? – Она встала и подошла к шкафу. – В честь такого события я сварю немного кофе, а потом мы спокойно подумаем над тем, как распределить деньги.

В такой ситуации обычно помогает черный кофе, но, увидев жалкие остатки кофейных зерен, Иоганна снова расстроилась. Из этого получится только едва подкрашенная вода! Тем не менее она взяла кофемолку и принялась за дело.

Рут не сводила с нее взгляда.

– Я уже смотреть не могу на то жалкое варево, которое подают у Хаймеров. Кстати, из чего Эдель его готовит? – Она в недоумении пожала плечами. – Может быть, сушит все корешки, которые ей только попадаются под руку, и называет это кофе?

Иоганна и Мари рассмеялись. Если Рут хотела, она могла быть очень остроумной.

Старшая сестра вздохнула.

– В этом вопросе наш отец был слеплен из другого теста! «Жизнь не может состоять из одной только работы, должны быть и маленькие радости», – так он мне всегда говорил. И был совершенно прав! – Она бросила молотые кофейные зерна в горшочек и залила их кипящей водой.

Ароматный запах оказал на них то воздействие, на которое и надеялась Иоганна: Рут уже почти была готова смириться с судьбой, но все же растерянно покачала головой:

– Не понимаю, откуда эта чрезмерная бережливость? У них ведь достаточно денег, они столько стекла продают! Думаете, он платит так мало только нам, или у Сары и вдовы Грюн жалованье не больше?

– Не знаю. – Иоганна закусила губу. – Это нужно как-то выяснить.

– Да какой от этого прок? – спросила Мари. Пока остальные пили кофе, она рисовала в блокноте причудливые узоры. – Не можем ведь мы пойти к Хаймеру и потребовать поднять зарплату, – добавила она таким тоном, словно ей до этого и дела не было.

Иоганна проглотила резкое замечание. Мари снова за свое! Да еще и драгоценную бумагу тратит на какие-то писульки.

– Проблема в том, – сказала она, обращаясь к Рут, – что Хаймеры сами живут скромно. Или ты когда-нибудь видела у них на столе что-то особенное? Например, свежую рыбу? Или пирог? Или хороший кусок мяса? Или…

– Бррр! Только не напоминай мне о мясе. Эти омерзительные потроха, которые снова плавали в супе! Не утешало даже то, что каждому выдали по тарелке для этой бурды. – Рут с отвращением высунула язык. – Но ты права. Старику Хаймеру все равно, он готов каждый день сухари есть. И, несмотря на это, есть человек, у которого всего в достатке…

Иоганна кивнула.

Ева.

Иногда Иоганна всерьез задумывалась над тем, за кем из Хаймеров Ева, собственно говоря, замужем. В то время как Себастьян практически не обращал внимания на жену, старик буквально не отходил от нее. Евушка то, Евушка это – если бы в деревенском магазине продавались золотые ложки, он давно ей такую купил бы!

– Представляете, в конце года она получает ящик с остатками серебра! Я думала, что Хаймер делит его между сыновьями, но куда там! Гризельда сказала, что старик так балует Еву, потому что она очень похожа на его покойную жену. Якобы как две капли воды.

За минувшие недели Иоганна немного сдружилась со вдовой Грюн, хотя за работой времени поговорить толком не было. А по вечерам они были либо заняты работой по дому, либо слишком уставали, чтобы ходить в гости. В лучшие дни Иоганна на минутку заглядывала к Петеру, однако не считала это развлечением.

– Интересно, это единственная причина? – спросила Рут. – Как-никак, она его невестка. Может быть, он думает, что она скорее подарит ему внука, если он будет ее баловать?

– Кто знает, сможет ли эта тощая коза вообще кого-нибудь родить, – заявила Иоганна.

Стоило этим словам сорваться с ее губ, как она тут же пожалела о них и покосилась на Мари, которая была по меньшей мере так же стройна, как Ева. Но младшая сестра либо ничего не слышала, либо не обиделась на Иоганну.

Рут усмехнулась.

– Возможно, пора в доме появиться еще одной госпоже Хаймер. Такой, которая сможет подарить детей старшему сыну…

Иоганна тут же помрачнела:

– Ты знаешь этого парня едва ли месяц, а уже говоришь о детях! Лично мне совсем не нравится то, что ты все время флиртуешь с Томасом.

Рут фыркнула:

– А тебе какое дело? Я могу флиртовать с кем угодно. Став госпожой Хаймер, я уж позабочусь о том, чтобы старик платил вам лучше. А когда командовать будет Томас…

– К тому моменту ты состаришься и поседеешь, – усмехнулась Иоганна. – Хоть Хаймер и вспыхивает постоянно, но это только оттого, что он переедает. Ты ведь и сама не веришь, что в ближайшем будущем он отдаст свое предприятие старшему сыну!

Мари подняла голову:

– Ты так любишь Томаса, что хочешь выйти за него замуж?

Рут резко поднялась:

– С меня довольно. Мне что-то совсем не хочется говорить с вами о Томасе. Пойду пройдусь немного. Сегодня в мастерской воздух был отвратительный! Просто чудо, что мы еще не ослепли от химикатов, с которыми возимся.

Она надела куртку и застегнула ее на все пуговицы.

У Иоганны тоже болела голова, однако девушка не могла понять, из-за чего у нее пульсирует в висках: из-за запаха раствора серебра или из-за тревог о финансовом благополучии.

– Ты собираешься сейчас гулять? По такому холоду? – с раздражением поинтересовалась она.

– Ну и что? Когда ты по вечерам бегаешь к Петеру, никто ведь не возражает! Я тоже имею право побыть одна, хотя бы четверть часа!

И, прежде чем Иоганна успела ответить, Рут уже убежала.

13

– Никогда не видел ничего подобного! – покачав головой, произнес Петер. – Обычно стеклянный глаз держится примерно три месяца. Но у господина Вунзиделя его поверхность изнашивается очень быстро. Это все потому, что у него мало слезной жидкости. Даже в здоровом глазу… – Петер осекся, услышав, что Иоганна вздохнула, и поднял взгляд, отвлекаясь от работы.

Когда она сидела вот так, на лежанке, – закрыв глаза, прислонившись спиной к теплой стене, опустив плечи, – она выглядела очень усталой. Кожа у нее под глазами казалась почти прозрачной. Больше всего ему хотелось обнять девушку и гладить ее по голове, прогоняя прочь все тревоги и усталость.

– Что такое? Тебе скучно слушать мои истории? – то ли в шутку, то ли всерьез поинтересовался он.

Иоганна открыла глаза:

– Нет конечно. Просто так здорово сидеть в тишине… Кроме того, – она подвинулась еще ближе к печи, – от тепла меня немного клонит в сон. Но рассказывай же, почему у этого господина из Брауншвейга такие сухие глаза?

Петер нежно коснулся ее плеча:

– Тебе не обязательно делать вид, что тебе это интересно. Я ведь вижу, что мысленно ты где-то далеко. Что случилось, опять неприятности с Хаймером?

Иоганна фыркнула:

– Неприятности… Смотря что ты подразумеваешь под этим словом. Если ты хочешь знать, не подняла ли я очередное восстание, то нет, неприятностей не было. – Девушка махнула рукой. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Слушай! Я ведь твой друг! – Петер ткнул себя пальцем в грудь. – Вместо того чтобы открыться мне, ты прячешься, словно улитка, которую кто-то неосторожно взял в руки.

Иоганна рассмеялась.

– Спасибо за сравнение с улиткой! – отозвалась она, но лицо у нее было уже не таким мрачным, как прежде.

Петер ждал. Заставить Иоганну что-то рассказать было невозможно.

– Ах, я даже не знаю, что со мной! – наконец начала она. – Может быть, все дело в том, что сегодня пятница и я тоскую по своим походам в Зоннеберг.

– Попрошайничество у Фридгельма Штробеля? Видит бог, ты не много потеряла! – презрительно отозвался Петер.

Он не любил скупщиков. Те богатели, а всю ответственность несли стеклодувы, да-да! Кроме того, Штробель был из тех людей, которые предпочитали снижать цену за счет производителя. Ему было все равно, пусть стеклодув хоть в лепешку расшибется, – главное, чтобы он мог договориться с клиентом! А клиентов у него было предостаточно. Говорили, что в мире не найдется крупного города, где Фридгельм Штробель не знал хотя бы одного покупателя стеклянных изделий из Лауши или игрушек из Зоннеберга. Лишь немногие скупщики давали стеклодувам и игрушечникам больше заказов, чем Штробель. И хотя условия у него были просто ужасные, поставщики прямо-таки осаждали его лавку.

– Радуйся, что ты больше не зависишь от этого головореза, – сказал Петер, когда Иоганна промолчала. – Я еще прекрасно помню времена, когда твой отец с трудом выкраивал деньги на заготовки!

– Тут уж ничего не поделаешь. Стеклодувам приходится выкладываться, но зато скупщики заключают сделки. А в этом вопросе Штробелю нет равных, – сухо отозвалась Иоганна.

Петер подошел к камину, открыл выдвижной ящичек и подложил в него немного щепок.

– Ну да ладно. И все же я не верю, что твоя подавленность связана с тем, что ты тоскуешь по Штробелю!

Девушка опустила руки на колени.

– Честно говоря, я тоже не знаю, что со мной. Отца нет всего пять недель, а мне кажется, что прошла уже целая вечность. У нас нет даже времени подумать о нем! Каждое утро уходим из дома до восхода солнца, а когда возвращаемся обратно, уже снова темно. Не успеваем стирать, готовить еду, кругом пыль, в доме холодно. – Она с упреком посмотрела на Петера, словно он был виноват во всех этих неприятностях. – Как-то так получилось, что это больше не наш теплый дом, где приятно пахло жареной картошкой. Вставать, идти на работу, возвращаться домой, ложиться спать – больше ничего мы не успеваем. И все это ради нескольких марок, которых не хватает на жизнь, но и умереть от голода они не дают…

Раздражение постепенно утихало, и девушка снова устало прислонилась к теплой печи.

Петер прекрасно знал, что Хаймер – старый скряга. Он никогда не видел, чтобы Вильгельм дал трактирщице в «Черном орле» хоть один лишний крейцер. И он часто так долго цедил свой бокал пива, словно не мог позволить себе второго. Но что он мог сказать Иоганне? Так оно все и устроено: в принципе, сестрам Штайнманн оставалось только радоваться даже своей маленькой зарплате.

– Если он действительно платит так мало, то наплюй ты на Хаймера! Приходи ко мне, будешь помогать! Моего заработка хватит на двоих.

Ну наконец-то он сказал это! Молодой человек затаил дыхание.

Когда Иоганна ничего не ответила, он добавил:

– Кроме того, у меня есть работа на стекольном заводе.

Два раза в год во время так называемого аврала на стекольном заводе на Хюттенплац топили большую печь. С сентября и до конца года, а затем с марта и до лета Петеру приходилось трудиться над своими заказами по вечерам и ночью, поскольку днем он работал на заводе. На бумаге он назывался «мастером-стеклодувом», однако на деле у него не было ни своего места на предприятии, ни подмастерьев, как у настоящих мастеров. Много лет назад его семья действительно принадлежала к числу самых зажиточных в деревне, однако из-за того, что в предыдущих поколениях родилось слишком много мальчиков, Петеру и его покойному брату досталась только крохотная часть наследства, да и та на бумаге. Петер знал, что Иоганна это тоже понимает. Девушка покачала головой:

– Не сердись, но работать у тебя я не смогу. Я ведь не в состоянии даже смотреть, как ты вставляешь в глаз красные прожилки, – мне тут же становится дурно! – рассмеялась она. – Думаю, твоя работа под силу только тому, кто любит ее так же, как ты. Мое присутствие скорее помешает, чем поможет тебе.

«Наверное, она в чем-то права», – подумал Петер. Люди, которым требовалась его помощь, обычно приходили к нему в отчаянии, они никак не могли смириться с тем, что у них остался всего один глаз. Расположить их к себе было непросто. Точно таким же непростым было и производство стеклянных глаз. Это было не просто ремесло стеклодува, а настоящее искусство, и все же, хоть молодой человек и любил свою профессию, разбогатеть на ней он не мог.

– Думаю, мы просто не привыкли работать вне дома. Когда отец был еще жив, мы успевали заниматься хозяйством, а теперь это невозможно. Сама работа – это не проблема! – отмахнулась Иоганна. – Конечно, она довольно тяжелая, но жить можно. И то, что выдувают молодые Хаймеры над лампами… уму непостижимо, такое разнообразие! Хотя почти все изделия, на мой вкус, просто ужасны. – Девушка рассмеялась. – Но, кажется, на всякий товар найдется свой купец.

Петер все никак не мог понять, с чем связано ее недовольство.

– Так где же собака зарыта? Дело в самом Хаймере?

Она кивнула:

– Эта его манера постоянно подкрадываться сзади и смотреть через плечо бесит невыносимо! Неужели он думает, что мы весь день пробездельничаем, если он не будет все время контролировать нас? – Глаза ее сверкнули. – А суматоха какая! Мне кажется, у пчел в улье больше порядка. На прошлой неделе закончилась краска, сегодня, например, не хватило заготовок. Вместо того чтобы послать кого-нибудь на стекольный завод за новыми, старик просто определил стеклодувов в упаковщики. Ты представляешь? – Она искренне недоумевала. – В конце концов оказалось, что нечего расписывать, серебрить и упаковывать. Но Рут была в восторге! – Ее брови насмешливо выгнулись. – Она могла целый день работать бок о бок с Томасом. – А теперь Иоганна нахмурилась. – Я просто не понимаю, почему никто из сыновей и слова не скажет, когда старик начинает путаться. Видно же, что в этом доме не умеют планировать и организовывать!

– Младшие слишком глупы, а Томас Хаймер ничего не может поделать с отцом. Так чего же ты ожидаешь? – равнодушно пожал плечами Петер. – Смотри, опять сболтнешь лишнее.

Он легонько подтолкнул ее в бок и улыбнулся.

– Это ты так думаешь, а я уж лучше задохнусь в своих добрых советах!

– Ну так что? Что нового скажешь о Рут и Томасе?

– «Ты когда-нибудь видела, чтобы у мужчины были такие красивые зеленые глаза?» – передразнила Рут Иоганна. – При этом он постоянно таращится на нее, словно забыв обо всем! – Девушка поморщилась. – Не хватало еще, чтобы он язык вывалил, словно запыхавшаяся собака! Но, если хочешь знать мое мнение, не похоже, чтобы Томас подыскивал себе невесту, иначе он давно женился бы, как ты считаешь? Однако Рут уже видит себя в роли будущей госпожи Хаймер! Честно говоря, я даже не знаю, нравится ли мне эта идея. Они совершенно не подходят друг другу… – Девушка подняла брови и добавила: – Сейчас она якобы пошла гулять – неужели Рут считает меня совсем тупой? Конечно же, она встречается с ним. Надеюсь, Рут знает, что делает!

Петер промолчал. Он не любил Томаса Хаймера не только потому, что тот, в отличие от него, мог обеспечить женщину. Главная причина заключалась в том, что он знал обе стороны старшего сына Хаймера. В повседневной жизни, по его мнению, Томас был немного замкнутым, но вполне сносным человеком. Однако, выпив слишком много на празднике или на танцах, он становился очень агрессивным, нес откровенную чушь и готов был затеять драку с первым попавшимся человеком. Поскольку Иоганна и ее сестры при жизни Йооста редко выходили из дома, они об этом, разумеется, не знали.

– Нравится тебе это или нет, если им что-то нужно друг от друга, ты не сможешь им помешать! Да, Рут знает, что делает. Если ты будешь вести себя, словно наседка, она заупрямится еще больше.

– Тебе легко говорить! – возмутилась Иоганна. – Тебе приходится заботиться только о себе. Но если я не буду присматривать за сестрами, это закончится плохо!

Будь на месте Иоганны кто-то другой, молодой человек подумал бы, что тот задается. Но девушка искренне верила в свои слова, и Петер об этом знал. Он сказал:

– Плохо, что ты все время думаешь только о других. Пусть они сами о себе думают!

Та фыркнула:

– Если речь идет о повседневной жизни, от моих сестер многого ожидать не приходится. – Она помрачнела. – И я такая же дура! Я совершенно забыла запасти дров на зиму, когда их еще можно было купить дешево. Теперь я не знаю, где взять на них деньги. Нечего и ждать, что Рут и Мари мне чем-то помогут!

– А я? На меня ты совсем не рассчитываешь?

– Рассчитывать на тебя? Ты… ты ведь за меня и наши дела не в ответе.

«Хотя мне хотелось бы этого», – подумал Петер.

– Тем не менее я мог бы помочь, верно? Если речь идет о дровах, то вопрос решится легче легкого! У меня еще остался запас с прошлого года. Раньше я просто оставлял лишнее в лесу, но теперь все будет по-другому!

– Ты серьезно? – недоверчиво переспросила Иоганна. – Неужели на заводе тебе разрешат отдать кому-то свои дрова?

Петер отмахнулся:

– Да им все равно. Сотни лет назад было установлено, сколько дров полагается каждому мастеру-стеклодуву в год. И мастера всегда уносили часть домой.

В глазах Иоганны промелькнула искорка надежды.

– Конечно же, вам придется таскать их вместе со мной, – вызывающим тоном заявил Петер.

Иоганна не любила принимать помощь от других людей. Если же ей самой придется в этом участвовать, согласиться с его предложением ей будет легче. Молодой человек не знал, по какой причине, но в характере девушки он разбирался отлично, намного лучше, чем в своем собственном!

И действительно: Иоганна улыбнулась.

– Так когда же мы пойдем в лес?

Петер рассмеялся.

– Да как скажешь, хоть завтра!

14

На эту мысль ее натолкнула корзина с овощами. Отливающая фиолетовым краснокочанная капуста, темно-зеленые огурцы, наверняка горькие, тугой пучок морковки, весь в коричневых комьях земли, и стручки гороха, который еще нужно было почистить, – все это вываливалось из корзины на выскобленный кухонный стол Эдельтрауд. Мари случайно бросила взгляд на корзину, когда шла мимо, и больше ни на что не могла смотреть. Фиолетовый и зеленый, зеленый и оранжевый – эти цвета были так не похожи друг на друга, и в то же время отлично сочетались. Вернувшись на свое рабочее место, Мари уставилась на стопку стеклянных мисок, на которых белой эмалью нужно было нарисовать полоску по краю. Простая посуда, по словам Хаймера, предназначалась для кухни одного из отелей Дрездена. Интересно, что выйдет, если нарисовать корзину с овощами – или фруктами – на широком дне миски? Прежде чем она сумела развить эту мысль до конца, как обычно, словно из ниоткуда возник Вильгельм Хаймер. Он принес целую коробку посеребренных подсвечников. Весь остаток дня они с Евой рисовали на них мелкие цветочки. Но с тех пор она никак не могла забыть корзину с овощами и стеклянные миски без узора.

Мари огляделась по сторонам. Только теперь, когда вокруг стало тихо, она заметила, как мешала ей постоянная болтовня в мастерской. Разговоры, разговоры, разговоры – и так целый день! Мари даже слушать было трудно. Девушка вздохнула.

Почему все не могут работать молча, сосредоточившись на своей задаче?

На миг ей показалось, что Иоганна останется дома, – после того как Рут отправилась подышать свежим воздухом. Ах ты, боже мой! Неужели старшая сестра действительно считает себя обязанной водить каждую из них за ручку?

Девушка задумчиво взяла в руки чистый лист бумаги и грифель. Нет, он слишком остро заточен для такой цели. Она взяла другой, проверила его указательным и большим пальцами. Этот хорош – получится мягкий контур. Мари начала рисовать круг примерно того же диаметра, что и дно стеклянной миски. Какое-то мгновение она просто смотрела на него. Значит, рисунок должен быть такой величины, не больше и не меньше. Нужно расположить корзину так, чтобы с другой стороны можно было нарисовать высыпавшиеся из нее овощи, а наверху оставить место, чтобы изобразить огурцы вертикально. Размышляя о структуре своего натюрморта, она принялась легкими движениями водить грифелем по листу.

Мари почувствовала, что ее захлестывает ощущение тепла, снисходившее на нее всякий раз, когда она видела перед собой забрызганные краской баночки в мастерской Хаймеров. Судя по всему, Хаймер догадывался, как ей нравится рисовать, поскольку вот уже несколько дней поручал ей исключительно эту работу, а остальным каждый раз давал новые задания.

Девушка отодвинула лист бумаги на расстояние вытянутой руки. Хорошо! Но, чтобы окончательно убедиться в этом, она встала и отошла от стола на два шага. Мари улыбнулась. Даже отсюда корзину и ее содержимое вполне можно было разглядеть. Она подтащила к себе стул и села. Теперь важно не ошибиться с красками. Цвета для овощей она уже выбрала. Фиолетовый для капусты она получит, смешав чернильно-синий и карминный, оранжевый выйдет, если в лимонно-желтую краску, которую она не очень любила, добавить капельку красного. Мари не терпелось увидеть, как краски перетекают одна в другую. Но вот корзина! Это задача. Коричневый будет плохо смотреться на прозрачном или посеребренном стекле. Слишком уж грязный цвет. Как будто посуду поставили в шкаф, забыв предварительно вымыть.

Мари закусила губу. Голубая корзина будет выглядеть неестественно, красная тоже. Может быть, стоит взять белую эмаль? Девушка попыталась представить себе будущую композицию. Нет, все это цветовое многообразие потеряется на фоне белизны, корзина будет напоминать фарфоровую миску.

Когда забили висевшие на стене часы с маятником, Мари вздрогнула. Уже девять! Скоро вернутся Рут и Иоганна. Она спрятала эскиз и грифели в ящик стола – сегодня они ей уже не понадобятся. Но корзина… Мари с наслаждением вызвала будущую композицию перед внутренним взором. И тут же пришло решение: золото! Она возьмет золото, которым рисуют стебли и мелкие цветы. Если его нанести негустым слоем, оно будет настолько прозрачным, что сама по себе появится игра теней. Такой цвет смотрится благородно, ярко и подходит ко всем остальным цветам, которые она собиралась использовать.

– Вот только… как преподнести это Хаймеру? – вслух спросила Мари и услышала собственный смех.

Она нарисует корзину. В этом она ни капли не сомневалась. Даже если придется купить одну из стеклянных мисок!

Когда она собралась ложиться спать, была уже половина десятого. Ни Рут, ни Иоганна еще не вернулись. Мари немного удивилась тому, что Рут долго гуляет по такому холоду. Может быть, она тоже решила заскочить к Петеру, надышавшись свежим воздухом? Мари поплотнее завернулась в одеяло и устроилась поудобнее. Цвета и формы, придуманные девушкой, все никак не шли у нее из головы. Мари сомневалась, что у одной из ее сестер мог выдаться столь же хороший вечер.


– Ты такая красивая! Такая нежная. И… женственная.

Пальцы Томаса запутались в волосах Рут. Он провел ладонью по ее груди. В животе ее поднялись невысокие жаркие волны. Она негромко застонала. Поглаживания стали слабее, пальцы Томаса лишь мягко касались ее груди. Странно, но от этого волны только взметнулись выше.

– Так приятно… В тебе все прекрасно. – Он сжал ее крепче.

Словно у газовой горелки, пламя которой можно было регулировать с помощью рычажка, внутри у Рут тоже что-то вспыхнуло. Как это, оказывается, чудесно – быть желанной для мужчины, она и представить себе не могла! Она не знала, как называются те странные ощущения, которые растекались по ее телу, но понимала, что теперь в ее жизни появился новый смысл. Интересно, другие женщины чувствуют то же самое? Девушка подставила ему губы.

Поцелуй был слишком крепким – ее губы плотно прижались к его зубам, и это было неприятно. Рут слегка отвернулась, и они отодвинулись друг от друга. Ей хотелось, чтобы он целовал ее нежнее. Не так грубо. Пламя внутри у нее погасло.

– Нет. – Она мягко отстранила его руку, пальцы которой уже взялись за пуговицы на ее блузке. Почему он не может просто ласкать ее, бормоча приятные слова?

– Но почему? Тебе ведь тоже нравится. Ну же, давай. Я кое-чего хочу от своей девушки! – Томас прижался к ней, пытаясь просунуть правую ногу ей между бедер.

Последовала неловкая возня, от которой у Рут заболела спина. Томас засопел с такой силой, что ей стало не по себе.

– Томас!

Она вымученно улыбнулась, сумев наконец отстраниться от него.

Чтобы успокоить молодого человека, она подставила ему губы и позволила себя поцеловать. Тот жадно впился в них, и молодые люди потерялись друг в друге.

Но вскоре она почувствовала его пальцы на своем холодном бедре. Ее страсть заметно ослабела.

Только не это.

Запустив руку под юбку, она поймала его ладонь и убрала прочь. Одеяло, которое Томас расстелил на полу склада, уже было таким же ледяным, как и пол, на котором оно лежало. Как же здесь холодно! Внезапно Рут задрожала.

Но Томас не замечал перемен в ее настроении, он снова обнял ее.

– Не будь ты такой упрямой, – зашептал он ей на ухо.

Рут резко отодвинулась.

– Если ты еще не заметил, я ужасно замерзла! Надеюсь, что не заболею! – с упреком в голосе заявила она, поправляя блузку и разглаживая юбку.

Томас непонимающе уставился на нее.

– Я бы тебя согрел, но ты ведь не хочешь. – Он перевел взгляд на бугорок, появившийся спереди на его штанах.

Рут едва не расплакалась.

– Иногда мне кажется, что тебе на меня наплевать. Каждый раз ты тащишь меня сюда. Хоть бы спросил, нравится ли мне в этой мрачной дыре!

Она сама не знала, почему вдруг стала реагировать так резко.

– Что за чушь ты несешь? – На лице Томаса читалось непонимание. – Здесь отличное место для встреч, а не какая-то там мрачная дыра. Кроме меня, ключ есть только у отца, но он в такое время точно не придет. И тут вовсе не жуткий холод – так, свежо.

– Но… мне почему-то кажется, что у нас все происходит слишком быстро!

Ну вот, она и сказала это! Как им втолковывал Йоост? Женщину, которая не бережет свою честь, мужчины уважать не будут.

– Но ведь мы любим друг друга! Как еще мужчина может показать девушке, что она ему нравится?

«Лично я знаю другие способы», – мелькнула в голове у Рут беспощадная мысль.

– Мы могли бы заняться чем-нибудь вместе! Например, сходить в Зоннеберг, посмотреть на витрины. Иоганна говорила, что там есть…

– Не понимаю я тебя! – перебил ее Томас, покачав головой. – Почему вдруг тебе пришло в голову гулять среди зимы? Единственное, что…

Рассердившись, он сложил одеяло, которое принес сюда несколько дней назад, и снова спрятал его на нижнюю полку. До сих пор ему не встречались такие требовательные женщины, как Рут: здесь слишком холодно, там слишком мрачно. Однажды она даже пожаловалась, что его рубашка царапает ей щеки! Иногда молодому человеку казалось, что он просто ничем не может ей угодить. А это становилось проблемой: никогда прежде он не желал женщину так страстно. Сам факт, что он встречается с одной из самых красивых девушек в деревне, еще больше подстегивал его страсть. К тому же она была девственницей. Как часто они с приятелями рассуждали, мол, неплохо бы показать одной из сестер Штайнманн, что к чему! Ха, какое там! Она так бережет свою невинность, словно между ног у нее золото! При мысли об этом в штанах у него снова стало горячо.

Молчание затягивалось, каждому из молодых людей хотелось, чтобы другой первым пошел на компромисс.

– Мне пора, – произнесла Рут.

Она вспомнила, что дома не растоплена печь и нельзя будет взять из нее нагретый кирпич, чтобы положить его в свою постель, и это не добавило ей бодрости. Девушка дважды обернула шарф вокруг шеи и уже взялась за ручку двери, когда Томас обхватил ее сзади.

– Ну, брось, не обижайся ты так. Что насчет завтра, мы увидимся? – Молодой человек улыбнулся.

Она убрала его руку со своего плеча.

– Завтра суббота. Сомневаюсь, что у меня найдется время для тебя.

Даже если ей придется целый день драить полы вместе с Иоганной и Мари, пусть Томас не думает, что Рут Штайнманн так легко заполучить!

Но стоило ей выйти в переулок, как тоска по Томасу вновь захлестнула ее. Может быть, она была слишком груба с ним? Больше всего на свете ей хотелось вернуться и броситься в его объятия. В конце концов, она тоже его любит. Вот только зачем он так настойчив каждый раз?

15

И действительно, весь субботний день Рут занималась физическим трудом, но вместо мытья полов возникла более актуальная задача – заготовка дров.

Утром в дверь их дома постучал Петер и повел их за собой. Едва они успели застегнуть куртки, как он уже распределил инструменты: две большие пилы и огромные щипцы, которые Петер назвал секатором, вязальную проволоку и с полдюжины корзин. Кроме того, он надел на плечи рюкзак.

– Там наш полдник, – пояснил он. – Захочется перекусить, когда по лбу потечет пот!

Рут и ее сестры рассмеялись. Петер и его шуточки! Корзины были не тяжелыми, солнце светило из-за прозрачных туч, и веселая компания тронулась в путь, словно собиралась на пикник.

Ни Рут, ни ее сестрам никогда прежде не доводилось «таскать палки», как называли заготовку дров стеклодувы. Во-первых, Йоост Штайнманн не входил в число заводских мастеров, а значит, не имел права получать дрова по сниженной цене, а с другой стороны, эта работа считалась мужской. Раньше дрова для хозяйства Штайнманнов всегда закупали у Кривляки Пауля. Свое имя тот получил не просто так: никто другой не умел корчить такие страшные рожи, а к спине у него словно приросла корзина с дровами – по крайней мере, без этой корзины его никто еще не видел! В детстве они прятались за шкафом, когда Кривляка Пауль сидел за столом вместе с отцом и подсчитывал сумму, которая причиталась ему за доставленные дрова.

В этом году Рут ничего не имела бы против того, чтобы остаться в одной комнате с этим жутким стариком. Она очень скоро поняла, что поход за дровами – это не прогулка, а тяжкий труд. Тот участок леса, где имел право рубить дрова Петер, находился на отвесном труднодоступном склоне, заросшем подлеском. Она пробиралась между деревцами и балансировала на скалах, словно горная козочка. Ноги постоянно соскальзывали, пока она пыталась выкопать ямку в земле каблуком сапога. Прежде чем она сделала это, сверху послышалось: «Ловите дрова!» – в следующее мгновение раздался треск, и вот уже в нескольких футах от нее о землю ударилась толстая ветка. И еще одна. И еще. Рут попыталась вжаться в склон. Предыдущая палка угодила ей в плечо, и с тех пор у нее болел локоть, стоило ей вытянуть руку. Наверное, она замечталась и пропустила команду. Ха! Рут догадывалась, что команды не было вообще. Скорее всего, эти двое ворковали там, наверху, а потому и забыли предупредить ее. Иоганна могла не притворяться встревоженной, когда спустилась, чтобы осмотреть руку Рут.

Сверху перестали падать ветки, и Рут, спотыкаясь, принялась собирать их в кучу.

Как это похоже на Иоганну – вызваться работать вместе с Петером! Небось бездельничает там, пока он горбатится на нее!

– Я сейчас снова буду сбрасывать вниз дрова! – крикнула она Мари, стоявшей на двести метров ниже. – Ты слышала? – спросила она, когда сестра не отозвалась.

И только после ответа Мари Рут бросила вниз первую ветку. Резкая боль в локте заставила ее негромко вскрикнуть. Девушка увидела, что Мари полезла наверх. Проклятье, она снова не смогла бросить ветку на нужное расстояние! Когда Петер показал ей, как нужно кидать ветви, чтобы они не запутались в подлеске, а покатились вниз по склону горы к Мари, ей показалось, что это легче легкого. Поначалу у нее все отлично получалось, она видела, как дрова летят прямо под ноги Мари, и той оставалось только собрать их в корзины. Но вскоре плечо Рут начало жечь, словно огнем, силы оставили девушку.

Швыряя вниз следующую ветку, она попыталась не вытягивать руку полностью. На этот раз палка преодолела необходимое расстояние, но Рут готова была плакать от отчаяния. Это уже слишком. Они ведь отправились на заготовку дров, даже не отдохнув. Позади была целая неделя тяжелого труда, а по вечерам они стирали одежду, убирали, готовили и занимались тысячью других вещей, с которыми раньше легко справлялись мимоходом. Как и в течение всех предыдущих недель, у них практически не оставалось времени на то, чтобы отдохнуть. Всякий раз, когда ей хотелось встретиться с Томасом, Рут была вынуждена делать это украдкой, словно воровка. Вспомнив о вчерашнем неприятном вечере, она на миг расстроилась еще больше, но потом в ушах у нее зазвучали его ласковые слова. Он, сын самого богатого стеклодува в Лауше, считает ее красивой! Неужели ее грудь действительно прекраснее, чем у других женщин? Так говорил Томас. Вдруг Рут испытала ревность, задавшись вопросом, сколько же девушек он видел нагими? На миг она закрыла глаза и провела по своей куртке холодными пальцами. Интересно, каково будет, если он коснется ее обнаженной кожи? Может быть, разрешить ему это во время следующей встречи?

– Лови дрова! – послышалось снова.

И не успела она оглянуться, как рядом рухнула целая охапка ветвей.

– Черт тебя побери! Я не справляюсь одна! Может, кто-то из вас спустится ко мне? – закричала Рут, убирая со лба волосы.

Вот опять Иоганна придумала им мороку! Наверняка есть какой-то другой способ заготовить дрова на зиму – Рут была в этом совершенно уверена.

Ни Петер, ни Иоганна не отозвались.

– Что ты сказала? – крикнула вместо них Мари.

Рут бросила вниз недовольный взгляд:

– Тебе – ничего! Все в порядке!

Когда речь шла о тяжелой работе, от Мари многого ожидать не следовало, для этого она была слишком хрупкой. Рут невольно вспомнила Еву. Та тоже довольно стройная, но руки у нее жилистые, все тело подтянутое, как у мальчика-подростка, который лазает по деревьям и прыгает через ручьи. Ей приходилось трудиться вместе со своим отцом с раннего детства, подпиливая, нарезая и затачивая грифели, отчего пальцы у нее стали крепкими и сильными. Поменяться местами с грифельщицей – да ни за что в жизни! Но Ева получила более чем достойное вознаграждение за все несчастья, выпавшие на ее долю в детстве: шипы сменились бутонами, стоило ей оказаться в доме Хаймеров. «И как это у нее получилось?» – в очередной раз задавалась вопросом Рут, потирая ноющую спину.


Едва они оказались наверху, Петер велел Иоганне собирать ветки, которые он отпиливал, а самые мелкие связывать в пучки. Вскоре Иоганне надоело ждать, пока для нее найдется работа. Она незаметно заглянула ему через плечо, а затем тоже взяла в руки пилу.

Рукоять удобно легла в ладонь, когда Иоганна поднесла пилу к ветке под нужным углом, но вместо того, чтобы плавно пройти сквозь дерево, как получалось у Петера, зубцы пилы крепко застряли в нем.

Девушка думала, что он ее высмеет, потребует, чтобы она положила инструмент на место, но Петер продолжал работать, словно это его не касалось. Иоганна обратила внимание, что он отводит руку дальше, чем она, и, кроме того, запястье у него при этом совершенно не двигается, у нее же оно дергалось из стороны в сторону, словно хвост у коровы. Иоганна решила предпринять еще одну попытку. На этот раз она сумела продвинуться дальше, прежде чем лезвие опять застряло в древесине. Петер обернулся на нее, когда она негромко выругалась, но снова ничего не сказал. Девушка посмотрела на кривую линию, оставленную ее пилой. Нужно резать ровно! Поэтому, взявшись за следующую ветку, она стала поддерживать лезвие большим пальцем другой руки. И это помогло.

– У меня получилось! Я умею пилить дрова! – ликуя, провозгласила она.

Петер кивнул.

– Берись только за те ветки, которые толще дюйма, остальные я позже отрежу секатором, – сказал он.

Впервые за долгое время у Иоганны возникло ощущение, что она дышит по-настоящему. И не только благодаря пряному, пахнущему зеленью лесному воздуху, но в первую очередь из-за того, что никто ею не командовал.

Она снова поднесла пилу к ветке, направила ее с помощью большого пальца левой руки и ровными движениями принялась водить ею по дереву. Вскоре она отрезала ветку от ствола поваленного дерева, положила ее к остальным, а затем взялась за следующую. Пение пилы чем-то напоминало гудение газового пламени, его монотонность успокаивала и ни капли не утомляла.

Некоторое время каждый занимался своим делом. Собрав несколько веток, Петер привычным движением сбрасывал их вниз, к Рут. Отнести дрова в руках они бы не смогли, но бросать их тоже было непросто. Стоило Иоганне заняться этим, как она буквально взмокла от пота. Она пилила и бросала, пилила и бросала – и очень скоро выработала наилучший ритм, который подходил именно ей.

Она так увлеклась этим занятием, что не заметила, как Петер отложил пилу и подошел к ней. Почувствовав его руку у себя на плече, она испуганно вздрогнула. Пила криво вошла в плотную древесину и застряла.

– Извини! – усмехнулся он. – Но я звал тебя три раза! Ты собралась поставить рекорд? Что с тобой происходит?

Иоганна резко выдернула пилу из дерева. Только теперь она заметила, что у нее дрожат предплечья.

– Я думала, мы пришли сюда работать! – упрямо заявила она, намереваясь пилить дальше, но Петер остановил ее.

– Ты вниз не смотрела? Рут и Мари уже не справляются с тем, что мы им бросаем! – Он подвел ее к стволу, уже лишенному всех веток, и мягко заставил присесть.

В глубине души Иоганна вынуждена была признать, что сделать небольшую передышку действительно стоило.

Только сейчас она заметила, что в горле у нее пересохло. Проведя языком по губам, она поняла, что те слиплись. Петер тут же протянул ей бутылку яблочного сока.

– Ты умеешь читать мысли? – Девушка сделала большой глоток. Сладкий сок щекотал горло. – Ты и правда продумал все! – вздохнула она.

Петер пожал плечами:

– Немного сока, хлеб и ветчина – что в этом такого? Если бы я мог, я сделал бы для тебя намного больше!

Иоганна посмотрела на него. Как бывало всегда, когда он сердился из-за чего-то, поперек его лба к переносице протянулась вертикальная морщина.

– Ах, Петер, не нужно думать, что ты перед нами в долгу. Кроме того, в отношении еды мы совсем не избалованы. Ты бы видел, что нам дают у Хаймеров!

Молодой человек промолчал.

– Знаешь, – сказала она спустя некоторое время, – хуже всего то, что предприятие Вильгельма можно было бы сделать процветающим. Нужно только навести порядок и…

– Иоганна! – воскликнул Петер. Внезапно его лицо очутилось совсем рядом, оно казалось взволнованным, словно горный ручей после грозы. – Забудь о Хаймере и его свинарнике! Иди ко мне! Ты же видишь, как нам отлично работается вместе! Я… – Не успела Иоганна и глазом моргнуть, как он обнял ее и привлек к себе. – Ты и я, – прошептал он, – это было бы чудесно.

Грубая фетровая ткань его куртки царапала ей щеки. Голова запрокинулась, ей было больно. Казалось, кто-то выбил почву у нее из-под ног. Петер – ее сосед. Ее друг. Что же делать?

– Петер… – растерянно произнесла она.

К счастью, в следующее мгновение он отпустил ее. Воцарилось подавленное молчание.

– Я… – начала Иоганна.

– Мне очень жаль, – в тот же миг произнес Петер.

Девушка смущенно рассмеялась.

– Не нужно сожалеть, – негромко отозвалась Иоганна. – Ты ведь мне тоже нравишься.

Только не так.

Иоганна сжала его руку, страдая от ощущения, что она не оправдала его ожиданий. «Что теперь?» – гулко стучало у нее в голове. Что сказать, что сделать, чтобы он мог сохранить лицо?

Молчание затягивалось. Иоганна вполуха прислушивалась к тому, что происходило внизу. Почему Рут не спрашивает, где следующие дрова?

– М-да, что ж, будем продолжать работу, пока разреженный воздух снова не ударил мне в голову! – Петер поднялся. Смущенная улыбка появилась у него на лице, и он глубоко вздохнул. – Что? Собираешься рубить корни?

Он криво усмехнулся и протянул Иоганне руку. Та ухватилась за нее. Молодой человек помог ей подняться.

– Когда закончим с этим деревом, примемся за полдник. Думаю, остальные тоже устали, – произнес Петер, словно ничего не случилось.

Склонившись над пилой, Иоганна то и дело украдкой поглядывала на него. Как великодушно отнесся Петер к ее отказу! Казалось, он совершенно не стыдился проявленных чувств, словно поставил их выше всего остального. И вдруг девушке показалось, что она поступает глупо, думая о других.

Она не успела отвести глаза, и их взгляды встретились. Петер пожал плечами.

– Тут такое дело… – На его лице промелькнула хитрая улыбка. – Не могу обещать тебе, что ничего подобного со мной больше не случится. Насколько я себя знаю, я не в последний раз попытал счастья.

Девушка покачала головой и тоже усмехнулась:

– Ты невыносим!

И они стали работать дальше рука об руку, размолвки как не бывало. Они остались друзьями, в этом ничего не изменилось.

16

Следующие несколько недель сестры трудились не покладая рук. Когда девушки уходили из дома на работу, солнце еще не показывалось над горизонтом. А когда возвращались из мастерской Хаймера вечером, на улице снова царила кромешная тьма. Иоганна то и дело ловила себя на том, что ей хочется развесить белье при свете дня или вытереть пыль. Но работой по дому никто в деревне не занимался, и на то были свои причины. Все жители Лауши перед Рождеством были заняты только одним: выдували стекло и готовили его к продаже, трудясь до изнеможения. Мастерская Хаймера не стала исключением.

Коммерсанты со всей страны, так нерешительно закупавшие товары осенью, теперь оббивали пороги зоннебергских скупщиков в поисках предметов для предновогодней продажи. Сейчас торговались не столько за цену, сколько за сроки поставки, каждому хотелось, конечно же, получить товар в ближайшее время. Скупщики же, в свою очередь, передавали их нетерпение производителям, заставляя тех как можно скорее выпускать игрушки, резные фигурки и стеклянные изделия, – причем бо́льшую часть прибыли они получали сами.

В мастерской Хаймеров заказов было хоть отбавляй. Томас и его братья с утра до вечера без перерыва сидели над лампами, пока работницы раскрашивали, серебрили, клеили ценники и упаковывали. Вскоре в мастерской стало тесно – повсюду стояли ящики с товарами. К двум посыльным, которые постоянно работали на Вильгельма Хаймера, присоединился крестьянин из соседней деревни, который каждый день забирал готовые изделия и относил их в Зоннеберг.

Нанизывая двадцать бусинок на нитку и связывая концы, Иоганна строго запрещала себе думать о своих прежних предрождественских походах в Зоннеберг. Но ее занятие было скучным, а по мере того, как гора блестящих бус росла перед ней, Иоганна понимала, что никак не может прогнать воспоминания.

Множество огней, которыми освещались небольшие гостиницы, толпы на узких улочках… Иностранных купцов в это время в Зоннеберге было немного – успеть отправить их заказы за границу незадолго до Рождества было невозможно. Зато на улочках слышались диалекты со всех концов Германии. А аромат! Воспоминания о нем были настолько реальными, что у девушки потекли слюнки. Перед домами в такие дни стояли женщины, которые грели красное вино на горелках, приправляя его корицей, анисом, перцем и прочими пряностями, другие продавали пряники – к большому недовольству зоннебергских пекарей, которые ничего не могли поделать с этой предрождественской конкуренцией, выходившей за пределы цеха. Кто-то жарил миндаль, и этот аромат соперничал с запахом тюрингских сосисок. Все лакомства были нарасхват, поскольку никто из закупщиков не мог отказать себе в этом удовольствии. Да уж, жители Зоннеберга очень предприимчивы! Прежде Иоганна всегда заражалась их деловитостью и возвращалась в Лаушу, полная новых сил и жажды деятельности.

На миг она опустила руки на рабочую поверхность. Поблескивающие серебром бусинки расплылись перед глазами. Как всегда радовались Рут и Мари, когда она приносила им из Зоннеберга пакетик миндаля или пряник! Отец никогда не возражал против дополнительных расходов, даже не пересчитывал деньги, которые отдавала ему Иоганна после продажи товара.

Девушка бросила ядовитый взгляд на Вильгельма Хаймера, который что-то взволнованно говорил Себастьяну. Доверие было чуждо их новому работодателю, который каждый вечер скрупулезно подсчитывал изготовленные за день товары. Как будто кому-то нужны его уродливые вещи – за исключением тех, которые создавала Мари! «От Хаймера украшения – по всей стране веселие!» – презрительно пробормотала она себе под нос.

В этом году они не смогут полакомиться пряниками или чем-то подобным, вместо этого им придется глядеть на пустой отцовский стол. Им не захочется петь рождественские песни, раз им не будет вторить его звучный голос. Иоганна постепенно начинала понимать, почему Рождество больше всего не любят те, кто потерял кого-то из близких. Пустота, остающаяся после смерти родных, в отблесках пламени рождественских свечей только разрастается.

Но на душе было тяжело не только из-за траура по Йоосту. Больше всего ее утомляла вечная забота о деньгах. Каждый месяц они были вынуждены жестко экономить, чтобы заработка хоть как-то хватало на жизнь. До сих пор они ни разу не легли спать голодными, но в конце прошлого месяца до этого чуть было не дошло. Это случилось не только потому, что Хаймер выплачивал им жалкие гроши: с тех пор как они начали работать вне дома с раннего утра до позднего вечера, они стали тратить больше, в том числе и на хлеб, и на суп. Раньше Рут утром по средам замешивала огромную миску теста, чтобы к обеду отвезти тележку к пекарне и вернуться с шестью буханками, которых семье хватало как раз до следующей среды. Хотя с тех пор, как умер отец, девушкам было достаточно всего трех буханок в неделю, но из-за нехватки времени их приходилось покупать. А это выходило намного дороже, чем печь самим. Времени на то, чтобы сварить суп из костей, купленных в лавке, у них тоже не было, зато в кладовой всегда стояла баночка с крепким мясным бульоном.

Иоганна поглядела на ненавистные бусинки. Она совершенно не представляла себе, кто захочет платить за подобную мишуру. Деньги, деньги, деньги – ни о чем другом она и думать не могла. Однако сестры отнюдь не были ей благодарны за то, что она распоряжалась их средствами. Рут постоянно ныла, что видеть уже не может картофель и хлеб со смальцем, что ей хочется обжаренных косточек или свежей селедки. Иоганне все время приходилось объяснять сестрам, почему нельзя потратить деньги на альбом, цветные грифели, заколку для волос или гребешок, – как будто это она виновата в их нищете! Впрочем, Иоганна была вынуждена признать, что подобные пожелания в последнее время звучат все реже. Наверное, сестры наконец сумели понять, что она не может достать все это из воздуха. Девушка снова вздохнула. Может быть, Хаймер прибавит им пару марок в честь Рождества? На миг она задумалась, не расспросить ли об этом Гризельду, но тут же отбросила эту мысль. Она не хотела показаться наглой, к тому же Гризельда постоянно напоминала ей о том, что женщина должна радоваться, сумев найти хоть какую-то работу. Женщина… Иногда Иоганна задумывалась над тем, нельзя ли сравнить свою принадлежность к женскому полу с тяжелой болезнью.

Желание сбросить бусины со стола на пол было настолько сильным, что Иоганне пришлось встать. Проклятье, нельзя думать о предстоящем Рождестве!


В отличие от Иоганны, Рут была полна оптимизма. Томас намекнул, что приготовил для нее подарок, поэтому Рут большую часть времени ломала голову, пытаясь угадать, что именно он ей купил. Она не отказалась бы даже от стеклянных бус, которые Иоганна презрительно называла мишурой. Флакончик для духов, наподобие тех, которые они упаковывали на протяжении последних нескольких дней, ей тоже пришелся бы по душе, хотя Рут не представляла, чем можно его наполнить. Самый лучший подарок Томас сделал бы ей, предложив выйти за него замуж, но поступит ли он так?.. Рут была девушкой достаточно рассудительной, чтобы не слишком надеяться на это. Впрочем, Томас даже в такое сложное время постоянно упрашивал ее как можно чаще встречаться с ним на складе и не скупился на слова, описывая свои чувства к ней. Он то и дело напоминал ей о том, как прекрасно ее тело, ее волосы, ее кожа. Но на людях он все так же делал вид, что между ними ничего нет. Когда она пыталась коснуться его за обеденным столом, он торопливо убирал руку. Кроме того, он так и не вывел ее в свет – даже в таверну с ней не сходил, не говоря уже о Зоннеберге. Рут стояла на своем: пока Томас открыто не признается в любви к ней, она не пустит его под свою юбку. Отчасти она даже понимала его нарастающее раздражение. Ей ведь тоже нравилось ощущать его руки на своем теле, слышать, как ускоряется его дыхание. Все это казалось ей настоящим признанием в любви, в отличие от смешных пауз, которые постоянно возникали во время разговора между ними.

– Болтать можно всегда, – отмахивался молодой человек, когда она пыталась что-то ему рассказать.

Может быть, действительно пора сделать еще один шаг? Вот Томас удивится, когда она вдруг перестанет сопротивляться!

Или лучше вместо этого тоже вручить ему подарок на Рождество? Но только как это сделать, если у нее нет ни единого пфеннига?

17

За два дня до сочельника Вильгельм Хаймер подозвал Рут к себе. Под недовольным взглядом Евы она последовала за ним на второй этаж, в жилые комнаты семьи.

Хаймер закрыл за ней дверь.

В гостиной, которой почти никогда не пользовались, пахло пылью, и Рут чихнула.

– Окажи мне услугу, и я заплачу тебе за это, как за обычную работу, – произнес Хаймер, все еще тяжело дыша и сопя после подъема по лестнице.

Польщенная, Рут кивнула:

– Я с удовольствием помогу вам!

Интересно, почему он выбрал именно ее?

Хаймер указал на стоявший позади стол:

– Это подарки для Евушки. И для всех остальных, – добавил он. – Что ж, поскольку в доме появилась женщина, Рождество снова должно стать особенным праздником. Как тогда, когда моя собственная жена, да упокоит Господь ее душу, еще была жива. Но не могу же я попросить Евушку упаковать подарки для самой себя! – Он указал на листы темно-красной бумаги с тиснеными золотыми ангелочками. – Я не позволил себя одурачить! Это самая дорогая бумага, которую я сумел найти.

Рут кивнула, стараясь не проявлять интереса. Хаймер не должен был заметить, что от восторга у нее чуть глаза на лоб не вылезли. Девушка украдкой покосилась на стол. Там стояла круглая банка, лежало что-то шерстяное, еще она заметила какие-то маленькие бутылочки и…

Она перевела взгляд на Хаймера.

– Вы позаботились даже о табличках с именами и золотых ленточках! – Рут с трудом сумела скрыть потрясение. Такого от старого скряги она не ожидала.

Круглое лицо Хаймера просияло:

– У Евушки всего должно было вдоволь!

Он велел Рут положить упакованные подарки на комод и, громко топоча, спустился по лестнице.

Евушка, Евушка! Рут возвела глаза к потолку, хотя ей не терпелось посмотреть на то, что купил для своей невестки Хаймер.

Оставшись в одиночестве, девушка бросилась к столу. Пудреница! С красными и золотыми розами на крышке. Рут, повозившись с замочком, сумела открыть коробочку. Внутри она увидела зеркальце. Рут изучила пудреницу со всех сторон, а затем сделала вид, что пудрит лицо. Закрыв глаза, она попыталась представить себе, каково это, когда пудра ложится на кожу, словно шелковое покрывало.

Нашла она также шерстяную вязаную кофту зеленого цвета – такие носили охотники. Рут усмехнулась. В ней Ева будет выглядеть бледной молочницей. Но это! Девушка вздохнула. Это же тончайшие плауэнские кружева длиной не менее трех локтей. «Их хватит не только на вырез блузки, но еще и на лиф, и даже не один», – с завистью подумала Рут, гладя пальцами накрахмаленные контуры этой чудесной вещицы ручной работы. Внезапно в горле появился ком, которого прежде не было. Все для Евы. Как несправедливо! Рут отодвинула в сторону коробку, из которой вывалились кружева. Не найдя больше ничего с подписью «для Евы», девушка вздохнула с некоторым облегчением. Она взглянула на маленькую бутылочку. Ага, ликер для глухой Эдель. Тут не больше двух стаканов. Вот старый скряга! Рут отодвинула бутылочку в сторону и взяла в руки вторую. Еще один ликер, и на этот раз на этикетке было написано имя Сары. Значит, работницам тоже кое-что причитается. Девушка посмотрела на третью. И действительно, она предназначалась для Гризельды. Затем Рут обыскала весь стол, но ни для Томаса, ни для его братьев, ни для нее с сестрами подарков тут не оказалось. Девушка попыталась взять себя в руки и не слишком разочаровываться. «Это можно объяснить по-разному, – размышляла Рут, заворачивая кружева в упаковочную бумагу винно-красного цвета. – Либо Вильгельм приготовил для своих сыновей и для нас что-то особенное, либо… мы вообще ничего не получим. Нет, этого просто не может быть», – сказала себе Рут, разглаживая бумагу.

Несмотря на то что было всего два часа пополудни, ей пришлось зажечь свет. Из-за темной мебели комната казалась еще более мрачной. Рут положила на стол рождественский подарок Эдель. Когда она станет госпожой Хаймер, то первым делом примется за эту комнату! Здесь понадобятся полосатые обои, да! Еще нужно повесить новые шторы. Может быть, ей разрешат даже заменить мебель. Она приложит максимум усилий, чтобы превратить ее в уютное помещение. Этот дом сможет похвастаться тем, что в нем есть изысканно обставленная гостиная!

А может, ей придется жить не здесь, а в одной из пустующих комнат над складом? Всего несколько дней назад Томас мимоходом обронил, что этот дом тоже принадлежит его отцу. Наверное, можно будет осторожно намекнуть ему на это?

Рут очень хотелось, чтобы время летело быстрее.


Единственной, кто не задумывался о приближающемся Рождестве, была Мари. Для нее сейчас каждый день был похож на Рождество. С тех пор как она собралась с духом и показала Хаймеру набросок для миски, он не только разрешил ей воплотить его на стекле, но и велел сделать еще три таких же. Поскольку была зима, она предложила рисовать на посеребренных бокалах кристаллики льда. Блестящие золотистые нити, которые поначалу казались ей такими уродливыми, тоже вдохновляли девушку. Если не наматывать проволоку толстыми слоями, а укладывать ее аккуратно, флаконы выглядели просто восхитительно. Стекло, краски, материал для украшения – для Мари мастерская Хаймеров стала огромной палитрой всех цветов радуги, предоставляя бесчисленное множество вариантов творческих решений.

Теперь ей не нужно было ждать подходящего момента, чтобы показать Хаймеру свои эскизы, поскольку тот сам взял за правило раз в день подходить к Мари, работавшей за столиком рисовальщиц.

– Ну, какое яичко снесла моя художница сегодня? – интересовался он.

Скоро эта фраза всем приелась, но всякий раз он ожидал, что на нее ответят смехом. Если Мари после этого предлагала внести небольшие изменения в существующие узоры или показывала один из эскизов, он ничего приятного ей не говорил. В этом он был похож на отца, который обычно руководствовался принципом «Не отругал – значит, похвалил». Но для Мари важнее громких слов было то, что Хаймер разрешал ей действовать.

– Пока ты успеваешь выполнять свою норму, я ничего не имею против того, чтобы ты время от времени создавала что-то новенькое! – заверял он ее, хлопая по плечу.

Ева ревниво наблюдала за ними и весь остаток дня обычно не произносила ни слова, что, безусловно, очень нравилось Мари.

Тем не менее похвалы так и сыпались на нее, хотя и не оттуда, откуда она ожидала: скупщику так понравились миски, на которых Мари нарисовала овощи, что он в тот же день стал предлагать их всем своим клиентам. Однажды вечером посыльная Хаймера принесла Вильгельму заказ на три сотни таких мисок! У того едва глаза не вылезли из орбит. Всю следующую неделю Томасу и его братьям пришлось задерживаться на час, чтобы справиться с дополнительным заказом. И Мари вдруг с удивлением осознала: то, что она нарисовала ради собственного удовольствия, под влиянием импульса, будет радовать сотни людей.

С тех пор девушку не оставляла мысль о том, что со своим художественным талантом она способна на большее.

18

За два дня до Рождества Фридгельм Штробель подумал, что больше не выдержит ни минуты в своей тесной лавке. В этих четырех стенах, среди огромных шкафов, высящихся до потолка, он напоминал себе дикого зверя, которого вырвали из привычной среды обитания и заставили жить в клетке. «Что я вообще здесь делаю? – спрашивал он себя с гневом, который пугал его самого. – Что, ради всего святого, я забыл в этой провинции?»

Недовольство это было вызвано письмом, которое посыльный принес ему сегодня утром. Штробель с ненавистью уставился на неприметный серый конверт, сквозь который просачивался сладковатый запах парфюмированной бумаги для писем. Может быть, эти строки оставили бы его равнодушным, но аромат! О, как хорошо он знал этот аромат! Он всю жизнь будет связан для него со сладковато-горькими воспоминаниями. Образы, встававшие при этом перед его внутренним взором, прогнать было нельзя. Мужчина услышал собственные всхлипывания. Зачем они написали ему именно теперь? Спустя столько лет?

И вот былая тревога вновь охватила его. Без устали бегая из одного угла комнаты в другой, он снова и снова спрашивал себя, что означает для него это письмо. Что может означать. Неужели есть шанс что-то вернуть?

Он кусал свои губы, пока снова не пошла кровь.

