Book: Оберег волхвов



Оберег волхвов

Александра Девиль

Оберег волхвов

Магия истории

Александра Девиль известна читателям как автор историко-приключенческих романов «Перстень Дарины» и «Изумрудное сердце». Поклонникам этого увлекательного и познавательного жанра, без сомнения, будет интересно узнать больше о писательнице и ее произведениях. Предлагаем вашему вниманию фрагмент беседы Александры Девиль с известным журналистом, членом Всемирной Ассоциации русской прессы Леонидом Гамольским.


— Александра, я знаю, что раньше вы занимались наукой. Мы привыкли к тому, что если научные работники приходят в литературу, то, как правило, публикуют документальные, научно-популярные опусы, мемуары. Но откуда у вас такой интерес к художественной прозе, истории, психологии?

— Склонность к творческим занятиям сопровождала меня всегда. Со школьных лет я увлекалась театром, кинематографом, поэзией, немного рисовала. На праздничных вечерах была и сочинителем, и режиссером. В голове постоянно складывались интересные сюжеты. Потом накопленный багаж знаний и наблюдений за человеческими характерами потребовал своего выражения в какой-то определенной форме. Так начались мои литературные опыты. Что же касается истории… В детстве и юности моими любимыми книгами были романы А. Дюма, М. Дрюона, В. Скотта, А. и С. Голон, Генрика Сенкевича. А первой искусствоведческой книгой, которую я прочла еще ребенком, было «Искусство итальянского Возрождения». С тех пор я полюбила романтический колорит прошлых веков, почувствовала магию истории.

— Роман «Оберег волхвов» — о Руси XII века. Почему вас увлекла эта тема?

— Мне давно хотелось написать о восточнославянском Средневековье в традициях западноевропейского историко-приключенческого романа — т. е. уделяя основное внимание не идеологии и политологии, а чувствам и отношениям людей, духовной и материальной культуре того времени, романтике путешествий и приключений.

«Оберег волхвов» перенесет читателя в древний Киев, приднепровские степи, Монастырский остров (на Днепре перед порогами), Крым, Византию. На фоне этих знакомых и незнакомых мест разворачивается драма трудной любви героев, разлученных коварными интригами, несчастливым стечением обстоятельств и собственной гордостью. Действие романа происходит в начале XII века. Киевская Русь, ослабленная после княжеских междоусобиц на рубеже веков, вновь достигает единства и могущества при Владимире Мономахе. Библиотеки (впоследствии почти все они погибли во времена татаро-монгольского нашествия), великолепные храмы, иконы и мозаики, школы при монастырях, в том числе и женские, — все это свидетельствовало о достойном месте средневековой Руси домонгольского периода среди европейских стран. А еще именно на Руси, с ее опасными и длинными дорогами, появился отмеченный многими историками особый тип купцов-воинов — грамотных, смелых путешественников, благодаря которым поддерживались мирные связи между странами и народами. Таков главный герой романа Дмитрий.

— И все же описание «седой древности» в романе — далеко не главное. В «Обереге волхвов» открывается целый мир разнообразных чувств и характеров, вполне узнаваемых, несмотря на столетия, которые отделяют нас от героев романа.

— Неудивительно, что они узнаваемы. Время меняет лишь антураж, а душа человека и ныне живет теми же чувствами, страстями, что и десять веков назад.

— Александра, я знаю, что ваша жизнь была далеко не безоблачна, вам пришлось пережить потери близких людей, тяжелую болезнь. И, несмотря на это, в ваших произведениях нет мрачности, они несут жизнеутверждающую, светлую энергетику, даже когда вы пишете о весьма драматичных событиях…

— Творчество помогло мне выжить, найти внутреннюю опору, и я дала себе слово: буду писать так, чтобы душа читателя не погружалась в мрачные бездны пессимизма, а наполнялась верой в красоту, в возможности человека. Я считаю, что искусство должно дарить надежду и любовь к жизни.

— В своих книгах вам удается популяризировать и романтизировать восточнославянскую историю. Ваш следующий роман тоже будет посвящен этой тематике?