Как он старался забыть прошлое! Первые несколько лет у него это очень даже получалось. Он радовался, что вышел целым из этой передряги, поэтому покинуть Б. со всеми его соблазнами оказалось очень легко. Конечно, он с самого начала знал, что Тюрингия не предоставит достойных возможностей такому человеку, как он. Но даже это тогда ему нравилось. Он хотел порвать со всем и по своему почину не искал контактов со… старыми знакомыми.

Мужчина давно уже наизусть выучил содержание письма – десять строк на пахучей бумаге, без обращения, даже без полной подписи. После формального вопроса о состоянии здоровья они сразу же перешли к делу: у них есть планы, лучше всех предыдущих, и им нужен кредитор. И не интересует ли его – Фридгельма Штробеля – возобновление некогда столь полезных связей?

Никто много лет не пытался выяснить, куда он так поспешно скрылся. После отъезда из Б. он просто перестал их интересовать. И только теперь, когда им что-то понадобилось от него, о нем вдруг вспомнили. Губы его скривились в насмешливой улыбке. Как это на них похоже!

Некоторые лица вспоминались с трудом. С тех пор прошло слишком много времени, но ему хватило тщеславия, чтобы показать своей семье с ее мещанским представлением о морали, что он способен на большее, нежели… Торговец все еще вздрагивал, стоило ему вспомнить все оскорбления, которыми его тогда осыпали. И действительно: за те десять лет, на протяжении которых он был скупщиком в Зоннеберге, он заработал больше денег, чем его отец за всю свою долгую и честную жизнь. Но кого это интересует? Для семьи он перестал существовать, никто не спрашивал о нем – а значит, никто не знал, каким он оказался успешным дельцом. Так что ему дали все эти деньги?

Он стал лавочником. Связанным по рукам и ногам.

Мужчина окинул взглядом стены, которые словно грозили обрушиться на него. Пленник деревянных игрушек, стеклянных изделий и другой никому не нужной мишуры. Клиенты стали сторожами его темницы, из которой нельзя было сбежать даже на пару дней.

Он несвободен.

С его окровавленных губ сорвался презрительный смешок. Этого они, конечно же, не могли знать! В их кругах он был известен как человек, всегда получавший то, чего ему хотелось.

В душе шевельнулась тяга, о которой он давно успел позабыть. Мысленно он снова прошел по извилистой, обрамленной густой буковой изгородью дорожке, ведущей к большим деревянным воротам. Постучать три раза, немного подождать, постучать два раза, немного подождать, постучать в последний раз – и тогда открывались ворота к счастью. Штробель схватился руками за горло, задыхаясь от нахлынувших чувств.

Интересно, там все по-прежнему? В письме говорилось, что перестройка идет полным ходом. Упоминались и другие кредиторы. Интересно, участвует ли в этом кто-то из его знакомых?

«Однако какая разница? Этот вопрос не должен занимать меня», – приказал он себе. Конечно, у него имелись необходимые средства – в них он никогда не испытывал недостатка! Но разве можно бросить на произвол судьбы свой магазин, рискуя потерять клиентов, которые перебегут к конкурентам?

Что-то теплое капнуло на руку. Штробель удивленно посмотрел вниз. Кровь. Он прикусил губу так сильно, что кровь хлынула ручьем.

Мужчина быстрым шагом направился в ванную, промокнул губы полотенцем, затем взял в руки расческу, но, вместо того чтобы провести ею по волосам, уложенным в аккуратную прическу, он вдруг застыл.

Интересно, о каких планах идет речь?

Лично он не мог представить себе ничего, что могло бы превзойти былое. С другой стороны, от них можно ожидать чего угодно…

Торговец судорожно сглотнул, осознав, что ради визита в Б. готов сейчас на все что угодно.

19

– Поверить не могу! – Голос Иоганны срывался. – Миска яблок и доброе слово! – Она покачала головой. – «Работа в моей мастерской – главный подарок для вас в этом году!» – передразнила она Вильгельма Хаймера. – Наверное, это мы должны были что-то подарить ему, только из чувства благодарности!

– Но ведь нам действительно повезло, что у нас есть работа и хоть какие-то деньги!

Иоганна покосилась на Мари.

– Теперь ты затянула ту же песню, что и Гризельда, она только и говорит, что о благодарности! Я вас не понимаю! – Она стукнула кулаком по столу. – Нельзя считать, будто Хаймер дает нам что-то просто так! Он получает от нас кое-что взамен: наш труд и наше время. И все это за жалкие гроши! – презрительно фыркнула она. – На одних только мисках с овощами, эскиз для которых придумала Мари, он просто озолотился. И ему не пришло в голову подарить нам на Рождество какую-то мелочь?

Был сочельник, шесть часов. Церковные колокола звали на вечернюю службу, и вообще-то им пора было надевать пальто и идти в церковь. Но с тех пор, как они вернулись домой с работы час назад, ни одна из сестер не встала из-за стола. Горела только одна свеча, они не топили камин, не зажгли лампы. Веселое Рождество!

– Миска яблок. На троих.

– Сколько раз ты собираешься это повторять? – с кислым видом поинтересовалась Рут. – Он наш работодатель, вот и все. Он не обязан дарить нам подарки на Рождество или любой другой праздник.

– Если это так, то почему ты злишься? – спросила Мари.

Рут вскинулась:

– Ах, да мне просто надоело слушать вечное нытье Иоганны!

– Может быть, она злится потому, что ее поклонник оказался таким же скрягой, как и его отец! – неожиданно резко заявила Иоганна. – Миленькую семейку ты выбрала!

– В отношении своей семьи Хаймер совсем не жадный, видела бы ты, сколько всего старик накупил для Евы! Мы… в конце концов, мы ему чужие. Но от Томаса я кое-что получила, и очень даже красивое! – Рут показала сестре язык.

– А где этот подарок? Почему ты нам не показываешь? – вызывающим тоном поинтересовалась Иоганна.

Мари переводила взгляд с одной сестры на другую.

– Неужели вам обязательно ругаться? В конце концов, сегодня Рождество. Если Рут не желает показывать свой подарок, что ж… – она развела руками, – ничего страшного в этом нет! Я прекрасно понимаю, что тебе не хочется этим делиться.

Иоганна пристыженно уставилась на столешницу: сестра права. Она вздохнула. Все это из-за разочарования.

– Извини меня, – тихо сказала Иоганна, потянувшись к руке Рут.

– Оставь меня в покое! – Рут отдернула руку и вдруг громко всхлипнула.

– Что случилось? Рут, ради бога, я ничего плохого не хотела сказать!

Иоганна с тревогой смотрела на плачущую сестру. «Счастливое Рождество, – подумалось ей. – Хоть бы Петер зашел, что ли».

– Это… не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к Хаймерам, – всхлипнула Рут.

Иоганна и Мари переглянулись, им вдруг показалось, что они понимают, почему плачет Рут. Первое Рождество без Йооста.

– Я тоже скучаю по отцу, – прошептала Мари. – Так, что у меня иногда болит в груди.

Рут поглядела на них из-под мокрых от слез ресниц. В полутьме она подошла к своей сумке, достала из нее что-то, а затем поставила на стол.

– Моя миска! – воскликнула Мари. – Как она сюда попала? Какое отношение она имеет к отцу… – И тут же недоверчиво спросила: – Это рождественский подарок Томаса?

На миг в кухне повисла мертвая тишина.

Рут кивнула, снова закрыв лицо руками.

– Красиво, правда? – сказала она и фыркнула.

Прошло мгновение, прежде чем сестры поняли, что Рут не плачет, а смеется.

Смех ее оказался заразительным – истеричным, неконтролируемым и освежающим. Они смеялись, пока не почувствовали на губах соленый привкус слез. И только совсем запыхавшись, девушки умолкли.

Рут повертела миску в руках.

– Он шепчет мне на ухо одно признание в любви за другим, а потом дарит мне вещь, каких в мастерской сотни! «Тебе наверняка будет особенно приятно, потому что ее раскрашивала твоя сестра», – передразнила она Томаса. – Я даже не знала, что сказать. Нет, мне нравится, как ты рисуешь, пойми меня правильно, – произнесла она, обращаясь к Мари. Та только рукой махнула. – Просто… почему-то я ожидала большего. Подарка только для меня. Так сказать, в знак его любви. – Казалось, Рут вот-вот снова расплачется. – Он ведь так и не понял, почему я не сошла с ума от радости! Когда мы прощались, он даже немного обижался из-за этого.

– Мужчины! – пренебрежительно фыркнула Иоганна.

И как Рут сама не видит, что этот тупой чурбан не для нее? Что у него нет ничего общего с тем принцем, о котором она прежде мечтала?

Мари сухо добавила:

– Особенно Хаймеры!

И, поскольку плакать им не хотелось, сестры опять принялись хохотать, пока у них не разболелись животы.


Вернувшись из церкви, Иоганна сразу же растопила печь. Затем поставила на стол все, что сумела найти в кладовой: хлеб, масло, стакан меда, стакан сливового мусса от Гризельды. Все, кроме яблок, которые преподнес им Вильгельм Хаймер – так торжественно, словно они были из чистого золота.

– Не смейте мне грустить! – заявила она Рут и Мари. – Как-нибудь переживем этот вечер! – Она насыпала муку в миску, затем добавила два яйца, молоко и перемешала. – Можем сделать блинчики с медом. Или со сливовым муссом! – пытаясь подбодрить сестер, веселым голосом произнесла она.

– Ни елки, ни зеленых веток… – Рут взглянула на табурет, на котором каждый год стояла небольшая елка.

– Откуда мы взяли бы елку? Мы всегда получали ее от Кривляки Пауля, так сказать, в нагрузку к дровам.

– Мы даже не срезали ветки в Варварин день. А их можно было получить бесплатно, – напомнила Мари.

– Верно! – вздохнула Иоганна.

Они были так заняты работой, что забыли срезать в Варварин день несколько яблоневых или вишневых веток для сочельника. Иоганна увидела, что края блина на сковороде начали загибаться. Когда запахло горелым, она поспешно перевернула его.

– Дерево! Варварины ветки! – презрительно фыркнула Рут. – Какой нам прок от дерева, если вешать на него нечего? Вы оглянитесь вокруг! Ни орехов, ни пряников, ни сахарных бубликов – мы бедны, бедны, бедны! – Она разрыдалась.

Вскоре ее плач подхватила и Мари. Иоганна беспомощно смотрела то на блины, то на сестер. Больше всего ей хотелось пойти к Петеру, но оставить сестер одних она не могла. И вдруг, словно прочитав ее мысли, Мари всхлипнула:

– Кстати, почему Петер к нам не заглянул? Раньше он всегда приходил на Рождество.

– Не знаю, куда он подевался. В церкви его тоже не было, однако это ничего не значит. Он никогда не был добрым прихожанином, – отозвалась Иоганна. – Может быть, ему у нас неловко. Один мужчина среди женщин…

– Ты имеешь в виду, это из-за того, что отца теперь нет? – Мари покачала головой. – Петер всегда чувствовал себя неловко в мужском обществе. Иначе он каждый день ходил бы в «Черный орел» вместе с братьями Хаймерами и другими мужчинами.

Иоганна вынуждена была признать ее правоту. Петер всегда с удовольствием проводил с ними время.

– Да придет он…

И девушка широким жестом отправила на сковороду следующий блин.

– Так, теперь давайте наедимся досыта! А о мужчинах я сегодня слышать больше не хочу, разве что о младенце Иисусе!

Рут подняла на нее заплаканные глаза:

– Ты права. Мы, сестры Штайнманн, непобедимы! – Она вынула платок из кармана юбки и шумно высморкалась.

В печи потрескивали дрова.

Из соседнего дома доносилось пение и звуки флейты.

Место Йооста пустовало, как и табурет для елки.

Не слышно было щелканья орехов, на столе не дымились пряники.

– Ну, зато нам тепло! – сказала Иоганна и намазала еще один блинчик сливовым муссом.

20

Никто из сестер не расстроился, когда сочельник остался позади.

Ночью пошел снег, ложась густыми красивыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись земли. Вместо того чтобы укутать землю девственной белизной, мокрый снег превратил дороги в грязные топкие тропы. И теперь, после холодной ночи, земля, разумеется, покрылась гладким, как зеркало, льдом. Для Иоганны и ее сестер такая погода стала лишь очередным подтверждением того, что это Рождество не похоже на другие.

Спотыкаясь, держась друг за друга, девушки поднимались к дому Вильгельма Хаймера по крутой дороге. На Хюттенплац – пустой и заброшенной в это время года – образовались большие ледяные озера.

– Осторожно! – Иоганна придержала Рут за локоть, когда та едва не поскользнулась на льду. Стоял ужасающий холод.

Мари с тоской поглядела на заброшенные печи стекольного завода.

– Вот бы опять начался аврал! – вздохнула она. – Мне не нравится, когда тут царит запустение.

Иоганне тоже хотелось, чтобы поскорее пришла весна. Тогда на Хюттенплац всюду будут лежать дрова для печей мастеров-стеклодувов. Будут кричать истопники, требуя подать им еще дров, чтобы они могли поддерживать высокую температуру, необходимую для плавки стекла. День и ночь, в несколько смен будут работать на стекольном заводе Петер Майенбаум и его коллеги. Мастера-стеклодувы займутся поисками лучшей смеси для своего стекольного сплава, а в это время снаружи можно будет увидеть, как рабочие тянут вязкие комки стекла через всю площадь, чтобы получить длинные тонкие палочки. Из них потом сделают заготовки, необходимые Петеру и другим стеклодувам для работы, – круговорот, повторяющийся на протяжении трехсот лет, с момента возникновения стекольного завода в 1597 году. Мысль о том, что каждая из них является частью этого круговорота, вдруг показалась Иоганне весьма утешительной.

Вчера вечером Петер все же зашел, после того как помог вдове Грюн чинить печную трубу.

– А здорово Петер придумал со стеклянными зверушками, правда? – спросила Иоганна. Ее голос звучал глухо и невнятно из-под шарфа, которым она обмоталась несколько раз.

Чтобы скрасить длительную процедуру подгонки стеклянного глаза для детей, Петер в какой-то момент начал выдувать стеклянных животных для своих маленьких пациентов. С птичкой, собачкой или обезьянкой в руке несчастные малыши ненадолго успокаивались, и Петер мог продолжать работу. Трех таких животных он принес в подарок Иоганне, Рут и Мари. И теперь они стояли на подоконнике, где свет преломлялся в их разноцветных телах.

– Точно! Только я еще не решила, кто мне больше нравится, слон или лев, – отозвалась Мари. – И как он только ухитрился загнуть слону хобот?

– Волнистая грива моего льва тоже великолепна! А какой красивый желтый цвет! Я даже не знала, что на стекольном заводе продаются заготовки такого цвета.

– Я думаю, что он соединил желтую заготовку с оранжевой, – сказала Мари. – Мне кажется, что работать с разными цветами не так-то просто. Когда Хаймер получил заказ на полосатые стаканы, все в мастерской очень ругались!

Иоганна вздохнула, выпустив белое облачко пара.

– Наверняка такие игрушки будут хорошо продаваться. Например, Фридгельм Штробель…

Рут рассмеялась.

– Можешь не продолжать, – перебила она сестру. – Петер делает глаза, и в этом его призвание, тут ничего не изменишь. Он не деньги зарабатывает. К сожалению, – захихикала она. – Если бы наш милый сосед был порасторопнее, возможно, ты давно стала бы госпожой Майенбаум! – Она толкнула Мари в бок.

– Сколько можно! Я устала повторять, что мы с Петером – просто добрые друзья! Госпожа Майенбаум? Это все равно, как если бы я вышла замуж за своего брата! – поморщилась Иоганна. – Кроме того, кто из нас намерен удачно выйти замуж? Уж точно не я. Да, к Петеру я очень хорошо отношусь. Выдувая стеклянных зверушек, он заработал бы в сто раз больше денег, чем помогая раненым солдатам и детям, которым не повезло.


Открыв дверь в мастерскую, Иоганна почувствовала, как все в ней восстает против этого. Больше всего ей хотелось развернуться и… ах, заняться чем-нибудь другим! Чем угодно, только не серебрить или упаковывать надоевшие стеклянные изделия в душной мастерской. Покачав головой, она обратила внимание на то, что сестры на ходу снимают с себя куртки, словно горя нетерпением наконец-то приступить к работе.

Рут прошла мимо стеклодувов, гордо подняв голову, только и сказав «доброе утро», ни к кому конкретно не обращаясь. «Кажется, сестра так и не сумела простить Томасу незатейливый подарок», – подумала Иоганна, радуясь этому. Она обвела взглядом мастерскую в поисках Гризельды, однако не нашла ее. Петер говорил, что у нее в доме было ужасно холодно, – наверное, она простудилась из-за сломанной печи.

Вильгельма Хаймера тоже не было видно. Внезапно Иоганна сама себе показалась лишней. «Что я вообще здесь делаю?» – промелькнуло у нее в голове. Мари уже открыла стоявшие перед ней краски, словно это было в порядке вещей. Рут завела разговор с Евой и, кажется, восхищалась ее новой заколкой. Сара, как обычно, никуда не торопясь, вернулась со склада, неся в руках сложенные друг на друга коробки. А сыновья Хаймера, как всегда, сидели, склонившись над лампами, шипение которых было слышно с порога. Все были заняты работой, кроме нее.

Томас Хаймер обернулся.

– Отец придет позже, он в Зоннеберге, – сказал он, глядя мимо Иоганны.

Увидев, что Рут стоит рядом с Евой, он встал и направился к ней, больше не обращая внимания на Иоганну, так и не сказав, какую работу назначили ей на сегодня.

И что теперь? Иоганна присоединилась к Саре и начала сортировать коробки. Та сказала ей, что вдова Грюн лежит в постели с высокой температурой, и снова погрузилась в глухое молчание. Они работали, пока на столе не осталось места. Поглядев на целую гору коробок, громоздившуюся на полу, Иоганна предложила:

– Этого пока что хватит! Наверняка есть то, чем нужно срочно заняться.

Сара продолжала раскладывать коробки, словно ничего не слышала.

Неужели эта девочка действительно так глупа, или она притворяется? Раздраженная, Иоганна подошла к столику для серебрения. Десятка три стеклянных бокалов словно с нетерпением ожидали, когда она возьмет их в руки. Ну вот!

С новым энтузиазмом девушка поднесла первый бокал к крану, соединенному с резервуаром для раствора серебра, и только после этого заметила, что он пуст – полной была только бутылка с растворителем. Девушка с беспомощным видом уставилась на сосуды с нашатырным, этиловым спиртом и нитратом серебра. Хаймер хранил рецепт раствора в тайне. Только Гризельда знала, что и в каких пропорциях нужно смешать с водой, чтобы получить нужный состав, и когда надо добавить немного глюкозы в качестве восстанавливающего средства. Девушка вынуждена была признать, что стеклянные изделия из мастерской Хаймеров были посеребрены особенно равномерно. В других мастерских, где использовали не такие чистые ингредиенты или неподходящее восстанавливающее средство, серебро выпадало в осадок неровно, оставляя на стекле пустые пятна. Так что у Хаймера были причины делать секрет из своего рецепта, однако в результате этого без него и Гризельды вся работа на серебряной ванне встала.

– Что ты смотришь, как баран на новые ворота?

Иоганна вздрогнула и обернулась. Хаймер! Как этот толстый человек ухитрялся появляться, словно из ниоткуда?

– Я… Нет серебряного раствора, – неуверенно отозвалась девушка.

– А там? – Хаймер показал на Сару, голова которой едва виднелась за горой коробок. – Тебе не пришло в голову помочь ей, вместо того чтобы таращиться на пустую бутыль? Мне кажется, там есть чем заняться! – И, качая головой, он зашагал прочь. – За стояние на месте тебе не платят, госпожа Бабская Мастерская! – Он угрожающе потряс пальцем в воздухе.

Иоганна застыла как громом пораженная, а взгляды остальных жгли ее, словно огнем. Как он смеет отчитывать ее, да еще и совершенно несправедливо!

– Лучше бабская мастерская, чем свинарник! – проворчала она себе под нос.

Хаймер замер:

– Что ты сказала?

Конечно, в этот момент Иоганна могла ответить что-то вроде: «Ничего-ничего, все в порядке». Разумеется, она могла присоединиться к Саре за упаковочным столом, чтобы раскладывать никому не нужные коробки. Но ничего подобного она не сделала.

21

Петер перекрыл кран газопровода. Без пения пламени в комнате тут же повисла парализующая тишина. Садясь к Иоганне за стол, он бросил последний взгляд на пару стеклянных глаз, на которых еще нужно было нарисовать прожилки. Завтра утром их заберет курьер. Наверняка их уже с нетерпением ждут пациенты. Скорее всего, придется работать ночью, чтобы успеть все сделать в срок, но Петеру было безразлично – он нужен Иоганне, пусть упрямая женщина ни за что в этом не признается!

– Не заставляй меня тянуть из тебя клещами каждое слово! Ты действительно так и сказала ему в лицо: «свинарник»?

Иоганна кивнула:

– Я никому не позволю называть меня ленивой! В конце концов, это по его вине мне нечего было делать. Боже мой, да это же правда! Ты бы видел, как он вспыхнул! На миг мне показалось, что он прибьет меня на месте – так он покраснел от ярости.

Петер без труда представил себе эту картину.

– А потом?

– Потом он обозвал меня неблагодарной тварью и все в таком духе. – Девушка пожала плечами. – Неблагодарная, ха! Я сказала ему, что он ничего мне не подарил. Это скорее я ему дарю, причем свое рабочее время! И что у меня нет причин быть ему благодарной, поскольку он воспользовался нашей бедственной ситуацией, чтобы заполучить дешевую рабочую силу.

Петер поднял брови. Это уже не шутки. Неудивительно, что после этого Хаймер вышвырнул ее прочь.

– Ты говоришь в точности как Карл Маркс. Он тоже постоянно только о том и твердил, что рабочих нещадно эксплуатируют.

Иоганна покосилась на него, не зная, не подшучивает ли над ней сосед.

– Не знаю я никакого Маркса. Но, черт возьми, я не позволю себя дурачить! Что бы ты на моем месте делал?

Петер отвел взгляд:

– Честно говоря, даже не знаю. Может быть, помалкивал бы. А может быть и нет. Как бы там ни было, я рад, что мной никто не командует и что я вообще в такой ситуации не оказался.

– Но ты хоть немного меня понимаешь, правда? – с расстроенным видом спросила она.

Петер невольно рассмеялся:

– Что ты хочешь от меня услышать? Не могу же я похвалить тебя за то, что Вильгельм Хаймер тебя вышвырнул, правда?

Иоганне не обязательно было знать, что в глубине души он даже гордился ею. Вот только каковы будут последствия того, что Иоганна лишилась работы? Для них обоих? Этого молодой человек не знал.

Она встала.

– Если еще и ты против меня, то я могу уйти прямо сейчас! – заявила она и подошла к окну, глядя на свой дом. – Рут и Мари набросились на меня, словно фурии, когда вернулись с работы! Рут заявила, что я едва не лишила их хлеба насущного, а Мари обозвала меня вздорной Ксантиппой[5]. – Девушка держалась из последних сил. – Как подло! А я ведь всего лишь сказала правду!

– Иди сюда, присядь! – Петер подошел к печи и достал оттуда горшок, который грелся, пока они разговаривали. – Для начала мы поедим, а потом подумаем, что делать дальше.

Иоганна хотела уже отмахнуться, когда в нос ей ударил запах мясного супа. У нее тут же потекли слюнки. Дома она не съела ни крошки, и только когда Петер поставил перед ней тарелку, девушка поняла, насколько голодна. Она начала хлебать суп еще до того, как сосед присоединился к ней со своей тарелкой. Крупно порезанные зеленые бобы, мясо и картофель плавали в золотисто-желтом бульоне. Он великолепно со всем справлялся – в отличие от нее!

Девушка так резко отложила ложку в сторону, что бульон выплеснулся через край.

Петер поглядел на нее, подняв брови.

– Какая муха тебя укусила? – А когда та не ответила, он продолжил: – Честно говоря, я не считаю, будто произошло нечто ужасное. Мне с самого начала не нравилось, что ты вкалываешь на Хаймера! Такая женщина, как ты, – и этот старый чурбан! – Он покачал головой. – Это не могло не закончиться плохо.

– Возможно, ты прав. – Иоганна бросила на него напряженный взгляд. – Думаю, ссора просто витала в воздухе. Как гроза. Если бы молния не ударила сегодня, то это случилось бы на днях.

Казалось, эта мысль понравилась ей, лицо девушки заметно прояснилось. Она снова взяла ложку в руки и стала есть дальше.

Сейчас! Сейчас – тот самый миг, когда можно спросить еще раз…

– Говорят, от некоторых гроз воздух становится чище… – вдруг услышал он собственные слова. – Кто знает? Быть может, ты найдешь способ помириться со стариком. – Он затаил дыхание.

Иоганна подняла голову.

– Помириться? – непонимающе переспросила она. – Ты ведь не думаешь, что я приползу к нему и буду умолять дать мне работу? Уж лучше умереть с голоду! – Она отодвинула тарелку в сторону.

Только теперь он протянул руку через стол и взял ее ладонь в свою.

– Иоганна, иди ко мне, в мою мастерскую! – Ее пальцы тут же напряглись. – У нас с тобой отлично получается работать вместе, ты же знаешь.

Но девушка не реагировала. Он отпустил ее руку.

– Ах, Петер! – Иоганна смотрела на него забавным и в то же время отчаянным взглядом. – Конечно, это очень щедро с твоей стороны, но на самом деле я ведь тебе не нужна. Ты давно уже устроил свою жизнь самостоятельно.

Петер вдруг увидел свой дом ее глазами: узкая комната всего с двумя окнами на передней и задней стене. Простой верстак со стеклянными глазами, глядевшими на него со стойки. Кухонная ниша со столом, за которым он принимал и своих пациентов. И в самом дальнем углу – кровать, где валялось старое лоскутное одеяло, сшитое еще его матерью. Проклятье, почему он не может предложить ей большего!

– Ты называешь это «хорошо устроился»? Да это же совершенно запущенный дом холостяка. Женская рука могла бы сотворить чудо – и любовь…

– Значит, я должна помочь тебе украсить дом, – с сарказмом заявила она. – Думаешь, ни на что большее я не способна? – Иоганна горько рассмеялась. – Судя по всему, только наш собственный отец не считал нас, девушек, глупыми гусынями!

– Чушь! – Петер почувствовал, как его захлестнуло недовольство. Почему она всегда все усложняет? – Может быть, я неправильно выразился. Ты прекрасно знаешь, что я о тебе хорошего мнения. Но дело не в этом. Я хочу сказать… ты и я… – Он поглядел на нее и замолчал.

Это бесполезно. Судя по выражению лица Иоганны, она давным-давно все решила. Он не знал, что происходит у нее в голове, но о нем она точно не думала!

– Просто забудь о том, что я сказал! – Он отмел собственное предложение и махнул рукой, словно подчеркивая это. – Ты права, я и сам могу перестроить свою мастерскую. И производство стеклянных зверушек, которым я хотел заняться с нового года, я сумею наладить сам.

Он заметил, что Иоганна насторожилась. На миг ему показалось, что его разочарование не так уж велико. Она еще удивится, когда он начнет неплохо зарабатывать, продавая стеклянных животных!

– Да, я и сам справлюсь! И ты наверняка тоже! – По его лицу никто бы не догадался, чего ему стоили эти слова, в которых он на самом деле был совсем не уверен.

Как, ради всего святого, может справиться одна безработная женщина? Но Петер понимал, что битва проиграна. Он понимал также, что заставить Иоганну невозможно: либо однажды она придет к нему сама, либо не придет вообще.

Молодой человек изо всех сил пытался не обращать внимания на гулкий стук в груди и вместо этого направился к шкафу, а затем вернулся к столу, неся в руках два стакана и бутылку вишневой наливки.

– За Новый год пить еще рано, но за лучшие времена – можно!

Он протянул Иоганне полный стакан. Игнорируя ее удивленный взгляд, он поднял свой стакан, словно собираясь выпить с приятелем.

Иоганна улыбнулась – впервые за сегодняшний день. Взглянув в глаза друг другу и подняв стаканы, они почувствовали, что неловкости между ними как не бывало.

22

– Лучшего момента, чтобы начать работать у меня, ты и придумать не могла! – Фридгельм Штробель улыбался Иоганне, стоя на лестнице. – В конце года я провожу инвентаризацию, и ты познакомишься со всеми изделиями, а мне не придется специально доставать их из шкафа.

Иоганна кивнула. Когда через два дня после Рождества она постучала в двери зоннебергского скупщика и спросила, в силе ли еще предложение, которое он сделал ей осенью, она надеялась, что он разрешит ей приступить к работе с нового года, и совершенно не была готова к тому, что он велит приходить на следующий же день. Однако затем она поняла, что инвентаризация пойдет ей на пользу. Вскоре ей действительно начало казаться, что она хорошо знает лавку Штробеля. Но, чтобы не выглядеть заносчивой, она произнесла:

– Надеюсь, я не забуду потом, где что лежит.

Однако каждый ящик, каждая коробка, которыми она занималась до этого момента, без труда всплывали перед ее внутренним взором: она помнила, где лежат стеклянные вазы, а где подсвечники.

– От этого есть средство! – Штробель спустился с лестницы. – Когда мы займемся следующим шкафом, я начну вести список, а ты будешь проводить инвентаризацию ящиков. Я уверен, что таким образом все будет запоминаться намного лучше. Кроме того, заодно научишься лазать по лестнице. – Он захихикал. – Говорят, дамам это нелегко дается.

Иоганна с сердитым видом вручила ему списки и карандаш, а затем подтянула лестницу чуть ближе к следующему шкафу.

– У меня голова не закружится, если вы это имеете в виду.

Взбираясь по лестнице, она почувствовала, что по коже у нее побежали мурашки. Не собирается же он заглядывать ей под юбку? Девушка украдкой оглянулась – похоже, Штробель был увлечен своим списком, но на лице у него блуждала весьма странная улыбка. Иоганна перевела дух. «Вообще-то здесь довольно высоко». Она ухватилась за полку.

– Хорошо. Начнем с фарфоровых баночек. – В голосе Штробеля снова зазвучали деловые нотки, которые Иоганне нравились больше, нежели тот восторг, с которым ее встретил новый работодатель.

Девушка попыталась вынуть ящик и с удивлением обнаружила, что это не так-то просто. Заглянув внутрь, она увидела причину: ящик был доверху заполнен фарфоровыми баночками.

– Они же просто восхитительны! – вырвалось у нее.

Она вынула из ящика первую попавшуюся баночку, которая была сделана из такого тонкого фарфора, что казалась прозрачной. На крышечке была нарисована сцена охоты, стенки украшены листьями винограда и плюща. Вот бы Мари увидела эти рисунки!

– Ну что? Сколько? – послышался снизу нетерпеливый голос.

Иоганна поставила баночку на место и начала пересчитывать лежавшие в ящике предметы.

– Три штуки номера шесть восемь девять, пять штук номера шесть девять ноль. – Она закрыла ящик и открыла следующий. Другие баночки, на этот раз из ажурного фарфора, только и ждали, когда их занесут в список. – Две штуки номера шесть девять один. Четыре штуки номер шесть девять два.

Когда Иоганна привыкла к высоте, дело у нее пошло так же быстро, как прежде у Штробеля.

Закончив с фарфоровыми баночками, Иоганна обернулась к нему, насколько это было возможно.

– А если у вас появятся новые фарфоровые баночки, как вы будете их принимать, какие присваивать номера?

Номера, начинавшиеся с семерки, были заняты для стеклянных графинов, об этом она знала – утром их уже пересчитывали.

Скупщик поднял голову, оторвавшись от списка.

– Ты умеешь мыслить, мне это нравится… – задумчиво отозвался он.

Снова эта улыбка на его губах, совершенно не понятная Иоганне. Девушка попыталась убедить себя, что та выражает доброжелательность. Или он смеется над ней? Ответ Штробеля отвлек ее от размышлений:

– Если будут еще фарфоровые баночки, мы начнем с номера шесть девять ноль, но добавим к нему четвертую цифру после ноля. – Он хлопнул в ладоши. – Так, на сегодня достаточно. Остальным займемся в понедельник. Нужно будет подвести окончательный итог, чтобы клиенты могли рассчитываться вовремя, начиная с нового года.

Иоганна проследила за его взглядом и увидела часы на стене.

– Быть не может, уже шесть часов! Как быстро летит время за работой! – Особенно когда работа такая интересная, как эта.

Мысленно ликуя, Иоганна спустилась с лестницы и сняла передник.

– Ты уверена, что хочешь идти домой? Как я уже говорил, твоя комната сохраняется за тобой и на воскресенье… тем более сейчас, зимой, – бросил Штробель через плечо.

Как обычно, он сложил инвентарные списки в сейф, ключи от которого всегда носил с собой на длинной цепочке.

– Нет, мне нужно домой, к сестрам!

Иоганна не собиралась встречать Новый год в одиночестве! Или он воображает, что она сядет с ним за стол? Девушке не терпелось вернуться в Лаушу. Рут и Мари наверняка хотят знать, как прошла ее первая неделя в Зоннеберге. А Петер! Ха, вот они удивятся, когда узнают, какая она молодец!

Кроме того, если она срочно не поделится новыми впечатлениями, то просто лопнет, это уж точно!

Штробель как раз собирался захлопнуть толстую дверь сейфа, когда Иоганна откашлялась.

– Да? – обернулся он к ней.

– Мое жалованье. – Девушка с трудом заставила себя произнести эти слова. Как это унизительно! Но она твердо решила в будущем жестко требовать то, что ей причитается.

Штробель рассмеялся.

– Боже мой! Чуть не забыл о самом главном! – Он покачал головой. Колени у него хрустнули, когда он присел, пытаясь достать что-то из глубин сейфа.

Иоганна стояла, в напряжении заламывая руки. Вот и настал час истины. Хотя она еще в первый день договорилась со Штробелем относительно того, что он будет выплачивать ей жалованье каждую неделю, а не раз в месяц, но ей не хватило дерзости узнать его размер. Позже Иоганна рассердилась на себя за робость – если она опять взорвется, как в случае с Вильгельмом Хаймером, то винить в этом будет некого.

– Вот! – Фридгельм Штробель снова поднялся и вложил ей в руку горсть монет. – Десять марок за первую неделю, и это означает, что в месяц ты будешь получать сорок марок. – Увидев, что она растерялась, он добавил: – По окончании испытательного срока я, разумеется, подниму тебе зарплату. При условии, что мы сработаемся. – И он снова натянуто хихикнул.

Иоганна судорожно сглотнула. Десять марок в неделю. Сорок марок в месяц. По окончании испытательного срока – больше. Дома ей не поверят! Девушка закусила губу, чтобы не закричать от радости. Пусть Штробель не думает, что деревенская девушка бросится ему в ноги от счастья. Хотя она едва не сделала это…

– А сколько продлится испытательный срок? – вдруг поинтересовалась она.

Штробель подошел к прилавку и заглянул в календарь на следующий год.

– Думаю, полгода, если это тебя устроит, и тогда твой испытательный срок закончится двадцать пятого июня, – он ткнул пальцем в дату.

Иоганна кивнула, чувствуя себя глупо.

– Желаю вам счастливого Нового года, – вежливо произнесла она.

Ей очень хотелось, чтобы ее первая рабочая неделя закончилась хорошо. Взявшись за ручку двери, она еще раз обернулась. Штробель как раз потушил лампу, и она едва разглядела в темноте его силуэт.

– Спасибо, что взяли меня на работу, – брякнула она и тут же закрыла за собой дверь.


Штробель с улыбкой поглядел ей вслед. Иоганна Штайнманн.

Он и не думал, что старый год преподнесет ему такой подарок. Подарок, ха! Идеальное стечение обстоятельств.

Вместо того чтобы закрыть магазин и вернуться в свою квартиру, он сел на предназначенный для клиентов диван. С этой непривычной позиции он с гордостью окинул взглядом комнату… Если подумать, она выглядит довольно внушительно: не убогие дощатые полочки, как у его коллег, а самое настоящее красное и палисандровое дерево. Паркетный пол, который он специально заказывал в Южной Германии…

Вспомнилось письмо из Б. и то, с какой ненавистью он думал тогда о своем деле. Разве не он называл его оковами, кандалами, колодкой на ноге? «Все прошло, все забыто», – ликовал он. Теперь, когда он собирался превратить Иоганну в надежную ассистентку, все становилось только вопросом времени. Может быть, он – зная, что магазин в надежных руках, – сможет иногда уезжать отсюда на недельку-другую? Если нет, то самое позднее летом он примет приглашение из Б.

Иоганна оказалась расторопной девушкой. Впрочем, иного он и не ожидал. Умная голова и пара работящих рук у нее точно есть. Все остальное – элегантность, уверенность в себе и некоторая искушенность – приложится, об этом он позаботится. Пройдя его школу, она сумеет справиться с любыми клиентами – наглыми, нерешительными или просто трудными. Конечно, иностранных языков она не знает, что всегда будет ее недостатком, но это и требуется не всегда. Две-три фразы на английском или французском – ровно столько, чтобы поздороваться, – она точно выучит.

Иоганна Штайнманн.

Она не такая, как все остальные. Владелец лавки провел языком по губам. Может быть, обучить ее не только навыкам ассистентки… Задумавшись, он прикусил губу. Иоганна Штайнманн подобна необработанному драгоценному камню. Хорошие исходные данные, возможно, даже самые лучшие. Но не более. И ему предстоит решить, во что превратить ее. Он мог лепить ее, отшлифовать до идеального состояния. В тишине магазина послышалось хихиканье. Он – ювелир, а Иоганна – его бриллиант. Возможно, любой другой подумал бы, что ему важен блеск. Самый обычный стекольщик способен добиться блеска. А для него, Фридгельма Штробеля, важно кое-что иное: края и боковые грани.

Если он захочет, Иоганна станет милым дополнением к его визиту в Б.

Но хочет ли он этого?

Подобно тому, как знаток вин перекатывает на языке каплю хорошего вина, смакуя ее, он играл с этой мыслью – еще не зная, какое примет решение.

23

Как хорошо снова оказаться дома!

Увидев, как Рут ставит на стол одно блюдо за другим, а затем достает бутылку вина, Иоганна невольно вспомнила историю о блудном сыне. Иоганна даже представить себе не могла, когда сестра успела все это приготовить.

– Мне неловко, что вы так суетитесь ради меня. Хотите верьте, хотите нет, но в Зоннеберге есть еда!

– Да, но после долгой дороги пешком ты наверняка проголодалась и замерзла. Да и Петер, пожалуй, тоже, верно?

Рут подвинулась ближе к Мари, протягивая гостю корзину с хлебом.

– Большую часть пути я проехала на телеге угольщика, до самого Штайнаха. И потребовал он гораздо меньше, чем стоит билет на поезд. Он предложил подвозить меня каждую пятницу, если захочу, – рассказывала Иоганна. – Но мне очень приятно, что ты меня ждал, – обратилась она к сидевшему рядом с ней Петеру. – Откуда ты знал, когда я приеду?

Тот пожал плечами:

– Рабочий день в Зоннеберге не длиннее, чем в Лауше, верно? – Он не стал говорить о том, что больше часа простоял на краю деревни.

– Чуть не забыла! – Иоганна вскочила и схватила свою сумку. – Я кое-что принесла.

– Селедка! – всплеснула руками Рут. Она вырвала банку из рук Иоганны. – И ты только сейчас о ней вспомнила? – Рут выудила вилкой сначала одну, а затем другую рыбину. – Почти как раньше…

На миг ее замечание повисло в воздухе, словно облачко пара. В комнате воцарилась тишина. Думать о Йоосте Штайнманне было по-прежнему больно.

Петер откашлялся.

– Ну расскажи наконец, каково тебе в Зоннеберге?

Иоганна усмехнулась, поглядев на Петера и сестер.

– Хорошо, – ответила она, не зная, что добавить.

– Что значит «хорошо»? – воскликнула Мари. – Мы хотим знать все! Где ты живешь? Как работается со Штробелем? Каков распорядок дня? И еще, еще, еще… – Она все ближе и ближе склонялась к Иоганне, сидевшей на другом конце стола.

Словно защищаясь, та подняла руки:

– Я поняла, поняла. Что ж, рассказываю: утром я встаю в семь часов. Потом…

– Ты встаешь в семь часов, – сухо перебила ее Рут. – А кто тебя будит? – Она подмигнула Мари.

– Никто! Теперь, когда мне не на кого положиться, я научилась просыпаться самостоятельно, хоть это все еще непросто. – Она поморщилась.

– По-твоему, это я виновата в твоей утренней сонливости? – обиделась Рут.

– Не говори глупостей, – улыбнулась Иоганна.

Мари отмахнулась – этот разговор происходил уже не впервые.

– А потом? Что ты делаешь потом? И как выглядит твоя комната?

– Комнатка у меня маленькая, но очень красивая! Там есть кровать с настоящим пуховым одеялом. Окно выходит во двор, и под ним стоят стол и стул. Стены оклеены обоями с бело-голубым рисунком. Потом… там есть еще зеркало, а каждое утро экономка приносит мне миску теплой воды, чтобы я могла умыться в комнате.

– Значит, у него и экономка есть, – с завистью вздохнула Рут.

Иоганна решила пока не упоминать о лавандовом мыле, которое пахло просто бесподобно.

– Эта Сибилла Штайн – полная противоположность Эдельтрауд. Тощая, как коза, может быть, чуть старше меня. Живет по соседству, приходит каждое утро около шести, разводит огонь на кухне, греет воду, готовит завтрак. Между этими занятиями заглядывает на склад, открывает ставни, зажигает лампы, и, когда мы приходим, там уже совсем светло.

– А Штробель? Где он спит?

– Его квартира на втором этаже, но я там никогда не была. Моя комнатка сразу за складом, рядом с кухней.

– Ну и хорошо. Мне не нравится, что ты ночуешь в доме с чужим мужчиной! – Глаза Петера сверкнули.

Рут усмехнулась:

– Ты что, ревнуешь? Честно говоря, мне тоже было бы не по себе.

– Первые две ночи на душе у меня было неспокойно. В конце концов, я никогда в жизни не спала в комнате одна! Прислушивалась к каждому шороху, – призналась Иоганна. – Но, в принципе, ничего такого в этом нет! Почти все служанки и горничные ночуют у своих работодателей.

Она пожала плечами. Девушка и сама не предполагала, что сумеет так быстро привыкнуть к чужой комнате с чужими запахами и звуками.

– И многих служанок прогоняют потом с большим животом!

– Петер! – Мари покраснела. Рут захихикала.

– Но ведь это правда! Лучше обсудить все сейчас, чем потом расхлебывать! Йоост много лет оберегал вас, как наседка, присматривал, чтобы ничего не случилось. Поэтому неудивительно, что вы знаете о жизни меньше, чем любая другая женщина. Наверное, ты даже не заметила бы, если бы Штробель задумал на твой счет что-то нехорошее.

Иоганна покачала головой:

– Глупости. Ты считаешь меня настолько наивной? Если бы у Штробеля на уме было что-то дурное, я бы это поняла. Но он достойный человек, лучше и быть не может! – Иоганна решила не говорить, что все же чувствует себя неловко в его присутствии. – Кроме того, у меня есть ключ, и я каждую ночь запираю комнату на замок. Мне сам Штробель посоветовал! Сказал, что однажды глупые мальчишки вломились к нему на склад. И, если вдруг что-то подобное произойдет снова, со мной ничего не должно случиться. – Она окинула взглядом сидевших за столом. Этого ведь будет достаточно для доказательства порядочности Штробеля? – Итак, – продолжала она, – за завтраком Штробель всегда читает газету и со мной не разговаривает. А мне и не надо!

Все рассмеялись.

– Как только пробьет половина восьмого, он складывает газету. Это знак того, что начинается рабочий день. Хотя на этой неделе магазин был закрыт для клиентов, мы трудились не покладая рук.

Иоганна принялась описывать процесс инвентаризации. Когда она рассказывала о содержимом ящиков и коробок, глаза у Рут заблестели:

– Гребни ручной работы, роговые заколки и пудреницы… Похоже, магазин Штробеля – это самая настоящая сокровищница! Я многое отдала бы за то, чтобы хоть раз, хоть недолго попользоваться такой красотой!

«Как только отложу немного денег, куплю Рут какую-нибудь мелочевку», – решила Иоганна. Может быть, Штробель продаст ей что-нибудь со скидкой?

– Вот бы ты удивилась, если бы увидела те разрисованные фарфоровые изделия! – обратилась она к Мари. – Только теперь я вижу то, что делают изо дня в день другие стеклодувы. И кое-какие вещи выглядят просто потрясающе, говорю вам! – Она выпрямилась. – Но теперь рассказывайте вы: что у вас новенького?

Рут и Мари переглянулись.

– Кажется, Хаймер не злится на нас из-за истории с тобой. По крайней мере, ведет себя как обычно. И работа все та же! – Рут пожала плечами. – Что еще? Ничего.

Пока рядом сидел Петер, Рут не собиралась ничего рассказывать о Томасе.

– Как Гризельда? – спросила Иоганна.

– Она все еще болеет. Целую неделю без работы, денег ей наверняка не хватает!

– Вдова Грюн привыкла довольствоваться малым, – произнес Петер. – Даже когда был жив ее Йозеф, в доме денег почти никогда не водилось. Он ведь все в «Черный орел» относил.

– Вот уж чего не хватало, так это мужа, который пьет, вместо того чтобы кормить семью! – возмутилась Рут.

Петер открыл рот, но проглотил вертевшиеся на языке слова.

– Если хочешь знать мое мнение, то нельзя сказать, чтобы Томас не пил, – съязвила Мари.

– Но это же совсем другое! Он целый день сидит над лампой, и ему хочется пить, вот и все. Как можно сравнивать его с пьяницей! – взвилась Рут, словно ее укусили.

– Лично мне кажется, что все Хаймеры пьяницы, – презрительно заявила Мари. – Отец ни капли пива за работой не пил. И вечером – только половину того, что вливают в себя Хаймеры. От них порой с самого утра воняет пивом – просто невыносимо!

– Лично я считаю, что несправедливо не платить Гризельде жалованье только потому, что она больна. В конце концов, она ведь не виновата, что так вышло! – заявила Иоганна, пытаясь помешать перепалке перерасти в серьезную ссору. – Хаймер не обеднел бы, если бы выплатил ей часть недельного заработка.

– Еще чего захотела! Какой ему от нее прок, если она больна? Никакого! Так что и платить не нужно, – возмутилась Рут, словно речь шла о ее деньгах.

– Может быть, она заболела не из-за сломанной печи, а из-за работы? – возразила Иоганна. – У меня часто болела голова от того, что серебряный раствор жутко вонял.

– Подожди, скоро у тебя голова от расчетов болеть будет! – пошутил Петер.

Мари хлопнула в ладоши:

– Хватит вам уже! Хотя минувший год был и не самым лучшим, но не будем тратить его последние часы на ссоры. От этого в новом году будут одни только неприятности! – И она демонстративно протянула Иоганне кусок хлеба.

Намазывая хлеб маслом, Иоганна лихорадочно размышляла, какую тему для разговора можно выбрать, чтобы избежать споров.

24

Первый урок, который выучила Иоганна у Фридгельма Штробеля, гласил: «Продавать – это искусство!»

И в первый же день нового года она заподозрила, что торговля – это нечто большее, чем обмен товара на деньги. Однако лишь спустя некоторое время она осознала, что Штробель – настоящий мастер своего дела.

Скупщик знал всех своих клиентов по имени, знал, какими делами они занимаются, что ищут. У него был настолько индивидуальный подход, что он каждый раз подбирал другие слова и менял тон голоса в зависимости от личности собеседника. Бывали клиенты, которым он так цветисто расписывал изделия, что Иоганна едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться во все горло. С другими он практически не уделял внимания внешнему виду предметов, зато распространялся о том, как прекрасно продается этот товар и какие можно устанавливать цены. Клиентов, которые знали, чего хотят, он не торопил с выбором, а нерешительных буквально подталкивал. В конечном итоге в списке заказов оказывались именно те товары, которые желал продать скупщик, но все были довольны и сделкой, и консультацией. Иоганна не уставала удивляться.

Незаметно поглядывая на Штробеля через плечо на протяжении первых недель, она вскоре запомнила имена и лица посетителей. Его навыки общения с клиентами повергали ее в священный трепет, и девушка не знала, чем сумеет ему в этом помочь. Когда звенел колокольчик у двери, она старалась по возможности незаметно шмыгнуть в дальнюю часть комнаты, начинала заполнять там какие-то списки, вытирать пыль и выходила вперед только тогда, когда Штробель звал ее, – впрочем, он так поступал почти всегда. И всякий раз сердце едва не выпрыгивало у нее из груди.

– В чем дело? Неужели у тебя есть причины прятаться, словно мышь? – раздраженно поинтересовался он на третий день, когда она робко подошла к прилавку. – Ты – моя ассистентка, так и веди себя как подобает!

Волосы на затылке у Иоганны тут же встали дыбом, словно иглы у ежа, в душе вскипела смесь упрямства, страха и неуверенности.

– И как же должна вести себя ассистентка? – довольно едким тоном поинтересовалась она.

На лице Штробеля вновь появилась эта непонятная улыбка:

– Она ассистирует.

Иоганна встретила его пренебрежительный взгляд, упрямо подняла подбородок и сжала губы. Лучше умереть, чем спросить, как выглядит это «ассистирование»! Вместо этого после следующего звонка она вышла вперед, чтобы поздороваться и пожелать доброго утра клиентам, как оказалось, коммерсантам из Гамбурга. В то время как Штробель пожимал им руки, она подошла к столику, где лежал каталог, и принялась ухаживать за гостями, пока они рассаживались. Задумавшись на миг, не относится ли разговор о погоде к «ассистированию», она решила все же не заводить его. По знаку Штробеля она принесла каталог стеклянных изделий и положила перед старшим из гостей, предположив, что командует он. Кроме того, она все время улыбалась. Это было сложнее всего, поскольку девушка при этом чувствовала себя глупо. Но господам, похоже, понравилось, поскольку, когда она добралась до вазочек для сладостей с золотой каймой, старший из клиентов обернулся к ней и поинтересовался ее мнением о них. Иоганна не знала, сделал ли он это из вежливости или проявил искренний интерес и можно ли вообще высказывать свои мысли. Она неуверенно посмотрела на Штробеля, но, вместо того чтобы помочь ей, он демонстративно уставился на свои обкусанные ногти. Может быть, он ждал чего-то другого? Однако, перестав метать разъяренные взгляды на работодателя, девушка решила сосредоточиться на содержании предыдущего разговора.

– На вазочки с золотым ободком мы уже приняли несколько заказов, кажется, их быстро раскупают. Но… – Она на миг умолкла. – Если позволите предложить… – Младший из клиентов упоминал, что во время прошлого рождественского сезона слишком яркие цветочные вазы совершенно не пользовались спросом и теперь пылились на полках. – Я бы порекомендовала эти простые вазы, – Иоганна указала грифелем на соответствующий рисунок в каталоге. – С одной стороны, они элегантные, а с другой – не такие вычурные, как те, с золотым ободком. – Девушка едва сумела скрыть дрожь в голосе.

– Госпожа… – Младший вопросительно посмотрел на нее.

– Иоганна, – прошептала она.

– Госпожа Ханна права. С учетом новой тенденции к простоте у наших clientèle[6], следует воздержаться от покупки барочных золотых украшений, – предложил младший. – Кажется, в этом сезоне en mode[7] скромность.

Старший кивнул.

– Хорошо. Тогда возьмите три дюжины высоких ваз на тонкой ножке, с крышкой, без украшений, – произнес Штробель, делая запись. Затем он перевернул страницу каталога и бросил на Иоганну уважительный взгляд.

Девушка поглядела на него, насмешливо скривив губы, надеясь, что никто не услышал, как с ее сердца упали огромные валуны.


Следующие недели пролетели незаметно. Вскоре Иоганна так увлеклась своим новым ритмом жизни, что уже не представляла, как могла когда-то не работать в Зоннеберге у Штробеля. Она радовалась выходным в Лауше, наслаждалась каждой минутой, проведенной в обществе Рут и Мари, однако всякий раз с нетерпением ждала понедельника. У Штробеля один день был не похож на другой. И, хотя она постоянно училась, Иоганне временами казалось, что она ужасно глупа и невежественна, хотя и умеет это тщательно скрывать. Может быть, все дело было в ее показной самоуверенности, заставлявшей Фридгельма Штробеля полагать, что она, несомненно, справится с любой поставленной задачей. Поначалу Иоганну бросало в холодный пот, если он – как тогда, с купцами из Гамбурга, – бросал ее на произвол судьбы, но проходила неделя за неделей, и неуверенность девушки таяла. Штробель ее все время подбадривал, хотя и делал это так, что Иоганне становилось не по себе.

– Клиенты как шлюхи, – однажды заявил он. – Готовы быть со всяким. Если не заберешь их ты, это сделает кто-то другой. – При этом он строго поглядел на Иоганну. – Ты можешь позволить себе с ними все, именно все – кроме одного: отпустить их, не заключив сделку.

Слова эти прозвучали с таким пафосом, что Иоганна не осмелилась спросить его, каковы будут последствия подобного поведения. Однако же это совсем не означало, что она вообще не осмеливалась задавать вопросы. Совсем наоборот: замечая какую-то особенность сделки, она обязательно расспрашивала Штробеля о ней.

– Почему вы просто взяли и отложили резные деревянные ложечки, которые так понравились господину Халльвегеру? Он наверняка купил бы дюжины две, не меньше, – поинтересовалась она, стоило вышеназванному торговцу из Констанца выйти из магазина.

Казалось, Штробель обрадовался ее вопросу. Он ответил:

– Продавать – это значит постоянно давать и… – последовала драматическая пауза, – брать!

Увидев недоумение на лице Иоганны, он добавил:

– У клиента ни в коем случае не должно возникнуть чувство, что все только его и ждут, и его денег тоже, – усмехнулся скупщик. – Если же я сумею представить дело так, что мой товар стоит больше, чем его деньги, то он превратится в смалец в моих руках: станет мягким и податливым. – Он хитро поглядел на Иоганну. – Зачем продавать ему дурацкие деревянные ложки, если он с удовольствием потратит намного больше денег на дорогие, из перламутра?

Шлюхи! Смалец в его руках! Бррр! Конечно, сравнения у него были запоминающиеся, но Иоганне хотелось, чтобы он использовал не столь омерзительные образы. Девушка не знала, что на нее так повлияло – то ли его купеческий талант, то ли его грубые сравнения, – но она стала пытаться оценить покупателя уже с порога. Этот человек быстро принимает решения? Ищет дешевый товар или элегантные штучные изделия? Будет разговаривать с ней или высокомерно игнорировать? Чем дольше она играла в эту игру, тем чаще оказывалась права в своих предположениях.


Хотя работа ее не была тяжелой физически, к вечеру Иоганна так уставала, словно целый день ворочала камни. Обычно магазин закрывался около семи, и они шли на кухню. Там Сибилла Штайн оставляла им ужин, прежде чем уйти домой: холодные блюда, хлеб и вино. Поначалу Иоганна всякий раз отказывалась, когда Фридгельм Штробель поднимал кувшин. Девушка не привыкла к алкоголю и боялась, что опьянеет. Однако, поскольку он не прекращал своих попыток, однажды вечером она позволила ему налить себе полстакана.

– Ну, как тебе этот добрый напиток? – поинтересовался Штробель, едва она сделала глоток.

– Кислый. – Иоганна решила быть честной. Штробель не пришел в ужас и не разозлился, и она добавила: – И у него какой-то древесный привкус. – Она отпила еще. – Но в целом довольно неплохо, – неуверенно произнесла она, чтобы не показаться невежливой.

Скупщик откусил заусеницу со своего пальца и насмешливо скривился:

– Есть вещи, дорогая Иоганна, которые раскрываются только со второго раза.

Он передал ей через стол графин с водой.

Иоганна с благодарностью приняла сосуд. Она не думала, что вино понравится ей больше, если она будет пить его чаще, но решила об этом не говорить.

С этого дня Штробель наливал ей полстакана вина, не спрашивая ее согласия. И действительно, Иоганна и оглянуться не успела, как постепенно привыкла к этому вкусу.

Не только вино разнообразило ее меню: вместо привычной ей простой еды, вроде хлеба с салом и разнообразных блюд из картофеля, у Штробеля на стол подавали незнакомые Иоганне паштеты и сорта сыра, внешне совершенно неаппетитные. Штробель объяснял ей, что это печеночный паштет с трюфелями или сыр с голубой плесенью из козьего молока, но его слова мало что проясняли: ради всего святого, что означает «с трюфелями»? А голубую плесень ей вообще не хотелось пробовать. Вспоминался густой суп у Хаймера, который приходилось есть из общего горшка. Там тоже, как и здесь, ей приходилось заставлять себя взять хоть кусочек. И она всякий раз удивлялась, когда непривычные блюда оказывались очень вкусными.

– Вино очень хорошо подходит к запеканке из дичи, – заметила она как-то вечером. – Его древесный привкус в сочетании с мясным маринадом напоминает о лесе! О диких травах и ягодах, что ли… – неуверенно добавила она.

Штробель рассмеялся:

– Древесный привкус, дорогая Иоганна, вино приобретает из-за дубовых бочек, в которых хранится несколько лет, пока не созреет. Но да, ты права, вместе они создают неповторимый лесной аромат!

Иоганне не понравился взгляд, который он на нее бросил, а также то, что он назвал ее «дорогая Иоганна». Но что поделаешь, таков уж Штробель.

Ужин всегда был коротким. Сразу после него Иоганна ставила тарелки в мойку, а остатки блюд относила в расположенную рядом кладовую. Штробель всякий раз возмущался, говорил, что это должна делать утром экономка, но Иоганна просто не могла все бросить на столе. Идя в свою комнату, она едва не засыпала на ходу от усталости, ноги болели, поскольку ей за весь день не удавалось присесть.

Вскоре она гасила свет и засыпала. «С Зоннебергом, его жителями и магазинами можно будет познакомиться весной», – утешала себя она.

25

В конце концов на прогулку ее отправил именно Штробель.

– Кстати, чем ты обычно занимаешься после ужина? – однажды вечером поинтересовался он.

Иоганна подняла голову над тарелкой с копченой форелью.

– Ничем, – ответила она, накладывая себе свежий хрен.

«В следующую пятницу нужно будет принести Рут и Мари копченую рыбу», – подумала девушка.

– Для меня есть еще работа? Хорошо, я…

Штробель замахал руками:

– Нет-нет, я просто спросил. Я ведь тебе дал ключ от задней двери. Почему бы тебе иной раз им не воспользоваться? В Зоннеберге есть не только мой дом, чтобы ты знала, – с иронией добавил он и развел руками. – Пора тебе познакомиться с окружающим миром – в Зоннеберге он не так уж велик, поверь мне! Почему бы тебе не сходить в кондитерскую? Или не купить себе новое платье? Или что-то еще, что порадует твое сердце? Некоторые магазины работают допоздна. Или тебе не хватает жалованья? Ах, возможно, причина в этом! – Он театрально хлопнул себя по лбу.

Иоганна, нахмурившись, наблюдала за тем, как Штробель встал, подошел к буфету и вернулся с купюрой.

– Вот! Возьми! Поскольку половина испытательного срока уже позади, тебе полагается небольшая премия. Но только… – он спрятал купюру за спину, – если ты купишь на эти деньги что-то для себя, а не отнесешь их в Лаушу, сестрам!


Штробель не только настоял на том, чтобы она приняла деньги, но и отпустил ее с работы в среду после обеда. Поэтому у Иоганны не осталось иного выбора, кроме как с бьющимся сердцем отправиться в путь.

«Тот, кто хочет успешно продавать, должен и сам уметь делать покупки. Только тот, кто понимает тайные желания своих клиентов, может их исполнить. Поэтому считай, что в свободное время ты занимаешься повышением квалификации!» – в ее ушах еще звучали слова Штробеля, когда девушка вышла из магазина. На нее тут же налетели двое прохожих, которые были так увлечены своим разговором, что не смотрели перед собой. Сейчас, в марте, в городе уже появились первые заграничные купцы. Не зная, куда пойти, Иоганна остановилась. Может быть, заглянуть сначала в мелочную лавку, куда она обычно заходила в пятницу, прежде чем идти домой? Нет, Штробель хотел, чтобы она посетила новые для нее магазины.

При мысли о том, что придется войти в незнакомую лавку, девушке стало не по себе. И что сказать? Делать покупки она не умела! Всем необходимым они с сестрами обычно запасались в единственной мелочной лавке в Лауше, где брали и продукты, и темного цвета ткани, из которых потом шили одежду. Госпожа Хубер, которой принадлежал магазин, знала, что у дочерей Штайнманна с деньгами туго, и всегда показывала им дешевые товары, даже не доставая дорогие с полок. Ни Рут, ни самой Иоганне никогда не приходило в голову спросить у госпожи Хубер, что еще есть у нее в шкафах.

Она должна купить себе платье, так сказал Штробель. Иоганна поморщилась. Она ведь даже не знает, сколько стоит платье! Конечно, часть своего жалованья она всегда откладывала, но ей не хотелось тратить сбережения на платья. Каждый грошик, который удавалось отложить, придавал девушке уверенности. Ей совершенно не улыбалось снова остаться без средств, как после смерти отца.

Опасаясь, что Штробель выглянет в окно и увидит, что она все еще стоит у его лавки, девушка тронулась с места. Выйдя на рыночную площадь, Иоганна осмотрелась. На противоположной стороне площади она увидела в витрине белые блузки, юбки и… Неужели там висит в точности такое синее платье, как то, о котором она всегда мечтала? Иоганна невольно подумала о Рут. Та на ее месте ни секунды не колебалась бы! Глаза ее заблестели бы, она направилась бы в магазин, чтобы как можно скорее рассмотреть всю эту красоту.


Пару часов спустя Иоганна стала обладательницей не только синего бархатного платья, которое сидело на ней как влитое, но и ценного опыта: Штробель оказался прав. Оказывается, приятно не только продавать, но и покупать. Как приветлива была с ней продавщица!

Она приносила со склада все новые и новые наряды, чтобы показать их Иоганне. И примерять помогала, рассказывала о достоинствах и недостатках отдельных предметов одежды. Иоганна была уверена, что сделала правильный выбор, купив синее платье, и теперь сгорала от желания поскорее примерить его у себя в комнате. Хозяйка парфюмерного магазина тоже была очень мила с ней, хотя она купила всего лишь два маленьких кусочка мыла для Рут и Мари. И только пожилой господин в магазине канцелярских товаров вел себя несколько грубовато, поэтому она ничего у него не купила. Девушка с раскаянием подумала о том, что всего за несколько часов ее сбережения значительно уменьшились, но, с другой стороны, делать такие покупки она наверняка будет нечасто.

Улыбаясь во весь рот, Иоганна отправилась домой. Как жаль, что с ней не было Рут и Мари!


– Ну, как прошла первая вылазка в мир прекрасных вещей? – в тот же вечер поинтересовался Штробель.

– Замечательно, – спокойно ответила Иоганна.

Она чуть было не надела новое платье к ужину, но Штробель мог, чего доброго, решить, что она вырядилась так из-за него.

Штробель кашлянул.

– Признаю, отличный выбор слов, милая моя! Но такого бывалого человека, как я, тебе не одурачить. Твои глаза так блестят, что я уверен: ты не сумела устоять перед искушением.

Иоганна нахмурилась, но, увидев его ухмылку, тоже невольно улыбнулась:

– Ну ладно, вы меня поймали. Мне действительно понравилось ходить по магазинам!

Выражение лица Штробеля было таким довольным, словно он только что заключил выгодную сделку.

Иоганна на миг запнулась, а затем спросила:

– Почему для вас было так важно, чтобы я сходила за покупками? – Когда он не ответил, она продолжила: – Я хочу сказать, вы ведь мой работодатель. Вы не обязаны быть настолько щедрым в отношении денег и времени…

– Нет, нет, нет! – Штробель в ужасе замахал руками. – Ты же не думаешь всерьез, что я хотел позволить тебе поразвлечься?

Иоганна судорожно сглотнула, испугавшись вдруг, что покажется смешной, что он начнет открыто над ней смеяться.

Фридгельм Штробель наклонился к ней через стол:

– Ты красивая женщина. И умная к тому же. Чего тебе не хватает – я буду откровенен до конца – это некоторой изысканности. Не только в обращении с моими клиентами, но и по отношению к себе. – Он поднялся и подошел к ее стулу, окинув ее взглядом с головы до ног. – Ты только посмотри на себя! Платье выглядит так, словно его шили очень неумелые руки. Ткань настолько груба, что мне даже представить страшно, как она царапает кожу. – Он нарочито содрогнулся, словно от отвращения. Затем ткнул пальцем в голову Иоганны: – И там тоже: ни гребня, ни нарядной заколки! Прическа бы твоим волосам не помешала! Они же блестят у тебя от природы. Конечно, видит бог, Зоннеберг – это не столица моды, но нашим дамам не обязательно рядиться в мешковину!

– Большое спасибо за откровенность! – ответила Иоганна. – А я предполагала, что вы наняли меня за красоту. – Но, несмотря на ироничный тон, девушка судорожно сглотнула.

Отпив немного вина, она попыталась скрыть обиду. Иоганна не понимала, что Штробель в данный момент торгуется – что-то дает, что-то берет. Она воспринимала только его упреки, но не комплименты. Нет изысканности, платье сшито как попало – слышала бы это Рут, которая считала себя хорошей швеей!

Штробель схватил Иоганну за руку, едва она поставила стакан на стол.

– Мне очень жаль, если я задел тебя своей критикой. Я не хотел… – Пока Иоганна пыталась отнять у него руку, Штробель продолжал: – В ближайшие недели я жду очень важных клиентов. Деловых людей, которые чувствуют себя как дома в крупнейших метрополиях мира. Конкуренты не спят, даже в Зоннеберге. Если я не хочу, чтобы другие скупщики переманили их у меня, мне нужно напрячься. И элегантная опытная ассистентка мне в этом очень помогла бы. – Он умолк.

Иоганна упрямо глядела прямо перед собой. Перед внутренним взором невольно возник образ, пришедший на ум еще тогда, когда Штробель предлагал ей работу после смерти отца: она стоит в синем бархатном платье, в одной руке карандаш, в другой – блокнот в кожаной обложке… Уголки ее губ поползли вверх. Что ж, благодаря купленному платью она теперь не так уж далека от созданного ее воображением идеала…

Штробель настороженно наблюдал за тем, как девушка меняется в лице.

– Только от самого человека зависит, как будут смотреть на него другие. Выйдет ли из него что-то путное, будут ли относиться к нему с уважением или считать слабым червяком. Если ты хочешь быть успешной в серьезных делах, то должна и выглядеть успешной. Это в твоих руках. Понимаешь, что я имею в виду? – настойчиво поинтересовался хозяин магазина.

Иоганна кивнула. На самом деле она понимала далеко не все из того, что он говорил. Она, Иоганна Штайнманн из Лауши – успешный человек? Но в целом она начинала кое о чем догадываться, пусть и не сумела бы объяснить своими словами, к чему именно клонит Штробель. Его критика затронула что-то в ее душе, о чем она прежде даже не подозревала.

Кое-кто назвал бы это тщеславием.


С тех пор Иоганна хотя бы раз в неделю находила время на то, чтобы прогуляться по Зоннебергу. Девушка считала, что этой новой привычке она обязана не столько Штробелю, сколько тому, что ей нравилось бродить по магазинам и разглядывать витрины. Конечно, она не каждый раз что-то покупала – этого не позволяли ни ее доходы, ни бережливость. Но обычно она являлась домой на выходные с какой-нибудь мелочью: пакетиком кофе для Рут или парой карандашей для Мари. Один раз она купила для Петера толстый блокнот, чтобы тот мог записывать, сколько стеклянных зверушек продал. И хотя он пробурчал себе под нос что-то вроде «мне это не нужно», Иоганна заметила, как заблестели его глаза.

Вдохновленная полученным во время походов по магазинам опытом, девушка начала вырабатывать собственный стиль общения с клиентами Штробеля. Она подходила к посетителям с уверенностью, которой у нее прежде не было, советовала или отговаривала, хвалила или иногда критиковала их выбор. Слова рождались сами собой, и ей не приходилось даже задумываться над ними. Все чаще клиенты вопросительно поглядывали на Штробеля, а затем на его ассистентку, которая не только отличалась красотой, но и проявляла удивительное коммерческое чутье. И все чаще предложения, сделанные Иоганной, оказывались в списке закупок.

Приобретенная ею уверенность сказывалась не только на ее работе, но и на внешности. Когда она купила себе пудру для волос с ароматом фиалки, продавщица в магазине предложила ей сделать косой пробор, вместо того чтобы зачесывать волосы строго назад. «Почему бы не попробовать что-то новенькое?» – подумала Иоганна, совершенно не осознавая, насколько идет ей эта прическа, подчеркивающая правильные черты ее лица. Заколку со сверкающими камушками Иоганна тоже выбрала не потому, что та отражала блеск ее волос, а по той простой причине, что она ей понравилась. Для Рут и Мари Иоганна купила такие же.

Во время очередной прогулки по магазинам она заметила, что у большинства выставленных в витринах платьев нет кринолинов. Ткани на пошив по-прежнему уходило много, но теперь она выглядела изысканнее благодаря утонченной драпировке. Кроме того, новые платья были закрытыми. Тонкая ткань в первую очередь демонстрировала фигуру, не обнажая кожу. Иоганна попыталась скопировать этот новый стиль, прикрепив шелковый платок в вырезе платья и собрав слишком широкую юбку булавками в нескольких местах. Благодаря такой переделке плохо сшитое платье уже можно было носить, чему девушка очень обрадовалась. Впервые в жизни Иоганна занялась своей внешностью. Естественная грация превратилась в настоящую элегантность, которая уже никогда не исчезнет. Но девушке не хватало тщеславия заметить, как она расцвела.

Однако кое-где за превращениями Иоганны следили очень внимательно: новая прическа и аксессуары не ускользнули от внимания Рут и Мари. Но не зависть заставляла девушек подшучивать над сестрой, а иногда и отпускать желчные замечания. Скорее это был укоренившийся и неосознанный страх потерять после смерти родителей еще и Иоганну.

Петеру тоже становилось все сложнее узнавать прежнюю, хорошо знакомую ему Иоганну в этой элегантной особе. Ему казалось, что она с каждым днем словно удаляется от него. Впервые в жизни его твердая уверенность в том, что им с Иоганной суждено быть вместе, пошатнулась.


В отличие от него, Штробель поздравлял себя с каждым успехом своей ассистентки. От его взора тоже не могли ускользнуть малейшие перемены. Приближалась весна, и Фридгельм Штробель сравнивал девушку с бабочкой, которой приходится сначала сплести кокон, чтобы затем расцвести во всей красе. Если помешать этому процессу, можно повредить будущей бабочке, которой нужны широкие крылья, чтобы суметь подняться над миром. Короче говоря, ей нужно созреть.

Поэтому Штробель ждал. Ждал и наблюдал, ведя тем временем оживленную переписку с Б.

26

Зима, которая все никак не хотела уходить, словно навязчивый гость, окончательно попрощалась только на третьей неделе апреля. Желтые первоцветы и робкие пролески появлялись среди прошлогодней травы, обещая, что скоро станет совсем тепло. На верхушках деревьев вот-вот должны были распуститься почки. Обезумевшие коты бродили по улочкам, не давая жителям города спать своим ночным воем. Весна неудержимо вступала в свои права, и природа с ног сбивалась, готовясь встречать эту красавицу. И ее волнение совершенно естественным образом передавалось людям.


Хотя днем можно было ходить по деревне без куртки, по вечерам и ночью еще стояла весьма ощутимая прохлада. Поэтому Рут и Томас – за неимением лучшего места – продолжали встречаться на складе Хаймера.

Рут поспешно провела языком по зубам, дабы убедиться, что в них после ужина не застряли остатки пищи, а затем принялась осторожно покусывать губы Томаса. Девушка не знала, почему это пришло ей в голову, она просто подчинялась своим чувствам. Легонько прикусить верхнюю губу. Затем чуть-чуть – нижнюю. Кожа в уголках губ у него была сухой, даже ломкой. Она вдруг лизнула их языком, и Томас застонал. Желание было слишком сильным. Рут ощутила, как растекается внутри волна наслаждения. Она могла бы продолжать эти игры бесконечно… в отличие от Томаса.

Он резко привлек ее к себе.

– А теперь мы поцелуемся по-настоящему, – прошептал он, хрипло дыша ей в лицо.

Его губы прижались к ее рту, пивной дух, которым от него разило, едва не заставил ее задохнуться. Словно каленым железом, он обжег своим языком ее рот, надавливая им на нёбо. Рут попыталась отодвинуться, но он крепко держал ее. Былое очарование развеялось.

Томас принялся возиться с пуговицами ее блузки. Рут отшатнулась и уперлась спиной в голую кирпичную стену, а затем изо всех сил оттолкнула Томаса.

Тот с удивлением засопел:

– Да что опять такое? Иди сюда!

Сердце Рут едва не выпрыгивало из груди.

– Ты же прекрасно знаешь, что я этого не хочу! – с упреком произнесла она, застегивая блузку.

Каждый раз одно и то же: дашь ему пальчик, а он всю руку откусить хочет! Но уже в следующий миг вся ее ярость испарилась, она почувствовала себя измученной и жалкой. В ушах звучали слова Йооста: «Если девушка потеряет честь, в этом мире не останется больше ничего, что принадлежало бы ей одной!»

Томас резко поднялся, поправил штаны.

– Ты одурачила меня сегодня в последний раз! – Голос его дрожал, он встал перед ней, широко расставив ноги.

Рут заставила себя не смотреть на выпуклость на его штанах.

– Ты целую неделю дразнишь меня своей грудью, а когда я хочу ее потрогать, мне приходится умолять тебя об этом, как собака выпрашивает ласку. Показываешь ноги, но того, что между ними, мне не видать. Не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. С меня довольно! – Он ударил кулаком по стене. Полки на ней задрожали. – Если бы другие парни знали, как ты водишь меня за нос, – он содрогнулся при мысли об этом, – они смеялись бы надо мной до конца моих дней! Все думают, что мы давно с тобой спим!

– Какое им до этого дело? Надеюсь, ты не болтаешь о нас со своими приятелями? Это касается только нас с тобой! – возмутилась Рут.

На миг она задумалась, не уйти ли ей прочь. Возможно, лучше продолжить этот разговор, когда Томас будет не так взбешен. Но момент был упущен, и Рут осталась сидеть на месте.

Однако он продолжал, словно она не сказала ни слова:

– Меня назвали бы сосунком. Кастрированным бараном. Если ты собираешься хранить свою девственность до Страшного суда, то скажи мне об этом сейчас!

Рут вздрогнула, словно он ударил ее кулаком в живот. Никогда прежде Томас не разговаривал с ней так грубо.

Внезапно она даже немного испугалась. Как он нетерпелив! Словно разъяренный зверь, которому слишком долго приходится бороться за лакомый кусочек добычи. Девушка хотела встать с гордым видом, но он вдруг рухнул перед ней на колени.

– Как еще я могу доказать, что люблю тебя? Скажи мне, и я сделаю это! – взмолился он. – Я же не имею понятия, как угодить бабе, откуда мне это знать? – Он беспомощно пожал плечами. Лицо его больше не выражало угрозу. – Если хочешь, с завтрашнего дня будем встречаться где-нибудь в другом месте. Я уже кое-что придумал, – сдаваясь, произнес он. – Ну, говори же, как тебя порадовать?

Рут удивленно смотрела на него. Это же совсем другое дело! Не зная, что ответить, девушка нарочито медленно отряхнула юбку, словно беспокоилась только о том, как очистить ее от пыли и грязи. Воспользоваться удобным моментом? Или продолжать ждать, пока Томасу самому не придет в голову мысль предложить ей… Но в таком случае ей придется ждать до Страшного суда!

Девушка приблизилась к нему, положила руки ему на плечи.

– Ты хочешь сделать меня своей? – Она специально выбрала именно это слово.

Томас кивнул. Во взгляде его читалось желание.

Рут улыбнулась про себя. Похоже, он думает, что сейчас все получит.

– Я готова отдаться тебе. И для этого тебе не придется как-то особенно меня радовать, – произнесла она голосом нежным и сладким, как патока.

Девушка погладила его по плечам. Ее губы скользнули по его щеке к уху.

– Я люблю тебя, Томас Хаймер! Ты должен быть моим.

Рут прижалась к нему там, внизу. Ноги у нее дрожали, она не знала, не зашла ли слишком далеко. Только бы не разозлить его! Она нежно и решительно высвободилась из его объятий, пока они не превратились в нечто большее.

Томас не поверил своим ушам.

– Рут! Рут! Рут! – шептал он снова и снова. Он взъерошил ее волосы, глубоко вдохнул ванильный аромат ее пудры. – Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов!

Не слишком бережно, желая поскорее воспользоваться ее настроением, молодой человек попытался уложить ее на пол.

– Не здесь! – Голос Рут, словно удар плети, вернул его к реальности. – Ты ведь не думаешь, что я хочу потерять невинность в этой жалкой пыльной каморке! – Она чуть отодвинулась в сторону. – Я буду спать с тобой. – Теперь она смотрела на него, как на желанную добычу. – Но это должно произойти в соответствующей обстановке, достойной этого события.

Он с удивлением уставился на нее.

– И у меня есть еще одно условие: я хочу, чтобы на майском празднике[8] ты объявил о нашей помолвке! Ты должен понимать, что я подарю свою невинность только будущему мужу! – Девушка подняла руку. – Можешь сейчас ничего не говорить. У тебя больше недели на размышления, раньше давать ответ не нужно.

27

Когда Иоганна отправилась в Лаушу, солнце уже садилось. Как и каждую пятницу, на окраине Зоннеберга ее ждал угольщик на своей телеге, который подвозил ее до Штайнаха. Возможно, он согласился бы подвозить ее и до Лауши, но этого Иоганна не хотела. Ей нравилось преодолевать оставшееся расстояние пешком, и не только для того, чтобы подышать теплым апрельским воздухом, в котором разливался манящий весенний аромат.

Как бы странно это ни звучало, девушке нужно было время, чтобы подготовиться к Лауше. Поэтому она, как и прежде, не пользовалась железной дорогой, хотя уже давно могла себе это позволить. В душе ей требовалось пройти больше, чем какие-то двадцать миль. Все чаще ей казалось, что она переезжает из одного мира в другой. Зоннеберг приносил каждый день что-то новое: незнакомые люди, интересные встречи, большие магазины. Лауша – это родина и привычная монотонность. Иоганна любила и то и другое, и каждую пятницу она с нетерпением ждала возможности снова оказаться рядом с Мари и Рут. Тем не менее мысленно она снова и снова возвращалась к последнему разговору со Штробелем.

– Возможно, на следующих выходных тебе придется остаться в Зоннеберге, – сказал он ей при расставании. – Я жду важных клиентов из Америки. Мистер Вулворт[9] – так зовут этого человека – приезжает к нам только во второй раз. В прошлом году он сказал, что намерен во время следующего визита остаться в Зоннеберге как минимум на два дня. Это подтвердил его ассистент в своем письме.

Иоганна кивнула. Она видела письмо с размытым американским штампом.

– К сожалению, Стивен Майлз не уточнил, когда именно приедет Вулворт.

Ей показалось или скупщик действительно немного нервничал?

– Конечно, я останусь в Зоннеберге на следующих выходных, – ответила Иоганна. – Но только если вы расскажете мне, что такого особенного в этом мистере Вулворте.

И Штробель рассказал.

– Что ж, в первую очередь я предполагаю заключить очень выгодную сделку, – с ухмылкой произнес он. – В прошлом году он купил сотни кукол, стеклянных тарелок и подсвечников. Конечно, то был дешевый товар, но мелкий скот тоже дает навоз. Особенно если учесть, сколько всего заказывает Вулворт! Но это еще не все. Этот человек – сам по себе целое событие. В американском языке для таких, как он, есть даже специальное слово: его называют self-made man[10]. Говорят, его родители выращивали картофель, а сам он даже не обучался никакой профессии. Это значит, что он самостоятельно выбился в люди, не имея за душой ничего! Тщеславие и, возможно, стремление к власти – вот и все, что у него было. – Штробель с удивлением покачал головой. – Представь себе: начать с нуля и стать владельцем целой сети магазинов! Звучит как в сказке, но это правда. И кто знает, что еще создаст в будущем этот человек?

Таким взволнованным Иоганна своего работодателя еще не видела. Штробель редко восхищался другими людьми. «Следующая неделя обещает быть интересной», – мысленно ликовала Иоганна.


Девушка увидела Петера еще издалека. Как и каждую пятницу, он ждал ее на последнем холме перед Лаушей. Она помахала ему рукой, затем остановилась на минутку и потерла ноющую лодыжку. Ее черные кожаные сапоги облегали ногу, словно перчатки. Однако эта новая изящная обувь не очень-то подходила для долгих прогулок! То прихрамывая, то вприпрыжку, она наконец подошла к Петеру.

– Ну, как прошла неделя? – одновременно спросили они друг друга и рассмеялись. Каждую пятницу одно и то же!

– Chacun à son goût![11] – ответила Иоганна.

– Что-что? – нахмурившись, переспросил Петер.

– Это французский, господин! – усмехнулась Иоганна. – На этой неделе впервые приезжали клиенты из Франции, – пояснила она. – Похоже, дороги снова стали проезжими.

– Подожди, когда железных дорог станет больше, иностранцы будут крутиться у нас круглый год, – проворчал сосед.

– Я радуюсь каждой новой ветке железнодорожных путей. Иначе каким образом стеклянные изделия из Лауши отправлялись бы в разные концы света? – отозвалась Иоганна, а затем стала рассказывать о своей встрече с французскими клиентами: – Такой супружеской пары, как Мольеры, ты точно никогда не видел! Ему не меньше восьмидесяти лет. Пока он добрался от двери магазина до стола, прошла целая вечность. А теперь угадай, сколько лет мадам Мольер? Целых двадцать пять! Она белокурая, словно ангел, и так же прекрасна!

Девушка выжидающе посмотрела на Петера.

– Значит, она вышла за него не ради красивых глаз, – сухо отозвался тот.

Иоганна расхохоталась:

– Я тоже сначала подумала, что речь идет только о деньгах, но ты бы видел, как они разговаривают друг с другом! Воркуют, словно голубки. Нам со Штробелем даже было неудобно. А когда они ушли, Штробель сказал: «Chacun à son goût!», что значит: «Каждому свое».

– Вам со Штробелем… Кажется, вы отлично поладили! – В голосе Петера зазвучали ревнивые нотки.

– Думаю, ты преувеличиваешь. – Иоганна пыталась быть честной. – Этот человек все же… очень чужой. Не подумай, что мне хочется это изменить! – поспешно добавила она, увидев, как помрачнел Петер.

– Как Штробель может быть тебе чужим, если вы весь день проводите вместе? – с раздражением поинтересовался он.

Девушка слегка толкнула его в бок:

– Такого взаимопонимания, как с тобой, у меня нет ни с кем! А теперь пойдем, пока эти сапоги меня не искалечили. Жду не дождусь, когда можно будет наконец их сбросить.

Девушка слушала вполуха, как Петер рассказывал ей о восьмилетнем мальчике, для которого готовил стеклянный глаз на минувшей неделе.

– …когда я спросил у родителей, почему они не обратились к стеклодуву в Шварцвальде – в конце концов, от Фрайбурга туда гораздо ближе, – они сами сказали, что именно моя слава привела их в Лаушу! – Голос Петера звучал растерянно, словно мастер с трудом верил в то, что говорил.

Иоганна бросила на него взгляд.

– Почему ты всегда такой скромный? – безжалостно поинтересовалась она.

Каждый шаг давался ей с трудом. «Только тот, кто притворяется успешным, может действительно стать таковым», – эхом прозвучало у нее в голове.

– Почему же скромный? Конечно же, я испытываю гордость, когда люди говорят, что я хорошо делаю свою работу. Но ведь хвастаться этим, как некоторые личности, не обязательно. Или тебе с недавних пор стали нравиться хвастуны? В городе такие наверняка водятся.

Иоганна едва сумела сдержаться, чтобы не съязвить в ответ, и спросила с подчеркнутой легкостью:

– А как продвигается производство стеклянных зверушек?

Вместо того чтобы принять ее предложение и помириться, Петер заносчиво отозвался:

– Тебе же на самом деле это неинтересно. Разве можно это сравнить с крупными сделками, которые ты проворачиваешь?

Иоганна демонстративно отвернулась. После напряженной недели у нее не было желания спорить с Петером о его провинциальных заботах.

28

– А где Петер? – накинулась на Иоганну Рут, едва та закрыла за собой дверь.

– Он не захотел зайти, – небрежно отозвалась Иоганна.

– Надеюсь, ты не поссорилась с ним? Ты же видишься с ним только по выходным, и он… – Рут проследила взглядом за Иоганной, которая присела на корточки и принялась расшнуровывать сапоги. – Новые сапожки! – О Петере она тут же забыла. – Какая чудесная кожа! А каблучки!

– Спасибо за сердечное приветствие! – сухо отозвалась Иоганна. Высвободив ногу из рук Рут, она стянула и второй сапог. – Они меня чуть не прикончили!

Девушка вынула из сумки гостинцы. Пусть сестры не думают, что она забыла о них.

Мари тут же бросилась с коробке с меловыми красками, а Рут недоверчиво разглядывала пакетик, который дала ей Иоганна.

– Х-на, – запинаясь, прочитала она. – Это еще что такое?

Иоганна рассмеялась и объяснила ей:

– Это порошок, который придает каштановым волосам красивый рыжеватый оттенок. Хозяйка парфюмерного магазина сказала, что его привозят из Индии. Говорит, им теперь пользуются все женщины. Его нужно растворить в ведре воды и сполоснуть ею волосы.

Выразив свое удивление, Рут принялась накрывать на стол. Иоганна наблюдала за ней, задрав ноги повыше.

– Ах, как же хорошо вернуться домой! – радостно вздохнула она.

И, как и каждую пятницу, она принялась рассказывать о том, что интересного произошло в течение недели.

– …Штробель сказал, мол, ему тоже очень жаль, что муж Сибиллы Штайн сломал ногу и лежит дома. Но он не может допустить, чтобы она каждые полчаса отлучалась проведывать его. Когда мы закрываем магазин ровно в двенадцать часов, обед уже должен стоять на столе. – Иоганна заметила, что в ее голосе неожиданно прозвучал упрек.

– А вот если бы Хаймер сказал это, ты уже исходила бы желчью! – крикнула Рут от плиты.

– Но ведь это не одно и то же! – возмутилась Иоганна. – Упреки Штробеля справедливы. В конце концов, не годится, чтобы я еще и обед готовила.

– И что в этом плохого? – отозвалась Рут. – Ты теперь для этого слишком хороша?

– Не говори глупостей! Просто… это не моя задача.

– А в чем же заключается твоя задача? – Рут бегала на цыпочках вокруг плиты. – Домашняя работа, тьфу! – Обернувшись к Иоганне, она продолжила: – Я уже тоже помогала старухе Эдель на кухне. Но ничего, корона с головы не упала.

Мари подняла взгляд:

– Но, насколько я помню, ты после этого целый день не разговаривала с Томасом, потому что он не спас тебя от работы на кухне.

– Дело совсем не в этом! – фыркнула Рут и гордо выпятила подбородок.

Иоганна подумала, что слишком устала, чтобы продолжать ссориться.

– Ой, а что ты там такое красивое рисуешь? – обернулась она к Мари.

– Это эскиз для бокала, – ответила ей сестра. – Нужно идти в ногу со временем, как сказал на этой неделе Хаймер. А мода требует, чтобы бокалы расписывали, как фарфор.

– Это верно! – Иоганна очень обрадовалась тому, что может согласиться с сестрой. – Однако если Хаймер думает, что опередит время, то он ошибается. Штробель говорит, что ничего нового в матовом стекле нет. Подобные вещи делали стеклодувы прошлых веков, ты представляешь? Штробель говорил о Renaissance[12].

По удивленному взгляду Мари Иоганна поняла, что сестра об этом ничего не знает. Поспешно, стараясь не выглядеть заносчивой всезнайкой, она продолжила:

– Как бы там ни было, бокалы с рисунком пользуются очень хорошим спросом. Особенно со сценами охоты, но и с другими тоже. Правда, иногда мне становится интересно, за что люди платят такие деньги. И в каких частях света в итоге оказываются стеклянные изделия из Лауши. Ну покажи же! – сказала она, отодвигая руку Мари в сторону, чтобы увидеть эскиз.

Две голубки сидели на жердочке, под ними протянулась изогнутая каемка и надпись: «Неразлучны».

– Это же просто чудесно! – восхитилась Иоганна. – Как настоящие!

Рут отставила в сторону чайник и тоже села за стол.

– Да, это красиво. Но о том, как тяжело будет наносить эти тонкие линии, наша мадам не думает. – Она ткнула пальцем в птичьи перья.

Мари сделала вид, что не услышала ее:

– Может быть, тебе поручат упаковывать или серебрить их, когда дойдет черед до этих бокалов.

– Ха, думаю, ты предпочла бы, чтобы никто, кроме тебя, кисточку в руках не держал!

Иоганна слушала, как сестры добродушно поддразнивают друг друга, и ей вдруг показалось, что она здесь лишняя.

– Томас пригласил меня на майские танцы на следующей неделе! – вдруг вырвалось у Рут. Щеки девушки раскраснелись, и она села на скамью рядом с Иоганной. – Представляешь, мы, старые девы, наконец-то отправимся на майские танцы! И это еще далеко не все. Есть еще кое-что… – Она не договорила, словно передумала. – Ах, я так волнуюсь, почти совсем не могу спать!

Иоганна подняла брови.

– Не так уж это и волнующе. А ты? – спросила она Мари. – Ты тоже пойдешь на танцы?

Но в глубине души она ликовала: те две блузки, которые она купила для Рут и Мари, как раз подойдут для такого случая.

– Конечно же, она пойдет со мной, – ответила вместо нее Рут. – Мы втроем пойдем. – Она покосилась на дверь. – Вообще-то я думала, что Петер еще зайдет. Он… – Рут закусила губу. – Не знаю, можно ли сказать тебе, но… он собирается торжественно пригласить тебя на майский танец. Он меня даже спрашивал, какие цветы ты любишь больше всего. – Она захихикала. – Мне не терпится узнать, какие цветы выберет для меня Томас!

Мари улыбнулась и ткнула Рут локтем в бок:

– Как будто для тебя только цветы и важны!

Иоганна переводила взгляд с одной сестры на другую. В воздухе витало что-то еще. Что за таинственность?

– Мне очень жаль, но на меня можете не рассчитывать.

Заметив, как застыли улыбки на лицах сестер, она поспешила объяснить, что ее отказ связан с приездом американского бизнесмена Вулворта.

– Мне действительно очень жаль, – повторила она, однако на деле не слишком расстраивалась.

Конечно, майские танцы – отличный повод похвастаться новым платьем и показать Вильгельму Хаймеру, что она и без него справляется, но Петер совсем недавно вывел ее из себя, и ей не хотелось никуда с ним идти. Кроме того, Штробель впервые попросил о чем-то особенном, и она была рада возможности отплатить ему за щедрость.

Иоганна начала намазывать творог с зеленым луком на толстый ломоть хлеба. Целую неделю питаясь изысканными блюдами, она каждую пятницу всей душой радовалась домашней еде, приготовленной Рут. Откусив большой кусок хлеба, старшая из сестер наслаждалась вкусом прохладного жирного творога, тающего на языке. И только через несколько минут она осознала, что за столом воцарилась тишина. Подняв голову, она встретилась взглядом с Рут.

– Ты очень изменилась, Иоганна Штайнманн! – ледяным тоном произнесла та. – Можешь не толкать меня под столом, – крикнула она Мари, а затем снова обернулась к Иоганне: – Впервые за долгое время появился повод повеселиться вместе с нами, а ты что? Даже знать ничего не хочешь!

– Но ведь речь идет о самом обычном деревенском празднике! – Потрясенная Иоганна положила хлеб на стол. – При жизни отца мы и не думали туда ходить. Разве вы забыли? Нам всегда хватало того, что первого мая по пути в церковь мы любовались на лужи вина и пива, оставшиеся после праздника.

Улыбка сползла с ее губ, когда она увидела, как окаменело лицо Рут.

– Если бы визит этого клиента не был так важен… – Иоганна не договорила, заметив, что Рут вот-вот расплачется. – Боже мой, да что случилось-то?

Вместо ответа Рут упрямо покачала головой.

– Они с Томасом хотят объявить о помолвке во время майских танцев, – пояснила Иоганне Мари.

Проклятье, значит, все настолько серьезно! Она накрыла руку Рут ладонью.

– Почему ты сразу мне не сказала? Откуда же мне было знать? Я…

Но не успела она договорить, как Рут стряхнула ладонь Иоганны.

– Я вообще не хочу, чтобы ты приходила на мою помолвку! Это же самый обычный деревенский праздник. А у Штробеля такие важные клиенты! – закричала она на сестру. – Да ты вообще на себя посмотри! – Она ткнула в нее пальцем. – Прическа! Платье! Новые сапоги! Все новое! Конечно, куда нам до тебя, бедняжкам. Наверное, ты в Зоннеберге уже обзавелась множеством подруг, таких же расфуфыренных. Какое тебе дело до того, помолвлена я или нет!

И она дрожащей рукой налила себе чашку ромашкового чая.

Умиротворяющий запах трав, растекшийся по комнате, совсем не соответствовал напряженной атмосфере в ней. На миг Иоганна вспомнила о том, как пахнет ладаном в магазине у Штробеля. Слезы обожгли ей глаза. Все это неправильно! Вместо того чтобы обсудить предстоящую помолвку, они вцепились друг другу в волосы из-за пустяков!

– Как ты можешь говорить подобные глупости? Ты же прекрасно знаешь, что вы – самые важные для меня люди. И я всегда хочу знать, что с вами происходит. Ты что, думаешь, я ради удовольствия живу в Зоннеберге? Я работаю! Или, по-твоему, Штробель мне просто так деньги платит?

Рут упрямо отвернулась.

«Да, конечно, этого сестра и слышать не хочет! Не вспомнила она и о подарках, которые принимала всякий раз с таким восхищением!» – подумала Иоганна.

– Ты могла и раньше сказать мне, что Томас поклянется жениться на тебе во время этого праздника. Тебе не кажется, что о таких важных вещах нужно сообщать заранее? Если бы ты дала мне хоть немного времени…

– Да прекратите же вы, спорщицы! – вклинилась в разговор Мари. – Почему бы тебе просто не сказать, что ты придешь? – обернулась она к Иоганне. – Мы наверняка замечательно проведем вечер. – Она многозначительно посмотрела на сестру.

Иоганна вымученно улыбнулась:

– Конечно же я приду! Ни за что на свете я не хотела бы пропустить помолвку Рут! Я что-нибудь придумаю, чтобы успокоить Штробеля. – Ничего более радостного она сейчас сказать не могла и только беспомощно всплеснула руками. – И почему это обязательно должно было случиться в следующие выходные?

– Потому что ночь перед первым мая бывает только тридцатого апреля, – сухо отозвалась Рут.

Иоганна невольно рассмеялась, и после этого, к счастью, они в тот вечер больше не ссорились.


Ночью Иоганна долго лежала без сна, слушая равномерное дыхание сестер. Упреки Рут эхом звучали в ее душе. Неужели она действительно изменилась? Ей так не казалось. По крайней мере, в душе она оставалась прежней Иоганной, которой была всегда. Вот только другие в это не верили.

Перевернувшись на другой бок, Иоганна подложила подушку под щеку. Почему никто не спрашивает, каково ей на самом деле? Как она чувствует себя, вынужденная ночь за ночью засыпать в чужом доме? Она там одна, и поговорить не с кем. Ни Рут, ни Петеру не интересно, что ее мнимое превращение связано в первую очередь с тем, что Штробель назвал ее деревенщиной. Равно как и то, что в мире крупных сделок приходится работать совсем иначе, чем дома. Никто не ценил то, что она каждую пятницу прилежно возвращалась домой, хотя могла остаться в Зоннеберге. Зато все сокрушались, что ее не было целую неделю. Да, Рут, Мари и Петер видели только то, что хотели видеть. Постепенно их обиды начинали ей надоедать.

29

Вместе с другими молодыми деревенскими парнями братья Хаймер отправились в лес. Там они принялись рубить огромную сосну. Дул теплый ветерок, смех и крики мужчин слышались даже в деревне, где женщины тоже занимались подготовкой к празднику. Взмахнув пару раз топором, парни приостанавливали работу, по кругу шла бутылка водки. Томас тоже сделал хороший глоток, прежде чем передать бутылку соседу. Он все время оглядывался. Рут сказала, нужно что-то придумать. П-ф-ф! Он шмыгнул носом. Как там она выразилась? «Но это должно произойти в соответствующей обстановке, достойной такого события». Хотя при этом она мечтательно смотрела на него, на миг молодой человек растерялся, не зная, дурачит она его или нет. Но Рут именно это имела в виду. Старший из братьев Хаймеров поглядел на небольшой уступ, где стояла скамья. Внизу все густо поросло мхом и узловатыми кореньями, хотя и не так обильно, как дальше в лесу. Эта смотровая площадка устроит его склонную к романтике даму?

Он украдкой завел руку за спину. Как только все остальные отправятся обратно вместе с майским деревом, он положит рюкзак с одеялом под скамью. Он даже взял с собой пару свечей и спички – в конце концов, надо же видеть, что получаешь!

Не успел Томас оглянуться, как бутылка снова вернулась к нему. Водка обжигала горло.

Если бы поинтересовались его мнением, то он сказал бы, что вполне подойдет и склад. Но, пожалуйста, если Рут хочет романтики, то он ей это устроит! Томас знал, что многие из его приятелей на его месте давно взяли бы ее силой, и ему тоже казалось, что дело слишком затянулось. Но он решил иначе. Разве не говорят, что хорошо объезженная лошадь охотнее носит седока, нежели кляча, с которой с самого начала обошлись грубо?

Томас скривился. И все же она та еще потаскуха! Она не только обнадежила его на прошлой неделе, но еще и заставила пообещать на ней жениться. Он и сам толком не знал, почему позволял Рут водить себя за нос. С другой стороны… В какой-то момент с этим приходится сталкиваться каждому мужчине. А на выданье были бабы и похуже, чем Рут Штайнманн, дочь Йооста. Она особенная. Как главный приз на соревнованиях по стрельбе. Сравнение молодому человеку понравилось – и то и другое получить было непросто, по крайней мере, для кубка ему всякий раз не хватало нескольких очков. Что ж, зато ему достанется самая красивая девушка во всей Лауше!

Кто-то ущипнул его за бок, заставив забыть о размышлениях, а в следующий миг Себастьян уже вложил ему в руку топор. Отпив еще немного водки, он принялся аккуратно срезать кору со ствола майского дерева. Ха! Сегодня вечером ему предстоит обнажить кое-что поинтереснее, чем это бревно!


Дрожащими пальцами Рут застегнула новую блузку. Готова, наконец-то!

Помыться, припудриться, расчесаться, выбрать наряд – на все это потребовалось больше времени, чем обычно, зато в итоге она была довольна результатом. Девушка в восторге вертелась перед зеркалом, и крохотные перламутровые пуговицы отражали свет лампы. Слава богу, что Мари и Иоганна решили ради исключения не ссориться из-за бадьи для купания и места у зеркала. Обе знали, что сегодня – ее день.

Впрочем, ни одна из них не имела понятия о том, что сегодня должно произойти и кое-что еще. Причем после праздника, с которого они собирались уйти вдвоем, когда никто не будет обращать на них внимания. Девушке не терпелось узнать, что придумал Томас. Может быть, он подготовил для них комнату наверху, в новом доме?

В животе стало тепло, сердце забилось еще быстрее. Девушка заставила себя размышлять о том, что должно было случиться прежде: сегодня об их любви наконец-то узнают все! Томас решил просить ее руки во время праздника. Девушка радостно улыбнулась. Она уже сейчас представляла себе удивленные и завистливые взгляды соседей. Вот удивится старик Хаймер! И Ева тоже. Вряд ли та обрадуется – ведь скоро она перестанет быть единственной королевой в улье!

Рут распахнула дверь, чтобы впустить немного света в сарай, где они обычно мылись. В последний раз окинув себя в зеркале строгим взглядом, девушка пришла к выводу, что ей нравится собственное отражение. Иоганна сделала ей хороший подарок. Светло-зеленый яблочный цвет блузки подчеркивал красноватый оттенок волос, который те приобрели благодаря порошку хны. Она кокетливо послала зеркалу воздушный поцелуй, а затем, гордо подняв голову, направилась к дому.

Вот удивится Лауша, когда майские танцы превратятся в церемонию помолвки!


Как и каждый год, майские танцы проходили на Хюттенплац. Чтобы на следующий день майское дерево не мешало мастерам тянуть стекло, его ставили не в центре площади, а на краю. Лишенная коры высокая сосна блестела в мягком свете вечернего солнца. Дерево было обмотано яркими лентами, концы которых слабо трепетали на ветру. Все столы и скамейки на площади были заняты, пиво лилось рекой, и девушки Штайнманн были единственными, кто пил воду.

В то время как ее сестры сидели вместе с Петером, Гризельдой Грюн, Сарой и другими жителями деревни на одном конце длинного стола, Рут обнаружила, что оказалась между Томасом и его братьями. Во главе стола – ни дать ни взять глава семьи – восседал Томас Хаймер.

Казалось, все веселились. Почти все.

Рут мрачно огляделась. За другими столами уже пировали. Но никто из Хаймеров, кажется, не собирался брать сосиски или картофельный салат. Оба блюда продавал возле майского дерева хозяин «Черного орла». Рядом поставил свой лоток булочник. Аромат пирожков с луком напомнил Рут о том, что вчера она почти ничего не ела. Наконец Петер встал и купил колбаски и салат для каждой из них. Но, увидев перед собой еду, девушка поняла, что не сможет проглотить ни кусочка.

– О, жареные колбаски! Если ты их не любишь, давай я съем!

Не успела она и глазом моргнуть, как Томас придвинул к себе тарелку и с наслаждением впился зубами в колбаску.

– Может быть, Рут хочет чего-то другого, – усмехнулся Михель, младший из братьев Хаймеров, и указал себе между ног.

Его сосед тут же подхватил эту пошлость и выкрикнул еще какую-то скабрезную фразу.

Идиот! Рут метнула на Михеля злобный взгляд. Хотя в мастерской у Хаймеров каждый день звучала грубая речь, девушка так и не сумела к этому привыкнуть. Не могла она и смеяться над их шутками, как поступала Ева. Потому что чаще всего смеялись над женщинами, упоминая различные части их тела.

Она слегка подтолкнула Томаса в бок.

– И когда ты собираешься наконец сказать? – шепотом поинтересовалась она.

Тот уставился на нее, словно не понимая, о чем она говорит, а потом все же вспомнил.

– Успеется, – отмахнулся он. – Праздник еще только начался.

Тем временем заиграл оркестр. Казалось, каждый инструмент пытался заглушить другие, и вскоре стало так шумно, что слов было уже не разобрать. Однако это, похоже, никому не мешало, все просто принялись кричать еще громче. Рут не представляла себе, каким образом Томас сделает так, чтобы его услышали в таком шуме. Скоро все будут слишком пьяны, чтобы воспринять его новость! Кто-то постоянно вставал из-за стола, чтобы принести еще пива. Женщины тоже пили, хотя и меньше мужчин.

Рут еще не сделала ни глотка из кружки, которую поставил перед ней Томас. Она по-прежнему терпеть не могла горьковатый вкус пива.

Было уже девять часов вечера, когда Томас наконец собрался сообщить о помолвке.

Рут с ужасом увидела, что ему пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть, когда он поднимался на ноги. Неужели он уже успел напиться?

– Эй, тихо там! Томас хочет что-то сказать! – вдруг пришел на помощь брату Михель.

Схватив Рут за руку, Томас привлек ее к себе.

– Ну, тут такое дело… – Он смущенно убрал с лица прядь волос.

Рут гордо выпятила подбородок. Ну, вот сейчас все и узнают!

– Говори уже, давай! – крикнул Себастьян и поднял кружку с пивом. – В конце концов, мы не молчать сюда пришли!

Остальные одобрительно заворчали. Улыбка Рут померкла.

Томас рассеянно поглядел на братьев.

– Тут такое дело… – повторил он. – Мы с Рут, ну…

Теперь уже многие обратили на него внимание. Рут заметила, что ее сестры, сидевшие на другом конце стола, тоже смотрят на них. Она подмигнула Иоганне и Мари.

– Вы наверняка знаете поговорку: всяк сверчок знай свой шесток. Поэтому лучше всего стеклодувам жениться на дочерях других стеклодувов. Э-э-э… я хочу сказать… – Он покраснел, увидев, как изменились лица Себастьяна и Евы. – Исключения только подтверждают правило.

Все тут же засмеялись вместе с ним, сгладив неловкость момента.

– Как бы там ни было… Хотя о свадьбе речь сегодня не идет, но она обязательно состоится. Сегодня, сейчас, мы объявляем о своей помолвке. – Сказав это, Томас хотел было снова сесть, но Рут удержала его.

Улыбаясь, она оглядела собравшихся. Приятели Томаса уже начали с удивлением поздравлять его. Братья, однако, не спешили радоваться, глядя на отца, а тот наконец с трудом встал из-за стола.

Вильгельм Хаймер откашлялся, и сразу же воцарилась тишина.

– Сын мой… и… дорогая Рут… Хотя обычно я не люблю, когда меня ставят перед фактом, – он с наигранной суровостью погрозил им пальцем, – я благословляю вас! А посему – добро пожаловать в семью, Рут! – Он поднял кружку с пивом, кивнув девушке. – В мастерской я каждый день обращаю внимание на то, что вам хорошо работается вместе, – продолжал Вильгельм Хаймер. – Пока еще рано, но я желаю вам, чтобы сотрудничество в другой мастерской было таким же плодотворным. Я уже старик и буду очень рад понянчить внучат!

Он благосклонно кивал головой, наслаждаясь звучавшим за столом смехом, а Рут мечтала только о том, чтобы не покраснеть.

– Вы собираетесь пожениться? Когда же? – вдруг поинтересовалась Ева, едва они сели на свои места. Она была единственной, кто их не поздравил.

Рут затаила дыхание. Ей очень хотелось услышать ответ Томаса, как и всем остальным: о свадьбе они еще не говорили – в конце концов, она не собиралась торопить события.

Томас поглядел на Рут, словно еще совершенно не думал об этом, а затем наконец произнес:

– Посмотрим. Не сегодня. – Он рассмеялся собственной шутке, но, увидев, как недовольно нахмурилась Рут, поспешно добавил: – Давайте выпьем за самую красивую девушку в этой деревне: мою невесту и будущую супругу Рут! – Он поднял вверх ее руку, словно она только что победила в каком-то состязании.

Рут просияла.

Вильгельм Хаймер пробормотал:

– Жаль, что Йоост не застал…

Сестры Рут и Петер подошли поздравить пару.

Ева сидела с каменным лицом, наблюдая, как к столу подходят люди, чтобы поздравить жениха и невесту.


Но вскоре новость приелась, радость Рут угасла. С каждым часом мужчины все больше хмелели, шутки их становились все более непристойными. Петер танцевал попеременно то с Иоганной, то с Мари, Томасу даже в голову не пришло пригласить ее. Глядя на танцплощадку, Рут убеждала себя, что этому надо только радоваться: деревянные половицы были сколочены так грубо, что можно было загнать занозу в ногу. А музыка! Больше всего на свете Рут хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать монотонное гудение труб. Она представляла себе все совсем иначе! Намного романтичнее. Она – в объятиях Томаса, с ароматным букетом в руке. Он красноречиво признается ей в любви. Мерцают свечи, играют скрипки. С другой стороны… Разве у них в деревне есть скрипки? И девушка рассмеялась над своей наивностью.

– Наконец-то ты веселишься! Я уже думал, сегодня этого не случится! – От Томаса пахло пивом, его рука, которой он поднял ее подбородок, дрожала.

– Я просто устала. Хочу домой! – крикнула Рут ему на ухо. – Домой, – повторила она, увидев непонимание на его лице.

Но затем до него наконец-то дошло. Он поднялся и так пошатнулся, что Рут пришлось поддержать его. Девушка отвела его в сторону.

– Думаю, будет лучше, если мы ненадолго отложим продолжение праздника! – крикнула она ему на ухо, но, как только повернулась, чтобы уйти, Томас грубо схватил ее за руку.

– Слово не воробей. Не думай, что я позволю снова одурачить себя, – заплетающимся языком произнес он. Он споткнулся, и Рут едва не потеряла равновесие. – Вот увидишь, я все подготовил. Будет так ррромантично! – Он захихикал, подражая акценту рабочих из Италии, помогавших при строительстве железной дороги.

– Мне больно. – Рут вцепилась в его руку, пытаясь разжать пальцы. Не думает же он, что она пойдет с ним в лес сегодня! Он ведь ужасно пьян.

– Может быть, стоит проучить ее! – крикнул Себастьян. – Некоторые бабы в этом нуждаются.

– Могу попробовать.

Вместо того чтобы отпустить ее, Томас положил руку на бедро Рут и принялся танцевать в узком пространстве между столом и лавкой.

Рут поняла, что ее жених уже не в себе.

– Немедленно отпусти меня, – прошипела она, все еще стараясь не привлекать к себе внимания. Споткнувшись в очередной раз, Томас чуть не повалил ее на землю.

Рут почувствовала, как ее захлестнула волна паники.

– Эй, Томас Хаймер! – прозвучало вдруг совсем рядом с ними.

Петер с пренебрежением смотрел на пошатывающегося мужчину.

– Пусть вы с Рут теперь помолвлены, но это не дает тебе права грубо обращаться с ней. Если она хочет уйти, пусть идет. Причем немедленно!

Если бы взгляды могли убивать, Томас в тот момент уж точно получил бы пару синяков. Перестав спорить, он наконец отпустил руку Рут.

На миг девушка растерялась, не зная, куда девать глаза. Как выжидающе уставились на них люди! Словно они наслаждались спектаклем, разыгрывавшимся у них на глазах.

Никогда в жизни Рут не чувствовала себя такой униженной. Она ведь хотела, чтобы все увидели, как хорошо они с Томасом подходят друг другу, чтобы другие женщины завидовали ей, будущей госпоже Хаймер.

Все случилось очень быстро: Томас ударил Петера кулаком. Потом, после праздника, Рут долго пыталась осознать, каким образом ему это удалось, в его-то состоянии. Петер чуть помедлил, а затем ударил в ответ. Женщины взвизгнули и бросились врассыпную. Глаза других мужчин сверкнули.

Наконец-то.

Возможно, кто-то пролил пиво, или кого-то толкнул, или посмотрел не так – внезапно поводов для драки появилось множество, и не успели люди оглянуться, как завязалась потасовка.

30

– Ну, как прошла помолвка твоей сестры? Или мне стоит спросить, как прошли майские танцы?

Иоганна еще не сняла куртку, а Штробель уже пристал к ней с расспросами. Обычно его совершенно не интересовало, чем она занималась в Лауше в свободное время, поэтому к подобному девушка была не готова.

Штробель захихикал.

– Позволь, я угадаю! – И он, делая вид, что задумался, поднес указательный палец к губам. – Музыка была отвратительной, праздник – убогим, а в конце все самым ужасным образом напились. Я не удивлюсь, если церемония помолвки сорвалась из-за того, что будущий супруг был пьян!

Щеки Иоганны запылали.

– Если вам обязательно нужно знать – да, это действительно было ужасно! Я вообще жалею, что пошла туда! – добавила она с такой страстью, словно это Штробель уговаривал ее пойти.

Девушка изо всех сил пыталась не обращать внимания на выражение его лица, означавшее: «А что я тебе говорил?» Больше всего на свете ей хотелось забыть об этих выходных!

– Мистер Вулворт приезжал?

Штробель кивнул. Лицо у него стало, как у кота, которому удалось попировать в бочонке с сельдью.

– Вот его заказ. Его нужно обработать сегодня же.

Ничего не подозревая, Иоганна взяла бланк, на котором записывались товары, заказанные каждым клиентом, имена производителей и сроки поставки. Но в руках у девушки вдруг оказался не один лист, а три, да еще и четвертый упал на пол.

Неужели все это – один заказ?..

Иоганна подняла бланк и в недоумении уставилась на него. Куклы, игрушки, изделия из стекла, резные работы – кажется, этому Вулворту понадобилось все на свете! Девушка судорожно сглотнула, увидев число в одной из колонок.

– Пятьсот парижских кукол?

Заметив, что та потрясена, Штробель ухмыльнулся.

Иоганна продолжала листать, повторяя про себя каждую строчку заказа. Когда же она снова подняла голову, на лице ее отражалась невообразимая гамма чувств. В том числе и ужас при виде окончательной суммы с тремя знаками до запятой. Никогда еще один клиент не заказывал так много! Держа в руке бумаги, она подошла к столу, где обычно изучали каталоги, и села.

Штробель подошел к ней и опустился рядом.

Какое-то мгновение Иоганна боролась с собой. Подняв взгляд, она сказала:

– Проклятье! Почему меня здесь не было? Кажется, этот Вулворт действительно повидал мир. Кто еще может быть уверен, что продаст такое количество товаров? – Девушка ткнула пальцем в первую попавшуюся строчку заказа. – Двести зоннебергских кукол! Хайнрих Штир расплачется от радости, когда мы передадим ему заказ!

– Я сразу сказал ему, что его куклы-младенцы будут пользоваться большим спросом, – пренебрежительно махнул рукой Штробель. – Где еще найдешь кукол, у которых такой же цвет лица, как у настоящих детей? Нигде! – ответил он сам себе.

– Наверное, Вулворт пробыл здесь не один час. А Сибилла Штайн смогла прийти и предложить им перекусить или выпить? А этот ассистент? Он тоже…

Девушка снова покраснела, думая о том, что это она должна была варить кофе для клиентов из Америки. Штробель перебил ее, издав свой странный смешок:

– Милая Иоганна, если бы я стал описывать тебе каждую деталь этого, я вынужден признать, весьма примечательного визита, нам пришлось бы просидеть тут не меньше, чем сидели мы с Вулвортом. Но… – Его костлявая рука сжала ее ладонь.

Иоганна собиралась простить ему «милую», надеясь, что ей все же расскажут о некоторых эпизодах сделки, но Штробель продолжал:

– Утраченного шанса не вернуть! – Он вздохнул и театрально всплеснул руками. – Разве я не говорил, что тебе нужно быть в Зоннеберге?..

На миг Иоганна пожалела, что Штробель просто не приказал ей остаться, вместо того чтобы позволить уйти, но тут же отругала себя за ребячливость. Оставалось только выслушать проповедь об упущенных шансах и неправильных решениях. «Но он хотя бы отпустил мою руку», – утешала она себя.

– Ах, кстати, в начале июня мне придется уехать на две недели – если ты не против, – с иронией заявил он. – Ты будешь заменять меня в мое отсутствие. Все остальное обсудим позже.

Иоганне хотелось воскликнуть: «Я не могу! Я же еще совсем не разбираюсь в деле. И вообще, я боюсь!» Но вместо этого она обреченно кивнула. Отказываться от такого шанса нельзя!