— В следующем романе читатели встретятся с героями «Оберега волхвов» спустя 35 лет, во времена княжеских междоусобиц на Руси и Крестовых походов в Западной Европе. Главной героиней становится Мария, младшая дочь Анны и Дмитрия. Среди персонажей романа — внук Мономаха Изяслав Мстиславич, французский король Людовик VII, королева Элеонора Аквитанская, известные трубадуры и церковные деятели.

— Меня, как читателя, ваши романы привлекают еще и тем, что они весьма актуальны, поскольку исследуют становление человеческой личности в условиях переломного времени. Наше время тоже можно назвать переломным. Что бы вы хотели пожелать своим читателям?

— Душевных сил и веры в лучшее, несмотря ни на что. А еще желаю, чтобы каждый человек смог реализовать возможности, данные ему природой. Свой путь нужно пройти, даже если на его поиски понадобятся большие усилия, затраты и время.

Глава первая

Происшествие на рыночной площади

Весна 1112 года оказалась неудачной для богатого киевского боярина Тимофея Раменского. Умерла его свояченица игуменья Евдокия, воспитавшая Анну, дочь Тимофея от первого брака. В своем доме боярин все сильнее стал ощущать что-то недоброе, и эти предчувствия угнетали ему душу. А в довершение к домашним неладам объявился именно в его владениях беглый разбойник Быкодер — жестокий и хитрый убийца. Особенно страшный вред нанес Быкодер Раменью[1] — отчине боярина Тимофея, что находилась к северо-западу от Киева, на землях, отвоеванных у дремучих древлянских лесов. Разбойник жег избы в раменских селениях, с небывалой жестокостью убивал одиноких путников, а девушек и молодых женщин подстерегал и утаскивал в свою лесную берлогу, где ожидал их ужасный конец. И хотя действовал Быкодер один, без шайки, — никто не мог выследить и поймать душегуба. Люди уже стали считать его дьяволом, антихристом. А старики, не забывшие еще древних богов и волхвов, шептали, что это Перун мстит киевской земле за свое поругание. Напуганные страшными рассказами о разбойнике, жители Раменья начали покидать свои села и слободки, уходя под защиту городских стен. Кровожадный и неуловимый злодей путал их не меньше, чем голод или набеги половцев.

Боярин Тимофей стал опасаться, что скоро его тиунам[2]не с кого будет собирать дань в Раменье, да и сами они не осмелятся туда поехать. И тогда, посоветовавшись с великим князем, боярин объявил награду за поимку разбойника.

В ту пору на Руси великим князем был Святополк-Михаил, занявший некогда Киевский престол благодаря великодушию своего двоюродного брата Владимира Мономаха. Мономах, этот князь-воин, любимый народом защитник Руси от кочевников, мог бы стать великим князем после смерти своего отца Всеволода Ярославича, но уступил престол Святополку, сыну Изяслава, со словами: «Отец его был старее и княжил в столице прежде моего отца; не хочу кровопролития и войны междоусобной».

Князь Святополк был благосклонен к боярину Раменскому и пообещал ему, что заставит других бояр и купцов войти в долю с Тимофеем, потому что ведь и в их владения мог забраться нелюдь-Быкодер.

Но то, что пугало людей в глухих лесах и отдаленных селениях, казалось не таким уж страшным среди бойкого киевского торжища на Подоле[3]. Здесь было, как всегда, пестро и многолюдно. Подворья иноземных купцов, лавки менял и мастерские ремесленников располагались рядом, а потому торговая площадь радовала глаз разнообразием товаров и одежд. Здесь каждый был занят своим делом: кто куплей- продажей, а кто — наблюдениями и расспросами. Немало было и таких, которые попрошайничали или высматривали, где что плохо лежит. Были и хвастуны, пришедшие на площадь лишь затем, чтобы покрасоваться, себя показать. Были и угрюмые, оборванные рабы. Всякие люди приходили на торжище и разговоры вели самые разные. Но о Быкодере не так уж много говорили. А иные гридни[4], княжие отроки[5] и молодые купцы вообще посмеивались, считая, что Быкодер — выдумка темных древлянских смердов[6], что-то вроде очередной сказки о Соловье-разбойнике или Идолище поганом.