Пока скупщик принимал и обслуживал посетителей, Иоганна целый день занималась тем, что обрабатывала заказ Вулворта. Нужно было известить всех кустарей и производителей, изделия которых заказал Вулворт. Для этого у Штробеля был отдельный бланк, в который Иоганна вносила сведения, какие товары, в чьем исполнении, по какой цене и в какие сроки должен поставить каждый производитель. При этом следовало быть предельно внимательной, чтобы не перепутать названия или номера изделий. И, несмотря на это, подобная деятельность казалась ей не трудом, а удовольствием. За каждым бланком скрывались имя, семья, история.

Закончив, девушка подсчитала, что выписала сто тридцать отдельных заказов. «Это даст работу на несколько месяцев множеству семей», – радовалась она. Она с нетерпением ждала возможности передать заказы посыльным.

Если в Лауше почти все семьи зарабатывали на жизнь ремеслом стеклодува, то в Зоннеберге хлеб насущный обеспечивало людям производство кукол. И точно так же, как и среди стеклодувов, здесь тоже были узкие специалисты: одни занимались только тем, что вставляли куклам стеклянные глаза, которые делали в Лауше. Другие рисовали и подкрашивали губы, третьи – ресницы и брови. Кроме того, были здесь швеи, вышивальщицы, сапожники и портные. Несмотря на то что, по словам Штробеля, куклы из Зоннеберга славились во всем мире, в последнее время кукольникам приходилось несладко. Судя по всему, французы составляли им серьезную конкуренцию: в Зоннеберге они заказывали только фарфоровые головы, а остальные части кукол изготавливали сами, что обходилось гораздо дешевле, поскольку при этом использовался бесплатный труд женщин-заключенных! Учитывая зарубежную конкуренцию, такой большой заказ на кукол был очень важен для Тюрингии.

Стеклянных изделий из Лауши в заказе Вулворта тоже было предостаточно. «Если бы только удалось убедить Петера доверить своих стеклянных зверушек Фридгельму Штробелю!» – не впервые подумала Иоганна. Тогда, возможно, потешные фигурки благодаря Вулворту отправились бы в Америку. Но нет, Петер всячески упорствовал.

– Твой Штробель – это слишком серьезно для меня, я ведь только начинаю. Нет-нет, я пойду к скупщику помельче! – говорил он, а когда Иоганна возражала ему, мол, Штробель помог уже не одному неизвестному ремесленнику достичь вершин славы, он не обращал на ее слова никакого внимания.

Но стоп! Все же есть имя, которого нет в списке! Иоганна даже просияла.

– Что ж, по крайней мере, хаймеровская мишура не уйдет за пределы страны! – проворчала она себе под нос.


Сегодняшний день тоже принес Штробелю множество заказов, и за ужином он был весел как никогда. По его приказу экономка приготовила рыбу в зеленом пряном соусе. К тому же он открыл бутылку шампанского. Если верить его словам, богачи во всем мире пили исключительно этот напиток. Уже не раз случалось так, что во время визита важного клиента он отправлял Иоганну в погреб за бутылкой, но самой девушке ни разу еще не доводилось насладиться его вкусом.

Оживленная после удачного рабочего дня, испытывая облегчение от того, что скупщик не сердится на нее, девушка сделала большой глоток. Шампанское напомнило ей белое вино, только более игристое. Иоганне показалось, что на языке у нее лопаются тысячи шариков. Девушка рассмеялась.

– Рут такой напиток понравился бы! Она очень любит все необычное!

Штробель тоже рассмеялся, но в следующий миг произнес:

– Милая Иоганна, перестань постоянно сравнивать себя с сестрами. Ты не такая, как они. Я уверен, что минувшие выходные помогли тебе осознать это.

И он принялся умело разделывать рыбу.

Иоганна смутилась, сделала еще один глоток, но игристый напиток вдруг показался кислым. Неужели слухи о драке уже дошли до ушей Штробеля? Или он просто ясновидящий?

Отодвинув хребет на край тарелки, Штробель продолжал говорить, не обращая внимания на смущение Иоганны:

– Зачастую люди из чувства долга ввязываются в дела, которые им совершенно не предначертаны. Что же до тебя, то я уверен: тебе пора прекращать играть роль няньки для Рут и Мари.

Иоганна подняла взгляд. «Если бы Петер знал, что они со Штробелем сходятся хотя бы в одном этом вопросе!» – промелькнуло у нее в голове, и девушка с иронией усмехнулась:

– Но кто скажет, что это не мое предназначение? В конце концов, я старшая, а значит, очень даже в ответе за своих младших сестер.

– Брать на себя ответственность можно и по-другому, – возразил Штробель, высоко поднимая брови. Как обычно, пытаясь убедить ее в чем-то, он наклонился к девушке через стол. Его дыхание отдавало рыбой и петрушкой, которой в зеленом соусе было очень много. – Твое предназначение не в том, чтобы служить другим. Тебе предназначено вести. Не ты должна бегать за сестрами, а они за тобой! Посмотри на себя: ты сильная женщина! И если ты будешь откликаться всякий раз, как тебя позовет какая-то Рут или Мари, то выставишь себя на посмешище.

Почему он позволяет себе вмешиваться в их жизнь? Тон, в котором он отзывался о ее младших сестрах, девушке не понравился. С другой стороны, если быть до конца честной, иногда Иоганне самой казалось глупым то, что она бегает в Лаушу каждые выходные. Но вслух она сказала:

– Может быть, вас забавляет то, что я люблю свою семью, но с этим ничего не поделаешь. Я простая деревенская девушка. Вовсе я не сильная. Кроме того, вашим клиентам это не понравилось бы. Мужчины предпочитают женщин, которые со всем соглашаются и во всем им поддакивают, не так ли?

– Возможно, большинство мужчин именно таковы, – пренебрежительно махнул рукой Штробель. – Но есть и настоящие сonnaisseures[13], достаточно мужественные для того, чтобы заинтересоваться сильной женщиной! Причем не только с профессиональной точки зрения… – протянул он.

Внезапно этот разговор стал Иоганне весьма неприятен. Речь зашла о слишком личных вещах. Девушка неловко ковырялась в рыбе, к которой до сих пор так и не притронулась. Ей о многом нужно было расспросить Штробеля перед его отъездом, но она не знала, как сменить тему.

– Однако большинству не нравится, если у женщины есть свое мнение. Не говоря уже о собственной воле, – упрямо повторила она.

Штробель только плечами пожал:

– Как я уже говорил, люди бывают разные. Лично я ценю, когда женщина доминирует. По моему опыту, в таких случаях она рождает у мужчины… – на миг он умолк, словно подыскивая подходящее слово, – желание ей покоряться. Отдавать себя в ее руки. Конечно же, с обеих сторон нужны для этого определенные предпосылки, но подобное встречается не так редко, как ты думаешь. Этот феномен даже описан в мировой литературе. Быть может, стоило бы дать тебе почитать кое-что об этом. – И вдруг лицо его просветлело. – Да, это действительно хорошая идея, – с довольным видом произнес он.

Иоганна нахмурилась. О чем, ради всего святого, говорит Штробель? Она откашлялась и принялась за рыбу.

– Может быть, вы покажете мне, как отделять кости? Не то я буду сидеть над своей камбалой до полуночи!


Штробель задумчиво смотрел вслед Иоганне, скрывшейся в темном коридоре.

Как она изворачивалась, когда разговор стал более личным! Он ничуть не сомневался в том, что Иоганна еще девственница. И тем не менее он был уверен: она по меньшей мере догадывалась, на что он ей намекал.

Мужчина налил себе шампанского, но даже не пригубил. Он был так взволнован от одних только мыслей, что возбуждать себя дополнительно ему не требовалось.

Иоганна, его ассистентка. И его ключик к свободе. Все случится даже раньше, чем через три недели. Он поедет в Б., а его магазин будет процветать в ее руках. Испытывая приятное волнение, он поерзал на стуле. Перед глазами уже раскрывался сладостно-горький калейдоскоп видений. Он даже не сразу осознал, что в некоторых сценах ему видится одна только Иоганна, а затем услышал собственный смех. А почему бы, собственно, и нет?

Почему не соединить приятное с полезным? Разве он не собирался сделать это с самого начала? И отказался от этого только потому – по крайней мере, до сегодняшнего дня, – что пришли письма из Б.? Может быть, посвятить ее в игру, хотя бы чуть-чуть? Риск велик, и в этом следовало себе признаться. В худшем случае она испугается и уволится, и он потеряет способную ассистентку.

Тем не менее идея вовлечь женщину, чувственность которой еще не раскрылась, в свою игру становилась все более соблазнительной. Подобное он проделывал лишь однажды. Об ужасном конце той истории сейчас лучше было даже не думать. Его прежние партнерши по играм обычно обладали бо́льшим опытом, нежели он сам. Может быть, именно поэтому он не знал, каким образом перевести остававшиеся до сих пор исключительно деловыми отношения в другую плоскость. Мужчина закусил нижнюю губу, пока не почувствовал привычный металлический привкус. Возможно, стоит вывести ее в город? Осыпать ее подарками и комплиментами?

В приступе отвращения к самому себе он откинулся на спинку стула. Проблема в том, что к подобному роду отношений он никогда интереса не испытывал. Ему не хотелось пленять Иоганну лестью. Не желал он и видеть, как заблестят ее глаза, когда она получит подарок. Иоганна как женщина, с женскими же чувствами, его не интересовала. Желанной ее делали упрямство и несговорчивость. Бесстрашие в сочетании с естественным высокомерием, столь редко встречающимся у представительниц ее пола. Конечно, он понимал, что во многом это высокомерие показное и за ним Иоганна скрывает свою неуверенность. Но это вполне закономерно, более того, это и делает ситуацию по-настоящему интересной.

Взгляд его устремился дальше по коридору, к комнате Иоганны.

Он резко поднялся, не позволяя себе затеряться в фантазиях. Возвращаясь в магазин, он уже злился на себя за то, что потратил на эти размышления столько времени.

– Только дурак поджигает собственный дом!

Однажды он уже утратил контроль над собой, тогда, в прошлой своей жизни. И как следствие – все остальное тоже. Неужели он хочет снова рискнуть всем? Ответ был прост: лишь глупцы совершают одну и ту же ошибку дважды.

31

Наконец дом опустел. Иногда сестры бывали очень надоедливыми, особенно Рут. Как она порхала! Как будто ей нужно было успеть на важную встречу. Хотя какая разница, пойдет она гулять с Томасом минутой раньше или позже? Мари все еще не понимала, что Рут в нем нашла, особенно после помолвки. Какое счастье, что та драка не закончилась трагически!

«Ну все, хватит!» – сказала себе Мари. Она не хотела тратить драгоценное время на размышления о последствиях злоупотребления пивом. Тем не менее мысленно она возвращалась к празднику. Из головы не шли кружащиеся юбки танцующих женщин, похожие на колокольчики на ветру. Поднимаясь до колен, иногда даже до бедер, если девушки кружились слишком быстро, слои ткани трепетали на ветру. В этом было столько легкости и радости! Мари прикусила грифель. Наверняка есть возможность запечатлеть это на стекле. Некоторое время она водила грифелем по листу бумаги, словно он обладал собственной волей. Ей часто доводилось видеть, как при этом возникало нечто особенное. Но сегодня ничего не получалось. Ни она, ни ее грифель не знали, какая форма должна выйти. Бокал с волнообразным краем? Миска, выполненная из многослойного стекла? Баночка?

На мгновение Мари подумала, не зайти ли к Петеру. Создавая своих стеклянных животных, он тоже не всегда знал заранее, какой вид они примут. С другой стороны, девушка даже не представляла, как сформулировать вопрос. Может быть, так: «Как поймать изгиб?»

Мари рассмеялась. Покачав головой, она отложила грифель в сторону и встала.

В следующий миг она оказалась в отцовской мастерской. Робко, словно опасаясь увидеть призрака, девушка зажгла лампу. Ничто не шелохнулось, и она отругала себя за излишнюю впечатлительность, которая возникала как раз тогда, когда в ней не было никакой нужды. Улыбаясь, она подошла к столу Йооста.

Все по-прежнему лежало там, где и положено: заготовки, инструменты и газовая горелка. Единственным свидетельством того, что рабочее место давно заброшено, был слой шелковистой пыли, образовавшийся на нем. Мари вздохнула и смахнула пыль рукавом платья. С тех пор как они стали работать у Хаймера, убирать им доводилось нечасто.

Повинуясь импульсу, она принесла свои принадлежности для рисования, села с ними на место Йооста и сразу же почувствовала себя лучше, чем за кухонным столом. Некоторое время она сидела и наслаждалась тишиной. Как же она тосковала по работе в этой комнате! Как она отличается от мастерской Хаймера! Шум от трех газовых горелок, множество людей, болтовня Евы, громкое пение, постоянная спешка – девушка покачала головой. И к тому же очень много работы. С тех пор как они нанялись к Хаймеру, он стал брать еще больше заказов. Утром Вильгельм раздавал списки заказов сыновьям, другие – рисовальщицам и упаковщицам. В каждом списке было точно указано, чего требуют клиенты. Вечером старик тщательно проверял, все ли выполнено. Если нет, приходилось оставаться и доводить дело до конца. Для собственных эскизов времени у Мари не оставалось.

Возможно, именно поэтому фантазия оставила ее? В конце концов, замок на старой двери, которой перестали пользоваться, тоже ржавеет, пока не заклинит окончательно. Этому нужно помешать!

Девушка закрыла глаза и отпустила мысли в свободный полет. У Хаймера все нацелено на производство. Что бы он ни делал, все было предназначено для того, чтобы приносить пользу, и не важно, как украшены были стаканы, миски и кубки.

Может быть, в этом и причина! Может быть, нужно избавиться от мыслей о чем-то полезном. Мари снова открыла глаза. Во рту отчего-то скопилась слюна, которую девушке пришлось сглотнуть. Что противоположно полезному? Не бесполезное ведь? Нет, нельзя падать духом, надо продолжать думать.

Ей хочется запечатлеть изгиб. Движение, которое ей понравилось, подарившее ей ощущение легкости. Возможно, на тарелке его отразить нельзя. Вероятно, чувства можно передать только тогда, когда не изображаешь ничего другого. Только так. Без смысла и цели. Просто ради того, чтобы порадовать взгляд наблюдателя, наполнить счастьем его сердце. Мысль эта была очень смелой: выдувать стекло ради искусства, как самоцель, без практической пользы.

Если бы стеклодувов Лауши спросили, кем они себя считают, ремесленниками или художниками, подавляющее большинство выбрало бы первое. Мари знала, что внизу, в деревне, есть человек, который называет себя художником. Георг Зильбер – он настаивал на том, чтобы его называли «Джорджем», наверное, так звучало его имя по-английски – много путешествовал. Во время редких визитов в Лаушу он хвастался, что бывал на международных выставках, где показывал свои произведения просвещенной публике. Жители Лауши смеялись над ним и его бесформенными стеклянными фигурами, которым он давал странные имена, такие как «Пробуждение Венеры» или «Зевс на рассвете». Искусство? Если оно вообще существует, то в ее глазах оно было иным. Стакан, расписанный ландышами, – вот это искусство. Или выдутый из стекла олень, или изображения других лесных животных.

А все остальное – глупости.

Но даже если и так! «Пока я рисую и размышляю ради собственного удовольствия, никто надо мной смеяться не станет», – решила Мари. Не обязательно называть это искусством. Девушка задумчиво открыла блокнот для рисования. Она снова была готова отпустить грифель. На этот раз, нанеся лишь несколько штрихов, она почувствовала, что им движет не рука, а невидимая сила, идущая из глубины ее души. Это чувство она уже хорошо знала, но никогда прежде оно не было столь интенсивным. Девушка доверилась ему.

Она все рисовала и рисовала. Не задумываясь, сменила цвет карандаша, но, вместо того чтобы положить его обратно в шкатулку, бросила рядом с собой на верстак. Вскоре все пространство рядом с рабочим столом стало напоминать поле битвы, усеянное разноцветными копьями. Мари наносила тени и оттенки, размывала и усиливала контуры. При этом она постоянно думала о газовом пламени и заготовках. Стекло – материал тяжелый, возможно, самый трудный из всех. Йоост говорил им об этом еще в детстве: если его продержать в пламени недостаточно долго, оно станет вязким и неподвижным. Если нагреть слишком сильно, оно растечется, словно мед. Второго такого элемента нет во всем мире – Мари не могла вспомнить другой материал, который обладал бы подобными свойствами. Однако именно стеклодувы каждый день проверяли это: на прозрачном стекле видны были все ошибки. Ни пузырька, ни выпуклости, ни неровности – ничего в стекле не спрячешь. То, что производят из стекла, должно быть идеальным. Изделие из дерева можно подправить, железо – переплавить или подпилить, но стекло давало только один шанс. И, с точки зрения Мари, эскиз не стоил ничего, пока его не воплотили в пламени.

Когда девушка закончила рисунок, пальцы у нее дрожали. Она поднесла руку ко рту, словно пытаясь скрыть от самой себя, что лишилась дара речи, хотя то, что она изобразила на листе бумаги, можно было описать очень простым словом: спираль. Спираль, уходящая вверх, в которой цвета радуги переходили друг в друга. На самом верху виднелась петелька, за которую спираль можно было подвесить. Например, на окно. Или на потолок.

Чтобы выдуть такую форму, стеклодув должен быть очень умелым.

Кроме того, ему пришлось бы сплавить четыре разных заготовки из цветного стекла.

Но все это ремесло. Дело техники.

Волновало Мари нечто иное, что нельзя было описать словами. Она видела разноцветные блики, которые будет отбрасывать в комнате такая спираль, когда на нее упадет луч солнечного света. Девушка почти ощущала это вечное движение, которое будет изображать спираль, если к ней прикоснуться. Шквал чувственных образов, похожий на теплый летний дождь, обрушился на нее. Мари откинулась на спинку стула и принялась наслаждаться ими.

Она увидела домохозяйку, вечно занятую одной и той же тяжелой работой. Детишки путаются у нее в подоле, когда она толкает локтем дверь, неся в руках тяжелую корзину с бельем. Но затем она замечает на окне комнаты спираль Мари. Один взгляд – и на лице ее уже нет такого напряжения. Возможно, ей достаточно будет лишь посмотреть на эту спираль. А быть может, она проведет пальцем по холодной гладкой фигуре, и на губах у нее появится улыбка. Когда она выйдет из комнаты, шаги ее станут легче. Может статься, улыбка останется с ней на весь день.

Мари снова открыла глаза и вздрогнула.

Хотя теплый летний дождик и освежает, после него все же становится прохладно. Фантазии, сплошные фантазии! Вильгельм Хаймер громко рассмеялся бы, если бы она показала ему спираль. Наверное, пошутил бы с кем-то из своих сыновей на этот счет, а может быть, даже с Евой. В этом отношении Мари была готова ко всему. Никто, ни один стеклодув в Лауше не рискнул бы воплотить в жизнь ее эскиз. Лучше всего убрать листок бумаги в шкаф. Мари собрала разбросанные карандаши…

Потушив лампу, она постояла минутку на пороге мастерской, с тоской поглядела на горелку Йооста. Пламя обладает способностью вдыхать жизнь в образы. А она, Мари Штайнманн, нет.

Ах, если бы она сама была стеклодувом!

32

Когда все дороги страны открылись для путешественников, клиенты толпами устремились в Зоннеберг. Звон дверного колокольчика в магазине стал настолько привычным, что Иоганна удивлялась, как могла поначалу пугаться его. Снова и снова приходилось откладывать в сторону горы бланков, которые нужно было обработать после заказа Вулворта, чтобы помочь Фридгельму Штробелю в магазине. Девушку восхищала эта кутерьма, однако следовало признать, что никогда прежде она столько не работала. Вдобавок к огромной нагрузке в магазине ей начинала передаваться тревога, которую распространял вокруг себя Штробель. По мере того как приближалось время его отъезда, он все больше нервничал. Иоганна никогда не думала, что столь опытный скупщик может так разволноваться из-за игрушек и стеклянных изделий.

Когда однажды утром он наконец отправился в сторону вокзала, Иоганна вздохнула с облегчением. Если бы девушке пришлось выслушать еще одно напутствие от него, то уехать пришлось бы ей! Он несколько раз напомнил ей только о том, что нужно следить за кассой магазина. То же самое касалось каталога. Владелец лавки очень боялся, что конкуренты попытаются произвести разведку в его отсутствие, и этот страх можно было смело назвать болезнью. В конце концов он так запугал Иоганну, что она стала каждый вечер забирать с собой в комнату не только деньги из кассы, но и каталог.

Однако вскоре Иоганна поняла, что одно дело – выполнять указания других, и совсем иное – самостоятельно принимать все решения, серьезные и не очень. Предоставить ли скидку месье Блатту из Лиона, хотя он и пытался превысить планку, которую поставил Штробель? Кому из стеклодувов отдать заказ на пятьсот зеркальных бокалов, после того как Баварец Ганс вывихнул запястье? И отругать ли домработницу Сибиллу Штайн, поскольку в отсутствие Штробеля она стала слишком халатно относиться к своим обязанностям?

Однако в целом первая неделя прошла без особых приключений, Иоганна была довольна собой и своей новой ролью. И все же в пятницу она почувствовала, что устала как никогда. Внезапно она приняла решение впервые за все это время остаться в Зоннеберге. Нацарапав сестрам короткую записку на клочке бумаги, она отдала ее одной из посыльных, которая заходила к ней каждый день.


Когда в тот вечер она легла спать в восемь часов, вместо того чтобы отправиться в долгий путь домой, ощущения были непривычными, но в целом довольно приятными. Как же она устала! Мысль о том, что завтра можно будет встать не по расписанию, доставляла огромное удовольствие.

Когда Иоганна очнулась, была уже суббота, двенадцать часов. Девушка побрела к умывальнику и в недоумении уставилась на свое отражение. Как же долго она спала! Поскольку по выходным Сибилла Штайн не приходила, теплой воды не было, поэтому Иоганна умывалась холодной, пока не смыла остатки сонливости. Подобрав волосы, она выбрала кремовый кружевной воротник к синему платью и оделась. Ощущение того, что этот день можно провести без спешки, было непривычным и соблазнительным одновременно.

Она как раз направлялась на кухню, когда стук в дверь заставил ее вздрогнуть. «Деньги, каталог под кроватью», – вспомнила девушка. Воры! Но в следующее мгновение разум взял верх: воры обычно не стучат. Рассердившись на собственную пугливость, она направилась к двери и рывком распахнула ее.

– Рут! – теперь уже всерьез испугалась она. – Что стряслось? Мари? Что-то с…

– Все в порядке, – поспешно успокоила сестру Рут. – Мы получили твою записку, и я подумала: если ты не придешь к нам, то мне стоит зайти к тебе!

Иоганна постепенно взяла себя в руки.

– Ты ведь явилась не потому, что соскучилась, – недоверчиво произнесла она. – Наверное, на то есть другая причина, правда?

Рут удивленно подняла брови:

– А даже если и так? Ты хочешь услышать об этом на улице?


– У тебя будет ребенок?

Иоганна не верила своим ушам. Просто не хотела верить!

– Но как это могло случиться? Ты ведь даже не замужем!

Рут горько усмехнулась:

– Ты думаешь, что это может уберечь от беременности? Как это на тебя похоже, святая Иоганна!

Старшая сестра резко покачала головой.

– Глупости! Но… – Она не знала, что ответить. – А что сказал на этот счет Томас?

Рут выпрямилась.

– Горд, словно король. Нет, честно! – добавила она, увидев недоверие на лице Иоганны. – Если бы я не заставила его поклясться, что он никому ничего не скажет, то он уже раззвонил бы всем, что станет отцом.

То, как Томас отозвался о своей плодовитости, Рут решила не рассказывать, прекрасно зная, как восприняла бы это сестра. «На то я и мужик», – заявил он, ударив себя кулаком в грудь и надувшись, словно глухарь на току. Вместо этого Рут произнесла:

– Себастьян и Ева уже не первый год надеются завести потомство, и я понимаю его радость. Наконец-то у Хаймеров будет наследник! Он ждет не дождется, когда можно будет сообщить отцу эту радостную новость.

– Да старик наверняка уже догадывается! Вы так спешите – ведь вы совсем недавно сообщили о помолвке. Думаю, старик уже сложил два и два.

Рут пожала плечами:

– Не знаю, что он там думает, но пока что ничего не говорил. – Она махнула рукой. – В конце концов, кому какое дело до старика? Слушай, Томас уже даже к священнику ходил. И тот предложил нам пожениться тридцатого июня. Это мне подходит. Чем раньше, тем лучше. Лично мне не хотелось бы стоять в церкви с огромным животом! Не обязательно всем знать, что мы уже…

Иоганна встала и подошла к календарю, висевшему рядом с буфетом. Она поспешно пролистала его и вздохнула с облегчением:

– Какое счастье! Штробель к этому моменту уже вернется, иначе мне пришлось бы пропустить твою свадьбу.

– Еще чего! – Рут выпила кофе, затем хлопнула в ладоши. – А теперь пойдем за покупками. Я могу выбрать себе платье, сколько бы оно ни стоило, так сказал Томас.

Иоганна покосилась на сестру:

– Что ж, кажется, он действительно очень рад.


Если раньше Иоганна считала себя привередливой клиенткой, то Рут доказала ей, что это далеко не так: к тому моменту как девушка выбрала себе бордовое платье из тафты, прошел не один час. Она изучила все манекены и примерила все платья.

После этого Иоганне с легкостью удалось уговорить Рут зайти в один из множества трактиров. Испытывая приятную усталость, они сели за стол у окна, греясь в солнечных лучах, проникавших в комнату сквозь кружевные гардины в крупную сеточку. Заказав кофе и блюдо дня – кольраби с вареной колбасой, – они показались сами себе весьма искушенными дамами. Кроме них, в заведении женщины сидели еще за тремя столами – это были посыльные, и все они поздоровались с Иоганной. «Похоже, женщины часто обедают в трактирах», – с облегчением подумала Иоганна, а Рут и вовсе решила, что для сестры это в порядке вещей.

Когда принесли еду, обе девушки жадно набросились на нее. В честь такого дня они решили заказать кусок шоколадного пирога, красовавшегося на прилавке. Но, когда тарелки с пирогом оказались на столе, сестры поначалу к ним даже не притронулись. Обе думали об одном, но произнесла это вслух именно Рут:

– Разве это не странно? Полгода назад мы не знали, будет ли у нас еда на ужин, а сегодня мы, деревенские девушки, сидим в трактире Зоннеберга и планируем мою свадьбу!

– Времена меняются, и иногда даже в лучшую сторону! – Иоганна с наслаждением вонзила вилку в пирог. – Ну, и каково оно, быть с мужчиной? – жуя, спросила она.

Рут в недоумении посмотрела на сестру. И этот вопрос задает именно Иоганна?!

Та лишь пожала плечами:

– Если ты не хочешь говорить об этом…

Хочет ли она этого? Рут не знала. Желание поделиться опытом было очень велико. Но тот ли человек Иоганна?

Заметив неуверенность сестры, Иоганна растерялась:

– Я просто спросила, ну, из-за беременности… Разве ты не могла удержать Томаса от этого?

– Удержать мужчину… Как будто это так просто! Если люди любят друг друга, наступает момент, когда это становится очень сложно. Но ты, наверное, такое даже представить себе не можешь, – несколько высокомерным тоном заявила Рут.

– Да, в подобных вещах я действительно ничего не понимаю, – согласилась Иоганна и всплеснула руками, что выглядело довольно комично. – Зато умею составлять заказы и вести бухгалтерию.

Рут рассмеялась. Честность Иоганны обезоруживала.

– Это знание не поможет тебе в делах сердечных, – с иронией отозвалась она.

Какое-то время обе молча жевали пирог. Иоганна – не поднимая глаз от тарелки, а Рут – мысленно возвращаясь к их первой с Томасом ночи.

После бесславного завершения майских танцев они отправились в лес только вечером следующего дня. Кроме одеяла и пары свечей, у Томаса ничего не было. В том числе и заклинания, которое превратило бы его в принца, соответствующего высоким запросам Рут. Как она была разочарована поначалу! Но все же позволила увлечь себя на одеяло. Томас сдержал свое обещание – объявил о помолвке во время майских танцев, – и теперь ей не увильнуть. Его комплименты в тот вечер были удивительно неуклюжими. Он думает о ней день и ночь, она так красива – все это он произносил монотонно, словно с трудом заученное стихотворение. И его руки сразу же устремились ей под юбку. Жадно. Настойчиво.

Рут с трудом сумела проглотить сухой кусок пирога.

После этого все произошло очень быстро. Он раздвинул ей ноги мозолистыми, натруженными над горелкой руками, его тело вдавило ее хрупкую фигурку в лесной грунт, покрытый мхом. Что-то – то ли корень, то ли камень, то ли шишка – больно вонзилось в спину Рут. Кроме того, было холодно, но девушка не осмелилась ничего сказать. Меньше всего ей хотелось услышать от него, что она слишком капризна.

А потом?

Она крепко закрыла глаза, пытаясь вообразить себе что-то романтичное, такое, каким ей представлялся этот момент. Стоны Томаса, его дыхание рядом с ее ухом, его движения, когда он входил в ее замерзшее тело, ее боль… Когда он наконец отпустил ее, Рут вздохнула с облегчением.

Девушка невольно сдвинула ноги. Резкое движение заставило Иоганну поднять голову. Рут поспешно улыбнулась сестре и отпила кофе.

Как она испугалась тогда, увидев, чем покрылись ее ноги!

Томас лишь рассмеялся в ответ:

– Это сок жизни! К нему тебе придется привыкать.

Потом он обнял ее, и они стали вместе высматривать звезды на небе, но вечер был пасмурным. Все же те минуты были для Рут самыми счастливыми.

Девушка вздохнула и посмотрела на Иоганну.

– Госпожа Хаймер… К этому нужно будет еще привыкнуть!

– Как ты думаешь, каково мне? – спросила Иоганна, и обе рассмеялись. – Он действительно тот принц, о котором ты мечтала с детства? – негромко поинтересовалась она.

Рут промолчала. Это был важный вопрос, не столько для Иоганны, сколько для нее самой.

Нельзя сказать, что он баловал ее, словно сказочный принц. Но действовать столь… приземленным образом, как он поступал всегда, его заставляла не жадность. Просто он такой и есть. Когда она рассказывала ему о том, что видела в одном из принесенных Иоганной журналов, он лишь с недоумением смотрел на нее.

– У тебя столько навоза в голове, что хоть поле удобряй! – говорил Томас.

Но разве это удивительно? Просто он не привык к таким вещам с детства.

Наконец девушка ответила:

– Нет, он не мой принц. Но что мне делать с принцем в Лауше? – Она кокетливо улыбнулась. – Уж лучше сын самого богатого стеклодува. В конце концов, я тоже не принцесса, а самая обычная девушка.

– Нет, ты не такая! – решительно возразила ей сестра. – Во всей Лауше, даже во всем мире Томасу не найти женщины красивее, умнее и старательнее! Никогда не забывай об этом!

Пытаясь не показать, насколько она тронута, Рут положила в рот последний кусок пирога.

– Иногда я по-настоящему сомневаюсь в себе, – вдруг призналась она. – У Мари есть ее рисунки, ты устроилась в городе, зарабатываешь много денег. А я…

– Ты скоро станешь матерью белокурого кудрявого ангелочка, из-за которого все будут страшно завидовать тебе! – улыбнулась сестре Иоганна. – А прежде ты станешь самой красивой из всех невест, каких когда-либо видела Лауша!

– Платье и правда чудесное, да? – Стоило Рут вспомнить о большом пакете, лежащем возле нее под столом, и меланхолии как не бывало. – Ева лопнет от зависти!


Позже, у дверей дома Штробеля, сестры обнялись на прощание. Иоганна обещала снова прийти домой в следующие выходные, чтобы обсудить подробности предстоящей церемонии. Рут уже собиралась уходить, когда вдруг обернулась снова:

– Кстати, а куда уехал Штробель?

Нельзя было сказать, что ее искренне интересовал этот вопрос, но ей вдруг стало совестно из-за того, что они весь день говорили только о ней и Томасе.

– Понятия не имею, – мрачно отозвалась Иоганна. – Но судя по тому, как он вел себя, можно было подумать, что он собирается в кругосветное путешествие!

– Странно, – удивилась Рут. – Разве вы не разговариваете с ним?

– Почему, разговариваем. Но, честно говоря, я предпочитаю знать о нем как можно меньше. Порой он бывает очень странным.

33

В понедельник Иоганна была так занята, что ей некогда было подумать о свадьбе Рут.

Едва она открыла дверь магазина и собралась спрятать ключ в ящик под прилавком, как в лавку вошел Карл Фляйн по прозвищу Швейцарец. Стеклодув, должно быть, покинул Лаушу еще ночью, чтобы добраться сюда в такую рань!

– У вас под крышей ласточки, – заявил он, указав в сторону двери.

Иоганна усмехнулась. Весьма типичное приветствие для человека, который больше всех в деревне обращал внимание на красоту природы.

– Я знаю, – ответила девушка. – Штробель считает, что гнездо нужно убрать. Он боится, что птички уронят что-нибудь на голову нашим клиентам. – Она произнесла последние слова с подчеркнутой иронией и пожала плечами. – А ведь ласточки приносят в дом процветание и здоровье! – Иоганна склонилась над прилавком. – Ну, Швейцарец Фляйн, что я могу для тебя сделать? Хочешь пить? Принести воды? Для июня сегодня довольно жарко, правда?

Она всегда с теплотой относилась к этому тихому и добродушному человеку, и вовсе не потому, что он оказал ее отцу последнюю честь, положив на могилу выдутую кустарным способом розу. Ее очень обрадовал тот факт, что мистер Вулворт заказал его изделия.

Швейцарец только рукой махнул:

– Все в порядке, мне ничего не нужно.

Он осторожно вынул из нагрудного кармана листок бумаги. Это был бланк заказа, который она отправила ему с посыльной всего неделю назад. Иоганну вдруг бросило сначала в жар, затем в холод. Неужели она допустила ошибку?

– В вашем заказе есть кое-что, чего я не понимаю. Что это такое? – Швейцарец ткнул пальцем в одну из строчек.

Иоганна взяла бланк у него из рук.

– Сейчас посмотрим, – произнесла она, но вскоре вся ее уверенность испарилась. – Двадцать дюжин шаров с подвеской, с отражающей поверхностью внутри, диаметром пять сантиметров, – нахмурившись, прочла она. – Что это такое?

– Я сначала подумал, что это бусы, вы у меня их частенько покупаете, – отозвался Швейцарец. – Но такого диаметра у них быть не может!

Иоганна прикрыла рот рукой, пытаясь не выдать своей растерянности.

– Пять сантиметров в диаметре – бусы получились бы довольно крупными! – попыталась улыбнуться девушка. – К сожалению, господина Штробеля сейчас нет… Наверное, мне стоит принести его блокнот. Может быть, он записал туда то, что нам поможет!

Она кивнула посетителю и прошла в заднюю часть помещения.

Составляя этот заказ, она ничего особенного не заподозрила. Строго говоря, она переписала то, что стояло под номером три восемь шесть – так в ее бухгалтерии обозначался Карл Фляйн по прозвищу Швейцарец – в заказе Вулворта, сформированном Штробелем. Может быть, это Штробель сделал ошибку в размере шаров? Иоганна закусила губу. Проклятье, она должна была выяснить это! А теперь его не спросишь.

Блокнот Штробеля ничем ей не помог. Впрочем, напротив этого заказа скупщик сделал небольшое примечание на полях, как обычно поступал в подобных случаях. Иоганна с трудом разобрала буквы.

– «Новый продукт, внести в каталог, использование шаров: рождественские украшения», – нахмурившись, прочла она.

– Рождественские украшения? – переспросил Швейцарец.

– Стеклянные шары? На елке? – удивилась Иоганна, а снаружи в этот момент раздался писк молодых ласточек.

Стеклодув пожал плечами:

– Почему нет? Мне-то все равно, пусть ваши клиенты хоть сами на елку вешаются, если им так хочется, – рассмеялся он. – В принципе, это просто большие бусины. С одной лишь разницей: вместо острого кончика нужно выдуть маленький крючочек. В качестве подвески, так сказать. – Он уверенно улыбнулся. – Это я сделаю, конечно же. Что ж, теперь, когда я знаю, зачем нужны шары… Ну, тогда я пойду домой, буду работать. – Он поглубже натянул кепку на лоб. – А скупщику своему передай: пусть в следующий раз выражается чуточку яснее!

Карл подмигнул девушке и попрощался.


Через четыре недели Рут Штайнманн стала госпожой Хаймер. Свадьба была настолько роскошной, что можно было подумать, будто Рут действительно ведет к алтарю самый настоящий принц. Гостей было около сотни – пригласили и стеклодувов с семьями, и скупщиков из Зоннеберга, с которыми сотрудничало предприятие Хаймеров. Вильгельм Хаймер, вопреки обыкновению, не поскупился и арендовал помещение «Черного орла». Хотя этот трактир был не самым большим в Лауше, но, поскольку он был расположен в самом центре деревни, там всегда любили встречаться стеклодувы.

Кофе, хлеб и пирожные гостям подносили восемь официанток. Стоило разойтись сладким блюдам, как подали ужин: картофельные клецки с гуляшом из дичи с красно-и белокочанной капустой. Пиво лилось рекой, кроме того, стояло на столах и вино, которое пили коммерсанты из Зоннеберга. Стеклодувы любили пиво, и так было всегда, а жених доказывал верность этой традиции чуть ли не усерднее всех, и невеста поначалу смотрела на это с пониманием. Его товарищи старательно следовали его примеру, и праздник с каждым часом становился все более шумным и веселым.

Но не отменная еда и выпивка сделали этот праздник роскошным, а изысканно украшенный стол: Мари несколько дней работала над гирляндой из веток бука, вплетая в нее прелестные золотистые бумажные снежинки. Похожими гирляндами она украсила стулья молодоженов, так что те выглядели как королевский трон. Так же она украсила и стол с подарками.

А подарков было вдосталь: стеклодувы, разумеется, принесли разнообразные изделия из стекла, начиная с бокалов, мисочек и тарелок и заканчивая флакончиками для духов, вазами и баночками. Карл Фляйн по прозвищу Швейцарец подарил букет стеклянных роз, сделанных из красных и оранжевых заготовок. На стеблях виднелись и зеленые листья, и шипы. Все вместе выглядело настолько натурально, что Эдельтрауд бросилась за водой, собираясь поставить в нее букет. Когда кто-то из стоявших рядом гостей заметил ошибку, все громко расхохотались. Братья Томаса, смеясь и отпуская сальные шуточки, подарили молодоженам два пуховых матраса и подушки, набитые гусиными перьями. Зоннебергские скупщики подарили венецианские зеркала, фарфоровые подсвечники на пять свечей и даже серебряный прибор для рыбных блюд. Иоганне казалось, что партнеры Хаймера пытались переплюнуть друг друга. «Практичные вещи для повседневной жизни, такие как кухонная посуда или щетки да метел, молодой паре наверняка пригодились бы больше», – сердито подумала девушка.

Рут принимала подарки с грацией, которая сделала бы честь любой королеве. Ее радость при виде дорогих и необычных вещей была неподдельной. Она всегда мечтала о том, чтобы купаться в роскоши. Но даже таких гостей, которые, подобно вдове Грюн, вручали ей стопку носовых платков или одну-единственную тарелку, девушка встречала улыбкой и словами благодарности. Рут для каждого нашла добрые слова, всем пожала руки, не уставая принимать поздравления.

– Жаль, отец ее такой не видит, – тихо произнесла Иоганна.

Мари кивнула.

– Мне почему-то все время кажется, что он где-то рядом! – призналась она. – Я даже поймала себя на том, что постоянно поглядываю на небо.

– Ты тоже? – вырвалось у Иоганны. Сестры смущенно рассмеялись. Иоганна вздохнула. – Мне не по себе при мысли о том, что теперь ты будешь жить совсем одна!

– Кто бы говорил! Кто живет уже более полугода под одной крышей с чужим мужчиной? – отозвалась Мари и добавила: – За меня не беспокойся. Я не боюсь одиночества.

– Да и я живу совсем рядом, – вмешался Петер. – Мари стоит только постучать, если что. А вообще… – Он посмотрел на Иоганну. – Мне кажется, что на сегодня достаточно тревог. Вставай, пойдем вперед.

Жених и невеста как раз начали первый танец и призывали окружающих поддержать их. Беременность Рут была еще совсем незаметна. Платье, которое они выбрали в Зоннеберге вместе с Иоганной, подчеркивало ее стройность и высокий рост. Девушка отказалась от сложной прически и собрала волосы в простую тяжелую косу, висевшую вдоль спины.

– Рут прекрасна, – прошептала на ухо Петеру Иоганна, когда они присоединились к танцующим.

– А ты по меньшей мере так же прекрасна, как она, – тихо ответил он, обдав своим дыханием ее шею.

Иоганна невольно провела рукой по шее.

– Глупости, – рассмеялась она. Она не привыкла выслушивать комплименты. – Ничего особенного во мне нет!

– На мой взгляд, есть, – многозначительно отозвался Петер.

Раздосадованная, Иоганна подняла голову:

– А ты все не сдаешься?

Тот покачал головой:

– И не сдамся. Я по-прежнему уверен, что мы должны быть вместе.

– Ах, Петер! – Она легонько толкнула молодого человека в бок. – А что, если ты состаришься и поседеешь в ожидании?

Она почти не шутила. С одной стороны, его упорные ухаживания льстили девушке, но с другой – ей не хотелось будить в нем ложные надежды. Как бы ни относился к ней Петер, для нее он оставался названым братом, не более того.

– Я готов пойти на такой риск, – легко отозвался Петер. – Ты только посмотри на этих двоих, – он кивнул, указывая на Рут и Томаса. – Еще год назад никто из них даже не предполагал, что они будут вместе.

– Что ж, в одном я вынуждена с тобой согласиться: никто не знает, что принесет нам будущее, – ответила ему Иоганна, чтобы завершить разговор на мирной ноте.

Натанцевавшись вдоволь, разгоряченные молодые люди взяли себе по кружке пива в баре, а затем сели за маленький столик, на который официантки ставили собственные напитки. Оттуда они видели весь зал, а на них никто не обращал внимания.

– Здесь я и просижу до конца вечера, – заявила раскрасневшаяся Иоганна. Прохладное пиво приятно остужало горло. – С меня хватит на сегодня громких фраз Вильгельма Хаймера. Как он при этом косится на меня – просто брр! Как будто все время пытается подчеркнуть, какую хорошую партию сделала наша Рут. – Девушка вздохнула. – Однако стоит отдать ему должное: он подарил им квартиру над складом, и это довольно щедрый подарок. Я даже не знала, что этот дом тоже принадлежит ему.

Петер рассмеялся:

– Видишь ли, Томас – действительно хорошая партия!

– Еще бы, – усмехнулась Иоганна, кивая в сторону танцплощадки, где Томас дурачился вместе со своими товарищами: они квохтали и прыгали, словно куры.

Подняв брови, Иоганна наблюдала за тем, как некоторые женщины пытались увести пьяных парней с площадки под громкий смех зрителей. Она с облегчением вздохнула, заметив, что Рут среди них нет.

– Думаешь, все будет хорошо? – спросила она Петера, указывая взглядом на молодоженов.

Петер лишь пожал плечами.

Внезапно Иоганна осознала, что сегодня был удивительно радостный день: танцы, ни к чему не обязывающая болтовня, без странных замечаний Штробеля, без тревог о том, как Мари будет справляться одна. Уже завтра все изменится.

Внезапно на душе у Иоганны заскребли кошки. Она снова потащила Петера танцевать в надежде избавиться от тяжести, сдавившей ей грудь.

34

Не успели все и оглянуться, как лето миновало. Там, где дули самые сильные ветра, деревья уже начали сбрасывать листву, а лесные ели вдруг стали выглядеть мрачнее обычного. Солнце с трудом взбиралось по отвесным склонам гор, поэтому деревня день ото дня все глубже погружалась в тень. Когда Иоганна отправлялась по пятницам домой, повозка угольщика прыгала по кочкам уже в кромешной тьме.

Хотя живот у Рут заметно вырос и она все чаще испытывала недомогание, на работу она выходила, как положено. И это было хорошо, поскольку заказов у Хаймеров меньше не становилось. С самого утра и до позднего вечера Томас и оба его брата сидели, склонившись над газовыми горелками, и выдували стекло, в то время как Рут, Мари и другие женщины придавали изделиям окончательный вид.

После напряженного рабочего дня у Мари часто болела спина, тем не менее она полночи проводила, рисуя за кухонным столом. Спокойствие, воцарившееся в доме после отъезда Рут, действовало на нее вдохновляющим образом. Наконец-то можно было разложить рисунки и карандаши, рисовать, пробовать, зачеркивать, и никто при этом не заглядывал ей через плечо и не визжал от восторга. Интерес со стороны сестер всегда немного мешал девушке. Сестры, разумеется, хвалили ее эскизы, так было всегда, и все об этом знали. И все же Мари хотелось узнать мнение настоящего знатока, с которым можно было бы обменяться идеями, но, хотя такого руководителя ей не хватало, ее эскизы со временем становились все более утонченными и продуманными. Однако Мари все чаще ловила себя на том, что вместо стеклянных тарелок и мисок рисует круги и мячики, которые, впрочем, она тут же сердито зачеркивала.


Все началось несколько месяцев назад с сущей мелочи. Вскоре после свадьбы Рут Иоганна обронила одну фразу, после которой воображение Мари постоянно возвращалось к шарообразным формам.

– Ты даже не представляешь, что я вижу у Штробеля! – рассказывала сестра. – Думаешь, что знаешь все виды стекла, которые изготавливают в Лауше, а потом приходит какой-нибудь стеклодув и поражает новым образцом!

Мари переспросила, что же видела Иоганна, хотя ей хотелось заткнуть уши. Девушка не желала слышать, какие красивые, необычные или уродливые изделия несут стеклодувы Штробелю. Только не после того, как Вильгельм Хаймер в очередной раз отверг один из ее эскизов.

– Хорошие у тебя вещи, девонька, тут ничего не скажешь, – заявил он ей, – но, пока мы не разделаемся со своими заказами, о новом и думать нечего.

Он похлопал ее по плечу, но от этого разочарование никуда не ушло. Поэтому Мари поначалу вполуха слушала рассказ Иоганны о Карле Фляйне по прозвищу Швейцарец, которому предстояло выполнить заказ одного американца.

– Я знаю, что люди вешают на елку стеклянные бусы, но чтобы стеклянные шары… Ты представляешь? – смеялась Иоганна.

И вдруг Мари насторожилась и принялась нетерпеливо кивать Иоганне: «Продолжай!»

Иоганна заметила ее интерес и углубилась в подробности:

– «И как только мистеру Вулворту пришла в голову идея заказать стеклянные шары для рождественских елок? – спросила я у Штробеля, едва он вернулся из путешествия. – Принято ли в Америке вешать на деревья нечто подобное?» «Нет», – сказал Штробель. Мистер Вулворт признался, что в прошлом году купил у одного торговца из Пен… Пенсильвании, – Иоганна запнулась, выговаривая непривычное название, – несколько прозрачных стеклянных шаров. И только потому, что тот ужасно настаивал. Если бы шары не раскупили, он вернул бы их торговцу. Но, судя по всему, они разошлись в мгновение ока! Этот Вулворт – коммерсант и, конечно же, почуял большую прибыль. Швейцарец тоже заработает. Я рада, что Штробель отдал этот заказ именно ему. Его семье это очень пригодится!

После этого Мари попросила сестру в точности описать шары.

Как выяснилось, ничего особенного в них не было, но сама идея показалась ей восхитительной.

Вскоре Иоганна вернулась в Зоннеберг, даже не подозревая, какие семена заронил в душе у Мари ее рассказ. В ту ночь Мари впервые в жизни не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок, пытаясь прогнать прочь яркие образы: сверкающие шары на фоне зеленых елей и сосен, серебристое мерцание в отблесках пламени свечи… Больше всего на свете ей хотелось встать и перенести эти образы на бумагу, просто для того, чтобы избавиться от них, но потом она обозвала себя дурочкой: Вильгельм Хаймер не возьмет в работу такие шары, как и все остальные ее эскизы.

Тем не менее на протяжении следующих недель она снова и снова мысленно возвращалась к тому, что шары Швейцарца скоро отправятся в путь в далекую Америку и будут сверкать там на елках. Осознание того, что стекло с ее родины пользуется популярностью во всем мире, наполнило душу девушки гордостью.


Мари опять не могла уснуть, несмотря на смертельную усталость. Рождество приближалось, и она не знала, радоваться этому или не стоит. Рут, которая проведет сочельник с Хаймерами, обещала ненадолго зайти к ней.

Когда Иоганна последний раз была здесь, она сказала:

– Я приготовила для вас чудесные сюрпризы!

Мари вполне представляла, что она под этим подразумевает: скорее всего, придет домой с целым чемоданом подарков. Ха, с ее-то жалованием это не так уж сложно!

Вот если бы она сама придумала что-то, чем смогла бы удивить сестер!

В конце концов Мари решила больше не пытаться уснуть, нашла в темноте носки, надела их и стала спускаться по лестнице. Может быть, если она еще немного побродит по дому, сон придет сам собой? Вернувшись в мастерскую, девушка зажгла лампу и села за стол с чашкой холодного чая. Вечером Мари не стала растапливать печь, поэтому сейчас здесь царил неприятный холод. Она подошла к окну и проверила, не дует ли откуда-нибудь. Но оно было плотно закрыто, и тем не менее холод словно просачивался сквозь стекло. Внимание Мари привлекли снежинки, обрамлявшие окно, словно тончайшие кружева. Девушка осторожно провела пальцем по стеклу, повторяя их причудливые формы. «Лучшие произведения искусства создает природа, – подумалось ей. – Нужно создать нечто такое, что повторит эту естественную красоту!»

Взяв шаль и набросив ее на плечи, девушка принялась расхаживать из угла в угол.

Может быть, украсить елку так, как это делали в детстве? Сплести для нее новые звезды из соломы и разукрасить их белым, чтобы они напоминали снежинки? С другой стороны, ничего необычного в этой идее нет.

А вот елка со стеклянными шарами, какие теперь выдувает Швейцарец, – вот это был бы сюрприз!

Задумавшись, девушка начала протирать отцовский верстак влажной тряпкой.

С недавних пор она взяла себе за правило раз в неделю наводить чистоту в осиротевшей мастерской, удалять пыль с инструментов, сколько бы времени это ни занимало. Здесь отец работал всю жизнь, каждый день. Для Мари было важно сохранить память о нем – подобно тому, как Рут считала необходимым очищать от мха крест на могиле Йооста.

Все выглядело в точности так, как при нем: слева – подключение к газовой сети и коробок спичек с нарисованным на нем оранжевым огоньком пламени, справа – подвод воздуха от расположенных под верстаком мехов, между ними – аккуратно расставленные по цветам и размерам стеклянные заготовки. Мари осторожно стерла с них пыль. Потом отложила тряпку и присела за верстак.

Какое-то время она вглядывалась в полумрак, понимая, что уборка – это только отговорка, повод прийти сюда. Девушка взяла в руки коробок спичек, вынула одну. Руки ее дрожали при мысли о том безумном поступке, который она собиралась совершить. На миг она замерла, окинув взглядом рабочее место.

А потом сделала то, что должна была сделать.

Мари открыла кран газового подключения. Повернула его против часовой стрелки один раз, затем еще. Потек газ, бесшумный и прозрачный. Мари не видела его и почти не ощущала его запаха.

Верстак Йооста пробуждался для новой жизни!

Правая нога нащупала мехи под верстаком и быстро нашла ритм. Вниз и вверх, вниз и вверх! Чтобы проверить, как идет газ, девушка приблизила щеку к трубе. Ей показалось, что от слабого дуновения затрепетали все волоски на ее коже.

«Нужно дуть как следует, чтобы пламя пело!» – вспомнила она слова отца, и из ее горла вырвалось сдавленное всхлипывание. Затем она зажгла спичку и поднесла к газоходу; тут же вспыхнуло красно-синее пламя.

Мари села, выпрямив спину, вздохнула и попыталась расслабить затекшие плечи. Волноваться нет причин. Газ под контролем.

Винт она открутит совсем чуть-чуть, насколько осмелится. Бояться не нужно.

Немного успокоившись, она подвела к пламени трубу воздуховода, которая прежде дула в пустоту. Сейчас, вот сейчас полыхнет голубым и температура поднимется настолько, что можно будет расплавить стекло.

Но ничего не произошло.

Мари удивилась. Слишком мало газа? Или слишком мало воздуха?

Девушка налегла на мехи, но ничего не изменилось. Значит, все же недостаточно газа. Положив трубу в предназначенный для нее фиксатор, она освободила руку, затем еще немного повернула винт, регулировавший подачу газа. Когда Мари добавила воздуха, пламя на миг вспыхнуло, но Мари сразу поняла, что температура слишком низкая для того, чтобы нагреть заготовки.

Девушка лихорадочно пыталась вспомнить, как открывали газопровод Томас и его братья. Несмотря на то что она проводила рядом с ними целые дни, Мари никогда прежде не обращала внимания на подобные детали. Поскольку она была женщиной, ремесло стеклодува ее не касалось, женщины лишь придавали изделиям товарный вид.

Мари уставилась на газопровод, словно он мог подсказать ей ответ. Она повернула винт всего на три оборота, но можно ли сделать больше? Вероятно, нужно повернуть его десять раз или двадцать, чтобы добиться необходимой температуры пламени?

«Все бесполезно», – решила девушка. Либо она осмелится включить газ на полную мощность, либо оставит эти попытки. Мари судорожно сглотнула. А затем храбро открутила газовый кран и вращала его до тех пор, пока не послышалось шипение. Вот, это знакомый звук! Теперь все будет хорошо. Она поднесла к нему трубку воздуховода.

И в следующее мгновение взметнулось пламя.

35

Мари немало удивилась тому, как легко приняла ее объяснения Рут. Ресницы ее оплавились, брови обгорели до неузнаваемости, указательный и средний пальцы опухли и покраснели. Обуглившуюся шаль она просто выбросила. Пробормотав что-то о неосторожном обращении с газовой лампой, Мари готовилась к тому, что Рут не поверит ни единому ее слову, но старшая сестра лишь недоверчиво поморщилась и не стала подробнее расспрашивать ее о случившемся. Девушка вздохнула с облегчением. При этом она какое-то время даже подумывала о том, чтобы сказать сестре правду: «Я обожглась потому, что вообразила, будто смогу выдувать стекло, как это делают мужчины».

Но разве не говорят, что беременным нельзя волноваться? А Рут стала бы волноваться, это уж точно: «Ты – выдувать стекло? Да ты спятила, что ли? В тебя бес вселился? Ты же весь дом могла сжечь! И сама сгореть!»

Несколько ночей спустя Мари снова сидела за верстаком и улыбалась. Может быть, она действительно одержима бесами? Но если это и так, то теперь следовало их хорошенько пришпорить!

Разумеется, после первой неудачной попытки она очень испугалась. Пламя опасно, в Лауше об этом знал каждый ребенок. Однако в конце концов тоска оказалась сильнее страха.

На этот раз она сняла шаль, заплела волосы в тугую косу и обернула ее вокруг головы. Кроме того, Мари повернула газовый кран не до упора, а именно так, как это делал Томас и его братья, – Мари внимательно наблюдала за ними в последнее время. Четыре полных оборота. Наградой за смелость ей стал голубоватый огонек, очень похожий на пламя, с которым работали стеклодувы. На лице девушки вновь промелькнула улыбка.

Дрожащими руками она взяла одну из бесцветных заготовок, из которых Йоост выдувал склянки для аптеки. На ощупь она оказалась гладкой и холодной. Девушка равномерно поворачивала заготовку, пока центр ее не раскалился. Наступил тот самый миг, когда стекло стало жидким. Мари сразу же убрала трубку, по которой шел воздух, и потянула заготовку за оба конца, чтобы разделить ее на две части. Одну из них девушка отложила в сторону, вторую принялась внимательно рассматривать. Длинный конец, называемый острием, образовавшийся из-за того, что она растянула заготовку, выглядел почти так же, как у Томаса и его братьев. Мужское занятие, пф! Девушка прекрасно представляла себе, что нужно делать дальше, поскольку постоянно заглядывала братьям через плечо. И все же, снова поднося укороченную стеклянную трубочку к пламени, чтобы склеить толстый конец, она волновалась. Со второй заготовкой она поступила точно так же, а затем поставила обе детали в стакан, чтобы они остыли. В мастерской у Хаймера для этого имелось специальное приспособление, но на верстаке у Йооста ничего подобного не было.

Только после этого Мари позволила себе как следует передохнуть. Пока что все в порядке.

Вскоре она обработала аналогичным способом добрую дюжину заготовок. Вот теперь у нее точно получилось!

– Ты справишься, Мари Штайнманн, – шепотом ободрила она себя.

Взявшись за заготовку, она разместила ее в пламени таким образом, чтобы нагрелась середина. Когда та раскалилась докрасна, девушка вынула ее из пламени и поднесла еще не запечатанный конец ко рту. Стекло было прохладным, хотя совсем рядом на него воздействовали высокие температуры! И девушка принялась дуть.

«Господи, пусть у меня получится!» – взмолилась она, когда на глазах у нее образовался пузырь. Большой прозрачный пузырь.

Морща лоб, Мари продолжала дуть. Еще чуть-чуть…

Ей казалось, что и в голове у нее нарастает давление. Еще немного…

Стоп! Больше не нужно, не то пузырь, чего доброго, лопнет.

На острие остался идеально круглый шар. Мари с недоверием уставилась на него. У нее получилось! Девушка была так потрясена, что на миг перестала давить на мехи.

И пламя тут же погасло.


Следующие несколько недель оказались самыми волнующими в жизни Мари. В первую очередь это было связано с тем, что никто, кроме нее, не знал, что происходит на верстаке Йооста.

Постепенно она научилась обращаться с пламенем, и сочетание газа, воздуха из трубки и ее дыхания с каждым разом приводило к лучшим результатам. Выдув десять почти идеально круглых шаров, девушка начала экспериментировать: один раз она придала получившемуся полому изделию форму яйца, другой раз – форму груши. При этом нужно было следить, чтобы стенки не вышли слишком толстыми или тонкими, нарушать пропорции тоже было нельзя. Однако, когда она попыталась выдуть шишку, та получилась чересчур уж длинной. На еловую шишку она была совсем не похожа, скорее напоминала длинную тонкую колбаску. Поняв, что впустую потратила одну из заготовок Йооста, девушка всерьез огорчилась.

Мари повертела неудачную форму в руках. При наличии фантазии можно было назвать ее сосулькой, вроде тех, которые сейчас свисали с края крыши, но красотой изделие не отличалось. Девушка отложила его в сторону.


С тех пор Мари выдувала только круглые или овальные формы. Готовые изделия она прятала в платяном шкафу в бывшей комнате Йооста, где на них не могли наткнуться Рут и Иоганна.

Умелый стеклодув, такой как Томас Хаймер, мог выдувать более ста простых форм в день. Мари за ночь успевала изготовить в лучшем случае десяток. У нее частенько угасало пламя, после чего она с трудом разжигала его вновь. Один раз она порезалась и перерыла весь дом в поисках чистой тряпки, чтобы обмотать кулак. А однажды ей показалось, что пришла Рут, и Мари бросилась убирать в мастерской, но оказалось, что это лишь ветер ломится в двери.

Мари запланировала выдуть до Рождества четыре дюжины шаров, и, когда она справилась с этой задачей, на календаре было уже восемнадцатое декабря. Для следующего этапа работы времени оставалось совсем немного.

Девушка принялась дрожащими руками спиливать длинные острия резцом, найденным в ящике у Йооста. После этого она разрезала щипцами проволоку, купленную в прошлые выходные в мелочной лавке, а затем обмотала ею верхушку шара таким образом, чтобы получилось нечто вроде крючка. Чтобы оценить результат, она подняла шар высоко вверх. Неплохо. Теперь его можно повесить на елку. Мари поспешно прикрепила крючки ко всем шарам, хотя обычно их перед этим разрисовывали.

И наконец настал момент, которого она с нетерпением ждала вот уже несколько дней.

Шары нужно было расписать.

Сгорая от нетерпения, Мари достала из ящика бутылочку с белой эмалевой краской. Пришлось перерыть весь дом, прежде чем удалось найти бутылочку с черной краской. Черный и белый. Чтобы подписывать склянки для аптек, большего и не требовалось, но для того, что задумала Мари, этого тоже было достаточно. Как следует встряхнув обе бутылочки, девушка обмакнула кисточку в белую краску и принялась уверенными движениями расписывать один из круглых шаров. Остановилась она только тогда, когда весь шар покрыли изображения ледяных кристаллов. Большие и маленькие, простые и причудливые, так похожие на те, что расползались по окнам.

Дрожа от восторга, Мари взялась за следующую игрушку в форме груши. Нижнюю часть она почти полностью закрасила белым, а на верхнюю нанесла аккуратные белые точки. Перед глазами у нее возник зимний пейзаж. Нарисовав последнюю снежинку, Мари обмакнула кисточку в черную краску и нанесла на поверхность шара контуры домов.

Мари с удовлетворением вздохнула и отложила готовый шар. Все выглядело именно так, как она представляла: контраст между тьмой и светом, столь характерный для зимы, отобразился на ее молочно-матовых шарах. Девушка с сожалением подумала о том, что в качестве фона для рисунка отлично подошла бы зеркальная поверхность. Вот только не может же она взять раствор для собственных шаров из бутылки с серебром в мастерской у Хаймера!

Девушка взяла в руку бесформенную сосульку, но в следующий миг вдруг встала, вышла в прихожую и взяла маленький сверток, лежавший в кармане пальто.

Даже у опытных стеклодувов иногда что-то ломалось. Порой мастер на мгновение отвлекался, и стекло растекалось, словно мед, или что-то падало со стола или разбивалось при упаковке. Незначительно поврежденные изделия продавали скупщику за меньшую цену, совсем битые выбрасывали в мусорное ведро.

Несколько дней назад Мари спросила Вильгельма Хаймера, может ли она взять домой немного битого стекла из мусорного ведра. Старик пожал плечами и разрешил ей это, но внимательно проследил, чтобы она не забрала годную вещь.

– Вот старый скряга! – проворчала Мари.

Не доставая осколки из пакета, она постучала по ним молоточком, заранее обмотанным старыми тряпками, и била до тех пор, пока острых углов не осталось. Затем, рассмеявшись, она высыпала блестящую пудру из пакета себе на ладонь. Серебряная пыль! Сверкающий снег! Волшебный порошок!

Осторожно, словно держа в руках чистейшее золото, девушка сложила крохотные частички стекла обратно в пакет. Обмакнув широкую кисть в белую краску, она провела ею по всей поверхности сосульки. Прежде чам краска высохла, она принялась сыпать на нее стеклянную пыль, пока не покрыла ею всю форму. Вот теперь сосулька получилась идеальной!

Затем она выбрала несколько шаров, на которых до сих пор виднелись только черные очертания звезд. Их внутреннюю поверхность она быстро заполнила белой краской, затем тоже посыпала стекольной пылью.

Словно по мановению волшебной палочки, за окном пошел снег. В ночи кружились крупные белые хлопья. Мари с тревогой глядела в окно. Только бы снегопад не затянулся, а то, чего доброго, Иоганна не придет домой из-за того, что дороги станут непроезжими! Мари закусила губу. Об этом лучше даже не думать. Вместо этого она закрыла глаза и попыталась представить елку во всем ее великолепии. Если бы можно было позволить себе хотя бы чуть больше свечей!

Однако денег хватило лишь на шесть штук.

– Елка! – вдруг воскликнула она. – Мари Штайнманн, как можно быть такой глупой!

Она так старалась, подумала обо всем, но только не о том, чтобы попросить Кривляку Пауля срубить для нее елку. Надо будет завтра же сходить к старому дровосеку.

Какое счастье, что до сочельника еще целых шесть дней!

36

Иоганна думала, что накануне Рождества в магазине у Штробеля воцарится кутерьма, но дверной колокольчик упорно молчал, и около десяти часов Иоганна подошла к двери проверить, открыта ли она. До самого полудня их не почтил визитом ни один клиент.

Ровно в двенадцать часов Штробель повернул ключ в замке.

– Ну вот и все!

Он подошел к длинному прилавку и достал из-под него бутылку шампанского. Широким жестом открыв ее и наполнив два бокала, он протянул один из них Иоганне.

– Шампанское в обед? Неужели это значит, что вы довольны рождественскими сделками? – насмешливо поинтересовалась девушка.

– Поскольку скоро мы разойдемся, нам придется выпить шампанское сейчас!

Несмотря на то что их бокалы едва коснулись друг друга, в магазине еще долго звучал звон хрусталя.

– Что же до твоего вопроса, то да, я доволен. Даже более чем доволен. – И Штробель снова поднял бокал.

Девушка сделала глоток, а затем сказала:

– Если это все… то я желаю вам приятного путешествия и…

Она потянулась за своим пальто – сумка с подарками уже стояла в прихожей, – но скупщик преградил ей путь:

– Не так быстро, милая моя! Ты же еще не получила свой подарок на Рождество.

– Конечно получила! – смущенно рассмеялась девушка. – Или те лишние пять марок, которые лежали в конверте с моим жалованием, не были подарком?

Штробель лишь рукой махнул:

– Деньги! Небольшой знак внимания, который ты заслужила, и только. Но настоящий подарок не просто стоит денег. Он может быть символом чего-то, может иметь власть и давать власть. Он может открывать и разрушать миры – в зависимости от ситуации.

И он, хихикая, передал ей пакет, в котором, похоже, лежала книга.

– Я вижу, что мои слова ни о чем тебе не говорят, но мой подарок сам объяснит все, когда ты на него взглянешь. Кстати, это книга, которую я обещал тебе целую вечность назад. Помнишь наш разговор о женщинах, которые доминируют, и о мужчинах, которым это нравится?

Ничего подобного Иоганна не помнила.

– Позволь мне добавить еще пару слов…

«Столько шума из-за какой-то книги», – подумала Иоганна.

– Вы же сказали, что подарок сам все объяснит.

Иоганна смотрела на него с недовольным видом. Сегодня угольщик выезжает раньше обычного. Если из-за Штробеля она его пропустит…

Он улыбнулся в своей обычной странной манере.

– Ты права. Действительно, нет необходимости ничего говорить. Моя книга станет для тебя открытием!


Довольный, Штробель закрыл за Иоганной дверь. Заказанная карета появится через два часа. У него будет достаточно времени, чтобы вспомнить минувший год. Налив себе еще шампанского, скупщик поднял бокал. Ему было что праздновать: дело процветало как никогда, он мог отправиться в Б. в любой момент, зная, что магазин останется в надежных руках – руках Иоганны.

Шампанское приятно щекотало горло. Да, с тех пор как здесь появилась Иоганна, жизнь Штробеля значительно изменилась в лучшую сторону. Торговец в очередной раз поздравил себя с мудрым решением: он пообещал себе, что сохранит с ней чисто деловые отношения. Сейчас он желал ее не меньше, чем прежде, но ему вполне хватало той игры, которую он с ней затеял, поэтому-то он и подарил ей мемуары маркиза де Сада. Он захихикал. Ему было интересно узнать, что подумает Иоганна об этой книге, но большего он не хотел. Ну и отлично! Ему было прекрасно известно, где следует остановиться.

Как там говорится в пословице? Дома нужно нагуливать аппетит, а обедать вне дома. Или наоборот? Как бы там ни было, лучше приберечь свою страсть для Б. Мужчине не терпелось увидеть, как продвинулись ремонтные работы, которые велись практически только за его счет. Если верить планам, которые он получил несколько недель назад, обветшалое здание превратится в настоящий дворец. Да, соответствующая обстановка сделает его визиты в Б. еще более увлекательными… если это вообще возможно!


Ель, которую заказала Мари у Кривляки Пауля, в сочельник выглядела великолепно. Мари равномерно распределила сорок восемь шаров по всему дереву, расставила между ними свечи, остатки стеклянной пыли рассыпала по ветвям, словно снег. Результат получился потрясающим; аромат тающих свечей из пчелиного воска разлился, усиливая очарование момента.

– Это действительно невероятно! Я никогда в жизни не видела ничего столь же прекрасного! – В глазах у Иоганны сверкали слезы. Она подошла к Мари и обняла ее. – Но вообще-то тебя надо бы отчитать! – заявила она. – Как подумаю, что могло случиться…

Иоганна обернулась к Петеру, который зачарованно разглядывал созданное Мари произведение искусства:

– Ну, скажи же что-нибудь!

– Да я дара речи лишился. То, что сделала Мари, у меня просто в голове не укладывается! – улыбнулся Петер. – Лишь одно в этой ситуации меня злит: ты не пришла ко мне. Сесть за пламя, не имея никакого опыта! С тобой действительно могло случиться все что угодно, тут Иоганна права.

– Видишь, именно поэтому я и молчала. Я ведь прекрасно знала, что ты станешь отговаривать меня от этой затеи, – с горечью в голосе отозвалась Мари. – Я предполагала, что ты, будучи мужчиной, не одобришь того, что я, женщина, посмела приблизиться к священному пламени.

Петер поморщился:

– Что-то не замечал я прежде за тобой подобной горячности, но позволь заметить, что в своем упорстве ты не понимаешь одного: лично я не стал бы отговаривать тебя от работы с пламенем. Да и зачем? Конечно, до тебя этого никто не делал, но почему женщины не должны выдувать стекло? И если тебе это так нравится, то я мог хотя бы помочь тебе советом!

Скрепя сердце Мари вынуждена была признать его правоту.

– В следующий раз, если я буду чувствовать себя неуверенно, то приду к тебе, – торжественно пообещала она.

– В следующий раз? – переспросил Петер.

– В следующий раз? – охнула Иоганна. – Ты что, собираешься опять выдувать стекло?

Мари рассмеялась:

– Еще как собираюсь! Ведь это было только начало!


По случаю праздника вся семья собралась в гостиной на верхнем этаже, которой пользовались довольно редко. Следовало одеться во все самое лучшее, но в семье Хаймер это означало, что все вырядились в черное, словно на поминках. В своем бордовом платье Рут была похожа на райскую птичку среди ворон. На мгновение она замерла на пороге, не решаясь войти. Судя по всему, никто не подумал о том, что комнату неплохо было бы проветрить, в ней стоял затхлый запах старых вещей, который вызывал у молодой женщины странное ощущение. Ровно год назад она вошла в эту комнату впервые, когда Вильгельм попросил ее упаковать рождественские подарки для Евы и остальных членов семьи. Как она тогда завидовала Еве из-за пудреницы! И как они с сестрами были разочарованы, когда старик вручил им всего лишь миску яблок!

Сегодня подарки уже были упакованы, хотя и довольно небрежно. Они лежали в ряд на темно-коричневом буфете. Рут с первого взгляда заметила, что и на этот раз на большинстве подарков значилось имя Евы. «А даже если и так, – упрямо подумала она, – в конце концов, величайший дар все равно каждый принес с собой». И она с нежностью провела рукой по своему огромному животу.

Томас сразу же подсел к остальным на диван и принялся играть в кости. Рут опустилась в кресло. Его жесткая обивка не позволяла ей расслабить спину, которую с недавних пор ей стало трудно держать прямо. «Долго я так не выдержу», – подумала Рут, утешая себя тем, что к ужину вся семья спустится на кухню, а потом можно будет ненадолго зайти к сестрам.

В то время как остальные шумели за игрой в кости, Рут как могла растирала ноющую спину, разглядывая обстановку. Но зря она искала рождественскую елку или хотя бы зеленые ветки в вазе – ведь для этого кому-то нужно было постараться и принести их сюда. Рут с удивлением обнаружила, что отсутствием фантазии Хаймеры заразили уже и ее. Она с трудом припоминала, что у нее когда-то возникло желание привести в порядок эту комнату. Одна только мысль о том, что пришлось бы жить здесь и общаться со всей семьей еще и по вечерам, после долгого рабочего дня, вызывала у нее содрогание! Хотя квартира над складом была далеко не так хороша, как хотелось бы Рут, – Томас не понимал, зачем все эти «бесполезные украшательства», – но, по крайней мере, они там были вдвоем.

Она увидела, как под громкие крики родственников Себастьян выложил на стол пару монет, а Михель торопливо сгреб их ладонью. После этого игра началась снова. Играл даже старик, радуясь как ребенок, и Рут не могла определить, отчего у него раскраснелись щеки – от азарта или же из-за глинтвейна, который мужчины поглощали в больших количествах.

– Ну, какое яичко высиживает моя курочка на этот раз? – Ощутив на шее холодную руку Томаса, Рут вздрогнула. – Наверное, опять имя придумывает, – с улыбкой объявил он всем. – А чего тут придумывать, все и так давно ясно! Мы назовем его Вильгельмом, в честь деда.

Он посмотрел на отца, ожидая одобрения.

– Томас! – Рут стало неприятно, когда он при всех положил руку ей на живот. – Ты все время говоришь о мальчике, а ведь точно не известно, кто у нас родится.

– А кто же еще может родиться? – Ее муж искренне удивился, а затем снова обернулся к остальным. – Поначалу я думал, что наш сын появится на свет в один день с Иисусом, но, судя по всему, время еще не пришло.

Рут попыталась пнуть его под столом, но ей помешал живот. Разве можно рассказывать всем о том, что ребенок был зачат до свадьбы?

– А когда же он родится? – поджав губы, поинтересовалась Ева.

Рут улыбнулась:

– Точно не скажу. Но не раньше середины февраля.

– Ха, не исключено, что их будет двое! – Томас рассмеялся собственной шутке, остальные мужчины присоединились к нему. – В прошлом году в Рудольштадте одна баба родила двойняшек. И оба…

– Томас! Мало того, что ты постоянно говоришь о сыне, ты еще и требуешь сразу двоих! – перебила его Рут. – Пойду посмотрю, как там Эдель с едой справляется.


Когда было съедено жаркое, мужчины снова принялись за игру, а Ева отправилась на кухню, чтобы помочь старой домработнице мыть посуду. Рут взяла пальто.

– Я зайду на минутку к Иоганне и Мари. – Она поцеловала Томаса в щеку.

– Это обязательно? – недовольным тоном поинтересовался он.

– Я скоро вернусь, – пообещала она и выскользнула из комнаты, прежде чем он успел ей возразить.

В коридоре стояла Ева.

– Чтоб ты понимала, – прошипела она, обращаясь к Рут, – как родишь своего ублюдка, больше не сможешь увиливать от работы!

Рут не стала ей даже отвечать. Во-первых, обвинения Евы были абсолютно беспочвенны, она ни дня в мастерской не пропустила, хотя ей не раз хотелось этого. И во-вторых, Ева так завидовала беременности Рут, что говорила ей колкости при малейшей возможности. К счастью, таких возможностей у нее было немного. Если бы Томас хоть раз услышал, как она оскорбляет мать его будущего сына… Рут даже представить себе не могла, что тут началось бы. Его будущего сына! Ну вот, теперь она допустила ту же ошибку, за которую постоянно ругала Томаса.

Тяжело ступая по заснеженным улочкам, на которых царила рождественская тишина, она с тревогой спрашивала себя, что же будет, если вместо ожидаемого всеми сына она родит дочь.

37

В прошлом году они справляли Рождество, словно нищие, зато теперь под роскошной елкой, украшенной Мари, лежало немало нарядных свертков. Никто не распаковывал подарки – ждали Рут. Но стоило той войти в дом и сообщить о своем самочувствии, как все решили, что ждать больше нельзя. Сначала сестры взялись за подарки Петера.

Какое-то время слышалось лишь шуршание бумаги.

– Это наверняка что-нибудь для ребенка, – сказала Рут, разворачивая упаковку.

Иоганна опустила свой сверток на колени.

– А даже если и так? – Она подумала о собственных подарках для Рут, среди которых были одни только вещи для младенца. – Разве ты не обрадуешься?

– Петер! – громко воскликнула Рут, даже не услышав вопроса Иоганны. – Я не могу это принять. Неужели ты вдруг разбогател?

Раскрыв рот от изумления, она высоко подняла шкатулку: на розовом шелке лежали щетка для волос, гребень и пилочка для ногтей. Иоганна с первого взгляда заметила, что все предметы имели изысканно украшенные серебряные рукоятки.

– Я всегда мечтала о чем-то подобном! Как ты узнал?

Петер лишь пожал плечами:

– Просто я знаю Штайнманнов. И я подумал, что сестры наверняка подарят тебе много вещей для младенца.

– Огромное тебе спасибо! – Рут вся сияла. – Вот Томас удивится! Бедняга, он так расстроился, ему ведь пришлось долго ломать голову над тем, что же мне купить!

– И что он тебе подарил? – поинтересовалась Иоганна. Она прекрасно помнила, что в прошлый раз Томас не проявил ни малейшей фантазии.

– Шерстяную накидку. Коричневого цвета! – Рут забавно поморщилась. – Вряд ли я выбрала бы для себя такой цвет, – вздохнула она.

– Петер! – послышался очередной возглас.

Больше ничего Мари сказать не сумела. Она зачарованно перелистывала толстую книгу в простом переплете, затем с неохотой закрыла ее и тоже подняла повыше, чтобы все увидели название: «Художественный эскиз: руководство».

– Да, с подарком для Мари ты угадал! Ничего лучше и придумать было нельзя, – поразилась Иоганна.

Подарки Петера были не просто дорогими, но еще и очень тщательно подобранными. Достать книгу для Мари наверняка было непросто, Иоганна не видела таких в книжной лавке Зоннеберга.

– Твоя очередь! – Петер осторожно толкнул ее локтем в бок.

У Иоганны дрожали пальцы, когда она возилась с узелком шнурка, которым был обмотан ее подарок. Девушка вдруг разволновалась. Подарки для Рут и Мари были очень личными. Она совершенно не могла представить, что мог выбрать для нее Петер. Форма свертка тоже ни о чем ей не говорила. От мысли о том, что в прямоугольной шкатулке может оказаться ручка или книга для деловых записей, девушке вдруг почему-то стало неловко. Наконец узелок развязался, и бумага упала ей на колени.

– Атлас мира? – удивилась она.

– Атлас? – переспросила Рут. – Это еще что такое?

Иоганна показала всем большую книгу.

– Здесь… изображен весь мир! Только посмотрите: есть карты каждого континента. И карты отдельных стран. Раскрашены вручную, судя по всему. Чудесная книга! – Она поспешно поблагодарила Петера.

– Я решил, что такой атлас может тебе понравиться. Если уж Лауша стала для тебя слишком мала…

Иоганна подняла брови. Неужели в его тоне прозвучала насмешка? Девушка пристально вгляделась в его лицо, но оно оставалось невозмутимым.

– А если Зоннеберг тоже станет для меня слишком мал, мне придется отправиться в большой мир? – усмехнулась она.

– Я не это имел в виду. Но путешественников нужно отпускать, тогда они возвращаются сами. – Он говорил уверенно, но не сумел скрыть своей грусти.

Иоганна улыбнулась в ответ:

– Ты даже не положил закладку там, где изображен наш Тюрингенский Лес![14]

Петер заставил девушку опустить книгу и заглянул ей в глаза.

– Я не хотел облегчать тебе задачу, – хрипло произнес он. – Ты сама должна найти свой дом!

Иоганна судорожно сглотнула. «Прошу, не говори сейчас об этом», – молил ее взгляд. Ей не хотелось испытывать муки совести, в очередной раз отказывая ему. Девушка ждала праздника. Мечтала о счастье, которое и положено испытывать в этот вечер.

Петер подчинился ее молчаливой просьбе. Он хлопнул в ладоши:

– Кажется, кто-то сулил мне сегодня крепкий пунш? Это были пустые обещания или они будут выполнены?

Иоганна вздохнула с облегчением и подкинула в огонь полено. Она поставила воду на плиту, добавила в нее немного рома, палочку корицы и целую чашку сахара.

Когда все снова уселись, девушка откашлялась. Она взяла за руки Мари и Петера, велела остальным сделать то же самое и не успокоилась, пока все не выполнили ее указание. Их удивленные лица смущали ее.

– Этот сочельник – особый день для каждого из нас, – запинаясь, начала она. Подняв голову, она увидела, что Рут ободряюще улыбается ей. – За минувшие двенадцать месяцев многое случилось. Исполнились желания, которые мы когда-то даже не осмеливались произнести вслух. Теперь у нас появились другие желания, но в первую очередь мне хочется сказать, что это был хороший год. – Она откашлялась. – Может быть, вы сочтете меня глупой… Но я желаю, чтобы мы запомнили этот миг и никогда его не забывали.

38

В первый рабочий день после Рождества Петер не отказал себе в удовольствии проводить Иоганну хотя бы до того места, где ее должен был подобрать угольщик. Запахнув куртку и поправив шарф, он поздоровался с ней у двери. Было еще темно, когда они двинулись в сторону Зоннеберга. Снег так промерз, что скрипел и трескался под каждым их шагом.

Иоганна плотнее закуталась в свой шарф.

– Знаешь, что мне сказал недавно один из клиентов Штробеля? «Мне кажется, что у вас в Тюрингии есть только два времени года: зима и суровая зима». Ха! Этот человек попал в яблочко, хоть и приезжает за покупками всего раз в два месяца! – Когда она говорила, изо рта у нее вырывались белые облачка пара.

Вскоре Иоганна остановилась и оглянулась на деревню. Даже в такую рань пламя газовых горелок в окнах домов словно согревало морозную ночь. Крохотные трепещущие огоньки были ярче всякого факела или лампы, полные силы и напряжения. Они напоминали ей светлячков.

– Интересно, есть ли в мире другая деревня, которая живет одним лишь стеклодувным ремеслом? – Глаза ее засверкали.

– Не знаю точно, но, наверное, в этом смысле Лауша уникальна.

– Этот вид каждый раз завораживает меня, – призналась девушка. – Как подумаю, что у каждого огонька собирается вся семья! И все вместе работают над заказом – это ведь чудесная мысль, правда?

Сердце Петера невольно забилось быстрее. Ему показалось или в ее голосе действительно прозвучали тоскливые нотки? Может быть, ей хочется повернуться и пойти обратно, но она просто слишком горда, чтобы признаться в этом? И Петер решил рискнуть.

– Ты уверена, что хочешь работать на Штробеля и в новом году?

Он даже не увидел, а почувствовал ее недоуменный взгляд.

– Конечно! Кто же еще, кроме меня, сможет заменить его во время отлучек? Что за вопрос?

Теперь остановился Петер.

– Не притворяйся, что он совсем неуместен. Проклятье, мне до сих пор не по себе при мысли о том, что ты работаешь с этим… странным человеком! По его подарку ведь ясно, что он ненормальный, согласна? – Мысль об этом приводила его в ярость.

Ни о чем не подозревая, Иоганна распаковала подарок Штробеля при всех, Мари и Рут с любопытством заглядывали ей через плечо. Каково же было ее потрясение, когда она увидела эти ужасные иллюстрации! Омерзительная книга Штробеля в мгновение ока разрушила радостное настроение, и остаток вечера они провели, старательно делая вид, что ничего не случилось. Иоганна взяла Петера за рукав и потащила дальше.

– Не возмущайся ты так. Я сама знаю, что он странный. Я могу объяснить его поступок лишь тем, что он даже не посмотрел на книгу, прежде чем ее подарить. Может быть, ему самому ее подарили и он просто передал ее мне? Он же часто отдает мне образцы, с которыми не знает, что делать.

Однако объяснения Иоганны показались Петеру не слишком убедительными.

– Образец! – фыркнул он. – В книжке речь идет только об извращениях! Подобная вещь просто так в руки не попадет!

Иоганна вздохнула и, словно пытаясь убежать от него, зашагала быстрее.

Молодой человек стал догонять ее.

– Иоганна, переходи ко мне! Мои стеклянные зверушки приносят хороший доход, и я уже не такой бедняк, как прежде. Я без труда смог бы содержать тебя и твою семью. И сестры твои наверняка обрадовались бы, если бы ты снова вернулась в Лаушу…

Девушка обернулась так резко, что он едва не сбил ее с ног.

– Значит, я должна вдруг взять и бросить свою работу просто потому, что Штробель сделал мне странный – да, действительно странный – подарок на Рождество?

– Нет, не так, и ты прекрасно это знаешь! – возразил Петер. – Я давно хочу, чтобы ты пришла ко мне.

– И ты считаешь, что любые средства хороши, лишь бы вернуть меня в Лаушу? – отозвалась Иоганна. – Знаешь, в чем твоя беда? Ты не хочешь даже выглянуть за пределы Лауши! А если бы мог, то увидел бы, что дружить можно даже в том случае, когда постоянно наступаешь другу на ноги.

Не позволив ему оправдаться, она заторопилась прочь.


Рассерженная, Иоганна села на козлы рядом с угольщиком. Она молча отдала ему деньги за проезд, и кляча тронулась с места. Как Петер смеет постоянно опекать ее? Ведет себя так, словно они женаты!

Однако в холодном воздухе ярость ее улетучилась так же быстро, как и возникла. Просто он переживает за нее. И с этим ничего не поделаешь, правда же? Что ж, опасения его совершенно беспочвенны, она прекрасно знает, как вести себя со Штробелем. Иоганна понимала, что скупщик дал ей эту книгу намеренно. Еще бы, стоит только вспомнить его слова накануне Рождества! Может быть, это такая шутка? Если да, то он кое в чем просчитался. Она не станет заговаривать с ним об этой книге! Открыть для нее мир, ха!

И она тут же забыла о Петере и о том, что стало причиной их ссоры, поскольку было кое-что еще, что потребовало полной концентрации внимания: она осторожно придвинула поближе сумку, в которой рядом с еще одним бесформенным предметом, плотно укутанным в платки, лежали шесть елочных шаров, изготовленных Мари. Она собиралась показать их Штробелю по возвращении. Иоганна была уверена в том, что такие шары понравились бы клиенту из Америки, мистеру Вулворту. И, возможно, не только ему. Может быть, другие клиенты тоже проявят интерес. Поэтому она, не спросив у Мари разрешения, упаковала в сумку шесть самых красивых шаров и теперь размышляла о том, как их лучше всего преподнести. Сказать, что их сделал стеклодув, пожелавший остаться неизвестным? Это звучало неправдоподобно даже для нее. Мистеру Вулворту наверняка будет безразлично, кто автор изделия, мужчина или женщина, – какое дело американцу до традиций Лауши?

Она нащупала рукой другой предмет. «Если уж идти, так до конца», – подумала девушка и улыбнулась. Строго говоря, она решила убить двух зайцев одним выстрелом: кроме елочных шаров она хотела показать Штробелю букет стеклянных роз, который Рут подарили на свадьбу.

Ей пришлось приложить немало усилий, но в конце концов Рут согласилась отдать ей этот подарок, хотя и всего на неделю. Конечно, Иоганна могла сама обратиться к Швейцарцу и предложить ему выдуть еще один букет, чтобы продемонстрировать его Штробелю, но в итоге решила пойти другим путем. Вот удивится Швейцарец, если она, Иоганна, обеспечит его заказом!

39

Но, когда Штробель наконец вернулся из своего путешествия, Иоганну вдруг охватили сомнения. Что, если шары ему не понравятся? Может быть, лучше для начала попытаться показать ему стеклянные розы? Поэтому шары Мари ждали своего часа, тщательно упакованные, а скупщик уже вертел в руках стеклянный букет. Он клал его для пробы в разные коробки, словно проверяя, не разобьется ли тот при транспортировке. Иоганна знала, что это – самое слабое место изделия. Сама она вся извелась, пока довезла хрупкую вещицу из Лауши до Зоннеберга.

Ничего не сказав, Штробель принялся умело набрасывать эскиз на бумаге. Иоганна улыбнулась про себя. И только закончив, он поднял голову:

– Кто, говоришь, сделал букет?

– Карл Фляйн по прозвищу Швейцарец.

– И он не знает, что ты принесла сюда цветы?

Иоганна едва не возвела глаза к потолку. Она ведь и прежде говорила ему, что Швейцарец ничего не знает об этом. Поэтому девушка подчеркнуто спокойно ответила:

– Это штучная работа. Но я уверена, что Швейцарец будет готов сделать и больше за соответствующую цену. Я вполне представляю, что таким стеклянным украшениям обрадуются в первую очередь клиенты в крупных городах!

Снова молчание. Штробель кивнул.

– Возможно, ты права… – Он вдруг поднял взгляд. – Но есть одна проблема…

Иоганна замерла. Его тон совсем не понравился девушке. Она хорошо знала своего работодателя: всякий раз, когда Штробель был намерен предложить за изделия бесстыдно низкую цену, он говорил со стеклодувом так же. Тем больше удивилась Иоганна, когда он вдруг отвернулся и произнес:

– Я передумал. Ни к чему мне такие розы. Упаковывать их слишком хлопотно. – Он поднес палец к губам и недовольно нахмурился. – Кроме того… поразмыслив, я пришел к выводу, что они безвкусны. Совершенно. Никакой элегантности. Убери их с глаз долой! Убери! Убери! – И он замахал руками.

Иоганне показалось, что ее грубо ударили в спину. Она с трудом заставила себя взять в руки букет. Девушка многое отдала бы за то, чтобы суметь ответить ему достаточно колким замечанием.

– Как скажете, – произнесла она, и голос у нее задрожал.

Иоганна молча упаковала букет и положила в сумку к шарам Мари. «Я не позволю ему поглумиться еще и над ними», – тут же решила она.

Может быть, у скупщика был плохой день. Может быть, стеклянные розы действительно ему не понравились.

Хотя… Иоганна нахмурилась. Она готова была поклясться, что глаза у торговца сверкали от восхищения.


В последующие дни думать о странном поведении Штробеля ей было недосуг. В самом начале нового года в магазин доставили толстый конверт с американским штампом. Иоганна заглянула Штробелю через плечо, когда тот открывал конверт, и сразу же узнала тонкий лист бумаги яичного цвета, увенчанный стилизованной буквой «В»: письмо было от мистера Вулворта.

Штробель усмехнулся:

– Он пишет, что товары из Лауши распродались словно сами собой и принесли ему великолепную выручку на Рождество. Проклятье! – Нахмурившись, он читал дальше. – В этом году он собирается приехать не в мае, а в конце лета. Поэтому теперь он просит прислать бумаги, чтобы сделать письменный заказ. – Скупщик покачал головой. – Как это похоже на американца! Как будто подобных документов у меня здесь полно! Неужели он не догадывается, какого труда стоит их подготовить?

Иоганна рассмеялась:

– Судя по тому, что вы мне рассказывали об этом человеке, я полагаю, что ему все равно.

В ответ Штробель только выругался, а затем уселся за стол и принялся копировать свой каталог. Он делал записи на чистом английском языке, добавляя свои рекомендации и личные замечания на полях рисунков, выделял отдельные изделия, обводя их красным. Иоганна помогала ему – составляла списки, в которых указывала скидки, зависящие от объема заказа. Отправляя подобные сведения по почте, Штробель испытывал некоторую неуверенность. Они представляли собой информацию, которая не должна была попасть в руки его конкурентам. Ситуация на рынке игрушек и сувениров оставалась сложной, все скупщики хранили свои цены, скидки и эксклюзивные предложения в строжайшей тайне. В основном все решалось с глазу на глаз, то есть между покупателем и поставщиком. Но что еще оставалось Штробелю? Вулворт был слишком важным клиентом, чтобы проигнорировать его пожелания.

Затем завязалась оживленная переписка между Зоннебергом и Гамбургом. В этом городе с огромным портом, откуда зоннебергские товары рассылали по всему миру, у американского предпринимателя была контора, передававшая все документы непосредственно начальнику. Иоганна не представляла, каким образом Вулворт всегда умудрялся отвечать им очень быстро, пока Штробель не просветил ее: его рисунки и фотографии отправляются за океан, в Америку, особым способом, и это занимает совсем немного времени по сравнению с тем, как это происходило всего несколько лет назад благодаря новым пароходам с улучшенными гребными винтами. Все списки и все изображения передают в Америку по телеграфу. Иоганна с недоумением слушала Штробеля, который рассказывал о кабеле, проложенном под водами Атлантического океана до самой Америки; по нему и шли некие импульсы. Все это звучало очень странно, но, судя по всему, соответствовало действительности, поскольку не прошло и четырех недель, как Штробелю доставили очередной толстый коричневый конверт с заказом. Четверть часа спустя хлопнула пробка шампанского, и Иоганна уже с самого утра немного пошатывалась, но была так же рада, как и сам скупщик. Весь день Штробель носил с собой пачку бумаги, напевал что-то себе под нос и был приветлив с людьми, которых обычно не удостаивал даже кивком головы.

40

Последующие недели, как в Лауше, так и в Зоннеберге, промелькнули незаметно и бурно.

Рут родила здоровую девочку, которую окрестили под именем Ванда, Мари до глубокой ночи сидела над газовым пламенем, а Иоганна казалась себе доброй феей.

Благодаря заказу Вулворта ей приходилось заполнять множество бланков для стеклодувов из Лауши, кукольников из Зоннеберга и других производителей. Проработав в лавке год, она знала все семьи поименно, с большинством их представителей была знакома лично и знала, что многим не хватает денег. То, что благодаря ей ситуация у них несколько улучшилась, наполняло девушку радостью. Всего несколько месяцев назад она возмутилась бы, что в списке снова нет одного имени: Петера Майенбаума. Петер, как и прежде, упрямо носил своих стеклянных зверушек к скупщику помельче, у которого не было таких хороших связей, как у Штробеля. Но сейчас девушка уже спокойно относилась к упорству соседа.

Тем не менее Иоганна оказалась совершенно не готова к тому, что вся ее радость по поводу крупного заказа развеется в один миг.

Ей оставалось заполнить еще около десятка бланков, когда она наткнулась на строку в заказе Вулворта: Стеклянные розы. Тридцать шесть букетов по семь роз. Цвет – карминный. Предоплата 3,80 марки. Эти слова были аккуратно отпечатаны на пишущей машинке, а затем следовало примечание, сделанное рукой Штробеля: Номер 345, закупочная цена 0,40 нем. марки.

Странно. Иоганна нахмурилась. Она и не заметила, что Штробель взял в работу розы Швейцарца! И почему Швейцарец ей ничего не сказал? А цена! Сорок пфеннигов за такое изделие! Может быть, кто-то ошибся? Недовольно покачав головой, она отодвинула стул, намереваясь отыскать Штробеля. Но уже в следующий миг девушка снова села.

– Номер 345 – это же совсем не Швейцарец!


Вскоре она узнала, кто скрывается за номером 345: это был Тобиас Нойнер, один из немногих стеклодувов, у которых еще не было подключения к заводу и которые работали с газовой коптилкой. Денег у него едва хватало на еду, не говоря уже о технических новшествах. Судьба сурово обошлась с этой семьей: родители Тобиаса не вставали с постели, и его жене Зиглинде приходилось ухаживать за ними. Кроме того, двое из восьми его детей были немного не в себе и представляли собой дополнительную обузу. А из остальных шести только один был мальчиком. Тобиасу приходилось кормить множество ртов, и почти никто не мог ему в этом помочь. Насколько было известно Иоганне, он еще никогда не брал заказы, для которых потребовались бы цветные заготовки, и причина была очень проста: Нойнер не мог позволить себе заплатить за заготовки вперед. Чаще Тобиас Нойнер работал не на скупщиков, а на Вильгельма Хаймера и других производителей, не испытывавших недостатка в заказах. Поскольку он был очень хорошим стеклодувом, ему порой доставались объедки с барского стола, и семья его до сих пор не голодала, однако на большее им не хватало.

И вот теперь Тобиас будет выдувать дорогие розы? За несколько пфеннигов? Но это ведь Швейцарец придумал букеты из стеклянных цветов!

У Иоганны даже зазвенело в ушах от огорчения. Она разыскала скупщика и обрушила на него град вопросов.

Тот отреагировал совершенно спокойно:

– Просто я передумал и все же решил заняться розами. Тридцать шесть штук – это же просто мелочи.

Но Иоганна так не считала!

– Вы не можете отдать изобретение одного стеклодува другому, причем без его ведома! Это же обман!

– Ты забываешься, Иоганна Штайнманн, – отозвался Штробель и схватил первый попавшийся предмет, оказавшийся под рукой. – Вот, посмотри на эту вазу. На ней что, имя указано? Или вот, – он протянул ей бокал, – на нем, может, что-нибудь значится?

Иоганна не стала отвечать, впрочем, Штробель и не ждал от нее этого.

– Стекло – это материал, с которым работают все стеклодувы. Нигде не написано, что тот или иной эскиз может воплотить в жизнь только один человек. Ха, еще чего! Нет, драгоценная Иоганна, так дела не делаются.

Иоганна сердито посмотрела на него.

– Конечно, вы правы, нигде не написано, кто и что впервые сделал, – ледяным тоном отозвалась она, – но я полагаю, что существуют неписаные законы. И они так же важны, как и те, что существуют на бумаге!

– Неписаные законы? – Нет, этим Штробеля не проймешь. – Ты посмотри на своих стеклодувов: они выхватывают заказы друг у друга из-под носа! Каждый делает то, что от него требуют, никому не интересно, изготовлял ли ту или иную вещь до него кто-то другой. Никто не откажется от возможности заглянуть в мастерскую к конкуренту: быть может, удастся что-то подсмотреть! А ты говоришь мне о каком-то кодексе чести!

Иоганна упрямо молчала. Не так уж он и неправ…

– Кроме того, если ты так любишь жителей своей Лауши, то наверняка обрадуешься, что я отдал заказ на розы самому нищему стеклодуву. И чтобы ты понимала, что я не та бесчеловечная тварь, за которую ты меня принимаешь, я поведаю тебе кое-что еще: я даже дам Нойнеру денег на цветные заготовки. Ну, что ты теперь скажешь?

Штробель буквально наслаждался недоумением на ее лице. Он снова выкрутился.

– А что касается Карла Фляйна по прозвищу Швейцарец, он без работы не останется. Его елочные шары отлично расходятся!

Конечно, Иоганна могла ответить ему: она прекрасно знает, что скрывается за его благородством – эксплуатация и ничего более! Ни один стеклодув, который мог себе это позволить, не согласился бы выполнять такую сложную работу за жалких сорок пфеннигов. Для этого нужно находиться в отчаянном положении, подобно Тобиасу Нойнеру. Кроме того, не каждый сумел бы выдуть столь элегантные лепестки, и Иоганна сознавала это, но больше ничего не сказала. Фридгельм Штробель продумал свои оправдания, и она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не отступится от своего.


С этого дня девушка стала относиться к махинациям Штробеля с подозрением. Строго говоря, еще до того, как она начала работать на него, она знала, что Штробель – жестокий делец и всегда готов сразиться за цены с поставщиками, только за счет производителей. «Возможно, это необходимо для того, чтобы достичь успеха», – убеждала она себя. В конце концов, стеклодувы тоже неплохо получают, верно? Без обширных контактов, которыми обладают скупщики, они сидели бы ни с чем! Она снова и снова приводила эти аргументы, в том числе в разговорах с Петером. И хотя тот неустанно повторял ей, что она работает на настоящего головореза, ее восхищение деловой хваткой Штробеля, его познаниями в английском и французском языках, его опытом и коммерческим талантом за минувший год лишь возросло.

Единственным утешением девушке после этого неприятного происшествия могло послужить лишь то, что она не бросила ему на поживу шары Мари! Чего доброго, он украл бы идею и… Сама мысль об этом была настолько ужасна, что Иоганне даже думать об этом не хотелось. Мари убила бы ее, это точно!

Книга вторая

Весна 1892 года

Стекло, стекло, Что есть оно? Оно и есть, его и нет, Оно и свет, но и не свет. Лишь только воздух или нет? Неуловимый аромат, Его легко пронзает взгляд, Но все же крепче нет преград Для пленной птицы, Устремившейся в закат.

Герхарт Гауптман

1

Рут осторожными движениями месила вязкое тесто, лежавшее на столе. Она слепила из него четыре буханки, положила их на присыпанную мукой доску и накрыла чистым полотенцем. Завтра с утра она отдаст их в пекарню в надежде на то, что кто-нибудь из женщин испечет их вместо нее. Времени на то, чтобы положить хлеб в большую каменную печь и поболтать с подругами, пока он поднимается, у нее не было. Работа в мастерской, домашние хлопоты, а теперь еще и уход за ребенком не оставляли ей ни минуты свободного времени. Она все отдала бы за то, чтобы старая Эдель помогала ей хотя бы раз в неделю!

– Да справишься ты, не из-за чего шум поднимать! Представь себе, как это будет выглядеть, если я попрошу помощи у отца. – Томас только качал головой, слушая просьбы Рут.

– А Еву он балует! – зашипела она, хотя никто не мог ее услышать.

Чая, который она заварила к ужину, уже почти не осталось, и он был едва теплым. Рут с отвращением уставилась на светло-зеленую жидкость. Как ей хотелось сейчас настоящего кофе в зернах! Несколько зернышек у нее еще осталось – Иоганна время от времени приносила ей пакетик, но молодой женщине хотелось приберечь их на то время, когда на душе будет повеселее. «А сегодня как раз отлично подойдет горький чай», – внезапно решила она в приступе самобичевания.

Рут посмотрела на детскую кроватку, затем подвинула к ней один из стульев, которые Томас нашел в самом дальнем углу склада. Как она скучала по угловой скамейке, стоявшей возле стола в ее родном доме!

– На стульях тоже удобно сидеть. Все равно большую часть времени мы проводим наверху, у отца, – ответил ей Томас в ответ на ее предложение купить такую же скамейку. Он был почти таким же скупым, как его отец.

Скоро пробьет девять часов вечера. Томас наверняка еще не скоро вернется из «Черного орла», но Рут все же постоянно прислушивалась к звукам у двери. У нее не было ни малейшего желания продолжать начавшуюся накануне ссору, а то, что дурное настроение Томаса не улучшится после пары кружек пива, было и так ясно. Вот опять хватило мелочи, самой обыкновенной мелочи, чтобы вывести его из себя. Поскольку Ванда уже не первую неделю упиралась ножками в заднюю стенку колыбели, Рут заказала у мастера-столяра Цурра маленькую кроватку – в конце концов, не могла же она допустить, чтобы девочка выросла кривоногой. Сегодня вечером Цурр принес кроватку. И надо же было такому случиться, что Томас оказался дома и увидел ее. Как только столяр ушел, он немедленно устроил скандал, обвиняя ее не в одном только расточительстве. Упреки сыпались один за другим. «И почему я не предупредила его, что заказала кроватку?» – сердилась на себя Рут. Муж не любил, когда что-то делали за его спиной, он хотел знать все и обо всем. Горе ей, если она забывала рассказать ему о чем-нибудь, как сегодня! Проклятье, но она ведь не рабыня! Неужели у жены нет никаких прав?

Больше всего ей хотелось лечь спать. У нее болели руки после того, как она целый день таскала тяжелые коробки со стеклом, свинцовая усталость поселилась даже у нее в голове. Однако молодая женщина потянулась за корзиной с вязанием. На миг она задумалась, какую из начатых вещей продолжить, и выбрала детскую курточку. Нужно было поспешить с ней, иначе Ванда вырастет из обновы еще до того, как та будет закончена.

– Глупая плакса! – обругала она себя, а затем принялась рыться в корзинке и искать самые яркие клубки шерсти. Быть может, желтых ниток хватит на две узкие полоски на рукавах?

Спицы постукивали в рваном ритме. И такими же обрывочными были ее мысли, которые во время долгого и насыщенного рабочего дня ей некогда было продумать до конца, и она задвигала их в дальний угол сознания. Какое-то время Рут изо всех сил пыталась не принимать их близко к сердцу. Она окинула взглядом квартиру, которая стала ее домом. Сразу же после свадьбы они поселились в комнатах над складом Хаймера. Кажется, это было сто лет тому назад.

Может быть, это и есть ход времени? Когда дни проносятся мимо, сливаются воедино, кажутся незначительными и незаметными? Отправиться на работу, вернуться домой, покормить ребенка, приготовить еду, убрать, поспать. Поссориться. Отправиться на работу.

– А чего ты хотела, дитя? – вздохнув, спросила Гризельда, когда Рут робко намекнула ей на свое недовольство. – Такова жизнь. Радуйся тому, что у тебя есть: муж, здоровый ребенок, и голодать тебе тоже, видит бог, не приходится. По сравнению с другими ты еще неплохо устроилась! Поверь мне, я знаю, о чем говорю!

После такой отповеди Рут почувствовала себя еще хуже. Ведь вдова Грюн права: если не копать глубоко, у нее все в порядке.

Постукивание спиц на миг прервалось. Рут нахмурилась. Как мастера говорят о блестящих поверхностях? Царапнешь – и вот уже видны дефекты, трещины, а иногда и бездонные пропасти.

Радуйся тому, что у тебя есть!

Рут с нежностью поглядела на колыбельку. С самого рождения Ванду называли «солнечным» ребенком. Так считали все. Она почти никогда не плакала, радостно улыбалась всякому, у кого находилось время для нее, спала всю ночь напролет даже в первые недели. А какая она хорошенькая! Вся в мать. Это тоже все говорили.

У Ванды была только одна беда. И с этой горечью Рут ничего не могла поделать.

Она родила дочь, а не сына.

Спицы расплывались перед глазами. «Не реви», – прошептала она себе под нос, но не сумела сдержать слезы. Вскоре все ее тело сотрясалось от тихих рыданий.

А когда еще можно позволить себе поплакать? Днем, в мастерской? Под ядовитыми взглядами Евы, которая только и ждет от нее чего-то подобного? При Томасе? Ему бы понравилось, наверняка понравилось. Или ей нужно ронять слезы на розовые кукольные щечки Ванды, пока она будет пеленать дочь?

Томас действительно с нетерпением ждал рождения ребенка. Повсюду хвастался будущим наследником, достойным рода Хаймеров и Штайнманнов. Каждый вечер он пил со своими приятелями за здоровье малыша.

А потом это случилось. Ребенок, не доставлявший никаких проблем во время беременности, родился на свет с самым ужасным недостатком, который только мог представить себе Хаймер: это оказалась девочка. Его не интересовало то, что малышка отличалась отменным здоровьем, с первых дней могла похвастаться красивой гладкой кожей и такими мягкими светлыми волосами, что Рут все время хотелось их погладить. Поглядев на ребенка, Томас молча вышел из комнаты. В ту ночь он вообще не пришел домой. «Наверное, празднует рождение малышки с друзьями», – уговаривала себя Рут, в глубине души зная, что неправа. На следующее утро к ней пришла Ева, змея подколодная, под предлогом того, что хочет посмотреть на ребенка. Она даже не стала фальшиво восклицать: «Какое чудесное дитя!» – ничего подобного она не сказала, лишь притворно посочувствовала им с Томасом:

– Ах, как жаль, что не наследник… Томас так хотел сына! А Вильгельм – внука! Ох, если бы хоть мужики в «Черном орле» помалкивали! Какое там, теперь Томас такой же бракодел, как ваш отец, и все такое… Неудивительно, что после их слов ему пришлось выпить целое море пива, чтобы залить свое разочарование! Себастьян сказал, мол, Томас был так пьян, что домой один дойти не смог бы. Поэтому он привел его к нам. Ха, не хотела бы я испытать его похмелье! Вильгельм даже дал ему на сегодня выходной. Можешь себе представить, что это значит?

Рут и без многозначительного взгляда Евы отлично все представляла: должно быть, Томас напился, как никогда прежде. Молодая женщина изо всех сил пыталась не обращать внимания на колкости Евы. «Она просто завидует, потому что у них с Себастьяном до сих пор ничего не получилось», – говорила она себе.

Когда в тот день Томас наконец явился домой под вечер, он и двух слов ей не сказал и тем более не извинился за то, что не ночевал дома. Как ей хотелось, чтобы он заглянул в колыбельку или хотя бы поинтересовался, как там малышка! Но ничего подобного не произошло.

Его братья и старик отец вели себя ничуть не лучше, для них дочери Рут словно бы и не существовало. Не помогло даже то, что Рут предложила назвать девочку Вандой в честь его покойной жены, в надежде, что это порадует Вильгельма. Казалось, никому совершенно нет дела до того, как назовут ребенка.

А потом…

Через неделю после рождения Ванды Томас впервые ударил ее. И не только ударил. Даже сегодня, спустя несколько месяцев после того вечера, Рут с содроганием вспоминала о случившемся.

В тот день у нее воспалился левый сосок, и кормить дочь было так больно, что на глаза ей наворачивались слезы. Никакого утешения от Томаса она не получила – никаких нежных объятий. Вместо этого он, не обращая внимания на Ванду, уставился на ее обнаженную грудь так, словно увидел ее впервые. Когда около семи часов измученная молодая женщина собралась прилечь, он зашел в спальню вслед за ней.

– Теперь нам твое толстое пузо не помешает! – заявил он и расстегнул штаны.

В первое мгновение Рут не поняла, чего он от нее хочет. Не собирается же он заниматься с ней любовью именно сегодня, когда ей так плохо?

Но Томас как раз это и имел в виду.

Рут была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Ее неподвижность взбесила его.

– У меня жена или безжизненная кукла? – заорал он, входя в нее.

Закрыв глаза, Рут сцепила зубы, надеясь, что скоро все закончится, а в глубине души обливалась горькими слезами.

К ударам она была не готова. Сначала он хлестнул ее по правой щеке, затем по левой. Хлоп! Хлоп! Без стеснения. Она в недоумении распахнула глаза, и на миг ей показалось, что он испугался так же сильно, как и она.

– Сама виновата! – закричал он на нее. – В следующий раз будешь смотреть на мужа, когда он выполняет свой супружеский долг! А нос задирать будешь в другом месте!

С тех пор он бил ее постоянно. Не так сильно, чтобы оставались какие-то следы, боже упаси! Томас Хаймер не хотел, чтобы пошли слухи, будто он бьет жену.

Рут невольно коснулась синяка за ухом, появившегося сегодня вечером после удара кулаком.

Она ничего не успела объяснить ему насчет кроватки, как он уже ударил ее по щеке.

– И как тебе только в голову приходят такие дурацкие идеи? – орал он, словно она была невоспитанной школьницей.

Молодой женщине все еще не верилось, что все это происходит именно с ней. С ней, дочерью Йооста, для которого честь женщины всегда была превыше всего.

Ей было так стыдно, что она не могла заставить себя рассказать обо всем Иоганне или Мари. Да и какой в этом прок? Никто не заставлял ее выходить замуж за Томаса. Она добровольно, от чистого сердца сказала ему «да». А вместе с ним и семье Хаймер, ни один член которой не счел нужным прийти на крестины Ванды. Именно в тот день у каждого нашлись дела поважнее! Если бы не ее сестры, она стояла бы перед священником одна.

Рут до сих пор испытывала огромное разочарование, сжимавшее ей горло, при одной мысли о том дне. Еще чуть-чуть – и тогда, в те первые недели, она позволила бы убедить себя в том, что не справилась. Но всякий раз, заглядывая в кроватку или поднося Ванду к груди, она чувствовала, как ее захлестывает горячая волна счастья. Она любила своего ребенка. А как этот ребенок любил ее! Малышка была из Штайнманнов, так же, как она и ее сестры.

Думая о своих сестрах, Рут улыбалась. Они наперебой пытались сделать для Ванды все, в чем отказывала ей родня со стороны отца: малышке была всего неделя от роду, когда Мари нарисовала ее первый портрет. С тех пор она фиксировала каждое достижение девочки четкими штрихами грифеля. Рут не осмеливалась вешать рисунки на стены, хотя они были прелестны, но время от времени доставала их из ящика стола и рассматривала. А Иоганна! Каждые выходные она приходила к ней в гости с очередной обновкой для ребенка. А на прошлой неделе она принесла детское кольцо из чистого серебра, хотя у малышки еще даже зубы не начали резаться!

Рут нахмурилась. Если бы все было так, как хотелось ей, Иоганна могла бы баловать девочку сколько угодно! Вскоре после рождения Ванды она приняла решение гордиться дочерью так же, как гордился Йоост ей самой и ее сестрами. У Ванды всего должно быть в достатке. Она – ее маленькая принцесса.

2

На полу, на верстаке Йооста и на старых рабочих столах – повсюду лежали рисунки и эскизы. Зимние пейзажи, лица ангелов, миниатюрные ясли – мотивы, подходящие для рождественских украшений. Но вместо того, чтобы радоваться такому количеству набросков, Мари едва ли не с отвращением смотрела на царивший в мастерской беспорядок. И это прогресс? Смешно.

Взгляд ее упал на книгу, которую подарил ей Петер на Рождество. «Художественный эскиз: руководство». Иногда она жалела, что вообще заглянула туда! Книга стала ее библией, ее другом. И врагом. Особенно в последнее время. «Неужели искусство нужно понимать так, как там написано?» – снова и снова спрашивала себя девушка. Можно ли разделывать рисунок, словно гуся на Рождество, обнажать кости, а затем радоваться его наготе? Неужели в этом и заключается смысл творчества?

В этом Мари сомневалась.

Конечно же, изложенная в книге логика форм звучала соблазнительно: нарисованный круг представлял собой увеличенную точку. Несколько точек, выстроенных в ряд, составляли линию. Четыре одинаковые линии – и вы получаете квадрат, в который вписывается круг, а в центре круга можно нарисовать крест, который разделит стороны квадрата… В книге все делилось на линии и углы. Тот факт, что творчество можно свести к такой точности, стал для Мари новостью. Она принялась проверять свои эскизы на предмет описанных в руководстве закономерностей, но результат оказался плачевным: в книге Петера нигде не упоминались шары. У шара нет начала и конца, его нельзя разделить на квадраты или точки. Мари не могла сказать, где у него верх, а где низ, где правая сторона, а где левая. Шар не состоял из углов. Так же, как и мыльные пузыри, которые когда-то выдувал для нее Йоост, стеклянные шары представляли собой отдельные миры. Они были самодостаточны, и именно это обстоятельство подкупало Мари.

Она видела в шарах идеальную форму. Меру всех вещей, которая позволяла оценивать эскизы: если рисунок нельзя было нанести на шар, она считала, что он никуда не годится. Если форма не имела ничего общего с шаром, она была девушке безразлична.

Мари уверенно отложила книгу в сторону. С нею каши не сваришь. Нужно поговорить с кем-нибудь, кто имеет представление о стекле. И о шарах.

Единственное затруднение заключалось в том, что такого человека не существовало.

К старику Хаймеру с новыми эскизами можно было даже не подходить: его сыновья с утра до ночи трудились над заказами от скупщиков. Кроме того, Мари сомневалась, что он разделит ее восторг по поводу стеклянных шаров.

Но с кем же еще поговорить? Рут и Иоганна относились к ее рисункам, как к милым безделушкам. Кроме того, обе были так заняты собой и своей жизнью, что не могли найти времени на то, чтобы осознать, как далеко продвинулась Мари. И даже если бы они заглядывали ей через плечо всякий раз, как она делала новый шар, Мари этого было мало. Тот, кто будет заглядывать, должен разбираться в искусстве!

Оставался Петер. Он сдержал свое обещание, которое дал на Рождество, сказав: «Если тебе это поможет, давай два раза в неделю вместе работать по вечерам. Я выдуваю стеклянные глаза, и мои знания весьма ограничены, но я ими с тобой охотно поделюсь. В любом случае смогу дать какие-то практические советы. В конце концов, я не вчера начал заниматься стеклом!»