Трудно было чем-то удивить бойких завсегдатаев рыночной площади. И все же появление некоего лица вызвало интерес у многих. Не обращая внимания на удивленные возгласы зевак, к торговым рядам медленно и важно приближался молодой красавец в одежде из бархата и царьградского шелка, в сафьяновых сапогах с позолоченными шпорами. Его дорогой красный плащ был небрежно откинут назад, дабы не скрывать расшитые золотыми нитями оплечья. Парчовая шапка с собольей оторочкой, лихо заломленная на одно ухо, непонятно каким чудом удерживалась на русых кудрях. На груди его красовалась тяжелая золотая цепь, на пальцах и на рукояти сабли сверкали самоцветы. Рядом с роскошным щеголем вышагивали два спутника, одетые как княжие отроки. Один из них нес расшитую шелком суму — очевидно, для покупки дорогих товаров. Другой же с важным видом держал над головой своего господина диковинный и очень модный предмет, который иноземцы называли «парасоль», а местные жители — «подсолнучник». Это сооружение защищало белое лицо господина от ранних и уже довольно жгучих лучей майского солнца.

Женщины и девушки всех сословий — кто открыто, а кто украдкой — провожали глазами нарядного красавца.

В числе прочих смотрела на него не отрываясь и Надежда — дочь искуснейшего в Киеве гончара Вышаты. Она торговала в посудных рядах изделиями своего отца, к которым и сама прикладывала руку, ибо от природы был у нее талант рисовальщицы. Во многом благодаря ее росписям горшки и кувшины Вышаты шли нарасхват. Гончар был человеком строгим и дочь свою на торжище старался не пускать. Обычно Надежда помогала отцу в мастерской или управлялась по дому, а продажей посуды занималась жена гончара да кто- нибудь из его подмастерьев. Но сейчас заболела младшая дочь Вышаты, а потому жена осталась дома.

Надежде пришла помогать ее подруга Варвара. Эти девушки составляли в своем роде заметную пару. Надежда была на редкость красива, но при этом излишне скромна и ненаходчива в разговоре. Варвара же, дочь корчмаря, была, напротив, девицей бойкой и острой на язык и, хотя красотой не отличалась, могла привлечь кокетливым и веселым нравом. Девушкам помогал Ореша — молодой подмастерье гончара.

Тут же крутились еще два парня. Это были завсегдатаи рынка Юрята и Гнездило. Они занимались доставкой товаров в дома бояр и знатных горожан и любили прихвастнуть своими знакомствами и осведомленностью. Привлеченные красотой Надежды и бойкостью Варвары, молодые люди набивались к ним в добровольные помощники.

Появление на площади неизвестного красавца заметила вначале Надежда, потом — Варвара, которая тут же и высказалась по этому поводу:

— Глядите, какой князь! Ну, прямо Чурила Пленкович![7]Интересно, откуда прибыл?

Юрята и Гнездило тут же повернулись взглянуть на примечательную фигуру.

— А ведь и правда — князь, — сообщил Юрята. — Только без княжества. И даже без удела. Один блеск да гордыня.

— Как же может быть князь без удела? — не поверила Варвара.

— А он вроде как блуждающий князь, — засмеялся Юрята. — То там, то сям пытается сесть. После смерти его отца все перешло к брату, а этот молодец без земли остался.

— Что ж, уделы теперь дробятся, — заметил Гнездило. — И если этот княжич с родней отца не поладил, то и неудивительно, что стал безземельным.

— Разодет он так, наверное, в долг. Но долги вернет из дядюшкиного наследства. У него со стороны матери есть богатый дядюшка боярин где-то поближе к Теребовлю, — сообщил Юрята.

— И откуда ты все знаешь? — удивилась Варвара.

— А ты разве забыла, что я поставляю товары в дома к знатным людям? Среди прочих и боярину Тимофею Раменскому. Так вот, этот князь — зовут его Глеб — остановился в доме у боярина Тимофея. И знаете почему? Поговаривают, что боярин имеет на него виды как на жениха своей дочери.

— Боярышни Анны? — встрепенулась Надежда. — Той самой, которой никто в Киеве не видел?

— Ну да, той самой, что с малолетства живет в монастыре у тетки. Говорят, она слабоумная и к тому же больно неказистая, рябая.

— Что с того. Зато она боярышня и с богатым приданым, — вздохнула Надежда. — Ей и за такого князя можно…

— А тебе он уже понравился, что ли? — ревниво спросил Юрята и приосанился, вытянувшись во весь свой невеликий рост. — Ишь, засмотрелась…

— А почему бы нам и не засмотреться на такого красавца? — задиристо спросила Варвара. — На тебя, что ль, смотреть, коротыш, или вот на Гнездилку рыжего?