Далеко не сразу Мари заметила, как много дало ей обучение у Петера: и дело было не столько в его советах, сколько в понимании того, что он относится к ней всерьез.

Тем не менее даже спустя полгода таких уроков Мари никак не могла отделаться от ощущения, что находится в самом начале пути. Сумеет ли она когда-нибудь стать хорошим стеклодувом? Как это вообще возможно? У нее нет даже достаточного количества заготовок, чтобы на них можно было упражняться! Конечно, благодаря своему хорошему заработку Иоганна проявляла невиданную щедрость, одаривая Мари блокнотами и карандашами, но стеклянные заготовки даже она не могла так просто раздобыть. Их можно было получить только на стекольном заводе. Разумеется, Иоганна теперь человек искушенный и смелый, и она наверняка без всяких возражений отправилась бы на завод и купила заготовки, если бы Мари ее попросила. Но девушка даже думать не хотела о том, какие после этого пойдут разговоры в деревне! Поэтому она довольствовалась тем, что время от времени просила Петера принести ей пару заготовок.

Как-то раз Иоганна предложила купить ей масляные краски.

– Все великие художники писали свои картины маслом, так ведь? – спросила она, по всей видимости, собираясь сделать сестре комплимент, но Мари поблагодарила ее и отказалась.

Масляные краски – не ее стихия, они слишком вязкие, совсем не текучие. А стекло – как раз тот материал, с которым ей хотелось работать. Конечно, оно оказалось строгим учителем: могло лопнуть, растечься, разбиться на тысячи мелких осколков. О стекло можно было порезаться, обжечься. Мари знала обо всем этом, но чем больше она узнавала о стекле, тем больше становилась им одержима.

Девушка поглядела на висевшие на стене часы: сейчас пробьет восемь, пациент Петера уйдет. Время заниматься. Собрав последние эскизы, она набросила на плечи легкую куртку и вышла из дома.


Когда он открыл дверь, выражение его лица было мрачным.

– Мне еще нужно поработать, – вместо приветствия заявил он.

Однако Мари нерешительно сняла куртку. Работать? На столе она не увидела ничего, кроме стакана и бутылки.

– Если сегодня тебе некогда, я пойду, – произнесла девушка, пытаясь спрятать рисунки за спиной, но Петер жестом пригласил ее подойти ближе к столу.

– Ты все равно уже пришла. Возможно, мне даже стоит немного отвлечься.

– Я хочу попробовать кое-что совсем новое, – сказала она соседу. – Это опять елочное украшение, но раньше я такое делать не решалась.

Не став объяснять дальше, она разложила на столе рисунки.

– Грецкие, лесные орехи, желуди. И еловые шишки. – Петер посмотрел на нее. – Не понимаю, это ведь не новинка. Почти все золотят их и вешают на елки.

Мари усмехнулась:

– Но не все вешают на елку стеклянные орехи.

– Стеклянные орехи? – Петер недоверчиво поглядел на соседку.

Рассказывая о своей идее подробнее, девушка почувствовала, что волнение ее только усилилось. Она буквально видела перед собой готовые изделия! Чувствовала под пальцами гладкую поверхность грецких орехов и желудей, ощущала грани нарядных шишек. Девушка смотрела на Петера, ожидая одобрения.

Но тот лишь пожал плечами:

– Если тебе уже надоело выдувать обычные шары, могу предложить одно: ступай к формовщику Штруппу и закажи ему формы.

«Интересно, все дело в его дурном настроении или ему действительно не нравится моя идея?» – подумала Мари.

– К формовщику Штруппу? И что ему сказать? И где взять деньги на формы?

Мари постаралась, чтобы в ее голосе прозвучал ужас, хотя сказанное Петером ее отнюдь не удивило. На протяжении минувших недель она не раз думала о своих новых игрушках и приходила к тому же выводу: если она хочет, чтобы они были похожи на настоящие, придется выдувать их в форму. А формы в Лауше делал только один человек – Эммануэль Штрупп.

– Тогда изготовь их сама! У тебя такие подробные эскизы, что по ним ты запросто сможешь слепить форму из глины. А уже по глиняной модели изготовишь гипсовую форму. Немного глины и гипса я для тебя раздобуду, это не проблема. Полагаю, что твои формы продержатся не так долго, как формы Штруппа, – никто не знает, что он подмешивает в массу, – но с первого раза от пламени они не лопнут. Стоит попробовать, ведь правда?

Мари улыбнулась, ликуя.

– Честно говоря, я уже думала о чем-то подобном. Но если ты считаешь, что у меня получится, то я точно рискну. – Девушка пожала плечами. – Это же только попытка. Что я теряю? – Она порывисто сжала его руку. – Если бы не ты… Ты замечательный парень!

Петер уставился на свой стакан.

– Что ж, ты единственная, кто так считает.

Мари умолкла, догадываясь, о ком он говорит. На прошлой неделе Иоганна в очередной раз отчитала его, причем в довольно грубой форме. А он ведь просто спросил, придет ли она домой на следующие выходные. Мари казалось, что после того, как она две недели подряд оставалась в Зоннеберге, он имел право задать этот вопрос. Но Иоганна вспылила! Обвинила его в том, что он пытается ее опекать.

– Ну, ты ведь знаешь Иоганну… – вяло отозвалась Мари.

– И почему она такая упрямая? – бессильно развел руками Петер. – Кому еще она пытается доказать, что справится сама? Мы ведь все давно это знаем!

Мари лихорадочно пыталась подобрать подходящий ответ. Вот только редко бывало так, чтобы ей кто-то доверился, поэтому она не умела вести себя в подобных ситуациях. Да и сама она была не из тех, кто постоянно бегает к другим, пытаясь избавиться от собственных забот. Когда ей было плохо, она садилась за стол и начинала рисовать. А когда ей было хорошо, она поступала так же.

– Никто не может сказать, что я ее к чему-то подталкиваю, видит бог! Я до сих пор помню слова вашего отца: «Дай ей время. Иоганна далеко не такая взрослая, какой пытается казаться». Все прекрасно, но сколько мне еще ждать, пока она наконец поймет, где ей место?

Значит, отец знал о том, как относится Петер к Иоганне! И, судя по всему, одобрял это.

– Но ты ведь не можешь заставить ее полюбить тебя!

Мари сама удивилась, с каким гневом произнесла это. С чего он вообще взял, что они с Иоганной созданы друг для друга?

Петер весь поник, словно мехи, из которых выкачали воздух.

– Да я и сам это знаю, – тихо отозвался он. – Но в глубине души все надеюсь, что однажды она придет ко мне. Сама. Только иногда… – он смущенно рассмеялся, – ждать становится труднее обычного. Проклятье, я ведь всего лишь мужчина! У меня есть желания, потребности… – Он вдруг умолк. – Зачем я рассказываю все это именно тебе? – В голосе его прозвучала горечь. – Ты ведь не такая, как другие женщины. Ты выше всего этого.

– Я, конечно, не знаю, на что ты намекаешь, но это не очень-то похоже на комплимент! – обиженным тоном отозвалась Мари. Что сегодня нашло на обычно столь добродушного Петера?

– Знаешь, какое-то время я думал, что вы с младшим Хаймером… – Он искоса поглядел на нее.

– Я и Михель? – Вот теперь она действительно пришла в ужас. – Как тебе такое в голову пришло?

Еще чуть-чуть, и она встряхнулась бы, словно кошка, случайно попавшая под дождь.

Петер пожал плечами:

– Ну, весной он часто заходил к тебе. И я подумал… Вы с ним… А что тут ужасного, даже если я и решил, будто ты тоже хочешь взять в мужья Хаймера?

– Вот уж спасибо! – вздохнула Мари. – Может быть, он на что-то и надеялся. Но я-то тут при чем? Мне просто не хватало духу прогнать его. Знаешь, он не такой уж плохой парень.

О том, что она воспользовалась его интересом для того, чтобы разузнать кое-что о работе с газовой лампой, девушка говорить не стала. Впоследствии ей даже было немного стыдно из-за того, как она себя с ним вела. Может быть, ее лесть заставила его думать о чем-то неподобающем? «Пора менять тему разговора», – подумала Мари.

– Раз уж мы заговорили о том, кто к кому ходит… Мне кажется или я действительно часто вижу у тебя Риту Штрупп?

Петер кивнул:

– И что?

Неужели из мужчин нужно каждое слово клещами тянуть?

– Я ей нравлюсь! – Петер поморщился. – И она довольно настойчива. Похоже, мне даже напрягаться не нужно, чтобы… – Он осекся, заметив, что разговор становится слишком интимным. – Но зачем мне Рита?

Мари невольно рассмеялась:

– Другие мужчины и спрашивать не стали бы. Она очень симпатичная девушка.

– Даже если и так, – пренебрежительно махнул рукой Петер. – Мне больше по душе другая, своенравная. Но, думаю, дело не в самой Рите. Для меня любая девушка будет стоять на втором месте после Иоганны – и с этим ничего не поделаешь. И довольствоваться ими я не хочу! Вот, посмотри, если тебе вдруг запретят выдувать стекло, ты ведь не скажешь: «Ничего страшного, буду накрывать на стол»?

– Довольно странное сравнение, но очень наглядное, – хмыкнула Мари. – Бедный Петер! – Она ущипнула его за бок. – Глядя на то, как трудится Иоганна, я могу предсказать тебе долгое одиночество.

Тот с мрачным видом кивнул:

– Тут ты права. Если не случится чудо, которое вернет Иоганну в Лаушу, то мне останется только в монахи постричься.

3

– Разве она не самая хорошенькая девочка из всех, каких только видел свет? – Рут подняла Ванду на вытянутых руках. В ответ прозвучал громкий детский вопль. – Вот! Тетя Мари тоже наверняка хочет подержать тебя.

И не успела Мари оглянуться, как ребенок уже оказался у нее на руках. Ванда тут же скорчила недовольную рожицу.

– Видишь, она ко мне не хочет! – Мари отодвинула от себя малышку, словно что-то ужасное и уродливое.

Ванда воспользовалась этой возможностью, чтобы схватить один из карандашей Мари, и в следующий миг уже тянула его в рот.

– Ну-ка брось, они же ядовитые! – застонала Мари, увидев зеленые пятна на воротничке платья Ванды.

– Дай ее мне! – с улыбкой попросила Иоганна. – Твоя тетя Мари слишком нервная, чтобы иметь дело с детьми.

Едва освободившись, Мари принялась наводить порядок на столе. «Это бессмысленно», – решила она, посмотрев на множество предметов, которые разложила там Рут, явившись к ней в гости. Не может быть, чтобы маленькому ребенку требовалось столько вещей!

Был вечер воскресенья, и Мари вообще-то собиралась заняться второй своей глиняной моделью. Первая – длинная еловая шишка – для начала оказалась даже недурна, и теперь Мари намеревалась выяснить, не получится ли со второй попытки что-то получше. Однако не было похоже на то, что сегодня ей удастся поработать.

– И от кого у нее такие серебристо-белокурые волосы? – Рут с умилением провела рукой по волосам дочери, затем перевела взгляд на Иоганну. – Уж точно не со стороны Томаса. Этот волшебный блеск не мог появиться ниоткуда. Я каждый вечер расчесываю ее по тридцать раз. Очень мягкой щеткой, разумеется. А купаю ее с лавандовым мылом, которое ты мне подарила, – улыбнулась Рут. – Когда Ванда подрастет, обязательно получит серебряную заколку для волос. Такую, которую мне всегда хотелось иметь в детстве.

– Разве ты не помнишь? У мамы были белокурые волосы. Не такие светлые, как у Ванды, но гораздо светлее, чем у отца и у нас. – Иоганна закрыла глаза. – Я еще помню ее шелковистые пряди, которые она по вечерам заплетала в тугую косу.

– Точно! – воскликнула Рут. – Мы всегда ссорились, когда шла речь о том, кто будет ее причесывать и заплетать ей волосы. Однажды…

Мари откашлялась:

– Может быть, продолжите разговор на кухне? Я бы хотела немного порисовать и…

– Ты собираешься сейчас рисовать? Мы и так мало времени проводим вместе! – удивилась Рут.

– Ты ведь можешь рисовать всю неделю, – упрекнула сестру Иоганна.

– Всю неделю! – Мари поджала губы. – Не смеши меня!

Рут почти каждый вечер «заходила на минуточку» и сидела у нее часами. Разговаривала с Вандой, говорила о Ванде. О ее красоте и уме, и так далее. Мари недовольно покосилась на племянницу, которая все еще плакала. Неужели дети всегда так шумят?

– Почему бы вам не сварить кофе, а я подойду через полчасика? – предложила она, пытаясь говорить приветливо.

И девушка поблагодарила Небеса, когда сестры согласились с этим и в комнате тут же воцарилась тишина.


– Я действительно не понимаю, что творится с Мари! – негодовала Рут, наблюдая за тем, как Иоганна мелет кофе. – Мне все время кажется, что она не рада меня видеть. М-м-м… этот аромат! Ради этого аромата я даже умереть готова!

– В прошлый раз я принесла тебе пакетик кофе. Неужели уже закончился? – поинтересовалась Иоганна.

– Давно уже! В конце концов, это было три недели назад. Мне ведь нужно чем-то себя баловать, верно? Правда, Ванда?

И молодая женщина принялась качать ребенка на коленях, а затем словно мимоходом произнесла:

– Ах, кстати, завтра я пойду в Зоннеберг вместе с тобой!

– Завтра? В понедельник? Но это очень неудобно, – нахмурившись, отозвалась Иоганна. – Ты же знаешь, что завтра возвращается Штробель, я должна обязательно появиться в магазине вовремя. После своих странствий он всегда желает как можно скорее узнать обо всем, что происходило в его отсутствие.

– От тебя только и слышно: Штробель то, Штробель это! Кроме того, он ведь уехал. Причем уже второй раз за этот год, или я ошибаюсь?

«Почему Иоганна не спрашивает, что мне нужно в Зоннеберге? Кажется, никому в этом доме нет до меня никакого дела!» – подумала при этом Рут.

– Третий, – сухо поправила сестру Иоганна. – Но, честно говоря, мне все равно, пусть путешествует, сколько его душе угодно!

– Ха, тут я тебя понимаю. Наверное, отдыхаешь, когда его нет!

– Куда там! Как же ты ошибаешься! Бывают дни, когда мне еще до обеда начинает казаться, что у меня голова вот-вот взорвется. Но скажи, что тебе понадобилось в Зоннеберге?

Ну наконец-то! Рут загадочно улыбнулась.

– Я кое-что придумала. Вообще-то я не хотела говорить, но… Ах, да какая разница! В конце концов, вы – мои сестры!

И она бросила благосклонный взгляд на Мари, которая как раз присела за стол, а затем достала из сумки, стоявшей на стуле, один из принесенных Иоганной журналов. Он назывался «Беседка» и декларировал намерение внести вклад в приобщение женщин к чтению. Если Иоганна каждый раз лишь пролистывала журнал, Рут читала его от корки до корки, внимательно рассматривала все картинки, впитывала в себя каждую крупицу информации, словно губка.

Почти с первого раза она нашла нужную страницу и ткнула пальцем в картинку, на которой малыш, закутанный в тончайшие кружева, лежал на медвежьей шкуре.

Сестры в недоумении уставились на него.

– Младший отпрыск русской царской семьи… Ничего не понимаю. Какое отношение это имеет к твоему походу в Зоннеберг? – удивилась Иоганна.

Рут возвела глаза к потолку.

– Иногда мне кажется, что вы вообще ничего понять не способны. Это же очевидно: я хочу сфотографировать Ванду! Так же, как этого царского отпрыска. На медвежьей шкуре. В конце концов, она ничем не хуже этого малыша.

– Сфотографировать Ванду? – На лице Иоганны отчетливо читалось недоверие. – А что сказал на этот счет Томас?

– Томас! – Рут пренебрежительно махнула рукой. – Лучше ему всего не знать. Когда фотография будет готова, она ему тоже понравится.

«Быть может, я вообще не скажу ему, зачем иду в Зоннеберг. Пожалуюсь, что мне нужно к врачу. Может быть, я никогда не покажу ему эту фотографию. А то он, чего доброго, изобьет меня до синяков, если узнает, на какую, по его мнению, ерунду я потратила деньги, те самые, которые я сэкономила, выкраивала из того, что он давал на хозяйство, откладывала пфенниг за пфеннигом… Но обо всем этом сестрам знать не обязательно», – решила Рут.

– Такая фотография – это память навеки, – заявила она. – Когда-нибудь потом Ванда повесит ее на стену, как картину.

– Разве это не слишком дорого? Может быть, я нарисую еще один портрет Ванды? – предложила Мари.

– Ну, я не знаю… Я видела фотографии семейных пар, это в порядке вещей, но фотография маленького ребенка? – Иоганна покачала головой. – Как-то это чересчур. И только не рассказывай мне о русских царях!

– Ты что, не хочешь побаловать Ванду? – взвилась Рут, словно ее кто-то укусил. – Если так, то мне остается только сидеть целыми днями с Хаймерами и выслушивать колкости от Евы. – Рут почувствовала, как сжалось ее горло. В последнее время она совсем расклеилась. Чтобы не расплакаться прямо сейчас, она продолжила: – Будь жив отец, он уж точно полюбил бы свою внучку! Он не относился бы к ней так пренебрежительно, как вы!

– Ну-ка успокойся! – заявила Иоганна. – Ты прекрасно знаешь, что ради твоей дочери мы готовы на все. Но можно ведь выразить свои сомнения, если они у нас есть, или нет?

Рут упрямо отвела взгляд. Она пришла сюда не для того, чтобы выслушивать подобные вещи.

– По-моему, ты чуточку перебарщиваешь, балуя Ванду, – включилась в разговор Мари.

– А даже если и так? – отозвалась Рут. – Что в этом плохого? – Не дожидаясь ответа, она тут же заговорила снова: – Ты только посмотри на эту маленькую красавицу! Нельзя сравнивать Ванду с другими детьми, она особенная и заслуживает всего самого лучшего!

Когда в тот вечер Рут уходила домой, было уже твердо решено, что завтра утром Иоганна подождет ее и они вместе отправятся в Зоннеберг.

4

По мере того как карета приближалась к Зоннебергу, настроение Штробеля все портилось. Впервые за все время он не испытывал ни малейшей радости при мысли о своем магазине. Ни капли восторга. Он неподвижным взглядом смотрел на мрачные сосновые леса, проплывающие за окном. Как тяжело дышать! Застарелый запах пота повис в салоне кареты, которой пришлось воспользоваться после того, как из-за каких-то железнодорожных работ отменили поезда.

Провинция. Самая настоящая провинция.

Осознание того, что придется провести несколько недель в этой глуши, прежде чем можно будет подумать о новом визите в Б., казалось ему в данный момент совершенно невыносимым.

Он закрыл глаза и принялся вспоминать минувшие дни. Какой восторг! Он ощущал его каждой клеточкой своего тела!

Этот визит оказался особенным: они отмечали окончание ремонтных работ. Графиня П. выразилась изысканно: «Отпразднуем же возрождение храма желаний!» Граф Ц. даже сравнил помещение с дворцом. Штробель закашлялся. Почему не с за́мком? Все же они не преувеличивали, деньги он действительно вложил с умом, заведение получилось в своем роде неповторимое.

Взять хотя бы обстановку – все выдержано в черно-красных тонах, много бархата, еще больше шелка, и в качестве контраста – грубая кожа. Музыка, шампанское и, самое главное, изысканное общество. Все это предназначалось лишь для немногих!

Штробель приосанился. Не все можно купить за деньги, пусть некоторые считают иначе. Нет, те, кто получил ключ от этого храма желаний, были избранными: люди высокообразованные, доктора, адвокаты, отцы города, младшее поколение лучших торговых домов. Что и говорить, сливки общества, и все они имели нечто общее: строгое воспитание, ставившее послушание и порядок во главу угла. Умение подчиняться, умение принимать наказание или, наоборот, проявлять строгость и наказывать за проступки – все это необходимо воспитывать с детства, если в будущем хочешь относиться к этому как к своего рода искусству!

Штробель смотрел на противоположную скамью, не отводя взгляда. В потрепанной искусственной коже пролегла длинная трещина, в которой виднелся коричневый наполнитель – от него исходил затхлый запах. Торговец провел указательным пальцем по рваной кромке трещины, и на нем тут же появилась ровная белая царапина, но Штробель этого не ощущал.

Что ж, теперь со сладкой жизнью покончено, равно как и со всевозможными соблазнами. Беседы с клиентами, ведение списков, переговоры со стеклодувами и кукольниками – нужно добывать себе хлеб насущный. Никаких тебе роскошных обедов, лишь торопливо проглоченная пища, а за столом придется довольствоваться Иоганной в качестве собеседницы. Не слишком волнующая мысль. Ибо, строго говоря, что она может ему предложить? Слишком мало, хотя он уже больше года пытался расширить ее горизонт, посвятить ее в мир изысканных наслаждений. Она слушала его, время от времени отпуская насмешливые замечания. Какое-то время он полагал, что она сумеет выработать свою собственную утонченную манеру разговора, но в глубине души она оставалась деревенской девушкой. Вместо того чтобы поддерживать глубокомысленную беседу с ним, следовать за его порой весьма эксцентричным полетом мысли, она при первой же возможности заводила разговор о Лауше. Да какое ему дело до этого поселка в медвежьем углу? У англичан есть весьма меткое выражение: «You can take the girl out of the village, but you can’t take the village out of the girl», что означает примерно следующее: «Деревенская простушка останется таковой и в городе».

Что же до всего остального, то и в этом отношении все его ухищрения были напрасны. Мужчина рассмеялся, вновь вспомнив пословицу. После того как она ни слова не сказала о его подарке на Рождество – чересчур дорогом издании мемуаров маркиза де Сада, – он перестал предпринимать какие бы то ни было усилия в этом направлении. Быть может, она все же самый обычный камешек, который нельзя превратить в бриллиант? Он уже почти был уверен в этом. С другой стороны, разве граф Ц. – или это был барон фон Г.? – не утверждал, что, по его опыту, именно парни и девушки из народа проявляют природный талант к доминированию? Что ж, видимо, к Иоганне Штайнманн это не относится, не то она давно уже подала бы ему знак.

Карета остановилась так внезапно, что Штробель потерял равновесие и упал на пол.

– Смотри, куда едешь! Идиот! Putain![15] – обругал он кучера.

Пока тот разгружал багаж, Штробель разглядывал свои грязные колени, затем заплатил стоимость проезда, не добавив ни единого пфеннига сверху. «Да и за что?» – подумал он, поднимаясь по ступенькам к двери магазина с сумкой в руке. За то, что этот недотепа столь внезапно вернул его к реальности?

Рассерженный, он хотел было открыть дверь, но тут же отшатнулся.

Закрыто.

Штробель в недоумении уставился на часы: десять минут десятого. Утро понедельника.

Что здесь происходит?

Торговец принялся рыться в карманах, пытаясь отыскать собственный ключ.

Где же Иоганна?

5

– Внимание, мадам, не пугайтесь! Сейчас будет вспышка! – Фотограф подкрутил бороду, потер руки и спрятался под черным платком, закрывавшим его аппарат.

– Разве она не молодец? Ты посмотри, какая она красивая! – Рут едва не лопалась от гордости за дочь.

Иоганна с тревогой оглядывалась на дверь в поисках возможности сбежать отсюда.

– Послушай, мне уже действительно пора! – вздохнула она.

Часы в студии фотографа показывали четверть десятого. Проклятье! Зачем она вообще позволила Рут привести ее сюда?

– Я думаю, он уже почти закончил, – успокоила ее Рут.

Месье с упреком посмотрел на нее, выглянув из-под платка:

– Так я работать не могу, мадам! Мне нужна тишина! И bébé[16] тоже должен вести себя спокойно. Лежать как положено! – Он кивнул на Ванду, которая вдруг захныкала.

Рут подбежала к дочери, снова уложила ее на шерстяном одеяле – при всем желании фотограф не смог достать шкуру медведя – и вернулась к Иоганне.

– Он просто важничает! Интересно, все французы такие? – поморщилась она. – Думаю, без тебя я не осмелилась бы прийти сюда.

«Зато как хвасталась перед этим!» – промелькнуло в голове у Иоганны.

– Ты со своими идеями подведешь меня под монастырь! Если Штробель вернется раньше меня и увидит, что магазин еще закрыт…

– Ах, да что ты! Какая разница – на полчаса раньше, на полчаса позже? Вряд ли клиенты выстроятся в очередь с самого утра.

Тревога Иоганны возрастала с каждой минутой, а фотограф тем временем, продолжая болтать, сделал еще один снимок, на этот раз матери с дочерью. Наконец-то все было готово. Рут договорилась с фотографом, что Иоганна заберет снимки в будущую пятницу.


Девять двадцать.

Штробель поглядывал то на карманные часы, то в окно.

Где она? Заболела? Он не мог представить, что еще могло задержать ее и помешать выйти на работу. В конце концов, надежность – первая добродетель. «Должно быть, случилось что-то серьезное», – сказал он себе. Если бы она испытывала лишь небольшое недомогание, то прислала бы записку. Торговец отложил бумагу и карандаш в сторону и направился на кухню, где на столе увидел послание Сибиллы Штайн, нацарапанное неровными буквами: она сообщала ему, что заболела и не придет. Он с отвращением швырнул записку на пол. Похоже, все в этом доме решили, что могут водить его за нос! Так дело не пойдет – придется срочно искать новую домработницу!

Скупщик притаился у окна кухни, точно шпион. Он не слышал постукивания кастрюль и других привычных кухонных звуков, отчего его тревога нарастала с каждой минутой.

Девять двадцать пять.

Иоганны все еще нет.

Девять тридцать.

Может быть, заболела не она, а одна из ее сестер? Или ребенок? Рассердившись, Штробель откусил заусеницу с большого пальца. Почему он сразу об этом не подумал? Этим, из Лауши, стоит только свистнуть, и вот уже Иоганна бежит к ним! Как долго он пытался донести до нее, что ей не следует обращать внимания на деревенскую родню! Но когда речь заходила о семье, девушка демонстрировала поистине ослиное упрямство.

Если задуматься как следует, то Иоганна – это просто воплощенное упрямство!

Девять тридцать пять.

Такое упрямство еще никому не шло на пользу. Оно мешает видеть самое существенное.

Девять сорок.

Возможно, пришло время преподать ей урок. Да, судя по всему, иного выхода нет. Эта мысль возбудила его. Штробель беспокойно заерзал на стуле.

Где ее носит, черт подери?

Без пятнадцати десять он увидел, как из-за угла показались Иоганна и Рут, они шагали, взявшись за руки.

6

Она нажала на ручку двери, и та поддалась. Сердце Иоганны екнуло. Штробель! И почему поезд пришел раньше именно сегодня? Иоганна торопливо повесила пальто в шкаф в прихожей. В доме было тихо. Скупщик решил не встречать ее упреками. «Ну и отлично», – обрадовалась она. Иоганна еще не успела придумать подходящее оправдание своему опозданию, надеясь на импровизацию. Она провела рукой по волосам, поправляя прическу, убрала прядь, которую растрепала Ванда, глубоко вздохнула и уже собиралась войти в помещение магазина, когда кто-то грубо схватил ее за руку и втащил внутрь.

– Где ты была? – Штробель возник, словно из ниоткуда.

– Я… – Иоганна испуганно подняла ладонь ко рту. – У меня были кое-какие дела, – слабым голосом отозвалась она.

Штробель надвинулся на нее.

– Я видел! – Он кивнул в сторону окна. Все его тело дрожало. – Дела – с твоей сестрой!

Он отбросил ее руку, подбежал к двери магазина и закрыл ее на засов.

Ага, значит, Штробель не собирался отчитывать ее при свидетелях. Иоганна потерла саднящую руку.

– Невероятно! Я приезжаю, ни о чем не подозревая, и оказывается, что ты…

– Мне жаль, правда. Если бы я знала, что так задержусь, я ни за что бы… Я готова работать допоздна.

«Лучше не попадаться ему на глаза, пока он не успокоится», – решила Иоганна и шагнула в сторону кухни.

Но он одним прыжком очутился рядом с ней.

– Я оставил магазин на тебя, наивно полагая, что он будет в надежных руках, а ты что сделала? Злоупотребила моим доверием при первой же возможности! – В уголках его губ появилась слюна, которая скапливалась у него во рту при каждом вдохе.

Омерзительно! Иоганна с отвращением отвернулась. Да, она допустила ошибку, но это еще не повод так ругаться!

– Я ведь уже сказала, что мне жаль! – повторила она. И, вдруг расхрабрившись, уперлась руками в бока. – Я опоздала один-единственный раз! И всего на полчаса, а вы устраиваете такой цирк! Это же смешно!

– Ах, это смешно? Я тебе покажу, что значит смешно!

Штробель снова схватил ее за руку, втолкнул в кухню, опрокинул ее на стол и прижал к нему.

Все произошло настолько быстро, что Иоганна даже пикнуть не успела.

«Что происходит? Так разъяренный человек не поступает. Так ведет себя мужчина, у которого на уме кое-что иное». Иоганна начала паниковать.

– Ты сама виновата, что не хотела по-другому! – хрипло прошептал он. Его пальцы как клещи впились в тело девушки, сминая шелк платья. – Сама виновата!

Иоганна хотела закричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Она ловила его взгляд, но не могла поймать.

«Этого не может быть. Только не Штробель. Только не я», – думала она.

Она тщетно пыталась осознать происходящее и, занятая этими мыслями, не сразу поняла, что шелк ее одежды шуршит под руками Штробеля. Прижимая ее к столу, он вцепился в ворот ее платья и принялся дергать его, пока ткань не разорвалась. При виде ее обнаженной кожи глаза его засверкали.

– Урок…

Иоганна наконец-то очнулась. Она закричала, забилась, чтобы высвободиться из его железной хватки – он удерживал ее одной лишь левой рукой, – но все было напрасно. Он так грубо мял ее грудь, что на миг у нее потемнело в глазах от боли.

– По-другому ты не хочешь! Давай, скажи же, что ты хочешь именно так. Что тебе это нужно!

Девушка всячески пыталась отбросить его руки, ударить его ногой, но ничего не могла поделать с ним, а он лишь смеялся, видя ее беспомощность.

Где Сибилла Штайн? Почему никто не идет к ней на помощь?

Девушка была похожа на угодившего в ловушку зверька: чем больше она сопротивлялась, тем крепче держал ее Штробель. Он что-то невнятно бормотал себе под нос. Смеялся – громко, безумно. Потом уперся коленом ей в живот.

Она не сразу узнала собственный крик, эхом отразившийся от стен кухни. Иоганна не могла даже свернуться клубком, он не позволял ей сделать это.

Грудь и живот болели так, что ее взор заволокла тьма.

И перед тем, как она потеряла сознание, боль отступила. По ее лицу бежали слезы, и Иоганна поняла, что он истязал ее вполне рационально, точно отмеряя дозы боли. И именно осознание этого по-настоящему испугало ее.

«Давай же, защищайся! – приказывала она себе, но тут же отвечала: – Я не смогу».

Он уже разодрал подол ее платья и сорвал с нее нижнюю юбку. Не успела девушка прийти в себя, как его бедра оказались у нее между ног. Он повозился со своими штанами, затем прижался к ней чем-то горячим, влажным, мерзким.

«Нет, только не это! Ради всего святого, только не это!» – мысленно кричала Иоганна.

– Я тебе покажу, как обманывать хозяина…

Он тряс ее голову, мелкие брызги его слюны падали ей на щеки, на шею, в рот. Девушка крепко сжала губы.

«Он же не станет меня целовать!»

С учетом того, что Штробель собирался с ней сделать, эта мысль показалась Иоганне настолько безумной, что она расхохоталась. Она истерически смеялась, широко раскрыв глаза, ставшие черными из-за увеличившихся от страха зрачков.

Но от этого стало только хуже.


В какой-то момент все закончилось. Тело Иоганны было липким от пота Штробеля. Он резко швырнул ее на пол. Девушка осталась лежать там, где упала, свернувшись калачиком и закрыв глаза. В голове было пусто, от тела осталась лишь пустая, мертвая оболочка. Обрывки платья и белья ничего не прикрывали. И ей никак не верилось в то, что это конец. Поэтому удар ногой не стал для нее неожиданностью.

– Вставай и приведи себя в порядок!

Его голос звучал все ближе. Иоганна попыталась сжаться в комок.

– И горе тебе, если ты хоть слово кому-то скажешь! Помни: во всем случившемся виновата только ты!


Иоганна была еще в доме, в своей комнате, когда Штробель пришел в себя.

– Что я наделал? – хрипло прошептал он, глядя на окровавленный перед своей рубашки, на расстегнутые штаны. – Что я наделал?

Сердце билось как бешеное. Неужели он, сonnaisseur, утратил контроль над собой? Неужели он, столь утонченный человек, вдруг впал в подобную ярость, словно животное?

Наказание.

Иоганна.

Его окровавленная рубашка.

Его магазин, закрытый на целый день.

Может быть, у двери стоят клиенты?

Иоганна! Не стоит ли пойти к ней?

Извиниться?

В голове раздавался лишь бессмысленный гул.

«Только дурак станет поджигать собственный дом!» – вдруг зазвучал у него в ушах презрительный голос. Знакомый и унизительный. Штробель зажал уши руками.

– Я не хотел!

Это выкрикнул он? Или тот самый голос? Торговец укусил себя за костяшку пальца и не отпускал ее, пока кожа не лопнула и не потекла кровь.

Здесь и сейчас.

Деньги! Он предложит Иоганне деньги. Много денег! Она будет молчать и…

«Неужто тебе мало того, что своими грехами ты порочишь Творца?»

Перед глазами у Штробеля возникло самодовольное властное лицо отца, на котором отчетливо читалось пренебрежение к собственному отпрыску. Рядом – съежившаяся фигурка: его кузина Клара. В душе вскипела былая ненависть. Клара, шлюха польская! Бедная родственница, искавшая пристанища у его семьи и получившая его. И в благодарность за это она так с ним обошлась – а самой-то понравилось! Если бы она повесила на грудь табличку «Опозорена», это не произвело бы такого эффекта на окружающих, как ее несчастное лицо. И она поступила так после того, как много месяцев подряд провоцировала его, преследовала на каждом шагу, призывно хлопая ресницами!

«Как ты мог осквернить своей мерзостью этот некогда столь уважаемый дом?»

Он никогда раньше не видел, чтобы его отец так дрожал.

Вдруг Штробель опрокинул кухонный стол. Затем стул. И еще один. Проклятье, она именно этого и хотела! В точности как Иоганна.

«Я проклинаю тебя на веки вечные», – звучал голос отца.

Штробель ощутил резкую боль в животе.

Нет, никаких больше проклятий. Только не для него.

Его может извинить лишь то, что он в то время был молод и находился под сильным влиянием отца. Тогда он позволил прогнать себя, словно шелудивую дворнягу. Теперь его никто не прогонит, это уж точно!

Он услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Подойдя к окну, он невольно залюбовался гордой походкой Иоганны. В руках она несла две большие сумки и чемодан.

«Она уходит! – в ужасе осознал Штробель. – Бросает меня и мой магазин».

Нужно что-то делать, нужно… Все не так плохо, как говорится, незначительный проступок, не более того. Бывает, ничего серьезного…

Он подбежал к двери, распахнул ее и… Девушки нигде не было.

«Все двери в Берлине захлопнутся перед тобой, я позабочусь об этом, сделаю все, что в моих силах!» – гремел все тот же голос.

Лицо Штробеля снова расплылось в улыбке, весьма самодовольной.

Отец просчитался! Не все двери закрылись перед ним, далеко не все!

Торговец с отвращением уставился на хаос, который устроил на кухне, а затем пренебрежительно усмехнулся.

Ему не хватило самообладания, только и всего. Он ненадолго утратил контроль над собой – тем не менее, если он так и будет стоять здесь и прислушиваться к голосам прошлого, то Иоганна сумеет снова уничтожить его репутацию.

Этого он не допустит. Ни за что и никогда.

Небрежным движением он поднял стулья, переставил стол в центр комнаты. Принес тряпку, вытер столешницу.

Нужно подумать.

Найти решение.

Никаких больше проклятий.

Только не для него.

Весь остаток дня магазин Штробеля был закрыт.


Было пять часов пополудни, когда он наконец вышел из дома. Аккуратно одетый – ни капли крови Иоганны на рубашке, – Штробель шагал по улицам Зоннеберга, сутулясь, словно под тяжким грузом, со встревоженным выражением лица. Оно стало еще более озабоченным, когда он вошел в «Золотой бык», свой любимый трактир, куда он заглядывал всякий раз, когда ему хотелось пообедать вне дома. Вместо того чтобы усесться, как обычно, за один из столиков у окна, он выбрал стол, за которым всегда встречались зоннебергские коммерсанты, и заказал водку. Его необычное поведение, сам визит в трактир средь бела дня, выбор столика и тот факт, что он, ценитель вин, потребовал водки, – все это настолько странно выглядело со стороны, что прошло совсем немного времени, прежде чем первый посетитель подсел к нему и поинтересовался, как он поживает.

До вечера он успел с десяток раз рассказать о жестоком разочаровании, постигшем его в тот день. Голос его дрожал, взгляд был мутным. И коммерсанты, сидевшие напротив, приходили в ужас: должно быть, это ужасно, когда собственная ассистентка грабит твой магазин! Даже подумать страшно – так подорвать оказанное доверие!

7

Прежде чем подогреть вчерашний суп, Гризельда Грюн снова вынула из конверта письмо. Она так часто доставала его, что оно совсем измялось, дешевая бумага разворачивалась с трудом. Несмотря на то что она знала эти несколько строчек почти наизусть, как и в первый раз, взгляд ее останавливался на каждом слове: Магнус собирался вернуться домой. Так тут было написано. Почтовый штамп стерся, но Гризельда была уверена, что правильно расшифровала дату: письмо было отправлено две недели назад. Женщина не знала, сколько ему понадобится времени, чтобы добраться из Ростока в Лаушу, но сын должен был вернуться со дня на день. Она поглядела в окно.

Прежде чем отложить письмо в сторону, она провела ладонью по поверхности стола, грубой и шершавой, как ее кожа. Ни соринки, ни пятнышка. Она благоговейно сложила лист бумаги. Когда почтальон остановился у ее дома, Гризельда подумала, что это какая-то ошибка. Письмо – для нее? Не может быть, прежде она никогда не получала писем.

Мальчик жив. Он собирается вернуться. Гризельда не знала, радоваться ей или грустить.

Как и в минувшие вечера, она все не могла успокоиться. Встала, взялась за штопку, снова отложила.

Давненько она видела Магнуса в последний раз! Незадолго до смерти Йозефа он собрал узелок, а потом только его и видели. Ему было всего шестнадцать лет. Гризельда не останавливала его. Не умоляла, не плакала. Он не был ей хорошим сыном. Яблочко от яблони недалеко падает, разве не так говорят?

За те годы, которые прошли после смерти Йозефа, Гризельда наконец-то обрела мир в душе.

И вот теперь это письмо… Зачем Магнус вообще подал весточку? Он даже не намекал на причину в своем послании. Почему он объявился именно сейчас, а до того никогда не писал ей?

Она с трудом сумела вспомнить его лицо, в конце концов, шесть лет – очень долгий срок. Лицо, в котором никогда не было ничего детского… Оно с самого начала казалось уменьшенной копией отцовского: с грубыми чертами, безжалостное, словно он сердился на Создателя за то, что появился на свет. Гризельда не помнила, чтобы Магнус хоть раз встал на ее сторону. Всякий раз, когда Йозеф избивал ее, он лишь безмолвно наблюдал за происходящим. Ни разу не закричал, не попросил отца перестать, не рискнул сам подвернуться под горячую руку. Он выползал из своего укрытия только тогда, когда отец уходил в трактир, а она занималась тем, что прикладывала к синякам лед или смазывала их мазями. Но его взгляд Гризельда до сих пор прекрасно помнила: от сквозившего в нем презрения ей было так же больно, как от побоев Йозефа. «Он просто не может иначе, – говорила она себе тогда, – он ведь всего лишь ребенок». Но даже ребенок должен был понимать, что она не виновата в том, что Йозеф так себя ведет. Виновата была водка, которую изо дня в день пил Йозеф в «Старом кувшине». Она разъедала его мозг, словно кислота. Единственное, за что она в то время благодарила Господа Бога, так это за то, что Йозеф ни разу не поднял руку на сына. Какое утешение!

Вспомнив те суровые времена, Гризельда невольно содрогнулась. Закрыла окно, не преминув выглянуть на улицу, чтобы вдохнуть теплый июньский воздух.

Что нужно Магнусу в Лауше? Почему он не остался там, где жил все это время?

Он всегда был здесь чужим. Строго говоря, то же можно было сказать и о всей их семье, хотя вовсе не потому, что Йозеф не был стеклодувом. В конце концов, никто не сердился ни на пекаря Вебера, ни на госпожу Хубер из мелочной лавки за то, что они не стеклодувы. Жители Лауши нуждались в тех, кто обеспечивал их повседневные потребности. Чужим Йозефа сделал именно его характер. Он ни с кем не дружил, да это и не удивительно. Он вечно всем завидовал и жаловался на жизнь, и в конце концов от него отвернулись даже самые добродушные люди. Да и Магнус был лишь немногим лучше, дети не хотели с ним играть. «Но он и не мог вырасти общительным», – с тоской вздыхала Гризельда.

Она предполагала, что Магнус пошел по стопам отца и тоже стал пьяницей.

Одиночество, означавшее для нее мир и покой, к которым она давно уже привыкла, вдруг нахлынуло на нее ледяной волной. Нет никого, с кем она могла бы поговорить! Соседки не заходили к ней в гости. Какое-то время она думала, что их отношения со старшей дочерью Штайнманна перерастут в нечто вроде дружбы, но, когда Иоганна лишилась работы у Хаймера, стало ясно, что об этом следует забыть. Даже если бы Иоганна осталась в Лауше, у нее вряд ли нашлось бы время для старухи! В конце концов, ей нужно заботиться о сестрах. Мысли Гризельды вернулись к Рут. Что это с ней стряслось, почему она сегодня не вышла на работу? Ах, вообще-то она прекрасно представляла себе, что у Рут за жизнь, и ни капли ей не завидовала! То, что другая женщина совершила такую же глупость, как она, выйдя замуж за пьяницу, – слабое утешение. Богат ты, как Хаймер, или беден, как вдова Грюн, – уже не важно. Все мужчины, которые распускают руки, совершенно одинаковы!

И осознание того, что она наконец-то избавилась от этих мук, вдруг принесло такое облегчение, что Гризельде даже стало стыдно. Она поглядела на свои швейные принадлежности. Может быть, сшить платьице для маленькой Ванды? Или связать жилетку? Рут наверняка обрадуется.

Немного приободрившись, Гризельда встала и подошла к корзинке, чтобы посмотреть, сколько шерсти у нее осталось. Вскоре она так увлеклась своим делом, что впервые за много дней забыла о письме Магнуса. Взяв с самого дна корзинки небольшие клубки темно-синей и зеленой пряжи и крючок, она присела, и тут ее взгляд случайно упал за окно.

На повороте рядом с ее домом показалась тень.

Гризельда всплеснула руками. Сердце ее забилось быстрее.

Магнус?

Нет, это идут два человека. Вдова Грюн прищурилась, чтобы разглядеть их.

Мужчина и женщина. Вот только двигаются они как-то странно.

Почему они так медленно шагают?

Казалось, мужчина поддерживал женщину, а у той ноги словно подкашивались то и дело. Или нужно толковать это иначе? Возможно, женщина просто вдрызг пьяна?

Пальцы Гризельды вцепились в шерсть. Наверное, стоит пойти им навстречу и спросить, не нужна ли им помощь.

Вдова Грюн колебалась. Женщина обмотала голову платком, ее лицо было невозможно разглядеть. Может быть, это воры, мошенники, которые крадутся под покровом ночи?

Гризельда отошла от окна. Теперь ей все стало ясно: женщине нужна помощь, она не может идти. Вероятно, это путешественники, на которых напали по дороге в Зоннеберг.

В следующий миг она бросилась к ним, прочь из дома.

Мужчина был похож на Магнуса. Впрочем, не слишком, однако… Гризельда вдруг остановилась. Но ведь это же…

– Иоганна! – От испуга она закрыла рот ладонью. – Магнус! – Гризельда перекрестилась.

На какой-то жуткий миг время словно застыло, слышались только причитания Иоганны. Гризельда в недоумении смотрела на девушку, а затем вперила взгляд в сына:

– Магнус, ради всего святого, что ты натворил?

8

Мари сидела у мехов, совсем обессилев от усталости. Она посмотрела на дверь, которую только что закрыла за собой. Может быть, снова подняться наверх, проверить, как там Иоганна? Снова осмотреть синяки и ссадины, покрывавшие все ее тело, обнаружившиеся даже в тех местах, до которых никому не должно быть дела? При мысли об израненной груди Иоганны в душе Мари снова поднялась волна паники. Ничего подобного она никогда прежде не видела. Ей было бы спокойнее, если бы они обратились к доктору, но этого Иоганна ни за что не допустит. Она ведь даже не разрешила Мари позвать Рут! Или, скажем, Петера.

– Только не Петер, он ничего не должен знать. – Каждое слово с трудом срывалось с опухших и окровавленных губ Иоганны.

– Но ведь Петер – наш друг! Он… может помочь, – удивилась Мари.

Только от одного его присутствия ей стало бы легче, но Иоганна яростно трясла головой:

– Он ничего не должен знать.

Мари судорожно сглотнула. Как Иоганна это себе представляет? Ведь Гризельда и ее сын – Мари даже не узнала парня – все видели! Гризельда отвела Мари в сторону и прошептала что-то об изнасиловании – еще до того, как та поняла, что произошло с Иоганной. Уже завтра утром половина жителей деревни узнает о случившемся! Какой позор! Внутри у Мари все сжалось от страха.

Она снова прислушалась. Все тихо. Никто не плачет, никто ее не зовет.

Гризельда предложила остаться на ночь, но Мари отказалась.

– Если я не справлюсь, то позову Рут, – сказала она, а вдова Грюн кивнула.

Когда та ушла, Мари раздела Иоганну и обомлела от ужаса. Они обе плакали молча. Мари знала, что никогда в жизни не забудет увиденного. Она промыла раны сестры отваром ромашки, смазала их целебной мазью, затем надела на Иоганну ночную рубашку из самой мягкой ткани. Взгляд у сестры при этом был отсутствующим, словно мысленно она находилась где-то далеко. Она не стонала, когда Мари прикасалась к ее ранам, а ведь каждое такое прикосновение наверняка было ужасно болезненным. Она терпела все, безвольная, как кукла. Не проронила ни слова, не сказала, кто сделал с ней это, когда и где это случилось. Наконец Мари перестала ее расспрашивать.

Какое-то время она молча сидела у кровати Иоганны и держала сестру за руку, а когда та провалилась в беспокойный сон, спустилась на первый этаж. Мари нужно было немного побыть одной, иначе можно и с ума сойти.

Что за негодяй столь бесчеловечно обошелся с ее сестрой? Этот вопрос все никак не давал ей покоя.

Она беспомощно глядела на инструменты Йооста, которые в последнее время стала считать своими, словно так всегда и было. Как поступил бы на ее месте отец? Позвал бы Петера? Или отнесся бы с уважением к желанию Иоганны, чтобы ему ничего не говорили?

Наверняка ей ужасно стыдно, и проблема в том, что Петер – мужчина. С другой стороны, разве Иоганна сама не говорила, что Петер ей как брат? «Стыдилась бы она брата больше, чем чужого мужчину?» – рассуждала Мари. Ответа на этот вопрос она не знала.

Ясно было одно: сама она с этой ситуацией не справится.


– Иоганна… что?

Петер бросился к двери, но Мари преградила ему путь.

– Сиди тут, черт тебя подери! Она спит! Кроме того, она не знает, что я здесь. Она… Вообще-то она не хотела, чтобы ты обо всем узнал.

– Что за чушь ты несешь! – Он провел пальцами по волосам, не зная, куда девать руки. – Я должен быть с ней, разве ты не понимаешь? Я нужен ей сейчас! – закричал он.

Мари молча кивнула, но от двери не отошла. Еще немного, и он просто оттолкнет ее в сторону. В голове у него сами собой возникали образы, один страшнее другого. Его Иоганну изнасиловали? Чужие руки, руки насильника истязали красивое тело этой гордой женщины, которую он даже обнять не осмеливался?

Петер бегал от печи к двери и обратно, словно пойманный в клетку зверь. Да он просто убьет его!

– Когда же это случилось? Почему ты сразу не пришла ко мне? Говори же наконец, это сделал мерзавец Штробель?

Молодой человек грубо встряхнул Мари за плечи.

– Я не знаю. Она и двух слов не сказала с тех пор, как Магнус привел ее домой. И я вполне понимаю, что ей не хочется говорить об этом. Это ведь все равно, как если бы ей пришлось пережить все снова.

Мари в ужасе закрыла рот ладонью.

– Она даже имени его не назвала? Неужели она хочет защитить насильника? Уж я из него жир-то повыбью, будь уверена! Иоганна может молчать, но я из него правду вытрясу!

– Петер, не говори так, ты меня пугаешь! – заплакала Мари, обхватив себя руками, словно ей тоже досталось.

Петер перевел взгляд на соседку и увидел в ее глазах то же смятение, которое терзало его самого. Мари не виновата в том, что произошло, нельзя вымещать зло на ней.

– Прости, – хриплым голосом прошептал он, обнял ее за плечи и испугался, ощутив, что она дрожит. – Я просто сам не свой от мысли о том, что подобное произошло с Иоганной. – В горле у него появился ком, каждое слово прорывалось наружу с болью.

– Да ведь со мной творится то же самое. – По щекам Мари струились слезы. – Что за чудовище могло так поступить? – бессильно всхлипывала она, позволив Петеру усадить себя на стоящую в кухне лавку.

Достав из шкафа бутылку водки, он сел рядом с ней и заставил ее взять стакан.

– Пей! – велел он, затем опорожнил свой и почувствовал в горле знакомый обжигающий вкус.

Глаза у Петера сузились:

– Странно, ты не находишь, что этот Магнус появился именно сегодня? Тебе не кажется это подозрительным?

– Это не Магнус, – покачала головой Мари. – Иначе он не привел бы ее домой. Ты бы видел, как он был потрясен! Я думала, он сам вот-вот расплачется! – Мари подняла на Петера покрасневшие глаза. – На нее смотреть было страшно… Я даже на минутку подумала, что она умрет. Иоганна сейчас такая слабая, такая… – Она снова задрожала.

Петер не знал, сколько еще он сможет вынести, и, забывшись, стукнул кулаком по столу.

– Я с самого начала догадывался, что со Штробелем не все чисто! Проклятье, почему я вообще допустил, что она стала работать у него? – Молодой человек с ума сходил при мысли о том, что мог спасти Иоганну.

– Ты действительно думаешь, что это сделал он?

На лице Петера появилась угрюмая решимость.

– А кто же еще?


В ту ночь почти все спали плохо, в том числе и Гризельда. Тревога за Иоганну, непонимание, кто мог сотворить с ней такое, то обстоятельство, что именно Магнус нашел ее, раненую, на обочине дороги, – все это не давало ей покоя. На следующее утро, в шесть часов, она с трудом поднялась и стала собираться на работу, чувствуя еще бо́льшую усталость, чем вчера вечером. Она хотела лишь на минутку заглянуть к Магнусу, но остановилась в дверном проеме: ее с головой захлестнула волна материнской любви.

Ее сын.

Хороший мальчик.

Даже, можно сказать, герой.

Он спас Иоганну. Если бы он не нашел ее, если бы не позаботился о ней… кто знает, что с ней могло случиться?

Даже во сне он был бледен. Кости его так и не обросли мышцами, но эта стройность была ему к лицу. Когда он уходил, он был довольно тучным, заплывшие глаза едва виднелись над толстыми щеками и широким носом. Теперь они отчетливо выделялись на лице, обрамленные густыми ресницами.

Гризельда судорожно сглотнула. Она никогда не предполагала, что сходство Магнуса с отцом может исчезнуть. И теперь ей даже казалось, что она видит в нем собственные черты.

Ее сын.

А она-то на миг подумала, что это он… И женщина глубоко вздохнула.

Когда вскоре в дверь постучал Петер и попросил позвать Магнуса, сердце вдовы ушло в пятки.

Ее сын – герой: эта мысль Гризельды оказалась хрупкой, как стекло.


Петер пробыл у них недолго. Магнус сразу проснулся, стоило Гризельде слегка коснуться его плеча.

– Ты Петер, который делает глаза, верно? Вы уже нашли эту свинью? – выпалил он.

– Иоганна так и не сказала, кто это сделал? – спросила Гризельда.

Петер покачал головой. Им обоим не следует знать, кого он подозревает. Его удивило то, что Магнус сразу же вспомнил его, сам он парня ни за что не узнал бы.

Много рассказать Магнус не смог: он нашел Иоганну, которая сидела на обочине дороги на окраине Зоннеберга. Время он мог назвать лишь приблизительно, было, пожалуй, часов пять. Она находилась в полуобморочном состоянии и дрожала от страха, поэтому он говорил с ней очень мягко и осторожно. Молодой человек не сразу понял, что с ней произошло, подумал сначала, что на нее напали. Спросил, не отвести ли ее к врачу, но та отказалась и заявила, что хочет домой, в Лаушу. Поэтому всю дорогу он поддерживал ее как мог, какое-то время даже нес на руках. Денег на поезд у него не было, но и посадить ее в таком состоянии в вагон он не решился бы – тут Магнус умолк и опустил взгляд.

– Тебя долго не было. Почему ты вернулся? – спросил Петер, уже собираясь уходить.

– Почему я вернулся? – задумчиво переспросил Магнус. – Честно говоря, я и сам толком не знаю. – Улыбка у него была обезоруживающей. – Возможно, пришло время разобраться кое с чем.

И Гризельда, и Магнус Грюн согласились никому не рассказывать о случившемся с Иоганной.

– Даже после моего возвращения из Зоннеберга! – предупредил Петер и судорожно сглотнул. – Если вся Лауша начнет болтать о ней, она будет страдать еще сильнее!

– Но ведь люди будут интересоваться, почему она вдруг бросила работу в Зоннеберге, – с тревогой заметила Гризельда. – Что ты им скажешь?

Ответа на этот вопрос Петер не знал.

Чуть позже он отправился в Зоннеберг, чтобы поступить так, как должно. Он дождался обеденного перерыва и лишь затем явился к Штробелю, что стоило ему немалых усилий воли. И только убедившись, что все клиенты вышли из магазина, молодой человек вошел внутрь.

Когда вскоре он вышел оттуда, на теле скупщика не осталось ни одного живого места.

9

Когда Мари не вышла на работу, Рут решила зайти к ней во время перерыва, чтобы узнать, что стряслось. Потрясенная, она выслушала рассказ Мари. Молодая женщина пришла в замешательство, от которого долго не могла оправиться. Она плакала, кричала, а Ванда следовала примеру матери. Мари с трудом сумела успокоить обеих.

– Почему ты не позвала меня вчера вечером? – снова и снова спрашивала Рут, то и дело всхлипывая. – Почему Гризельда ничего не сказала мне с утра?

После этого ее просто невозможно было оттащить от постели Иоганны. Только около полудня она примчалась с Вандой на руках к Хаймерам и сообщила всем собравшимся за столом, что Иоганна подхватила в Зоннеберге тяжелую форму воспаления легких и что они с сестрой будут по очереди за ней ухаживать.

Старик поморщился, проворчал что-то вроде «нет работы, нет и зарплаты», но Рут уже бежала вниз по лестнице.


Весь день Иоганна смотрела на стену прямо перед собой, Мари и Рут сидели у ее постели и лишь время от времени перекидывались парой слов. Казалось, Ванда чувствовала, что происходит нечто ужасное, и вела себя тихо.

Рут несколько раз пыталась расспросить Иоганну, но та, не желая отвечать ей, тут же закрывала глаза.

За весь день она не произнесла ни слова. Когда ближе к вечеру Мари предложила ей тарелку супа, девушка только головой покачала. Лицо у нее было мрачным, она сосредоточенно рассматривала дырки в стене. Она не хотела ни есть, ни пить. Не чихала, не кашляла, не испражнялась. Не плакала. Лежала неподвижно и даже не всхлипывала.

С каждым часом тревога Рут и Мари все возрастала. Казалось, Иоганна распростилась с собственным телом.

* * *

Ни Рут, ни Мари, ни Петер не были готовы к тому, что вечером Иоганна все же заговорит. Они втроем сидели вокруг ее постели, когда Иоганна вдруг обернулась к ним.

– Он сошел с ума, – произнесла она странным голосом, который мог бы принадлежать ребенку, и с удивлением оглядела собравшихся.

Все молчали, не смея сказать ни слова, не смея вздохнуть, – лишь бы она не замолчала снова.

– Штробель сошел с ума. Взял и сошел. – Она истерически расхохоталась. – Внезапно. – Веки девушки трепетали, словно в глаз ей попала соринка.

Собравшиеся в комнате переглянулись.

Ничего не приукрашивая, несколькими скупыми фразами, торопливо, словно спеша как можно скорее покончить с этим, Иоганна рассказала о случившемся. Не вдаваясь в подробности, но и не умалчивая ни о чем существенном.

– Штробель сошел с ума, иначе я не могу это объяснить, – повторила она, судорожно комкая одеяло. – Ну? Почему вы молчите? – спросила она, и в голосе ее прозвучал упрек.

Рут бросилась ей на шею и разрыдалась.

– Ах, Иоганна, это моя вина! – причитала она. – Ты из-за меня опоздала! Никогда, никогда я не прощу себе этого…

– Что за чушь ты несешь? – Петер резко оторвал ее от сестры.

Иоганна непонимающе смотрела на Рут.