— Красавица отыскалась, — проворчал Юрята. — А на этого князя глаз положили и поважнее вас. Не удивлюсь, если его у боярышни Анны отобьют.

— Кто же? — в один голос спросили Варвара и Надежда.

— А падчерица боярина Тимофея. Та самая Берислава-Устинья.

— Дочка Завиды?

— Да. Дочка ее от первого мужа. Красотка известная.

— И, говорят, такая же ведьма, как мать, — добавил Гнездило. — Тоже и в колдовстве ведает, и в зельях приворотных, и во всяких заговорах.

— Ну, значит, сведет она с ума этого князя, а от боярышни Анны его отвадит, — подвела итог Варвара.

Увлеченные разговором, девушки не обращали внимания на покупателей, предоставив взлохмаченному Ореше самому заниматься торговлей. И только звон разбитого горшка, что выскользнул из рук суетливого подмастерья, заставил их наконец вернуться к посуде. Звон привлек внимание и приезжего красавца. Посмотрев в сторону посудного ряда, князь Глеб сразу заметил хорошенькое личико Надежды. В несколько шагов он приблизился к ней, окинул ее с ног до головы оценивающим взглядом. Девушка была невысокого роста, но стройная и ладная. Густые темно-русые волосы ее, перехваченные алой лентой, подчеркивали белизну гладкой кожи. Смутившись под пристальным взглядом князя, она опустила свои большие ореховые глаза и залилась румянцем, отчего стала еще привлекательней.

— А вот и главное украшение этой площади, — сказал Глеб, опершись локтем о поставец с посудой и приблизив свое лицо к лицу Надежды. — В разных землях я бывал и могу сказать точно: такую красавицу, как ты, редко повстречаешь. Как зовут тебя, царевна? Чья ты дочь?

— Я не царевна, а дочь простого гончара, — ответила девушка, решившись наконец поднять на него глаза.

— Ну уж не простого, — вмешалась Варвара. — Отец Надежды — Вышата, лучший гончар в Киеве.

— Значит, тебя зовут Надеждой? Хорошее имя. Но, по- моему, тебе больше подходит Ясноцвета.

Заигрывания князя с Надеждой не остались незамеченными. Многие с любопытством наблюдали сценку у посудного ряда. Кто-то уже отправился в мастерскую Вышаты, чтобы сообщить ему о таком внимании к его дочери.

Заметили князя и двое людей — мужчина и женщина, — только что пришедшие на площадь. Женщина, на вид лет сорока, высокая и худая, с благородной осанкой, была одета в очень строгую темную одежду. На ее бледном лице, еще сохранившем былую красоту, угадывалась печать пережитых страданий; горечь таилась в глубине миндалевидных черных глаз. Мало кто теперь узнавал эту рано увядшую красавицу. А между тем она была правнучкой Владимира Святого, внучкой Ярослава Мудрого, дочерью ученого князя Всеволода, сестрой князя-воина Владимира Мономаха, женой — а теперь уже вдовой — германского императора Генриха IV. Княжна Евпраксия Всеволодовна, она же императрица Праксед-Адельгейда, давно уже вела уединенную жизнь в одном из киевских монастырей и на люди показывалась редко. В этот день она лишь затем пришла на торговую площадь, чтобы помочь молодому художнику Феофану купить краски у иноземных купцов. Евпраксия много повидала во время горестных скитаний по Европе, а от отца своего, князя Всеволода, унаследовала способности к языкам. Потому и не было у монастырских иконописцев и книжников лучшего советчика, чем эта некогда знатная, а теперь всеми забытая женщина.

Феофан, спутник Евпраксии, учился своему мастерству у греческих художников и украсил рисунками множество книг, а теперь расписывал церковь при монастыре, где жила Евпраксия. Бог дал ему талант, но не отпустил даже крупицы внешней привлекательности. Феофан был некрасив до безобразия и к тому же горбат. Правда, горб он получил не в раннем возрасте, а потому не был, как большинство горбунов, маленького роста, а скорее — среднего.

Евпраксия и Феофан знали Надежду: она иногда приносила посуду в монастырь. Слышали они и о Глебе, а Евпраксия даже была с ним знакома несколько лет назад.

— Не нравится мне, что он эту девочку смущает, — пробормотала она как бы про себя. — Надежда совсем еще ребенок, а Глеб…

Феофану это тем более не нравилось — он ведь тайно и без всякой надежды на взаимность был влюблен в молоденькую дочь гончара. Теперь Феофан угрюмо молчал, не сводя пристального взгляда с князя и девушки.



Появился гончар Вышата и стал сурово выговаривать дочери:

— Я тебя послал посудой торговать, а не с приезжими молодцами любезничать! Негоже честной девушке так себя вести.

— Но что я сделала? — растерялась Надежда. — Я же не виновата…

— Зачем ты дочь свою ругаешь, гончар? — вступился за нее Глеб. — Это я к ней подошел и на разговор ее вызвал.

— Ты, я слыхал, — князь? — обратился к нему Вышата. — А моя дочь — не княжна и не боярышня. О чем тебе с ней толковать? Хочешь посуду купить — покупай, но голову девушке не кружи. А ты, дочка, сама должна понимать, что князь тебе не ровня. Доброе имя легко потерять, если вести себя без оглядки. Иди домой, Надежда, тут тебе не место.

Девушка вздохнула и, украдкой оглянувшись на Глеба, пошла с площади. После ее ухода князь сразу же потерял интерес к гончарным изделиям и, повернувшись спиной к Вышате, удалился прочь. Через несколько шагов он столкнулся с Евпраксией и Феофаном.

— Вижу, сударь мой, ты привычек своих не поменял, — сурово сказала Евпраксия, преграждая ему путь. — Все так же любишь хвост распускать, словно райская птица павлин. Да только вот что я тебе скажу: ищи ягоды на своем поле, а невинную душу не тронь.

Глеб не сразу узнал в строгой монахине дочь великого князя. Несколько мгновений он изумленно всматривался в ее черты, а потом воскликнул:

— Ты ли это, Евпраксия Всеволодовна?! А я уж года два назад слышал, что ты умерла.

— Да, появлялись такие слухи, когда я ходила к святым местам. Но я умерла только для мирской жизни. Люди обо мне почти забыли, зато Господь наконец вспомнил.

— Так ты теперь уединилась в монастыре и замаливаешь свои грехи? — усмехнулся князь.

Евпраксия не обратила внимания на его насмешку и все так же сурово сказала:

— Кто в чем грешен — о том Богу судить. А ты, сударь, уходи от греха подальше и не смей искушать эту девочку, Надежду, иначе я всем расскажу, какой ты хвастун и распутник.

— Не тебе, сударыня, меня упрекать! — воскликнул Глеб, молодцевато подбоченясь. — Распутником меня называешь, а сама-то ты кто? Уж так прославилась повсюду, что даже скоморохи о тебе поют. И не только у нас. Я недавно ездил с посольством в Германию. Там до сих пор не утихли слухи о твоих приключениях. Да и в Польше и в Чехии был я наслышан…

— А я была наслышана, как ты из Германии с позором бежал, — перебила его Евпраксия. — Поспорил там с одним офицером, а когда он тебя на поединок вызвал, ты струсил и ночью сбежал из Регенсбурга. Да еще все деньги с собой прихватил, так что люди твои там нищими остались, пришлось им едва ли не побираться.

— Это все наветы! Не струсил я и не сбежал! Мне пришлось срочно уехать, потому что за мной прибыл гонец от нашего князя.

— Нет, именно сбежал! С толмачом и двумя крепкими дружинниками для охраны. И какой бы это князь за тобой гонцов посылал? Разве что княгиня или боярыня…

— Лучше молчи, а не то скажу, какая ты…

Бранное слово готово было сорваться с уст князя, — но вдруг вперед стрелой вылетел Феофан и кинулся на спорщика. Однако ударить не успел: Глеб отклонился в сторону, а потом с силой оттолкнул художника от себя. Тут же один из спутников князя быстрым ударом повалил Феофана на землю.

Евпраксия с гневным восклицанием бросилась между Феофаном и Глебом, но князь грубо отстранил ее и снова замахнулся на едва поднявшегося художника.