– Ты не виновата. Никто, кроме Штробеля, не виноват, я уверена в этом! Объяснить это невозможно, ведь правда? – Иоганна перевела взгляд на Петера. – Что? Почему ты такой сердитый?

– Потому что я вот-вот лопну от злости, – едва не срываясь на крик, отозвался тот.

Мари дернула его за рукав.

– Я злюсь не на тебя, боже упаси, – уже мягче добавил он, сжимая руку Иоганны. Все заметили, что девушка не сопротивлялась этому. – Но я считаю, что Штробель не просто сошел с ума: он очень опасен. Он преступник. Насильник. И кто знает, что еще он скрывает! Я думаю, что он способен на все и даже большее. Эта бесчувственность, с которой он на меня смотрел, и…

– Ты был у него? – Иоганна резко села на постели. – Почему? Когда? Зачем? Ты ведь не мог знать, что это он!

– А кто же еще? – удивился Петер. – Он даже не спорил! Только сказал, что его слово весит побольше твоего.

Иоганна поджала побелевшие губы, тонкие, словно бумага.

– Петер, – с угрозой в голосе начала Мари, – Иоганна устала, разве ты не видишь?

Петер неодобрительно посмотрел на нее:

– Я вижу только одно: этот негодяй получил по заслугам!

– Что ты сделал? Петер, ты взял грех на душу? – в ужасе вскричала Иоганна.

– Он так надрал Штробелю задницу, что тот теперь неделю присесть не сможет, – ответила за него Рут. На глазах у нее сверкнули с трудом сдерживаемые слезы.

– Если бы я мог, то сделал бы это снова!

– А я бы тебе палку подала! – вдруг воскликнула Мари.

На лице Иоганны промелькнула грустная улыбка.


Последующие недели прошли в исцеляющей повседневной рутине: Мари и Рут работали, Иоганна весь день оставалась в родительском доме. Время от времени заглядывал Магнус, который с некоторых пор стал считать себя защитником Иоганны. Мари и Рут находили это трогательным, однако Иоганне он скорее мешал. Иногда она шла в гости к Петеру, садилась на скамью, стоявшую у него на кухне, и наблюдала за тем, как он работает. Но чаще всего она не занималась ничем. Впервые в жизни она не хлопотала весь день, а пребывала в покое, и это было хорошо. На то, чтобы исцелить ее раны, и физические, и душевные, требовалось время.

«Ты сама виновата в этом!» – кричал Штробель, брызгая слюной ей в лицо. Но чем дольше думала Иоганна об этом, чем чаще вспоминала то утро, когда он изнасиловал ее, тем больше укреплялась в уверенности, что никак не могла это предотвратить. В дни перед отъездом Штробель не проявлял никаких признаков сумасшествия, совсем даже наоборот: он несколько раз повторил, что очень рад возможности покидать Зоннеберг, которая появилась у него благодаря Иоганне. И выглядел он не более странно, чем обычно. То, что она опоздала в то утро, никак не могло спровоцировать нападение. Она видела только одну причину: во время путешествия Штробель окончательно спятил. Девушка упорно повторяла эту фразу снова и снова. Если быть до конца честной – а в те дни она была очень честной с собой, – то в глубине души она всегда чувствовала, что с этим скупщиком что-то не так. И все равно стала работать на него. Если что и было ошибкой, то только это!

– Если в каждом чудаке подозревать преступника, то останется не так уж много людей, с которыми вообще можно иметь дело, – отозвалась Мари, когда Иоганна поделилась с ней своими соображениями.

Иоганна могла лишь признать правоту сестры. Вильгельм Хаймер тоже был в своем роде странным, а о сыне Гризельды люди порой болтали ужасные вещи! Даже в муже Рут было что-то такое, что не давало Иоганне покоя. Но разве обязательно думать, что все эти люди опасны? Нет, так нельзя. И все же с тех пор и до конца жизни при встрече с незнакомыми людьми во взгляде Иоганны сразу появлялась искорка недоверия.

Ко всем этим мучительным вопросам – почему так случилось и как это можно было предотвратить – прибавился страх возможных последствий. Однако, когда через несколько дней у нее начались месячные, она испытала невероятное облегчение.


Конечно, до ушей некоторых жителей Лауши дошли слухи, которые распространял об Иоганне Штробель. Односельчане взволнованно перешептывались, пытаясь решить, что думать об этом, но вслух никто не осмеливался обвинить Иоганну в краже. Разумеется, сестры Штайнманн не похожи на других девушек, но нельзя же только поэтому считать их воровками! Люди понимали, что эти истории рассказывают в городе с одной-единственной целью: чтобы очернить девушек.

Томас Хаймер тоже поддразнивал Рут на этот счет, но его жена не сдавалась. В конце концов все приняли версию Штайнманнов: Иоганна вернулась из-за тяжелой болезни. Никто всерьез не удивился тому, что после этого она приняла решение остаться в Лауше. Жители Лауши были большими домоседами, никто не уходил из деревни навсегда. А те немногие, кто все же отправлялся в странствия, чаще всего возвращались обратно, и это правило в очередной раз подтвердил Магнус Грюн.


Ни Рут, ни Мари, ни Петер всерьез не верили, что Иоганна сумеет вернуться к нормальной жизни после такого потрясения. Но чудо случалось каждый день: Иоганна смеялась над шутками Рут, отпускала ироничные замечания в адрес соседей, выходила из дома в магазин за свежим маслом – и постепенно все успокоились. Лишь тогда они заметили, что все это время жили в страшном напряжении. Вместо того чтобы ходить по дому на цыпочках, они снова начали заниматься мелкими и важными повседневными делами, а Иоганна взялась приводить в порядок запущенный за все это время дом. Рут приходила всего раз в день и оставалась недолго. Петер погрузился в работу над своими долгосрочными заказами. А Мари снова набралась смелости и стала по вечерам садиться за рисунки, оставляя Иоганну одну.

10

– Ну, я пошла? – Рут заглянула в приоткрытую дверь кухни.

Томас, улегшийся на лавку после тяжелого рабочего дня, резко сел.

– Куда?

Рут устроила Ванду поудобнее на своих руках.

– Как куда? К Иоганне конечно! – Она изо всех сил пыталась говорить спокойно.

– Ты разве забыла, что нам нужно идти к отцу? – удивился ее муж. – Он хочет обсудить какие-то дела.

– Нет, я не забыла, – отозвалась Рут. – Но Вильгельм и Себастьян так дымят своими трубками, что, боюсь, кашель Ванды только усилится. Я и без того не знаю, что делать. Такой кашель посреди лета – это же ненормально! Почему Вильгельм не мог поговорить с вами во время рабочего дня?

– Ты пойдешь со мной. – Томас произнес это так тихо, что в первое мгновение Рут не поняла, что он сказал.

Она в нерешительности замерла в дверном проеме.

– Я могу подойти позже, – предложила она. Ссориться ей не хотелось. – Я ненадолго, только занесу горшочек супа…

– Проклятье, ты что, плохо слышишь? – Томас в два прыжка очутился рядом с женой. Он резко и больно ударил Рут по затылку. Ванда негромко захныкала.

«Только не плачь, малышка!» – мысленно попросила ее Рут. Томас терпеть не мог, когда Ванда плакала.

– Мне не нравится, что ты постоянно бегаешь к сестрам. Ева же не отлучается в Штайнах, она знает, где ее место. Но тебе постоянно нужно напоминать о том, что ты теперь носишь фамилию Хаймер! – закричал он. – Интересно, что вы там втроем все время обсуждаете?

Лицо его находилось совсем рядом, с такого расстояния глаза его казались огромными, как у лягушки.

– Я задал тебе вопрос, баба! Что у вас там происходит? Что-то не так с этой зазнайкой Иоганной?

– Не знаю, о чем ты, – потупившись, ответила Рут. – Если бы ты разок зашел к ним со мной, то сам бы убедился, что все в порядке, – с нарочитой легкостью предложила она.

– Еще чего! – отозвался Томас. – Хватит уже таскать сестрам еду, и что ты там еще им таскаешь! Теперь ты будешь заниматься своей семьей. – Он схватил ее за руку и крепко сжал. Рут взвыла. – Ну, куда ты пойдешь сегодня вечером?

Боль пронзила ее локоть, поднимаясь все выше…

– К твоему отцу, – выдавила молодая женщина. Как же она ненавидела себя в этот момент!

Томас отпустил ее запястье.


Но стоило им оказаться у Хаймеров, как неприятности продолжились.

Не обращая внимания на Рут, Томас сел за стол вместе с остальными. Ева тут же поставила перед ним кружку пива, а Рут она лишь коротко кивнула.

– Давай-ка, помоги мне с ужином! Нужно еще подать хлеб, принести масло из подвала и вымыть оставшуюся с обеда посуду, – заявила она, отрезая себе кусок ветчины.

Вечер был теплым, но, несмотря на это, окно кухни было закрыто. Из раковины несло гнилью. С тех пор как в начале года умерла старая домработница Эдель, дом Хаймеров стал еще более грязным и запущенным.

Отлично! Мало того что она трудилась весь день в мастерской, а потом готовила ужин Томасу, нужно еще работать и здесь!

– А что мне делать с Вандой? Может быть, на пол положить? – желчно поинтересовалась Рут.

В этот момент на подоконник запрыгнул кот и разлегся там. Кивнув в его сторону, Рут громко заявила:

– В этом доме коту живется лучше, чем внучке! У этой твари хоть свое место есть!

Ева пожала плечами:

– Никто не запрещает тебе положить Ванду на чью-нибудь постель.

– Чтобы она упала оттуда, как в прошлый раз? – не унималась Рут. Она тогда едва успела поймать ребенка, и то лишь потому, что случайно обернулась, чтобы посмотреть, как там малышка. – Девочке нужна кроватка, где она будет в безопасности.

Рут прижала малышку к груди, словно пытаясь защитить. Ванда закашлялась. Ее маленькое тельце было горячим.

– Этот жуткий дым – последнее, что нужно Ванде, которая и так кашляет!

Внезапно все обернулись и посмотрели на Рут и ее дочь. Себастьян с наслаждением затянулся и выпустил дым, словно пытаясь сказать ей: «Хватит!»

– Детская кроватка, ха! Как будто этого тебе будет довольно! – фыркнула Ева. – Тебе и таким, как ты, нужен тончайший шелк. И гусиный пух. И, наверное, резная колыбелька в придачу! – Она посмотрела на собравшихся, ожидая одобрения.

Томас злобно взглянул на Рут:

– Неужели так необходимо высказывать свои пожелания прямо сейчас?

Ванда кашляла так сильно, что по ее щекам текли слезы. Рут беспомощно смотрела на малышку. Как помочь ребенку?

– Я из-за нее сам себя не слышу! – возмутился Себастьян. – Скажи ей, пусть замолчит.

– Если хотите знать мое мнение, то строгость еще никому не повредила. Известно же, что бывает, когда родители слишком уж балуют своих отпрысков… – Вильгельм Хаймер с огорчением покачал головой, словно не веря, что ему так не повезло и Рут стала его невесткой.

Рут посмотрела на Томаса, который открывал очередную бутылку пива. Он ведь не допустит, чтобы отец оскорблял ее?

Ева с грохотом водрузила на стол тарелку с ветчиной.

– Не сердись, Вильгельм! Разве можно что-то поделать со своим происхождением? – заискивающим тоном прощебетала она.

Остальные одобрительно загудели.

– Значит, дошло уже до того, что я должна стыдиться своего отца? – растерянно спросила Рут. – При чем тут баловство, когда я пытаюсь заботиться о больном ребенке? Но ведь вы предпочли бы, чтобы она вообще не появилась на свет. Она ведь всего лишь девочка! – Последние слова она буквально плюнула им в лицо.

Больше всего ей хотелось разреветься, но она не собиралась доставлять такое удовольствие Еве и всем остальным. Гордо подняв голову, она заявила:

– Сейчас я иду домой. У ребенка жар, ее нужно уложить в постель. А вы можете продолжать вести свои деловые беседы, – заявила она, многозначительно кивнув в сторону кружек с пивом.


Когда в тот вечер Томас вернулся домой, уже давно перевалило за полночь. По тому, как ее муж открыл дверь, Рут поняла, что он снова пьян. Томас громко выругался, наткнувшись на что-то в коридоре, и это только подтвердило ее опасения. В комнате было жарко и душно, но она натянула одеяло до подбородка, молясь, чтобы этот шум не разбудил ребенка.

Едва она положила Ванду в кроватку, как та уснула и перестала кашлять. Рут постоянно подходила к ней. Хотя лобик у Ванды был еще горячим, несмотря на холодный компресс, который сделала ей Рут, ее дыхание выровнялось. «Может быть, ей становится плохо в окружении Хаймеров? – невольно задумалась Рут. – Может быть, Ванда чувствует, что ей там не рады?»

Вспыхнул свет.

– Добрый вечер! – Томас встал в изножье кровати, и деревянные панели заскрипели, когда он тяжело навалился на них.

Идиот! Рут крепче зажмурила глаза. Почему бы ему просто не раздеться и не лечь рядом? Конечно, он пьян и будет храпеть, и она не сможет уснуть, но они хотя бы не поссорятся. Рут чувствовала, что Томас смотрит на нее и пытается понять, спит она или просто притворяется. Ее бросило в холодный пот.

На нетвердых ногах он побрел к стулу, где вечером всегда складывал одежду, и принялся раздеваться, негромко напевая себе под нос.

Рут перевела дух. Сегодня скандала, наверное, не будет. Но именно в этот момент Ванда снова закашлялась.

Рут затаила дыхание. «Перестань, пожалуйста, перестань!»

Томас резко обернулся, словно только и ждал, когда Ванда или Рут пошевелятся.

– Опять начинается! Неужели ты мало меня сегодня злила? – едва ворочая языком, рявкнул он.

Рут вскочила. Притворяться спящей больше не было смысла.

– Сейчас я ее успокою. Не переживай, она скоро замолчит, правда, Ванда?

Рут пыталась говорить уверенно, и от этого в ее голосе прорезались визгливые, чуть ли не панические нотки. Она возьмет малышку и пойдет с ней на кухню…

Томас преградил ей путь.

– Ты успокоишь? – Глаза его сердито сверкали. – Для этого ты слишком тупа. Даже этого не можешь. Но вот позорить меня перед отцом – это всегда пожалуйста! Дерзкие речи – это единственное, на что ты способна!

– Томас! – Она терпеть не могла разговаривать с мужем столь заискивающим тоном, но иногда таким образом получалось его утихомирить.

Опустив взгляд, Рут попыталась прошмыгнуть мимо Томаса, однако тот схватил ее за руку. Он резко отшвырнул ее назад, и в следующий миг женщина оказалась на полу.

– Рут Штайнманн на полу, – захихикал Томас. – Хотела обвести меня вокруг пальца. Думала, я дурачок. Как обычно. Угадай, что мне пришлось выслушать после того, как ты смылась, а? Мол, ты вертишь мной как хочешь! Но они ошибаются, все они ошибаются! – Он встал над ней, широко расставив ноги; бугорок на штанах выдавал его возбуждение.

На миг Рут испугалась. Он уже не раз овладевал ею в таком состоянии… Но, судя по всему, Томасу оказалось достаточно ее страха.

– Ну, что? Где она, твоя дерзость? Твое высокомерие?

Возможно, он удовольствовался бы ее унижением, если бы Ванда снова не зашлась в приступе кашля. Тут-то он и вспомнил, что кроме своенравной жены у него еще есть никчемная дочь.

– Яблочко от яблони, а? Намерена вертеть мной, как захочется, да, мелкая? – Он с угрожающим видом медленно приближался к детской кроватке.

Когда Рут поняла, что он собирается делать, ночь прорезал ее истошный вопль.

11

Мари частенько жалела, что не может жить в своих стеклянных шарах. Там, внутри, все наверняка намного проще! Никаких углов, на которые можно наткнуться. Нет ни начала, ни конца. Зато есть блеск всех цветов радуги, отражающийся от круглых стен. «Стеклянный рай», – все чаще думала она, разглядывая свои шары.

Никогда еще она не тосковала по нему с такой силой, как теперь, но причина была совсем иной, нежели обычно: ей хотелось попасть в стеклянный рай, поскольку жизнь ее стала невыносима. Кошмар, какой случается редко.

Отдушиной были лишь воскресные уроки у Петера, и сегодня она с нетерпением ждала, когда же пробьет восемь часов.

– Я знаю, что я самый ужасный человек в целом свете, но ничего с этим поделать не могу: я чувствую, что на меня страшно давят!

Вместо того чтобы выдувать стекло или обсуждать эскизы, на этот раз Мари решила излить ему душу. На лице девушки отражались муки совести и беспомощность.

– С тех пор как к нам переехали Рут с Вандой, не осталось ни единого уголка, где мне не могли бы помешать! А я уже привыкла жить одна!

Петер поставил перед ней стакан воды.

– По-прежнему никакой надежды на примирение?

Мари отмахнулась:

– Какое там! Томас, конечно, прибегает через день, но Рут его даже в дом не пускает. Скажет ему пару слов за дверью – всегда очень тихо, никогда не услышишь, что именно, – и он снова уходит. И либо едва не плачет, либо в ярости ругает ее последними словами. Разве разберешься в этом? Мы с Иоганной до сих пор не знаем, почему три недели назад Рут явилась к нам среди ночи. Слова лишнего не скажет! – вздохнула девушка. – В мастерской у Хаймеров и дня не проходит, чтобы Томас не стал расспрашивать меня о том, чем Рут весь день занимается. Говорит ли о нем. – Девушка насмешливо скривила губы. – Один раз он даже спросил, все ли в порядке с Вандой, ты представляешь? Я уже даже не знаю, что и сказать. Мне ведь нужно как-то с Хаймерами уживаться. Если старик вышвырнет еще и меня, то мы все останемся без работы! Как хорошо, что Иоганна кое-что отложила…

– Это последнее, о чем тебе нужно сейчас волноваться, – отозвался Петер. – Вильгельм Хаймер прекрасно знает, что ему никогда и нигде не найти рисовальщицу лучше и искуснее тебя. Он даже в трактире тобой хвастается!

– Вот как? Лично я ничего подобного не замечаю. Смотрит на меня так, словно только и ждет возможности от меня избавиться. Считает, что от нас, Штайнманнов, одни неприятности. Хотя… – Она махнула рукой. – Я уж как-нибудь со стариком справлюсь. И Томас – это тоже не моя проблема.

Девушка мрачно уставилась на противоположную стену.

– А в чем заключается именно твоя проблема? – терпеливо поинтересовался Петер.

Ответом ему был глубокий вздох Мари:

– Если тебе обязательно нужно знать, это Иоганна.

Петер нахмурился.

Неужели ему действительно нужно объяснять? Или Петер все равно встанет на сторону Иоганны? Мари решила попытаться:

– Беда в том, что Иоганне, в отличие от Рут, нечего делать! Рут весь день занята Вандой, причесывает ее, купает, вяжет ей новое платье – как мне кажется, тут она немного перебарщивает. Но они хотя бы меня не трогают. Если Ванда не лезет к моим краскам, конечно, – с иронией добавила она. – Но Иоганна? Она мечется по дому, словно зверь в клетке. От скуки навела порядок на моем рабочем месте, рассортировала мои документы – а точнее, навела беспорядок, – и стоит мне сесть за рабочий стол, как она заглядывает мне через плечо. Спрашивает то об одном, то о другом. Она сводит меня с ума!

Мари беспомощно всплеснула руками.

– Да, я понимаю тебя, но чем я могу помочь? – Петер в отчаянии глядел на подругу. – Я уже как минимум трижды предлагал Иоганне работать у меня. За плату, разумеется. Но она и слушать меня не хочет! – Он указал на стопку коробок, в которых блестели синие, красные и зеленые стеклышки. – Признаю, упаковывать стеклянных зверушек далеко не так интересно, как работать в крупном магазине, но у нее хотя бы будет занятие! – В его голосе звучало нескрываемое раздражение.

– Ах, Петер! Я сижу и жалуюсь тебе на жизнь, а у тебя и своя ноша тяжела! – Она подтолкнула его локтем в бок.

– Ты помнишь наш разговор в начале года? Когда я сказал, что только чудо может вернуть Иоганну в Лаушу? – Он рассмеялся с горечью, совсем безрадостно. – Пусть она снова здесь, но теперь дальше от меня, чем была прежде. В лучшем случае я остаюсь для нее старшим братом. В худшем – я мужчина, которому в принципе нельзя доверять. Как она иногда смотрит на меня! Как будто боится, что я тоже трону ее. – Он с грустью покачал головой. – После того, что сделала с ней эта свинья, я вполне понимаю ее недоверие. Сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя нормальной женщиной?

Они помолчали, а затем Мари негромко произнесла:

– Может быть, ты все же поговоришь с Иоганной еще раз? Если у нее в ближайшее время не появится занятие, она с ума сойдет! И кто знает, что случится, когда вы начнете работать вместе… – Она пыталась подбодрить и друга, и саму себя.

Петер рассмеялся:

– Да, да, и в тот год Рождество придется на Пасху! – Он снова посерьезнел. – Ну ладно! Я поговорю с ней еще раз, хотя постепенно начинаю чувствовать себя при этом идиотом. Но какая разница? Одним отказом больше, одним меньше…


Долго ждать возможности поговорить с Иоганной Петеру не пришлось. Уже на следующий день она зашла к нему сама.

– Я пахту сделала, принести тебе стаканчик? Ледяная, очень освежает, – крикнула она ему, перекрывая шум пламени в горелке.

Хотя Петеру больше хотелось пива, он согласился. Он завинтил кран, и они оба сели за домом Петера, каждый держал в руке по стакану. Несколько минут они поболтали о том о сем, а затем Иоганна опустила стакан. Подтянув подол платья без рукавов до колен, девушка шумно вздохнула:

– Ах, как хорошо на солнце! Я впервые в жизни могу наслаждаться солнечными лучами сколько хочу. Хотя Рут говорит, что от них кожа станет темной, как у крестьянки, но даже сама она по полдня сидит на скамейке у дома и подставляет лицо солнцу.

Петер с трудом устоял перед искушением осторожно вытереть с ее лица молочные усы. Если это вообще было возможно, за этот год Иоганна похорошела еще больше. Чуть загорелые ноги, золотистый блеск темно-русых волос, спадающих на плечи мягкими волнами…

Он настолько погрузился в созерцание ее красоты, что чуть было не упустил возможность, подвернувшуюся благодаря ее словам.

– Неужели это означает, что вы перешли в стан ленивых солнцепоклонников? – с усмешкой поинтересовался он, отгоняя осу.

Иоганна тут же выпрямилась:

– Ты прав. Эта праздная жизнь слишком затянулась.

Петер возликовал.

– Вот только я уже не знаю, что и делать! – продолжала Иоганна. – Рут по-прежнему не хочет разговаривать. Она очень упрямая, и я теперь не верю в то, что они с Томасом помирятся. А ведь они женаты!

– Если быть до конца честным, мне не хочется говорить о Рут, – с легким раздражением произнес Петер. – Но раз уж об этом зашла речь, то она не первая женщина, сбежавшая от мужа, и, уж поверь, не последняя.

Ошеломленная Иоганна уставилась на него:

– Думаешь, все так просто? Лично я пытаюсь найти объяснение ее поведению, и в голову мне приходит только одно: должно быть, Томас поднял на нее руку! И, наверное, не впервые. А Рут…

Ну хватит! Петер поднялся.

– А теперь слушай меня внимательно! – заявил он со всей возможной настойчивостью, беря ее за руку. – Совсем не обязательно изо дня в день ломать себе голову над судьбой Рут. Даже если ты считаешь, что это невозможно, она – взрослая женщина. Она прекрасно знает, что делает.

– Я бы не была в этом так уверена! Она все время грустит! Плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. – Глаза Иоганны наполнились слезами. – Наверное, для нее мир рухнул. Она ведь была влюблена в него!

– Я не говорил, что ей легко, – возразил Петер, – но, возможно, то, что она сейчас переживает, проще, чем жизнь с Томасом. Ты об этом никогда не думала?

На руку Иоганны села божья коровка, и девушка уставилась на жучка.

– Иоганна! – воскликнул Петер. – Давай для разнообразия немного поговорим о тебе.

– А что обо мне говорить? – с горечью отозвалась та. – Ты снова хочешь предложить мне работать у тебя? – Она стряхнула жучка с руки. – Я… не сердись на меня, Петер, но ничего не выйдет.

«Но почему? – мог спросить он. – Если ты захочешь, все получится».

Однако вместо этого молодой человек произнес:

– Ты ведь не можешь вечно сидеть дома. Не говоря уже о том, что твои сбережения однажды закончатся, – это совсем на тебя не похоже! Безделье – это не твое, так и Мари считает. Мы очень беспокоимся за тебя.

– Мари… – Иоганна склонила голову к плечу. – Кстати, ты знаешь, что она очень хороший стеклодув? Я сейчас говорю не о ее художественных талантах, а о плоде ее трудов. Последняя серия елочных шаров, которую она выдувала в формы, почти идеальна.

– Мне можешь не рассказывать! Но почему ты вспомнила об этом именно теперь? Сначала о Рут, теперь о Мари – сплошные увертки!

– Ах, да брось, – приветливо отозвалась она.

На губах ее мелькнула слабая улыбка.

«Стоит мне сесть за рабочий стол, как она заглядывает мне через плечо. Спрашивает меня то об одном, то о другом», – вдруг вспомнились Петеру слова Мари. И вдруг он понял.

– Иоганна, что ты задумала? – спросил он едва ли не с угрозой в голосе.

Подтянув к себе ноги, она пересела так, что оказалась напротив него.

– Я знаю, что вы все про меня думаете: Иоганна сидит дома и грустит, – с упреком в голосе заявила она. – Но это не так! Я, например, уже некоторое время размышляю над тем, что делать дальше. И мой план имеет отношение в том числе и к Мари.

Петер не сводил с нее глаз. Неужели он так хорошо научился читать мысли этой невозможной, чудесной и упрямой женщины?

– Елочные шары Мари… Ты собираешься их продавать, – недоверчиво произнес он. Девушка удивленно уставилась на него. Значит, это правда! – И, насколько я знаю твое упрямство, ты не отдашь их мне, чтобы я показал их своему скупщику, ты сама хочешь найти продавца.

– Вот обязательно тебе все портить! – притворяясь рассерженной, возмутилась Иоганна.

– А Мари уже знает о твоих планах? Как бы там ни было, это ее шары.

– Нет, я… Пока я не уверена, что мне удастся задуманное, и поэтому ничего говорить ей не хочу. Я пойду одна в Зоннеберг и…

– О нет, Иоганна Штайнманн, ты этого не сделаешь! – возразил ей Петер. – По крайней мере, не посоветовавшись с Мари и Рут. Я уже знаю, что ты опять хочешь доказать всем, как хорошо справляешься одна. Но тут дело касается не только тебя!

12

В тот же вечер три сестры сидели вместе с Петером за столом. Молодой человек настойчиво подталкивал Иоганну к тому, чтобы поделиться своими планами.

Когда все немного успокоились, появились первые возражения. Конечно, Мари давно уже втайне мечтала о том, чтобы наконец-то перестать прятать свои шары, и ей просто не хватало уверенности в себе, чтобы отважиться на такой шаг.

– Что скажут люди, когда узнают, что я села за верстак? Что, если никто не захочет ничего покупать у женщины-стеклодува? – спрашивала она.

– Да, поначалу нужно быть готовым к враждебности, – согласилась Иоганна. – Многие стеклодувы и скупщики скажут, что это непростительно – женщина посмела занять место, предназначенное исключительно мужчине! Поэтому нужно искать такого скупщика, которому будет безразлично, кто сделал шары, мужчина или женщина.

Рут смотрела на все с практической стороны:

– Если у тебя действительно получится найти скупщика для шаров Мари, когда ей заниматься заказами?

– По ночам, конечно! – отозвалась Мари. – Я по-другому и не умею. А ты что скажешь? – обратилась она к Петеру. Когда тот лишь многозначительно кивнул, она показала ему язык.

– Возможно, поначалу так и будет, – согласилась Иоганна. – Но если вдруг заказов станет больше – а я, честно говоря, на это и рассчитываю, – тебе, наверное, придется бросить работу у Хаймера.

Две пары испуганных глаз уставились на нее, а Петер лишь молча наблюдал, стараясь не вмешиваться. Иоганна бросила на него взгляд, сама не зная, рада ли она тому, что он держится в стороне, или же лучше было бы, чтобы он ее поддержал.

Первой пришла в себя Рут.

– Я могла бы помогать их разрисовывать, – предложила она. – Я знаю, никто не умеет рисовать так красиво, как ты, – с иронией заявила она, покосившись на Мари, – но с твоими снежинками и зимними пейзажами я как-нибудь справлюсь. И упаковывать я тоже умею. У нас же остался целый ящик коробочек, еще с прежних времен! Аптекарские бутылочки и шары ведь примерно одного размера, верно?

– Не так быстро, – остановила сестру Мари. – То, что предлагает Иоганна, означает, что мы откроем собственное предприятие. Я не знаю… Женское предприятие? Неужели у нас получится?

– А почему бы и нет? – взвилась Рут. – Это означает, что мы трое будем работать только на себя. И ни перед кем не будем отчитываться, чем занимаемся.

Иоганна усмехнулась:

– Вот это выйдет настоящее бабское предприятие! Мы, три сестры Штайнманн… Наконец-то у людей появится веский повод для сплетен!

В этот миг ей хотелось обнять весь мир, но вместо этого она радостно улыбнулась Петеру. Она и не думала, что Рут и Мари с таким энтузиазмом отнесутся к ее идее.

Петер откашлялся и заговорил:

– Кстати, когда ты собираешься в Зоннеберг?

Иоганна с удивлением посмотрела на него:

– Может быть, на следующей неделе. Или через неделю… Об этом я еще не думала.

– А следовало бы, если ты не хочешь, чтобы твоя затея рухнула сразу. Или ты забыла, что этот американец, мистер Вулворт, приезжает в Зоннеберг в августе? До его приезда осталось меньше двух недель.

– Вулворт? Какое отношение он имеет к моему плану? Он ведь ходит только к…

Петер рассмеялся:

– Как бы не так! Судя по всему, в этом году Штробелю достанется лишь кусок американского пирога. Почти все скупщики Зоннеберга получили от Вулворта письмо, в котором он сообщает о своем приезде. В городе уже сейчас только об этом и говорят! Все ломают головы, что бы такого особенного предложить этому человеку, и все надеются отхватить куш.

Эти новости следовало для начала переварить.

– Значит, нужно как можно скорее отправляться в Зоннеберг. Когда этот Вулворт приедет, меня никто и слушать не станет! Я должна, так сказать, опередить американца! – Она захихикала. – Кроме того, – и она с улыбкой оглядела всех за столом, – наш будущий скупщик сможет сразу же показать изделия Мари доброму господину Вулворту!

– Тогда лучше всего будет, если ты отправишься в город на этой неделе. Хочешь, я пойду с тобой? Я помогу тебе нести изделия и подожду вместе с Вандой, пока ты будешь общаться со скупщиками, – предложила Рут.

Иоганна тут же перестала улыбаться. Стоило ей подумать о Зоннеберге, как на душе у нее сразу же заскребли кошки. И все же она ответила:

– Нет, думаю, я пойду одна. Стоит такая жара, что Ванде может не понравиться в городе.

– Тебя мог бы проводить Магнус, – предложила Мари. – У него есть время, и он наверняка будет рад помочь…

– Магнус! При чем здесь вообще Магнус? – возмущенно вклинился в разговор Петер. – Если уж нужен провожатый, то с Иоганной пойду я.

Иоганна поглядывала на них исподлобья.

– Вы закончили? Не нужен мне провожатый, – резче, чем намеревалась, отозвалась она. – Я одна хожу в Зоннеберг с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. И так будет и впредь. Надсмотрщик мне не нужен. – Девушка судорожно сглотнула. – Даже если завтра будет лить как из ведра, я с самого утра отправлюсь в путь. Но если вам от этого будет легче, я сяду на поезд и окажусь в Зоннеберге в мгновение ока.

Все переглянулись. Против этого возразить им было нечего.

– Однако решать, какие шары ты возьмешь, буду я, – заявила Мари. – Наверное, прямо сейчас и посмотрю, какие изделия лучше выглядят.

– А я поищу ящик с упаковками. Можно будет сегодня же вечером упаковать самые красивые, – подхватила Рут.

Они с Мари вышли из комнаты вместе. Вскоре из бывшей спальни Йооста послышался грохот, словно там двигали мебель.

Иоганна налила себе и Петеру воды, а затем негромко произнесла:

– Спасибо.

– За что? – усмехнулся Петер.

Иоганна и сама не знала, что хотела сказать, понимая лишь, что в мире нет другого мужчины, с которым ей было бы так хорошо. Возможно, она даже по-своему любила Петера.

– За то, что ты не стал даже пытаться меня отговаривать. – Не удержавшись, она добавила: – Хотя, конечно, предпочел бы, чтобы я работала у тебя.

– М-да, – отозвался тот, – жизнь не всегда складывается так, как нам хочется. – Петер с задумчивым видом вздохнул. – Судя по всему, мне придется привыкать к мысли, что однажды я женюсь на предпринимательнице.

Он пожал плечами, и было в этом жесте что-то забавное и печальное одновременно.

– Петер! – негромко воскликнула Иоганна. – Я ушам своим не верю. Неужели ты никогда не сдашься? – Она рассмеялась.

Он поднял на нее глаза:

– Нет, в том, что касается нас, я не сдамся никогда.


На следующее утро Рут приготовила завтрак, а затем поднялась наверх, чтобы разбудить Иоганну. Нахлынули воспоминания о былых временах, такие живые, что на миг молодой женщине показалось: сейчас по лестнице поднимется из купальни Йоост, громко топая башмаками. Интересно, как отнесся бы он к их планам? Она остановилась у окна, взглянула на безоблачное небо. «Наверняка одобрил бы», – сказала она себе, а затем направилась в спальню.

– Почти шесть часов! Подъем! Сегодня – великий день! – Она рывком отодвинула выцветшую занавеску, сквозь которую уже сейчас пробивалось солнце.

Иоганна пробормотала:

– Я уже давно проснулась.

Однако прозвучало это не слишком убедительно. На всякий случай Рут потрясла сестру за плечо.

– Поезд отходит через полчаса. Так что не смей засыпать!

«Господи, как она умудрялась вставать по утрам в Зоннеберге?» – не впервые удивилась Рут. Затем заглянула в расположенную рядом маленькую комнату, где Ванда мирно спала в старой кроватке Мари. Только бы дочь не проснулась до того, как она выпроводит Иоганну!

Спустившись вниз, она обнаружила, что Мари давно уже выпила свой кофе и теперь стояла у раковины и мыла чашку.

– Я так волнуюсь! Чего доброго, буду рисовать сегодня зигзаги вместо цветочных лепестков.

– Смотри, не подавай виду! Не то Томас снова примется тебя расспрашивать. Ему ведь не нравится, что я справляюсь без него, – отозвалась Рут, наливая себе еще одну чашку кофе.

– Ему совершенно ни к чему знать, что мы задумали.

«Рут Штайнманн на полу», – вспомнились ей его злые слова. Молодой женщине не терпелось увидеть его недоуменное лицо, когда они наконец-то получат первый заказ. Она с наслаждением сделала первый глоток бодрящего эликсира.

– Тут ты права, – согласилась Мари. – Вероятно, это лишь мечты.

Но лицо у нее раскраснелось от волнения, а глаза сияли надеждой.


Время в тот день тянулось слишком медленно, как для Рут, проявлявшей нетерпение даже с Вандой, так и для Мари, работавшей в мастерской у Хаймеров. Она постоянно думала об Иоганне и о том, как продвигаются у нее дела. Сколько контор ей придется обойти, прежде чем она найдет скупщика, которому понравятся шары Мари? А вдруг они вообще не захотят покупать что-либо у женщины? Когда наступил вечер и кроваво-красный шар солнца закатился за горизонт, они стали задаваться вопросом: когда же ждать возвращения Иоганны? Можно ли считать хорошим признаком то, что она до сих пор не вернулась домой?

Петер, присоединившийся к ним после завершения рабочего дня, тоже нервничал и даже предложил пойти встречать Иоганну на вокзал, однако Рут и Мари отговорили его. А если кто-то из соседей увидит, что они втроем ждут Иоганну? Начнут любопытствовать, расспрашивать… В конце концов Петер принялся расхаживать по комнате, словно стражник на часах. Рут и Мари решили оставить его в покое.

Было восемь часов вечера, когда они наконец услышали его слова:

– Она идет!

Все тут же бросились на улицу.

Иоганна была белее мела. Она не махала им рукой, не улыбалась, не показывала бумажку с заказом. Ее лицо и осанка говорили лишь об одном: ничего не вышло.

Никто не осмеливался даже поглядеть на других. Все стояли неподвижно, словно ноги их прилипли к земле, и наблюдали, как медленно приближается к ним Иоганна. Соседи, проходившие мимо, удивленно косились на них.

– Иоганна, что с тобой? Ты словно призрака увидала! – наконец воскликнула Рут.

Опустив плечи, Иоганна обогнула их и вошла в дом. В том месте, где по спине бежал пот, ее платье прилипло к спине. Девушка села за стол.

– Примерно так я себя и чувствую. – Голос ее звучал глухо, как у старухи, взгляд рассеянно блуждал по комнате.

Жара! Или в Зоннеберге вернулись воспоминания об изнасиловании? Может быть, Иоганна просто не выдержала?

Рут и Петер с тревогой переглянулись. Мари поставила перед сестрой стакан воды.

Петер присел рядом с ней на скамью и обнял за плечи, словно защищая.

– Теперь все будет хорошо. Ты дома, с нами. – Он придвинул к ней стакан.

Все молчали, не зная, что сказать. В комнате было так тихо, что слышалось, как вода булькает в горле Иоганны.

– Я побывала у всех скупщиков, зашла к каждому, понимаете? Никто меня даже не выслушал, – наконец начала свой рассказ девушка. По щекам ее хлынули слезы. – Как будто я прокаженная и одновременно несу чуму. Однако случилось кое-что похуже.

Все переглянулись.

В душе у Рут нарастало глухое чувство разочарования, у нее даже заболел живот.

– О чем ты говоришь, ради всего святого? – осторожно встряхнул ее Петер. – Этот Вулворт приехал раньше, чем планировалось? Почему ни у кого не нашлось для тебя времени?

Иоганна только головой покачала.

– Сначала я не понимала, что происходит, – сквозь слезы ответила она. – После первой резкой отповеди я подумала: просто у него плохой день, нужно пойти к кому-нибудь другому! Когда второй скупщик окинул меня взглядом с головы до ног и заявил, что у него нет для меня времени, я все еще ничего не заподозрила. Но потом… – Она закрыла лицо руками. – Никогда в жизни я не чувствовала себя так ужасно. То есть… кроме того дня… Но теперь… – Девушка разрыдалась.

Все беспомощно ждали, пока она расскажет что-то еще.

– Если бы женщина… из парфюмерного… не просветила меня, когда я настояла на этом, я до сих пор не знала бы, в чем дело, – сдавленным голосом произнесла Иоганна.

Разочарование Рут постепенно перерастало в гнев:

– И что же случилось? Может быть, ты будешь так любезна и просветишь нас?

Мари тут же пнула ее под столом.

– Штробель рассказал всему городу, что я его обокрала и за это он выгнал меня. – Иоганна побледнела. – Теперь все меня считают воровкой. Вот что случилось! – Ее истерический смех нарушил воцарившуюся в комнате тишину. – Зоннеберг покончил со мной. Раз и навсегда. Там со мной даже собаки костями не поделятся.

13

Потрясение Иоганны оказалось еще сильнее, чем после изнасилования, которое можно было объяснить тем, что Штробель сошел с ума, был не в себе. Он надругался над ней, лишил невинности, избил до крови. Она понимала, что чудом осталась цела. Но теперь его клевета ранила душу девушки: ее, Иоганну Штайнманн, дочь Йооста, лишили достоинства. Самое главное, что они унаследовали от Йооста, было уничтожено одним махом. Когда эта история дойдет до Лауши, было только вопросом времени. Возможно, это уже произошло? Может быть, люди давным-давно шепчутся у нее за спиной?

Дни напролет девушка проводила в душной спальне. Снаружи воздух трепетал от жары, а она никого не хотела видеть, ни с кем не хотела говорить. Ничто не могло ей помочь, не было утешения, не было добрых советов.

В какой-то момент в ее душу закралось еще более страшное подозрение: быть может, из-за этого Рут ушла от Томаса? Быть может, он назвал ее воровкой, а Рут защищала ее? И поэтому Рут не стала рассказывать, почему сбежала от него среди ночи?

Иоганна размышляла и злилась. Снова и снова переживала каждый миг унижения, испытанного в Зоннеберге, затем сворачивалась клубочком и лежала неподвижно несколько часов.


– Я так больше не могу! Она не показывается уже не первый день. Стоит мне заглянуть в комнату, как она отворачивается к стене. И приходится мне, как дуре, уходить! – Возмущенная Рут бегала из угла в угол по кухне. – Сколько так может продолжаться? Возможно, этот Вулворт уже в городе, а у нас до сих пор нет скупщика для твоих шаров!

– Хватит уже об этом говорить. Встань на минутку на ее место. Иоганна поступает так вовсе не ради того, чтобы позлить тебя!

Мари почувствовала, что очень устала. Она весь день разрисовывала эмаль и никак не могла отделаться от едкого запаха краски. Кроме того, у нее ужасно болела голова.

Она ушла в мастерскую, села за рабочее место Йооста. Сколько времени прошло с тех пор, как она могла провести там спокойный вечер?

Рут последовала за ней.

– От того, что она прячется в комнате наверху, пока мы сходим с ума от тревоги, лучше не становится. Но хуже всего то, как мне кажется, что она с нами даже разговаривать не хочет!

– И кто бы говорил! Сама молчишь, словно воды в рот набрала, вместо того чтобы объяснить, что произошло у вас с Томасом!

– Это касается только его и меня. Но это – это касается всех нас! Нашего будущего, нашей жизни, нашей… – Рут умолкла.

– Иоганну оклеветал Штробель! Как представлю себе: стоишь перед человеком, а он подозревает тебя в самом худшем! И ты ничего с этим не можешь поделать. Лично мне не хотелось бы оказаться на ее месте.

– К счастью, мы не на ее месте, слава тебе господи! – мрачным тоном заявила Рут.

– А ты знаешь, что иногда бываешь очень подлой? – Мари бросила на сестру злобный взгляд.

– А ты берешь от меня все самое худшее! И я имею в виду совсем не то, что ты подумала. – Придвинув свой старый рабочий стул, Рут села рядом с Мари. – Ты ведь сама слышала, что сказала Иоганна: Зоннеберг покончил с ней. Но это совсем не значит, что он покончил и с нами.

– Наверное. В принципе, не должно значить. Но кто знает, не сочтут ли скупщики, что мы, сестры Штайнманн, все одинаковые? – отозвалась Мари, которая давно поняла, к чему клонит Рут. Нельзя же думать, что она не ломает себе голову над тем, как жить дальше!

– Разве? – Рут закусила нижнюю губу. Судя по всему, такого ответа она не ожидала. – Вообще-то я собиралась взять твои шары и показать их скупщикам. Правда, если они дадут от ворот поворот и мне, как Иоганне…

Мари покосилась на нее. Значит, не такая уж она и хитрая!

– Думаю, лучше попросить Петера, чтобы он показал мои шары своему скупщику.

Рут подняла голову, во взгляде ее читалось облегчение.

– Как скажешь. Как бы там ни было, это твои шары.

– А кто только что говорил о нашем будущем, нашей жизни? – проворчала Мари себе под нос.


Она уже крепко спала, когда кто-то потряс ее за плечо.

– Просыпайся! – прошептала ей на ухо Рут. – Мне нужно поговорить с тобой!

Чтобы не разбудить Иоганну, Мари побрела за сестрой на кухню.

– Ты с ума сошла? Зачем подняла меня среди ночи? В отличие от тебя, я не могу бездельничать весь день, мне нужно работать.

Рут зажгла газовую лампу, и ее яркий свет резко ударил Мари в глаза. Она прикрутила фитилек.

– У меня идея! – Рут была напряжена, словно пружина. – У меня просто потрясающая идея! – повторила она, одним прыжком подскочила к Мари и опустилась перед ней на колени. – Представь себе, есть еще один способ помочь всем нам. Если получится то, что я задумала, мы ни от кого не будем зависеть. Мы…

– Рут, прошу тебя! – взмолилась Мари. – Ночь на дворе, я не хочу гадать. Скажи, что у тебя за идея, и пойдем спать.

В этот момент Рут напоминала ту восторженную девушку, какой она была до свадьбы. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали от восторга, она хитро улыбалась.

– Когда ты услышишь, что я придумала, спать тебе не захочется!


На следующее утро Рут встала еще раньше обычного. Заглянув ненадолго в комнатку Ванды, она отправилась в купальню. Мари охотно пустила ее к зеркалу и даже предложила приготовить завтрак. Рут лишь задумчиво кивнула в ответ, и взгляды сестер встретились в зеркале.

– Ты действительно не боишься? – спросила Мари, уже собираясь выйти.

– Это единственный способ, – отозвалась Рут.

– Вовсе нет. Как я сказала еще вчера, мы можем попросить Петера…

– Да, ты права. И все же… – Она ободряюще кивнула отражению Мари. – Знаешь что? Я просто попытаюсь! Если не получится, меня всего-навсего тоже прогонят. От этого меня не убудет. Но если мой план сработает… – Она поспешно постучала по деревянной стене. – Не будем об этом! Не стоит лишний раз бросать вызов судьбе.

Когда Мари ушла, Рут вымылась, затем принялась тщательно расчесывать волосы. Закончив с этим, она взяла в руки толстую прядь, посмотрела сквозь нее на солнце, тоненький луч которого попадал в деревянную постройку сквозь узкое отверстие. Ей кажется или раньше ее волосы блестели и поярче? Рут подошла к зеркалу. Не слишком ли она бледная, несмотря на то что проводит много времени на свежем воздухе? Не потускнел ли ее взгляд? Она бессильно опустила щетку, и волна грусти с головой захлестнула ее. Внезапно она показалась себе ужасно старой! Старой, затасканной, словно инструмент, прошедший через множество рук. Хотя она попала в руки только одному человеку. Молодая женщина горько усмехнулась.

Она с трудом отогнала от себя подступающее отчаяние. Расчесав волосы еще пятьдесят раз, она воспользовалась этим временем, чтобы потренироваться перед зеркалом. Нужно выглядеть уверенно. В конце концов, от мистера Вулворта ей потребуется не сочувствие, а заказ!

Соорудив прическу, она снова погрузилась в пучину сомнений: не слишком ли провинциально она выглядит? Американец наверняка привык видеть элегантных и изысканных дам. Осторожно, чтобы не уничтожить укладку, она вынула из прически пару прядей, слева и справа. Вот, так-то лучше. Теперь она выглядит в какой-то степени кокетливо. Рут намотала пряди на указательные пальцы, чтобы получились мягкие волны. Так еще лучше. Она бросила на свое отражение игривый взгляд. В принципе, она все еще довольно красива. «Нет смысла конкурировать с великосветскими дамами, – решила Рут. – Разумнее будет извлечь все возможное из того, что есть».

Привычными движениями она натянула платье через голову, не задев ни пряди. Больше всего ей хотелось надеть свой свадебный наряд, но на такой жаре она в нем долго не выдержит. Собираясь в дорогу, Рут выбрала платье, которое считала самым красивым после свадебного: конечно, оно было неприметного коричневого цвета, зато портниха не поскупилась на ткань для юбки. Мягкое полотно дарило прохладу, прикасаясь к ногам. Кроме того, на фоне приглушенного коричневого цвета ее кожа сразу посвежела. Рут повесила на шею ожерелье, которое Мари сделала для нее не так давно из стеклянных бусин и серебряной проволоки. Под действием внезапного порыва она выбежала из дома и огляделась по сторонам, пока не нашла поросль маргариток, после чего поспешно собрала букетик. Вернувшись в купальню, она вплела несколько цветков в волосы, а букетик прикрепила к плечу с помощью булавки и наконец осталась довольна своей внешностью.

К тому моменту как она вернулась в дом, Мари уже была готова идти на работу.

– Корзина с шарами стоит в коридоре. Крупные модели я положила сверху, смотри не раздави их.

– Ну что? Она ничего не заметила?

– Иоганна? – Мари покачала головой. – Она либо притворилась спящей, когда я зашла в комнату за корзиной, либо еще действительно не проснулась. В любом случае она не издала ни звука.

Рут с облегчением вздохнула:

– Слава богу. Не хотелось бы мне ей все объяснять.

Она шагнула на кухню, чтобы выпить чашечку кофе, но Мари удержала ее, схватив за рукав:

– Ты уверена, что справишься? Ну, то есть я имею в виду… не так часто ты бывала в Зоннеберге.

– Почему ты не веришь в меня? – Рут постепенно начинала сердиться. – В конце концов, я не глупее Иоганны, верно? Если я поймаю угольщика, то и глазом моргнуть не успею, как окажусь в городе. А если нет… – Молодая женщина пожала плечами. – Придется идти пешком, что поделаешь. Дорогу я знаю.

– Но тогда американец уже уйдет к скупщикам, – волновалась Мари. – Где ты собираешься его искать? И даже если он где-то встретится тебе, ты же не сможешь просто заговорить с ним на улице.

Рут закусила губу.

– Это единственное, что меня смущает, – призналась она. – Я уже думала о том, не стоит ли узнать заранее, в каком отеле он остановился.

– А потом?

– Да не глупи ты! – Рут презрительно тряхнула головой. – Потом я подожду его там.

– Это одна возможность, – согласилась Мари. – Но что, если этот американец не понимает по-немецки?

– Мари! – воскликнула Рут. – Мы же ночью говорили об этом, и не раз. Он должен знать немецкий! Иначе как бы он объяснялся со скупщиками? Вряд ли все наши дельцы уже выучили английский язык. – Она резко отвернулась и направилась на кухню. – Все, я не хочу больше это обсуждать. Чем больше я думаю о предстоящем деле, тем страшнее мне становится.

14

Мари уже ушла, когда Рут поднялась на второй этаж, достала Ванду из кроватки, поспешно поменяла ей пеленки, а затем зашла вместе с ней в соседнюю комнату. Она осторожно положила дочь на постель рядом с Иоганной, и девочка удивленно уставилась на мать. Рут оставалось лишь надеяться, что она не расплачется прямо сейчас.

– Это еще что такое? – недовольно проворчала Иоганна.

– Сегодня тебе придется заняться Вандой. Мне нужно уйти, и я не знаю, когда вернусь. Возможно, я даже буду ночевать в другом месте.

Сказав это, Рут осознала, что сама она о такой возможности не думала, хотя это было не так уж маловероятно: если придется ждать этого Вулворта долго…

Иоганна села на постели и взяла Ванду на колени.

– Ты уходишь? И, возможно, не придешь ночевать? – В ее голосе даже появился интерес. – Ты встречаешься с Томасом?

Рут с безразличным видом пожала плечами. Пусть Иоганна думает что хочет. Молодая женщина лихорадочно пыталась сообразить, во сколько ей обойдется ночлег в гостинице и что нужно взять с собой на этот случай. При мысли о том, что, вероятно, ей придется снять комнату, у нее снова появилось странное ощущение. Может ли женщина вообще сделать это? Наверняка это очень дорого! Ладони ее были мокрыми от волнения, когда она доставала из шкафа чистую ночную сорочку, – щетку и еще кое-какие принадлежности нужно будет забрать из купальни. После этого она снова подошла к постели Иоганны.

– Как я выгляжу?

Она повернулась кругом. Иоганна ответила не сразу, и самоуверенность Рут чуть было не увяла, словно цветок, который не полили, но тут она заметила восхищенный взгляд сестры.

– Ты выглядишь сногсшибательно. Поверь мне, любой мужчина немедленно придет в восторг при виде тебя! – наконец отозвалась Иоганна, и голос ее звучал искренне.

Рут, незаметно затаившая дыхание, с облегчением вздохнула. Оставалось лишь надеяться, что пророчество Иоганны окажется справедливым и для бизнесменов из Америки!

– Она еще ничего не ела, – кивнула Рут в сторону дочери. – Я могу рассчитывать на то, что ты позаботишься о ней? А вечером тебе поможет Мари.

– Конечно же, я позабочусь о малышке! Что за вопрос? – ответила Иоганна, пощекотала животик Ванды, и та захихикала.

Рут с трудом удержалась от колкого замечания. «Конечно же, я позабочусь о малышке!» Как будто в последние несколько дней это было для Иоганны само собой разумеющимся! Молодая женщина откашлялась:

– Мне неловко просить… но не дашь ли ты мне немного денег?

Иоганна нахмурилась:

– Зачем тебе деньги, если ты встречаешься с Томасом?

– Нужно, – пробормотала Рут. – Ну так что? Дашь или нет?

– Конечно, и незачем сразу возмущаться! – Иоганна подняла руки, показывая, что сдается. – Ты же знаешь, где лежит кошелек. Возьми оттуда, сколько нужно.

На губах Рут мелькнула слабая улыбка. Если бы все было так просто…

Внезапно она почувствовала себя смелой и бесстрашной. Остановившись в дверях, она снова обернулась:

– Пожелай мне удачи!

Улыбнувшись, она послала сестре и дочери воздушный поцелуй.

Ощущая спиной удивленный взгляд Иоганны, Рут сбежала по лестнице.


Она едва успела добраться до первых домов Штайнаха, как из-за угла показалась запряженная клячей ветхая телега угольщика, который всегда подвозил Иоганну. Он сразу же узнал Рут, остановился и дал ей время устроиться. Вместо того чтобы поставить корзину с елочными шарами Мари назад, к ящикам с углем, она взяла ее на колени. Как обычно, по дороге они постоянно встречали посыльных. Глядя на их высокие, доверху упакованные корзины, Рут невольно подумала о муравьях, за которыми частенько наблюдала в лесу, где они с Томасом занимались любовью. Но, в отличие от мелких лесных обитателей, женщины явно с трудом несли свой груз: они еле двигались, лица многих из них были искажены страданием, спины согнуты, они то и дело вытирали пот со лба и отгоняли надоедливых мух. Рут, знавшая, какой тяжелой может быть наполненная стеклом корзина, ни в коем случае не хотела бы поменяться местами с одной из них! И внезапно она, сидевшая на козлах рядом с угольщиком, показалась себе очень важной персоной.


Прибыв в Зоннеберг, Рут взвалила корзину на плечи и зашагала вперед. Никто не обращал на нее внимания – каждый день множество людей так же, как она, доставляли в город свой товар из окрестных деревень. На узких улочках царило невероятное оживление: почтовые кареты, дрожки, пешеходы – все пытались обогнать друг друга. Рут не раз больно задевали локтем, от чего она едва не падала. Опасаясь за свой хрупкий товар, она в конце концов двинулась вдоль стен домов, все время оглядываясь. Прохожие говорили на тюрингском и саксонском диалектах, а также и на совсем чужих языках, и этот разноязыкий гул поднимался над толпой, словно туман. Рут поняла, что опасения ее были небеспочвенны: если в этой суматохе она встретит американского торговца, это будет похоже на чудо! Единственная возможность – найти его в отеле.

Хотя ей очень хотелось выпить стакан свежего лимонада или хотя бы холодной воды, она уверенно направилась в сторону ателье, где все еще лежали фотографии Ванды.

Фотограф вел себя далеко не так приветливо, как в прошлый раз, и Рут задумалась, не дошли ли до него слухи о краже, которую якобы совершила Иоганна. Недовольно ворча себе под нос, он целую вечность рылся в ящике в поисках нужных фотографий. Рут молча стояла рядом и понимала, что шансы выудить у этого человека ценные сведения тают с каждой минутой. Однако, увидев фотографии Ванды, она пришла в восторг и громко заявила, что ее дочь похожа на самую настоящую принцессу! И сама она тоже выглядела на них весьма неплохо.

При виде ее восторга растаял и фотограф.

– Я сразу понял, что снимки получатся необыкновенные. Très, très chic![17] – заявил он с нескрываемым самодовольством. – Вот, посмотрите, какое освещение! А тут какие четкие контуры!

Рут ослепительно улыбнулась ему.

– Эти наши фотографии – самые чудесные из всех, какие мне только доводилось видеть!

Рут говорила правду, но не стоило упоминать о том, что они же были и единственными. Условленный гонорар она оставила на стойке.

– Всегда рад, мадам!

Рут решила немного польстить ему. Может быть, все же удастся у него что-нибудь разузнать.

– Вы настоящий художник! Как же повезло жителям Зоннеберга, что у них есть такой фотограф! Наверняка у вас от заказов отбоя нет, правда?

Мужчина тут же помрачнел:

– П-ф-ф! Еще чего!

– Но как же так?.. – Рут вопросительно подняла бровь, поигрывая локоном.

Фотограф засопел:

– Куклы, стекло, деревянные игрушки – этому городу больше ничего не нужно! Все думают только об одном: как продать!

В душе Рут ликовала.

– А иностранцы? Вчера ведь приехал в город этот американец, с которым все рассчитывают заключить крупные сделки. Он наверняка оценил бы ваши роскошные фотографии!

Мужчина снова засопел.

– Куда там! – вздохнул он и махнул рукой. – Он уж точно не оценит. Весьма расчетливый субъект.

Разочарование Рут было совершенно искренним:

– Но… я думала… Все только и говорят об этом мистере Вулворте…

– Ха! В том, что касается закупок, денег он не жалеет, это да! – Судя по всему, фотограф очень обрадовался возможности выговориться. – Скупщики вокруг него так и вьются, словно вокруг золотого тельца. Вот только сегодня зашли в мое ателье оба американца, а скупщики тут же слетелись на них, как мухи на мед! Просто вломились все сюда! «Приходите ко мне! Нет, прошу вас, сначала ко мне!» – передразнил он торговцев. – Мы тоже деловые люди и все понимаем! Говорят, он живет в самом дешевом отеле в городе и всегда заказывает самую дешевую еду.