Однако руку Глеба, уже занесенную для удара, кто-то крепко схватил и дернул назад. Глеб, с трудом удержав равновесие, оглянулся и тут же услышал насмешливый голос:

— Не много чести — сражаться с женщинами да с художниками! Хочешь показать свою удаль — выбирай воина!

В первую секунду Глеб схватился было за саблю, но, рассмотрев своего противника, предпочел не доводить дело до драки, а ограничился словами:

— С воином княжеского рода я бы сразился, но с таким безродным купчишкой, как ты, — не соизволю!

— Да ведь и ты не бог весть какой князь! Десятая вода на киселе. Но не в родовитости дело. У князя доблесть должна быть княжеская. А я тебя еще с похода на Дон[8] запомнил. Ты был храбрым, только когда стоял позади воинов и отдавал команды. Но и команды твои были неверны.

— Не тебе меня учить, голодранец!

— Голодранец? Нет, врешь; я был богатым купцом, да деньги свои потратил, чтобы выкупить друзей из плена. И раз уж я тебя помню, то и ты меня не забыл.

Рыночные зеваки уже со всех сторон обступили спорщиков. Противником Глеба был молодой мужчина высокого роста и крепкого телосложения, черноволосый, смуглый, с горящими черными глазами. Одет он был просто и, пожалуй, бедно, но от этого его облик не становился менее значительным и не проигрывал даже рядом с роскошно наряженным князем. Несколько мгновений противники меряли друг друга взглядами, а потом Глеб с неприязнью заявил:

— Припоминаю. Ты — известный своей дерзостью Дмитрий Клинец, торгаш и бродяга. К тому же сын половчанки.

— Да. Ну и что? Моя мать была крещеной половчанкой. Многие знатные люди женились на половецких красавицах. Случалось, что и великие князья. Вот и у Святополка женой была дочь Тугоркана. Может, ты и великого князя будешь этим упрекать?

— Не стану я с тобой препираться. Лучше уйди с дороги.

— А не уйду — что тогда? — насмешливо спросил Дмитрий, уперев руки в бока и заслоняя князю путь. — Может, я хочу, чтобы ты извинился перед этой достойной женщиной. — Он кивнул в сторону Евпраксии.


Тем временем княжие отроки, увидев, какой оборот принимает дело, передали вещи прислужнику, а сами стали по обе стороны от своего господина и положили руки на оружие.

— Уходи, не то хуже будет, — угрожающе произнес Глеб.

Дмитрий засмеялся, сверкнув белыми зубами на смуглом лице, и окинул собеседника пронизывающим, дерзким взглядом. Половецкая кровь сказалась в нем лишь смоляной окраской волос и бронзовым оттенком кожи, но не сделала его глаза раскосыми, а скулы — широкими. Правильные черты лица, разрез крупных глаз и легкую волнистость волос он унаследовал по отцовской линии, — а отец его был коренной русич.

Видя, что противник не отступает, и не желая выглядеть проигравшим в глазах толпы, Глеб кивнул своим спутникам и, сделав пару шагов назад, обнажил драгоценную саблю. Тотчас отроки подскочили к Дмитрию с двух сторон и схватили его за руки. Резко развернувшись и встряхнув плечами, он освободился от них и вытащил свой меч из ножен. Тут и отроки взялись за оружие.

— Так ты на поединок меня вызываешь или хочешь, чтоб я сразу с троими сразился? — насмешливо спросил Дмитрий.

— Я ведь уже сказал, что мне с тобой драться не по чину, — процедил сквозь зубы князь. — Но если хочешь — выставлю против тебя поединщика.

— Согласен сразу с двумя твоими отроками драться, да еще и с тобой в придачу, если ты попросишь прощения у этой женщины.

— Что ж, она знатная государыня, у нее не зазорно прощения попросить. — Глеб, усмехаясь, кивнул в сторону Евпраксии.

Любопытная толпа расступилась, освобождая место для драки. Дмитрий быстро приготовился к бою, легко отражая нападки не слишком умелых, но ретивых вояк, да при этом приговаривая с усмешкой:

— Неудобно мне с такими воробьями сражаться. Становись рядом с ними, князь! Интересно будет узнать, у тебя эта сабля для украшения или еще и для дела годится? Ишь, как самоцветы на ней сверкают!