Рут судорожно сглотнула. Видит бог, она представляла себе этого человека совсем иначе. Кроме того, она обратила внимание на то, что Вулворт, судя по всему, путешествует не один.

– Я никогда в жизни не видела американца! – призналась она. – Как он выглядит, этот Вулворт?

– Ах, chérie… – Фотограф провел ладонью по прилавку. – Так же, как выглядят все мужчины средних лет: костюм сидит плохо, небольшой животик, очки, редкие волосы.

Разочарование Рут все усиливалось.

– А чего вы ожидали? – развеселился мужчина. – Знаете, в Зоннеберг приезжают господа со всего мира – меня ведь тоже когда-то сюда занесло. Но одно я понял уже давно: будь ты из Гамбурга, Рима или Нью-Йорка – люди везде одинаковые!

До того как Рут покинула фотоателье, она не только узнала о том, что мужчина, которому она собиралась продать шары Мари, живет в отеле «Солнце», но к тому же получила стакан воды, чтобы утолить жажду.

15

Весь день Рут бродила вокруг отеля, стараясь не терять из виду входной двери. Но Вулворт не показался ни к обеду, ни после него. Ноги у Рут ныли от усталости, жажда стала просто невыносимой. Она прислонила свою корзину к стволу березки, но ее и без того негустая тень постепенно исчезла, а жара все усиливалась. Рут невольно думала о Ванде и едва не плакала. Маргаритки в волосах съежились и совсем завяли. Рут вытащила их одну за другой и выбросила. Локоны, выпущенные из прически, уже не вились мягкими завитками, а повисли сосульками. Сквозь темную ткань платья отчетливо проступали пятна пота, и Рут начинала паниковать: как она сможет произвести хорошее впечатление в таком ужасном виде?

Совсем отчаявшись, уже не в силах выносить любопытствующие и подозрительные взгляды прохожих, она наконец решилась войти в отель. После раскаленной улицы прохлада в холле едва не заставила ее задохнуться. Рут знала, что это самый недорогой отель в городке, но скупость обстановки изумила ее: здесь не было ничего, кроме стойки администратора, рядом с которой кого-то ждала пожилая дама, и простой деревянной скамьи. На ней Рут просидела ровно пять минут, а затем дверь за стойкой открылась и оттуда вышел неприветливый мужчина.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

Рут поерзала на месте.

– Я жду вашего постояльца, – со всем спокойствием, на которое была способна, заявила она.

Мужчина смерил ее взглядом с ног до головы:

– А милостивая госпожа – тоже наш постоялец?

– Нет, я…

– Тогда вы не можете ждать здесь! – Он грубо схватил ее за рукав и заставил подняться. – Домашних животных мы тут не держим! – прошипел он ей прямо в ухо.

И в следующий миг Рут снова оказалась на раскаленной августовской улице и в ярости посмотрела мужчине вслед. Вот баран! Видит бог, никому не стало бы хуже, если бы она посидела на скамейке еще немного!

После того как ее столь грубо вышвырнули, она не осмелилась больше околачиваться неподалеку. Иначе этот человек, чего доброго, жандармов позовет! То волоча корзину, то неся ее в руках, она сделала несколько шагов и добралась до угла улицы. Рут почувствовала, что в горле образовался ком, на глазах выступили слезы. Плечи ее поникли под тяжестью груза и разочарования.

– Вот тупица! – Сердитый мужской голос заставил Рут поднять голову. – Как можно быть такой глупой! Я сказал, одеяла! Одеяла, а не подушки!

Рут вздохнула с облегчением. Хотя она не видела, кто и кого отчитывает, но, по крайней мере, кричали не на нее! Только теперь она заметила, что оказалась с другой стороны отеля. Поперек узенького дворика были натянуты бельевые веревки, на которых висели едва набитые грязные подушки. А рядом стояла горничная, чей силуэт заслоняла фигура хозяина отеля.

Наконец мужчина скрылся из виду, и девушка принялась снимать подушки. Рут наблюдала за ней через забор. У горничной были маленькие глазки, возле рта пролегли суровые складки, что не очень-то вязалось с румянцем на ее щеках. Рут откашлялась и произнесла:

– Кажется, твой хозяин очень суров!

Девушка повернула к собеседнице узкое личико.

– Ну и что? Тебе-то какое дело? – прошипела она.

– Вообще-то никакого, – с обезоруживающей искренностью отозвалась Рут. – Просто мне от него уже досталось.

Девушка недоверчиво посмотрела на нее, но расспрашивать не стала. Она вновь принялась стаскивать с веревок подушки, не снимая прищепок.

Тем не менее Рут решила рассказать ей о том, что случилось:

– Я сидела на скамейке тихо, как мышка! Просто ждала кое-кого.

Вспомнив о том, что все оказалось напрасно, она почувствовала, как глаза ее снова увлажнились. Выудив платок из кармана, молодая женщина шумно высморкалась.

– Красивое у тебя ожерелье. – Видимо, горничная все же решила поговорить с Рут.

– Ты так считаешь? Это моя сестра сделала. Очень здорово у нее такие вещи получаются. – И Рут увидела, как глаза собеседницы жадно заблестели. – Вот! Возьми, примерь. – Застежка расстегнулась в мгновение ока, и она протянула украшение через забор.

– Правда, можно?

Рут пожала плечами:

– А разве я стала бы предлагать, если бы было нельзя? Уверена, оно тебе будет к лицу. – Она помахала ожерельем.

Наконец девушка взяла его в руки, осторожно, словно то была императорская корона.

– У меня нет украшений, только заколки для волос. За те гроши, которые платит мне этот скупердяй, я никогда не смогу купить себе такую красивую вещь! – Последние слова она едва ли не выплюнула изо рта.

Сердце у Рут забилось быстрее.

– Если хочешь, забирай себе. Только окажи мне небольшую услугу…


Вскоре владелец отеля отлучился в банк, чтобы положить на свой счет выручку за неделю, и Рут проникла в отель через вход для слуг. Две пары ног проскользнули по истоптанному паркету и вверх по узкой лестнице; зазвенели ключи, открылась дверь.

– Это может стоить мне места, так что смотри, чтобы тебя не поймали! – прошептала горничная, оглядываясь через плечо на лестницу.

И не успела Рут поблагодарить девушку, как дверь у нее за спиной захлопнулась и Рут осталась одна в комнате Фрэнка Уинфилда Вулворта.

Следующие несколько часов оказались почти столь же мучительными, как и весь проведенный на солнце день. Рут все больше пугало собственное мужество. Было уже около восьми часов вечера, когда в коридоре послышались голоса. Сердце Рут забилось, словно пойманная птица. А вдруг он решит, что она воровка? Где встать, когда этот человек войдет? У окна? У самой двери? У стола, который она застелила белой скатертью и разложила на нем шары Мари? Голоса приближались, и Рут подскочила к столу.

«Милосердный Боже, сделай так, чтобы он вышвырнул меня не сразу», – взмолилась она про себя.

– Actually, I agree with you, – услышала она звучный мужской голос, – but with all the expenses…[18]

В замке повернулся ключ.

«Прошу, милосердный Боже, сделай…»

Дверь открылась. В комнату вошел мужчина и замер как вкопанный, удивленный и возмущенный одновременно.

– What the hell are you doing in my room?[19]

Рут даже не потребовался перевод, чтобы понять его слова.

– Я… я из Лауши, я…

«Господи, сделай так, чтобы он понимал немецкий!» Рут, которая почти никогда не обращалась к Богу, вознесла к Небу уже вторую молитву за последние несколько минут. Она беспомощно размахивала руками в воздухе и судорожно глотала слюну.

– Я хочу вам кое-что показать. – Она кивнула в сторону стола и попыталась улыбнуться. – Елочные шары.

Вулворт смотрел на нее непонимающе и не слишком приветливо.

Молодая женщина изо всех сил цеплялась за спинку стула, словно в надежде на то, что это помешает постояльцу вышвырнуть ее прочь из комнаты.

В номер вошел второй американец.

Рут покосилась на него и едва не ахнула от удивления: такого привлекательного мужчины, как ассистент Вулворта, она никогда в жизни не видела!

Они посовещались, затем подошли к столу.

В следующее мгновение знаменитый мистер Вулворт взял в руку украшенный снежинками елочный шар. Хотя в комнате было довольно темно, на шар падал слабый свет, и тот рассеивал его. Он снова обернулся к своему спутнику, они перекинулись парой слов на английском языке. Торговец взял в руку второй шар, потом третий. Он говорил что-то, и его слова звучали так, словно он подавился горячей картошкой.

Рут не понимала ни слова, но чувствовала интерес мужчины. Она перестала судорожно цепляться за спинку стула. И именно в тот самый миг, когда она осмелилась снова посмотреть на привлекательного ассистента, тот обернулся к ней. Их взгляды встретились в отблесках света, отраженных шарами Мари.

– Как, ради всего святого, вы оказались в этой комнате? – спросил он на безупречном немецком языке. – И что вам здесь нужно?

Рут почувствовала, что краснеет.

– На ваш первый вопрос мне не хотелось бы отвечать, не то кое у кого будут неприятности. – Она, извиняясь, развела руками и попыталась улыбнуться. – Но я с удовольствием расскажу вам, зачем я здесь. Я из Лауши и хочу предложить вам купить эти шары.

Рут подула на прядь волос, упавшую на лицо. Мужчина нахмурился, но в целом, казалось, остался доволен ее ответом. Они с Вулвортом снова обменялись парой фраз.

«Спасибо, Господи!»

Вулворт задал своему ассистенту вопрос, показывая на Рут. Она услышала что-то вроде «Луша» и кивнула.

Он снова и снова брал в руки шары, показывал их ассистенту, смотрел на них в свете заходящего солнца.

Рут больше не осмеливалась бросить взгляд на симпатичного мужчину. Вместо этого она воспользовалась возможностью и повнимательнее рассмотрела Вулворта. Нет, она не разделяла мнение фотографа: он только на первый взгляд выглядел как обычный пожилой мужчина. Не его одежда и не прическа отличали его от остальных мужчин, а его манера двигаться, напряженная и грациозная одновременно. И его взгляд, который никогда не останавливался на чем-то дольше, чем на миг, воспринимая всю комнату целиком. Рут показалось, что от этого человека невозможно ничего скрыть.

Ей снова стало не по себе: она стояла тут в своем пропитанном по́том платье, с растрепавшейся прической… Рут попыталась незаметно убрать с лица слипшиеся от пота волосы, и взгляд ее снова будто случайно упал на спутника Вулворта, когда старший торговец, державший в руках посеребренный стеклянный орешек, обернулся к ней. Морща лоб, он обратился к ней по-английски.

– Мистер Вулворт спрашивает, почему вас не представил скупщик, – перевел ассистент. – Не часто случается, чтобы продавцы пробирались к нему в комнату. – На его губах мелькнула улыбка.

– М-да… Дело в том… – Она замешкалась. Внезапно все придуманные объяснения показались нелепыми. Оставалось сказать правду. – Мы – три сестры. Иоганна, Мари и я. Кстати, меня зовут Рут, – добавила она. – Наши родители умерли, и нам приходится самим о себе заботиться. Поэтому Мари, самая младшая, – Рут судорожно сглотнула, во рту вдруг собралось слишком много слюны, – Мари выдула шары. Она очень талантлива. Но у нас не принято, чтобы девушки садились за мехи. Ну, это рабочее место, где…

– Я уже знаю, что такое мехи, – рассмеялся ассистент Вулворта.

Рут почувствовала, что снова покраснела. Неужели он смеется над ней?

– Женщины никогда прежде не осмеливались выдувать стекло. В Лауше этим занимаются только мужчины. И Мари! – упрямо добавила она. – Скупщики не захотели брать наш товар. – Она пожала плечами. – Стекло – это мужское занятие!

Пока ассистент переводил, Рут затаила дыхание. Что скажет на это Вулворт? Было видно, что шары ему понравились. Но, может быть, у него тоже есть предубеждения против женщин-стеклодувов, как у большинства мужчин?

Громкий хохот оторвал ее от размышлений.

– This girl has chuzpe![20] – воскликнул Вулворт и похлопал ошарашенную Рут по плечу. – This is something I would have done as a young man, too![21]

В поисках поддержки Рут обернулась к молодому человеку.

– Мистер Вулворт говорит, что ему очень нравится идея шаров, созданных женской рукой! – с улыбкой перевел он. – Кроме того, ему пришлась по душе ваша смелость.

– Правда? – Глаза Рут расширились от удивления. – Вы меня не обманываете?

Мужчины расхохотались.

Рут почувствовала себя глупо. Американцы беседовали, а она принялась упаковывать шары. Что теперь?

Ассистент подошел к ней. Рут обнаружила, что, когда он улыбался, у него на щеках появлялись ямочки.

– Мистер Вулворт очень заинтересовался этими шарами. Поскольку он будет весь вечер занят другими делами, он предлагает вам прямо сейчас поужинать со мной и обсудить детали, например цену и объемы поставки.

Рут переводила взгляд с одного торговца на другого, пока наконец не остановилась на Вулворте. Она глубоко вздохнула, а затем протянула ему руку.

Вулворт посмотрел на нее так, словно не знал, как ответить на это, но потом все же принял ее руку.

А потом Рут услышала собственные слова:

– За хорошую сделку!

Словно она всю жизнь занималась подобными вещами!

Вулворт ответил ей что-то по-английски.

Рут с трудом заставила себя сохранять серьезность. Если домашние узнают…

– В таком случае позвольте сопроводить вас вниз! – Ассистент похлопал ее по плечу, приглашая выйти из комнаты.

Рут одарила его сияющей улыбкой. Иоганна никогда не рассказывала, что совершать сделки – это так увлекательно!

16

Они оставили корзинку Рут на хранение у администратора – у того глаза едва не вывалились из орбит, когда он увидел ее в обществе ассистента Вулворта, – и направились в столовую отеля.

Гордо подняв голову, Рут уселась на стул, который отодвинул для нее ассистент Вулворта. Ужин с таким мужчиной – кто бы мог подумать! Собственный не слишком аккуратный вид стал ей безразличен, уж слишком нравились ей взгляды любопытствующих постояльцев.

– Кажется, мы так толком и не познакомились, – произнес спутник Рут, едва они сели за стол. – Меня зовут Стивен Майлз. – Он протянул ей руку через стол. Рукопожатие у него было теплым и крепким.

– Меня зовут Рут… Хаймер. Как вышло, что вы так хорошо говорите по-немецки, мистер Майлз?

Он рассмеялся, убрав со лба короткую черную прядь.

– Ну, вы же тоже хорошо говорите по-немецки! Нет, серьезно: мои родители родом из Германии. Уехали в Америку незадолго до моего рождения.

– Значит, вы все же американец.

Мужчина кивнул:

– До мозга костей. И всем сердцем!

К столику подошел официант. Поверх его штанов был повязан грязный кухонный фартук, под ногтями виднелись черные полосы.

– Господа желают поужинать? – Он положил перед Стивеном меню, неодобрительно покосившись на Рут.

– Для начала принесите два бокала шерри. Вы ведь не откажетесь от шерри? – спросил он у Рут.

Рут, которая не знала, что такое шерри, решила возразить:

– Я бы предпочла лимонад.

Ничуть не удивившись, Стивен заказал для нее лимонад.

– Грубиян, – проворчал он, едва официант отошел от столика. – Какой день! Столько неожиданностей! – продолжал он.

Его голос, совсем недавно такой холодный и отстраненный в разговоре с официантом, снова потеплел. И он задорно улыбнулся Рут.

– Не думал, что сумею найти в этой столовой приятное общество.

Рут оставалось лишь надеяться, что это был в своем роде комплимент. Она обворожительно улыбнулась.

– У нас говорят, что нужно всегда быть готовым к приятным неожиданностям! Неприятные случаются сами.

– Мудрые слова с красивых уст… – Взгляд его на миг остановился на ее губах, затем молодой человек снова посмотрел ей в глаза. – Раз уж мы заговорили о неприятных сюрпризах, то скажу сразу: здешняя кухня оставляет желать лучшего. Если позволите, я сделаю заказ для нас обоих.

Рут только кивнула.

С тех пор как она вошла в эту столовую, ее не покидало ощущение, что она смотрит на все сквозь увеличительное стекло: на комнату с высокими узкими окнами, которые срочно нужно было помыть, на других посетителей – всего их было пятеро, и они сидели за столиками у стены.

И на Стивена Майлза. В первую очередь – на Стивена Майлза.

Фигура у него была самая обыкновенная. Не очень высокий, не слишком щуплый, как некоторые деревенские ребята, жившие впроголодь. Непослушные волосы, которые, наверное, торчали бы во все стороны, если бы не были напомажены. Как и Вулворт, он носил усы, но не такие пышные и густые – они лишь едва прикрывали верхнюю губу.

У него были темные глаза, довольно близко посаженные, которые лучились умом и такой искренностью, которую редко встретишь у мужчин.

– Ваши глаза напоминают мне глаза нашего соседа, – услышала Рут свои слова и пришла в ужас.

Стивен Майлз опустил меню и вопросительно посмотрел на девушку.

– Поскольку я не знаком с вашим соседом, то не могу судить, плохо это или хорошо.

Рут невольно расхохоталась.

– Не беспокойтесь! Петер Майенбаум – очень приятный парень. Он стеклодув и влюблен в мою сестру Иоганну.

Сказав это, она пыталась понять, почему ей сейчас так хорошо и с каждым мгновением становится все лучше. Неужели в присутствии совершенно чужого человека можно чувствовать себя настолько великолепно?

Пришел официант, принес напитки, а Стивен заказал две порции гуляша с картофельными клецками.

Рут, которая целый день ничего не ела, была не уверена, что сможет проглотить хотя бы кусочек.

В ожидании еды Стивен Майлз предложил обсудить дела.

– Поскольку в данном случае между нами не будет посредника, лучше всего заключить договор – само собой, на немецком языке. Он напоминает тот бланк заказа, которым пользуются скупщики, но, кроме прочего, учитывает тот факт, что вы сами являетесь производителем.

Стивен положил на колени портфель и вынул оттуда бумагу и письменные принадлежности. Рут храбро кивнула. Она поступает правильно, не так ли? А что ей еще остается, кроме как довериться этому незнакомцу?

– Кого мы запишем в изготовители? Только Мари или всех троих? То есть Иоганну, Мари и Рут Хаймер? – спросил он, готовясь заполнять бланк.

Рут судорожно сглотнула. И что теперь делать?

– Дело в том, что мои сестры носят фамилию Штайнманн, а Хаймер – только я.

Он наморщил лоб, но оказался слишком вежлив для того, чтобы уточнять.

– Штайнманн – моя девичья фамилия. Я замужем, – хриплым голосом прошептала Рут.

Ладони ее вспотели и стали липкими. Какое безумие! Как она могла подумать, что справится со всем?

– Замужем? А ваш муж? Как он отнесется к тому, что вы прокрадываетесь в комнаты к чужим мужчинам? – Вопрос должен был прозвучать насмешливо, но Рут услышала лишь раздражение.

– Мой муж не знает о моих намерениях. Я с ним рассталась и вернулась в отчий дом, к своим сестрам. С дочерью. Ее зовут Ванда. Ей всего восемь месяцев. Я…

Господи, что же теперь будет?

Не успела Рут опомниться, как из глаз ее брызнули слезы.

Озадаченный Стивен провел рукой по волосам, которые тут же встали торчком. Он замахал рукой на официанта, который уже подходил к их столику с двумя тарелками.

– Прошу вас, не плачьте. Мы… Все будет хорошо. Не переживайте. Я все улажу. Так, давайте вы сначала успокоитесь. Рут, драгоценная Рут!

Он протянул ей шелковый платок. Та взяла его дрожащими пальцами. От платка пахло табаком и Стивеном.

– Вот, так-то лучше. Конечно, заключать сделки – это очень волнительно, но самое интересное начинается не в первых строках, а когда речь заходит о ее условиях. Вот тогда, бывало, и мужчины плакать принимались! – Улыбаясь, он пытался разрядить обстановку.

Рут готова была провалиться сквозь землю. Она сидит здесь, в ресторане отеля, с ассистентом Вулворта, и ей не пришло в голову ничего лучше, чем выставить себя на посмешище. И эта мысль оказалась настолько ужасной, что на глаза ее снова выступили слезы. Увидев беспомощный взгляд Стивена, она окончательно расстроилась. Сдавленным от рыданий голосом она произнесла:

– Извините, я на минутку!

Девушка отодвинула стул и почти вслепую бросилась прочь из столовой.

Не зная, куда пойти, она остановилась у двери. Поплакала еще немного, радуясь, что поблизости нет ни постояльцев, ни официанта в замызганном фартуке. Кое-как утерев слезы краем юбки, Рут вернулась обратно и села напротив Стивена Майлза с совершенно непроницаемым лицом.

– Прошу вас, простите эту эмоциональную вспышку, – с горечью усмехнулась она. – Наверняка вы подумали: «Что за глупая баба…» И вы совершенно правы.

Рут Штайнманн на полу. Она провела указательным пальцем по краю прибора, который принес в ее отсутствие официант.

– Просто в последнее время столько всего произошло, что я не узнаю собственную жизнь! – Когда она подняла голову и посмотрела на него, в ее взгляде мелькнула паника. – Все встало с ног на голову, все не так, как должно быть, как было…

– Может быть, вы расскажете мне, что случилось? – тихо спросил Стивен.

Если бы до сегодняшнего дня кто-то сказал Рут, что однажды она поведает все о себе совершенно чужому человеку, она сочла бы его сумасшедшим! Но именно это она и сделала: начала со смерти Йооста, рассказала, как работала на Хаймера, о Гризельде, Еве и остальных. О первой жалкой зарплате.

В основном Стивен просто слушал. Лишь время от времени он задавал вопросы, когда Рут запиналась. Рут казалось, что сбылась ее девичья мечта о сказочном принце. Ухаживания Томаса она описала очень кратко, зато подробно рассказала о прошлогодней свадьбе. Какие украшения были на столах! Сколько гостей! Как все веселились! Говорить было больно. Утраченная невинность разверзлась перед ней, словно пропасть, ущелье, в которое она вот-вот могла рухнуть. Но, поглядев на сосредоточенное лицо Стивена, она тут же взяла себя в руки и удержалась на краю. Какое облегчение – наконец-то избавиться от всего этого! Рассказала она и о том, как изменился Томас, когда вместо долгожданного сына она родила ему нежеланную дочь. Молодая женщина услышала собственный голос, рассказывавший о том, как он бил ее. Безучастно, словно описывая что-то самое обыденное, она говорила о своих синяках. О вырванных прядях волос. О едва не вывихнутых руках, которые потом болели несколько дней. И наконец рассказала о той ночи, когда Томас ударил Ванду.

Рука Майлза потянулась к ней через стол, его пальцы коснулись ее волос, утешая, как утешают плачущих детей. Рут едва не схватила его за руку, чтобы удержать ее там. Она посмотрела на собеседника.

– Я… Простите, что взяла и вывалила вам все. Обычно я так себя не веду. Даже сестры не знают, что Томас бил меня.

– Но почему вы несли эту ношу одна? – Он снова откинулся на спинку стула и непонимающе покачал головой. – Вы молчали, потому что хотели защитить мужа?

Рут лишь пожала плечами:

– Мне было так стыдно! Не будешь же рассказывать всякому, что собственный муж тебя избивает! С другой стороны, это часто случается. И дело не в том, что Иоганна и Мари не поддерживали меня. Просто у них своих забот по горло. Особенно у Иоганны. Скупщик, на которого она работала до недавних пор, обошелся с ней довольно жестоко. – Она заморгала. – Но это уже совсем другая история. Очень грустная и даже, я бы сказала, подлая. Но я все же не настолько болтлива, чтобы рассказать вам еще и об этом.

Мужчина усмехнулся:

– Вы снова от меня что-то скрываете.

– Дело в доверии, – ответила Рут. – Думаю, на моем месте вы поступили бы так же. Вы тоже не стали бы злоупотреблять оказанным вам доверием. – Произнеся это, молодая женщина осознала, что фактически задала вопрос.

Стивен молча кивнул. Он не сводил глаз с ее лица, и взгляд его дарил такое же ощущение, как летний ветерок.

– Что такое? Почему вы так на меня смотрите? – с тревогой спросила Рут.

Собеседник отозвался не сразу. В следующее мгновение к столику подошел официант и с равнодушной миной водрузил на него тарелки с гуляшом. Коричневый соус залил грязную скатерть. В центре стола он поставил тарелку, где в мутной воде, не слитой после варки, плавало шесть клецок.

Взгляды Рут и Стивена встретились над тарелками, и оба рассмеялись.

– Полагаю, бывали у вас вечера и получше, – произнесла Рут и улыбнулась, словно извиняясь.

– В какой-то степени вы правы, – ответил Стивен, цепляя вилкой клецку. – Приятного аппетита! Кстати, вы знаете, что тюрингские картофельные клецки известны во всем мире?

Рут не знала этого, но сочла, что с его стороны было очень мило сказать об этом.

17

Хотя еда показалась ей совершенно безвкусной, Рут сразу же поняла, как она голодна. Не успев оглянуться, она проглотила первую клецку и потянулась за второй, но, спохватившись, взглянула на Стивена.

– Наконец-то я вижу женщину, которая не клюет, как воробышек! – улыбнулся он. – У нас, в Нью-Йорке, женская половина общества объявила, что есть нынче не модно. – Он покачал головой.

Вместо того чтобы обрадоваться его словам, Рут пристыженно уставилась на тарелку.

– Я настоящая деревенщина, верно?

– Что вы, что вы! – Он наклонился вперед. – И слез своих вам тоже нечего стыдиться. Если честно, я даже немного завидую вам, потому что вы можете таким образом проявлять свои чувства. А от нас, деловых людей, все ждут самообладания и холодности… – На лицо молодого человека вернулась хитрая улыбка. – Не помню, когда я в последний раз оказывался в столь приятном обществе! – Глаза его были темными и теплыми, словно два уголька.

Рут почувствовала, что краснеет под его взглядом. Холодности она в нем совершенно не ощущала, совсем наоборот.

– Вы говорите так, просто чтобы я почувствовала себя лучше. Куда мне до нью-йоркских дам!

– А зачем вам с ними конкурировать? В этом нет нужды, вы сами – весьма необыкновенная женщина.

Рут рассмеялась.

– Надо было это моему мужу сказать! «У Рут столько навоза в голове, что хоть поле удобряй», – передразнила она Томаса, тут же осознав, что великосветская дама так ни за что не поступила бы.

Стивен громко расхохотался.

– Если позволите, я завтра переведу ваши слова Фрэнку, он очень любит яркие выражения!

– Но только имени моего не называйте, – рассмеялась Рут в ответ.

Только что она была напряжена, словно пружина, а теперь снова чувствовала небывалую легкость и радость, не зная толком, чем объяснить такое непостоянство чувств: тем фактом, что благодаря ее странному поведению они все еще не подписали договор? Или тем, что она постоянно встречалась взглядом со Стивеном Майлзом?

После еды Стивен снова достал документы. Они сошлись на том, чтобы назвать изготовителями «семейство Штайнманн», а затем стали разбирать договор по пунктам. Когда речь дошла до количества товаров, у Рут на миг закружилась голова.

– Вы действительно хотите заказать по триста шаров каждого вида?

Молодой человек кивнул:

– Вы сможете поставить такое количество? Или это представляет для вас проблему?

– Нет! – поспешно ответила она.

Насколько это вообще возможно, Рут сказать не могла, пока что она пыталась сложить все цифры в уме.

– То есть… если у нас есть двадцать образцов, то вы дадите нам заказ на… шесть тысяч шаров?

Стивен молча кивнул, водя ручкой по бумаге.

– Обычно мы договариваемся с поставщиками о доставке в порт Гамбурга. Но в вашем случае я предлагаю, чтобы транспорт из Зоннеберга до Гамбурга организовала наша сторона. Конечно, это скажется на цене…

Рут закусила губу.

– Разумеется, это ведь ясно.

Она не представляла себе, каким образом они доставят из Лауши в Зоннеберг шесть тысяч шаров… Черта с два они будут связываться еще и с организацией дальнейшей перевозки! Вот Иоганна удивится, когда узнает, как все продумала она, Рут!

– Срок поставки – тридцатое сентября. В этот день все шары должны быть готовы, упакованы и доставлены в Зоннеберг для дальнейшей транспортировки. Если этого не произойдет, заказ не будет иметь для нас ценности с учетом рождественского рынка. – Теперь его взгляд был совсем деловым, казалось, что прежде они не беседовали на очень личные темы. – Вы ведь понимаете это, не так ли?

Ошеломленная Рут кивнула. Шесть недель! Как они смогут справиться? Сколько это ночей? И сколько шаров может выдуть Мари за ночь? Рут лихорадочно размышляла, а Стивен тем временем продолжал:

– Последний срок отправки из Гамбурга в Нью-Йорк – второе октября. Мы исходим их того, что потребуется шесть недель на то, чтобы перевезти товар в Америку, а это означает, что елочные игрушки должны лежать в магазинах в середине ноября.

Рут вздохнула:

– Рождество в Нью-Йорке. И шары Мари там же… Я просто не могу себе этого представить.

Нью-Йорк! Уже одно название этого города звучало очень волнующе. Рут хотелось задать ему множество вопросов: о Нью-Йорке, о его работодателе, о семье.

Но Стивен не отвлекался:

– Однако же придется представить. Если есть то, что не вызывает у мистера Вулворта совершенно никакого восторга, то это нарушения договора. Поэтому позвольте мне еще раз задать очень важный вопрос: твои сестры… вы сможете выполнить этот заказ, Рут?

Ей показалось или Стивен только что обратился к ней на «ты», хоть и не напрямую? Рут пришлось взять себя в руки, чтобы сосредоточиться на его вопросе. Когда она ответила ему, взгляд ее был твердым:

– Еще как сможем! Тридцатого сентября наши шары будут готовы к отправке из Зоннеберга. Даже если мне придется лично их выдувать!

Мужчина улыбнулся:

– Вы не сочтете меня слишком наглым, если я скажу, что ничего другого от вас и не ожидал?

Рут почувствовала, что под его взглядом расцветает, словно увядший бутон, который спустя долгое время наконец снова полили.

– Если же возникнут сложности, то вы всегда можете попытаться застать меня в нашей гамбургской конторе.

– Гамбург? Я думала, вы из Нью-Йорка!

«Интересно, далеко ли Гамбург? – подумала Рут. – В любом случае ближе, чем Нью-Йорк».

– Мистер Вулворт хочет быть уверенным в том, что его рождественские товары не потеряются где-нибудь в гамбургском порту, а окажутся на борту нужного судна. Поэтому я останусь в Европе, пока все они не отправятся в путь.

Остальные пункты договора они обсудили быстро, а затем дошли до того, о чем Рут много размышляла прежде, – до вопроса оплаты.

– Пока мы не назвали конкретных цифр, я хочу предложить вам следующее, – начал Стивен. – Мы заплатим вам столько же, сколько и одному из скупщиков Зоннеберга за похожие шары. За вычетом, скажем, десяти процентов за доставку в Гамбург, которая будет организована за наш счет. – И он вопросительно посмотрел на нее.

В первое мгновение Рут хотела просто кивнуть. Его слова звучали разумно. Но потом до нее кое-что дошло: скупщик, о котором говорил Стивен, – это наверняка Фридгельм Штробель. А он продает шары Карла Фляйна по прозвищу Швейцарец. Ведь так говорила Иоганна? Стивен уже поставил перо на нужную строчку, когда Рут протянула руку через стол и осторожно коснулась его пальцев.

Молодой человек удивленно уставился на ее печальное лицо:

– Моя цена вызвала у вас возражения?

Рут едва сумела улыбнуться:

– Я не хочу возражать. И не хочу, чтобы мои слова показались вам наглостью. Господи боже мой, возможно, я сейчас все испорчу! Просто…

Она смущенно убрала с лица прядь волос. На стол упала давно забытая маргаритка.

– В чем же дело? – насмешливо поднял брови Стивен.

Рут теребила увядший цветок. Ах, да что там! Она вновь подняла глаза на Стивена.

– Шары Мари намного лучше тех, которые вы покупаете. Они расписаны, на них нарисованы настоящие зимние пейзажи! А некоторые из них даже посеребрены. Это обходится недешево, должна вам сказать. Для некоторых шаров она делала специальные формы. Например, для орехов. Или для шишек. И…

Стивен поднял руки:

– Стоп! Вы меня убедили. Изготовление шаров Мари действительно требует намного больших затрат.

И наконец они сговорились о цене. Вулворт должен был заплатить им 1,20 марок за каждую дюжину шаров, что с учетом количества – шесть тысяч шаров – составляло целых шестьсот марок. Шестьсот марок! За эти деньги ей, Иоганне и Мари пришлось бы вкалывать у Хаймера целый год. Рут ликовала. Ладно, придется заплатить за материал для работы и за стекло, но в конце концов кое-что останется.

Столовая уже давно опустела, официант постоянно прохаживался рядом с их столиком, и Стивен наконец достал из кармана золотые часы.

– Господи боже мой! Уже одиннадцатый час. С вами я совершенно забыл о времени! – Он с тревогой посмотрел на девушку. – Как нехорошо с моей стороны, что я так вас задержал! Сейчас еще ходят поезда в Лаушу?

Рут рассмеялась:

– Неужели вы забыли, господин… Майлз, что у нас там деревня? – Его фамилия ей не нравилась, она предпочла бы называть его Стивеном. – Последний поезд давно ушел. В такое время можно попасть туда только пешком.

– Но я не могу допустить, чтобы вы в темноте шли пешком так далеко! Мы снимем для вас комнату здесь же, в отеле. – И он подозвал официанта. – Вы не против?

Рут не успела ему ответить, как он уже обо всем договорился. «Надеюсь, с Вандой все в порядке», – промелькнуло у нее в голове, но к тому моменту она давно привыкла к мысли о том, что ей придется ночевать в отеле.

Через несколько минут она держала в руках деревянный шарик, к которому были прикреплены два ключа. Стивен пояснил ей, что один из них – это от ее комнаты, а второй – от двери отеля.

Рут захихикала:

– А ведь сегодня днем я вынуждена была прокрасться сюда через вход для прислуги! До сих пор не верится, что мистер Вулворт не вышвырнул меня из своей комнаты!

– Зато велика вероятность того, что нас вышвырнут отсюда. – Стивен кивнул на официанта, который гасил лампы на стене одну за другой, демонстративно поглядывая на них.

– Мне очень жаль! – услышала Рут собственные слова. – Мне бы хотелось еще немного поговорить с вами. Вы знаете обо мне все, а я о вас – совсем ничего… – И она тут же смущенно умолкла.

Что это на нее нашло? Казалось, Стивен Майлз колебался. Он смотрел то на нее, то на официанта.

– Давайте покинем пещеру льва, пока он нас не сожрал! – Он протянул ей руку.

Впервые в жизни мужчина помог ей встать. Рут почувствовала себя по-настоящему польщенной и легко вскочила.

Забрав корзину со стойки администратора, они застыли друг напротив друга на лестнице, ведущей в гостевые комнаты. Воцарилось неловкое молчание.

– Я… – нерешительно начала Рут.

– Я бы… – в то же мгновение произнес Стивен.

Оба рассмеялись, неловкий миг миновал.

– Не знаю, как выразиться, чтобы у вас не сложилось превратное впечатление… – Стивен провел пальцами по усам.

– Да? – хрипло переспросила она.

Колени ее вдруг стали ватными, и Рут поняла, что дело не только в накопившейся за день усталости.

– Ах, забудьте о том, что я сказал, – услышала она слова Стивена и разочарованно вздохнула.

Молодой человек махнул рукой:

– Я хотел спросить вас, не продолжить ли нам разговор у меня или у вас в комнате, но, видит бог, подобное предложение негоже делать даме, даже с совершенно невинными намерениями! Простите, что я вообще посмел подумать об этом.

Рут не успела ему ответить, как он уже взвалил на плечо ее корзину.

– Но хотя бы проводить вас до комнаты я точно могу!

Поднимаясь по узкой лестнице, Рут не знала, счастлива она или же разочарована.

Слишком быстро они оказались у дверей ее комнаты, и ей так и не пришла в голову идея, каким образом продолжить общение со Стивеном. Неуверенно улыбаясь, она в последний раз обернулась к нему:

– Огромное вам спасибо за все. И прошу, передайте еще раз мою благодарность господину Вулворту! Он ведь даже не догадывается, что значит для нас с сестрами его заказ.

– Непременно! – заверил ее Стивен. – Спасибо за прекрасный вечер!

Она чувствовала его дыхание на своих волосах.

Рут судорожно сглотнула.

– Видимо, мне так и не придется узнать о вас ничего, кроме вашего имени и того, кем вы работаете, – прошептала она.

На какой-то безумный миг она подумала, что сейчас он ее поцелует.

Но Стивен лишь погладил ее по голове, осторожно, словно прикасался к новорожденному цыпленку.

– Все изменится. Возможно, даже раньше, чем вы предполагаете. – Он не отводил от нее взгляда. – Вам от меня так быстро не избавиться. Можете считать, что это обещание.


В комнате было удивительно прохладно, видимо, из-за того, что днем сюда почти не заглядывало солнце. Вся в смятении, Рут присела на постель. Взгляд ее упал на набитую перьями подушку, которая еще сегодня днем висела во дворе на веревке. Чувствуя, что льняная белизна расплывается у нее перед глазами, она никак не могла избавиться от одной мысли, не дававшей ей покоя, словно назойливая муха.

Я нашла своего принца.

И он – американец.

18

Стивен, радость из-за полученного заказа, тоска по Ванде и чужой запах комнаты – все это не позволило Рут выспаться, она то и дело вскидывалась на постели, и ее снова начинали терзать все те же мысли. Вопросы, на которые она не знала ответов. Чувства, пугавшие ее.

Поэтому она очень обрадовалась, когда наконец рассвело. Приоткрыв дверь, она прислушалась к звукам в коридоре. За дверью было тихо, видимо, кроме нее, никто еще не проснулся.

Умывшись, она встала перед зеркалом, висевшим над миской с водой, и принялась расплетать косы. Как хорошо, что она взяла с собой расческу и гребень! Привычный уход за собой успокаивал, она уверенными движениями брала в руки прядь за прядью, и наконец волосы блестящим водопадом упали до самых бедер. Она заплела неплотную косу и оделась. Покрутилась перед зеркалом и осталась довольна тем, что увидела. Платье, которое она повесила проветриться на открытое окно, снова выглядело опрятным и свежим, да и пахло неплохо.

Когда девушка готова была отправляться в путь, где-то неподалеку зазвонил церковный колокол. «Раз, два, три, четыре, пять», – сосчитала Рут. Неужели еще только пять часов утра? Она напряженно вслушивалась, дожидаясь, когда зазвонят снова, но и в этот раз ударов прозвучало лишь пять.

Рут нахмурилась. Если сейчас она спустится вниз, то наверняка не встретится со Стивеном.

Она села на постель и принялась ждать.

Ровно в семь часов Рут подхватила корзину, взяла сумку и вышла из комнаты.

«Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы мы снова увиделись!» – мысленно просила она.

Господь услышал ее молитву и на этот раз: уже в следующее мгновение она заметила его в самом низу лестницы. Сердце едва не выпрыгнуло из ее груди, и Рут испугалась.

Рядом с ним стоял Вулворт, они оба склонились над стопкой бумаг. Стивен был так погружен в созерцание документов, что, казалось, даже не услышал, когда с ним поздоровался владелец отеля.

Рут осторожно присела, развязала шнурок на ботинке, а затем медленно принялась зашнуровывать его заново. Может быть, если немного подождать, Вулворт отправится в столовую и…

В этот миг Стивен поднял взгляд.

Рут поспешно встала и неуверенно улыбнулась ему. Что, если у него не будет времени даже перекинуться с ней парой слов?

Однако тот уже в следующее мгновение взбежал вверх по лестнице.

– Рут! Как хорошо, что вы еще не ушли! Это просто счастливое совпадение, что я вас застал. А я-то уже стал опасаться, что пропустил вас! Портье ничего не мог мне сказать, и за завтраком вас не было… – затараторил он.

– А неужели вы уже позавтракали? – удивилась Рут.

– Конечно! Мистер Вулворт – early bird, то есть ранняя пташка, как говорим мы, американцы.

– Что ж, тогда…

Стивен откашлялся:

– Не знаю, как и сказать… Возможно, вам неудобно… – И он провел рукой по волосам, слегка взъерошив их.

Рут едва удержалась, чтобы не захихикать.

– Да?

– Дело в том, что сегодня утром у мистера Вулворта запланировано несколько встреч, на которых мне присутствовать не обязательно. И он был так любезен, что отпустил меня на полдня. Вот я и подумал, что, если вы согласитесь, я провожу вас домой! Вы ведь задержались в городе из-за меня.


Вместо того чтобы направиться в сторону вокзала, Рут выбрала дорогу, которая вела сначала в Штайнах, а затем в Лаушу. Стивен шел за ней, словно это было нечто само собой разумеющееся, словно и не существовало никакой железной дороги, соединяющей Зоннеберг и Лаушу.

«Четыре часа! Если идти не слишком быстро, возможно, даже четыре с половиной», – ликовала Рут, оставив позади последние дома Зоннеберга. Даже в самых смелых своих мечтах она не осмеливалась и представить, что Стивен будет сопровождать ее! Она с трудом удерживалась, чтобы не ущипнуть себя за руку. Похоже, с тех пор как она ушла из Лауши, счастье бежало за ней по пятам.

Небо в тот день было безоблачным и ясным, без единого облачка, даже белая дымка не висла на горизонте. И на фоне ясного неба растущие слева и справа от дороги хвойные леса на склонах гор казались почти черными. В голосе кукушки, раздававшемся откуда-то из крон деревьев, звучала какая-то тоскливая обреченность.

В воздухе витал аромат дикого тимьяна. Позже, когда станет еще теплее и солнце коснется верхушек деревьев, к нему прибавится еще и аромат шиповника, ошеломляющий и чувственный.

Даже Штайнах шумел в этот день как-то приглушенно, казалось, его воды скорее поглаживали каменное русло, нежели полировали его. Там, где в воздух обычно клочками поднимались освежающие брызги пены, сегодня тихо струился обычный ручей.

День будет жарким, это уж как пить дать.

Рут убрала со лба первую прядь, выбившуюся из прически. Но даже если придется идти по раскаленным углям, какая разница…

Говорили они немного, по крайней мере поначалу, хотя Рут лихорадочно пыталась подыскать тему для разговора. Вот только в голову решительно ничего не приходило. Почему он молчит? Неужели ему скучно в ее обществе? Или дорога слишком крутая? Или не надо было позволять ему нести корзину? В конце концов, он ведь не привык таскать на себе тяжести. Судя по тому, как он завязал ремни, Стивену это было в новинку. Рут покосилась на спутника и тут же расхохоталась.

– Что с вами, Стивен? Вы похожи на кота, который сумел незаметно подобраться к горшку со сметаной!

– Примерно так я себя и чувствую, – отозвался тот. – Что может быть лучше, чем шагать в такой день вместе с вами среди столь восхитительных красот? – Он задорно улыбнулся. – Сказать по правде, я готов обнять весь мир! Только не говорите, что вы чувствуете себя иначе.

– Если вы обнимете мир, то что же останется мне? – хитро поинтересовалась Рут.

Он остановился.

– Может быть… вы позволите подать вам руку? – нерешительно поинтересовался он, а когда Рут не ответила, он продолжал: – Дорога довольно каменистая. Еще, чего доброго, поскользнетесь!

– Очень мило с вашей стороны. – И она дрожащими пальцами ухватилась за него.

Их руки словно были созданы друг для друга. Ее рука легла в его ладонь, словно стекло, которое выдувала в формы Мари. Его большой палец то и дело с нежностью поглаживал тыльную сторону ее ладони.

Некоторое время они беседовали обо всем и ни о чем. Стивен спрашивал, как ей спалось в непривычной гостиничной обстановке. Есть ли название у этого небольшого поселения, что виднеется впереди? И как называются белые звездочки, которые так пышно цветут на лесной опушке?

– Это же самые обыкновенные маргаритки! – рассмеялась Рут. – Раньше, еще в детстве, мы с Мари собирали целую охапку, садились на лавку у нас за домом и плели себе веночки. – Она посмотрела на него. – А потом танцевали. Тогда мы были очень счастливы. Так, как могут быть счастливы только дети. А через несколько лет я буду плести такие веночки для Ванды.

Стивен снова остановился.

– Откуда же в вашем голосе столько грусти?

Рут тоже остановилась.

– Правда?

Взгляды их встретились, словно их притягивало магнитом.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Рут! – Его голос прозвучал хрипло.

«Возможно ли, что я уже люблю этого человека?» Этот вопрос стал неожиданностью даже для самой Рут.

– Почему? – прошептала она. – Ты ведь меня совсем не знаешь.

– Потому что мы, американцы, – неисправимые оптимисты! – Улыбка Стивена была дерзкой. Словно чтобы подбодрить ее, он слегка приподнял ее подбородок. – А ведь ничто не делает женщину столь прекрасной, как самая обыкновенная улыбка!

Мгновение миновало, но с тех пор они перешли на «ты».


Дальше они двинулись рука об руку. Когда впереди показались первые дома Штайнаха, Стивен решил, что они уже в Лауше. Рут рассмеялась и объяснила ему, что отсюда до ее деревни им идти еще столько же. О том, что дорога станет еще круче, молодая женщина умолчала – он и сам все поймет!

Вытирая пот со лба, Стивен удивлялся черному слою грязи, покрывавшему деревенские дома. Рут рассказала ему об угле и сланце, которые жители Штайнаха добывали из земли изо дня в день и за счет которых худо-бедно выживали.

– Поэтому угольная пыль оседает не только во всех щелях домов и на одежде людей, но и даже на их телах! Особенно в легких. – Она рассказала спутнику о Еве, в семье которой каждый год умирал кто-нибудь из малышей. – Как бы там ни было, я ужасно рада, что родилась в Лауше. Мари называет нашу деревушку стеклянным раем. Но мне кажется, что райского в ней немного.

– Оглядываясь вокруг, я, в принципе, готов согласиться с твоей сестрой, – отозвался Стивен, указывая на гору. – Такого природного великолепия я не видел на всем пути от Гамбурга и до Зоннеберга. Чего стоит один этот лес! Ели растут так густо, как мех на спине у черного медведя!

– Да, и когда не светит солнце, здесь так мрачно, словно ты на этой самой спине и оказался! Однако приходит зима, и понимаешь свою ошибку: на холоде замерзают руки, улицы до такой степени заносит снегом, что выбраться из деревни невозможно! Что касается снежного богатства, мы все предпочли бы стать немного победнее!

Стивен громко расхохотался:

– Кстати, ты знаешь, что ты совершенно необыкновенная?

Рут наморщила лоб.

– Ты не только красивая и умная, но еще и веселая! – заявил он таким тоном, словно сам до конца не мог это осознать.

После этого, вняв настойчивым просьбам девушки, он кое-что рассказал о своей семье. Родители его уехали из страны много лет назад, после того как отец и дядя решили открыть филиал семейного предприятия в Америке. Стивен и его сестры – всего их трое – родились в Америке. Рут была потрясена, когда узнала, что и Софи, и Эдна, и самая младшая – Джейн – работают на предприятии «Майлз Энтерпрайзис». Это при том, что они люди зажиточные…

Заметив ее удивление, он рассмеялся:

– Одно другого ведь не исключает! У нас, в Америке, женщины давно зарабатывают на жизнь сами! Софи возмутилась бы, если бы Пол, ее муж, запретил ей работать. И при этом они не нуждаются – Пол человек небедный.

Софи была единственной из сестер Стивена, которая уже вышла замуж.

– А кто же в таком случае занимается домом? И обоими детьми?

Стивен как раз рассказывал, что очень гордится своими племянниками-близнецами.

– Слуги, – отозвался он. – У Софи на это нет времени, она несколько часов в неделю помогает детям бедных переселенцев.

Ну и нравы в этой Америке! Рут покачала головой:

– Как же так вышло, что ты работаешь на чужого человека?

– Очень просто! – Он обернулся к спутнице. – Потому что нигде я не сумею научиться большему, чем под руководством Вулворта! Конечно, отец предполагает, что рано или поздно я вернусь в семейную фирму. Но в то же время мне очень повезло: я могу наблюдать за работой одновременно двух профессионалов своего дела и не теряю надежды, что однажды тоже стану хорошим бизнесменом.

Рут вздохнула:

– Все это так волнующе! Как подумаю о своей крохотной деревушке…

– Что за слова я слышу от предпринимательницы? – Глаза его сверкнули. – Вы ведь с сестрами – самые настоящие пионеры!

Рут недоверчиво покосилась на него.

– Да ты только посмотри! – не сдавался тот. – Вы заключили договор с крупнейшей торговой сетью Америки… Вы сами себе хозяева, работаете в отрасли, куда прежде допускались только мужчины, – вот это я называю настоящим предпринимательством! Поверь мне, этот путь ведет к весьма многообещающему будущему.

Рут мысленно вернулась домой, где в постели лежала униженная и обесчещенная Иоганна. Где Мари надеялась продать хотя бы один-единственный шар. Где будет расти ее дочь – без отца, без братьев и сестер. Она снова взяла Стивена за руку, на которой тот загибал пальцы, перечисляя ее «прогрессивные» достижения. Рут с тоской улыбнулась.

– Если бы я могла разделить твою уверенность! Но то, что ты называешь духом предпринимательства, родилось из самой настоящей нужды.

Она походя сорвала едва распустившийся бутон с куста шиповника, с тоской втянула в себя его почти не ощутимый аромат, а затем снова подняла глаза.

– Раньше, когда я была еще совсем юной девушкой, я тоже радовалась каждому новому дню. «Что он принесет мне?» – спрашивала я себя, стоило мне открыть глаза. Каждое утро я вставала с уверенностью, что день будет полон приятных сюрпризов. Я не хотела думать о том, что в жизни есть и темные стороны. А отец еще и поддерживал во мне эту уверенность, поскольку желал, чтобы у меня было все самое лучшее. И у моих сестер, конечно же, тоже. – Рут с грустным видом пожала плечами. – Жаль, что я не могу вернуть эту свою веру!

19

– Что ты сделала?

Глаза у Иоганны едва не вывалились из орбит. Старшая сестра озадаченно уставилась на лист бумаги, который протянула ей Рут.

– Я сходила в Зоннеберг и показала мистеру Вулворту шары Мари, – повторила Рут. Ванда радостно агукала у нее на руках.

Мари улыбалась еще шире, чем Рут, и даже подпрыгивала на месте, словно маленький ребенок.

– Ты все еще не поняла, что произошло? Этот американец хочет купить у нас шесть тысяч шаров. Шесть тысяч! – Мари захихикала. – Я сама не верю нашему счастью! – Она вырвала договор из рук у Иоганны. – Но вот, здесь это написано черным по белому!

Внезапно Иоганне стало очень стыдно. Она целыми днями лежала в постели, как будто страдала от ужасной болезни. Бередила собственные раны, словно плакса какая-то. А за окнами дома жизнь вертелась, как карусель на ярмарке!

Рут была у Вулворта? У того самого Вулворта? Договор на шесть тысяч шаров?

– А я-то, курица, думала, что ты встречаешься с Томасом! – Сказав это, она показалась себе еще более глупой, чем прежде. – Вот почему ты не пошла сегодня на работу! – обратилась она к Мари. – Ты ждала Рут, новостей от нее!

Рут и Мари многозначительно переглянулись. Обеих девушек распирало от гордости.

Иоганна посмотрела на Рут, словно видела ее впервые в жизни.

– И ты не побоялась! – Она спустила обе ноги с кровати, и от резкого движения у нее сразу же закружилась голова. – Честно говоря, не знаю, решилась бы я на нечто подобное?

– А ведь из нас троих ты – самая деловая! – Рут глядела на сестру с нескрываемой гордостью.

Встав на ноги, Иоганна не знала, плакать ей или смеяться. Рут и Мари стояли в дверях и смотрели на нее так, словно ожидали, что старшая сестра вот-вот снова заберется под одеяло.

Ее сестры! Штайнманн!

– Не беспокойтесь, снова прятаться в постели я не собираюсь, – заверила Иоганна обеих, доставая из шкафа платье. – Если наше бабское предприятие заработает, то с ленью будет покончено!

Шумный вздох облегчения, вырвавшийся у Рут и Мари, был слышен, наверное, даже у соседей.


Вскоре к ним зашел Петер – Мари еще вчера посвятила его в их планы. Увидев Иоганну внизу, на кухне, он понял, что у Рут все получилось.

Иоганна занималась приготовлением ужина, словно это было в порядке вещей, а Рут пришлось тем временем подробно объяснить всем, как она узнала у болтливого фотографа, где остановился американец. Они с изумлением слушали рассказ Рут о том, как она с помощью горничной пробралась в комнату Вулворта. Хлеб и сыр лежали на столе, ведь разве можно думать о еде в такой день! Когда же Рут рассказывала о том, как Вулворт брал каждый шар, оценивая его, Мари не сводила с сестры взгляда и ловила каждое ее слово.

– Он был в восторге, точно говорю! Уж можешь мне поверить, – сказала Рут, обращаясь к ней.

Иоганна взяла в руки договор. Прочитав его несколько раз, она нахмурилась. Конечно, все сразу же заметили ее подозрительный взгляд.

– Видишь, всегда можно найти, к чему придраться, – колко заявила Рут, обращаясь к Мари. – Можно узнать, что тебе не нравится?

– Ничего, ничего! Все отлично! – Иоганна подняла обе руки, словно защищаясь. – Конечно, срок поставки очень короткий, но с этим уже ничего не поделаешь. И цена хорошая. И ты позаботилась о том, чтобы мы доставили товар только до Зоннеберга, – это разумно.

Рут немного расслабилась.

– Но? – недоверчиво переспросила она.

Иоганна беспомощно улыбнулась:

– Мне лишь неясно, где мы возьмем без задатка деньги на шесть тысяч заготовок, упаковочный материал и газ.


В тот вечер им нужно было обсудить тысячи вопросов. На некоторые они могли ответить сами, с некоторыми помог Петер. То, что не прояснилось и после этого, сестры решили отложить на потом.

Была уже глубокая ночь, а на улице гремела гроза, когда они наконец составили план действий.

Сестры с благодарностью приняли предложение Петера одолжить им денег на покупку заготовок, однако немало удивились, узнав, что у него есть такие сбережения.

Кроме того, Петер сказал, что будет приносить им заготовки с завода – постепенно, небольшими партиями. Он предложил и помочь выдувать стекло, но Мари отказалась. Она желала непременно справиться самостоятельно, для нее это было вопросом чести. Она привыкла сидеть за работой до поздней ночи и без колебаний была готова браться за заказ. Девушке было безразлично, что для нее грядут тяжелые времена. Рут и Иоганна намеревались разрисовывать шары по эскизам Мари, а затем упаковывать. От работы у Вильгельма Хаймера Мари пока что отказываться не хотела – в конце концов, это было дело верное!

В то время как женщины выступали за то, чтобы пока что держать свои намерения в тайне, Петер заявил, что, скорее всего, это окажется невозможным. Люди на заводе начнут задаваться вопросом, зачем изготовителю стеклянных глаз вдруг понадобились сотни заготовок. Тот же вопрос задаст Иоганне коробочник Фриц, когда она закажет у него упаковочный материал.

Петер переводил взгляд с одной сестры на другую:

– Но почему вы хотите продолжать скрываться? Таким заказом ведь можно только гордиться!

Мари печально посмотрела на него:

– Да, конечно. Но как ты думаешь, что скажут мужчины, когда узнают… – Она осеклась и поморщилась. А потом улыбнулась. – В принципе, Петер прав. Теперь скрываться уже поздно!

Иоганна кивнула:

– Придется Лауше привыкать к нашему бабскому предприятию. Конечно, нам станут завидовать. И некоторые обидятся на нас из-за этого заказа. Но бояться нам нельзя, – заявила Иоганна, обращаясь к Рут. – Эй, ты меня вообще слушаешь?

Рут вздрогнула:

– Я… прости, что ты сказала?

Иоганна лишь с улыбкой покачала головой:

– Думаю, мысленно ты где-то в Зоннеберге!

Рут тоже улыбнулась и посмотрела в окно, в которое хлестал дождь.

– Ты даже не представляешь, до какой степени ты права.

20

Теперь, когда Иоганна очнулась от оцепенения, она снова взяла бразды правления в свои руки. Ни Мари, ни Рут ничего не имели против того, чтобы она договорилась с коробочником Фрицем о цене на упаковочные материалы. Не преминула девушка и съездить в Зоннеберг, чтобы купить белую эмалевую краску, проволоку и другие предметы, необходимые для изготовления шаров Мари. Когда дело дошло до выдувания стекла, она захотела организовать даже это.

– Почему бы тебе не начать с шаров, разрисовывать которые легче всего? – предложила она Мари. – Пока мы с Рут будем их расписывать, ты будешь делать новые.

Чаще всего Рут и Мари с Иоганной не спорили – эта Иоганна нравилась им гораздо больше, чем та, которая целыми днями валялась в постели и ничего не делала. Возражали они, только если она начинала слишком уж зарываться. И тогда Иоганна действительно на некоторое время унималась и оставляла обеих сестер в покое, позволяя им заниматься своей работой.

Скрывать от жителей Лауши происходящее в доме сестер Штайнманн удавалось недолго. Там до поздней ночи горел свет, некоторые даже задавались вопросом, спят ли вообще сестры. И кажется им или за закрытыми ставнями действительно виден предательский отблеск газового пламени? Вскоре у порога стали появляться соседи, которые под любым предлогом пытались войти в дом. Одна женщина хотела занять муки, дру