Насмешки Дмитрия и дурашливые выкрики из толпы раздражали Глеба. Он кусал губы от досады, но не знал, как поступить. Наконец Дмитрию надоело играть с неопытными юнцами, и он выбил саблю у одного, потом у другого и поочередно шлепнул их по бокам плоской стороной меча. Пристыженные парни угрюмо поплелись прочь, а Дмитрий обратился к Глебу:

— Вояки твои хоть и неумелые, а все же храбрее тебя. Жаль, что у такого господина они воинскому делу и не научатся. Зато усвоят, что можно нападать втроем на одного.

— Если бы ты пришел сюда не один, а со своими людьми, так тоже бы их на помощь призвал, — возразил Глеб, все еще не решаясь ни спрятать оружие, ни пустить его в ход. — Я не виноват, что у такого голодранца, как ты, нет ни слуг, ни дружинников.

— Думаешь, я один здесь хожу? — усмехнулся Дмитрий. — Ошибаешься. Мои друзья все время недалеко стояли, да только не стали мне мешать. Ведь зазорно было бы нам втроем драться с такими воинами, как ты и твои слуги.

К Дмитрию неторопливо приблизились два его друга: белокурый здоровяк Шумило родом из Новгорода и смуглый худощавый Никифор — грек по происхождению.

— Это, должно быть, те самые дружки, которых ты у половцев из плена выкупил? — язвительным тоном спросил Глеб. — Дорого же они тебе обошлись.

— А дружба вообще дорогого стоит, — заявил Дмитрий. — Еще князь Владимир говаривал: «Серебром и златом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и злато».

— А вот ты, князь, все хочешь иметь, не расплачиваясь, — обратился к Глебу Шумило. — Слышал я, как ты придумывал закупам[9] всякие провинности, чтобы обращать их в рабство. Так бесплатно себе холопов и понабрал. Недаром же на Новгородском вече против тебя столько люду кричало.

— Не было такого! — вскинулся Глеб. — Да и кто тебе поверит? Ты ведь Шумило-гусляр, площадной скоморох.

— На гуслях играю, но не скоморох, — возразил Шумило, хмуря брови. — Я из плотницкой семьи, и тебе это известно. Разве не ты заказывал повозку моему отцу, когда живал в Новгороде?

— Да ты и не плотник вовсе, а так, перекати-поле, — с натянутой улыбкой заявил князь, перебегая глазами с Дмитрия на Шумилу и обратно. — Развлекай тут своих дружков, а мне с вами говорить — только честь свою ронять.

Князь повернулся и с важным видом, хотя довольно поспешно, двинулся прочь, рассекая толпу.

— Честь ронять! — усмехнулся ему вслед Шумило. — Нельзя уронить то, чего не имеешь.

Подскочил вездесущий Юрята и, кивнув в сторону Глеба, сказал:

— Наверное, пошел в дом к боярину Тимофею Раменскому. А уж там его Берислава утешит.

— Что за боярин Раменский? — спросил Дмитрий. — Не тот ли, который награду за Быкодера установил?

— Он самый, — подтвердил Юрята. — Его отчина сильно пострадала от Быкодера.

— А Глеб ему кем приходится?

— Он у боярина Тимофея вроде как будущий зять принят. Только непонятно, кто станет его невестой — дочка боярина Анна или его падчерица Берислава-Устинья.

— А этот боярин у князя Святополка в любимцах? — спросил Дмитрий.

— Говорят, не столько он, сколько его жена Завида.

Тут Никифор не без сарказма заметил:

— О, если бы этот боярин жил в Константинополе, так наверняка высоко бы поднялся по пресловутой лестнице, о которой неверные жены говорят: «С нашей помощью вы даже против своей воли взойдете на все семьдесят две ступени»[10].

Никифор и Дмитрий рассмеялись вместе, ибо только они двое в толпе понимали, о чем речь. Впрочем, остроту насчет 72 ступеней могла бы понять и Евпраксия, но она с Феофаном стояла поодаль и не расслышала этих слов.

Симпатии рыночной площади были на стороне Дмитрия. Особенно старался похвалить его гончар Вышата, довольный, что молодой купец пристыдил заносчивого князя, пристававшего к Надежде.

Под одобрительные возгласы толпы Дмитрий и его друзья проследовали дальше, в менее людное место. Тут Евпраксия и Феофан приблизились к ним.

— Хочу поблагодарить тебя, — обратилась Евпраксия к Дмитрию. — Мы с тобой не знакомы, но вижу, ты человек благородный, если вступаешься за тех, кто слабее.

— И от меня спасибо, — добавил Феофан, неловко прикрывая подбитую щеку. — Я бы, конечно, и сам дал отпор этому хвастуну, если б у меня оружие было.

Шумило усмехнулся в кулак, а Никифор ободряюще сказал художнику:

— Твое дело — церкви расписывать, а не ломать пальцы в драках.

— Я слышала, что тебя зовут Дмитрий Клинец, — продолжала Евпраксия. — Значит, ты родом из Клинов? Не сын ли ты Степана Ловчанина?

— Он самый. Откуда знаешь обо мне, госпожа?

— Брат сказывал, что был такой Степан из Клинов — первейший лучник, отличался в боях и на ловах. И женат был на крещеной половецкой красавице. Вот я и догадалась, что ты его сын.

— Да, отец мой был одним из лучших стрелков в войске Мономаха. А погиб под Зарубом от предательской стрелы… Неужто князь Мономах до сих пор его помнит?

— Он помнит всех своих лучших воинов… — Евпраксия вздохнула. — Брат потерпел в жизни только одно поражение — на Стугне, когда половцы забросали войско русичей стрелами, как тучей. С тех пор Мономах завел и у себя искусных стрелков. А Степан был первейшим из них. Как же его не помнить? Да и ты, я слыхала, отличился в походе на Дон. Говорили дружинники: «Сын Степана Ловчанина хоть и купец, а умеет управляться и мечом, и саблей, и копьем, и стрелами». Это и неудивительно. Русский купец — всегда воин. В одной руке кошелек держит, в другой — меч. Такие у нас торговые пути, что купеческий караван снаряжается, как военный отряд.

Разговаривая с Евпраксией, Дмитрий и его спутники миновали рыночную площадь, вышли на пустырь вдоль дубового тына, ограждавшего подворья иноземных торговых гостей. Яркое, но не палящее майское солнце освободилось от легкой тучки, и в его лучах свежая зелень засияла нарядным изумрудным цветом, купол церкви Св. Ильи вспыхнул золотыми бликами. Дмитрий поднял голову, прижмурив глаза от небесного сияния и чувствуя, как беспричинный восторг наполняет душу. Какое-то смутное предчувствие подсказывало ему, что красота майского дня — это лишь начало его пути к чему-то волнующе-прекрасному.

Спутники с удивлением отметили внезапную задумчивость Дмитрия, а он, предупреждая их вопросы, кивнул в сторону иноземных подворий и сказал:

— Сколько людей к нам приезжает! Греки, немцы, фряги[11], армяне, моравы, венгры, евреи… Сколько на свете разных земель! И везде свои красоты, свои обычаи… Трех жизней не хватит, чтобы весь мир объехать. Эх, если б можно было, как в арабской сказке, сесть на ковер-самолет!..

Евпраксия внимательно посмотрела на Дмитрия и спросила:

— А ты больше всего на свете любишь путешествия?

— А как же иначе? Разве это жизнь — сидеть на одном месте, где все давно знакомо и ничего нового не увидишь, не услышишь? Для меня жизнь — только в странствиях. Наверное, потому я и стал купцом.

— Но ведь странствия, дороги — это всегда опасность.

— Зато когда опасность преодолеешь, — словно крылья вырастают.

— У тебя и друзья такие же? — Евпраксия кивнула в сторону Никифора и Шумилы.

— Нам тоже на месте не сидится, — подтвердил Никифор. — Мы и познакомились-то в дороге. А после нас битва сдружила.

— Битва?

— Да. Когда у Крарийского перевоза напали на торговый караван кочевники, не быть бы мне в живых, если б не Дмитрий. Уже кривая сабля нацелилась на мою шею, — но стрела Дмитрия оказалась быстрей. А Шумило и тогда уже был известным силачом: прямо на ходу стаскивал поганых с лошадей и валил их голыми руками.

Евпраксия окинула взглядом здоровяка Шумилу, спросила с улыбкой:

— И этакие ручищи могут нежно играть на гуслях?

— Я ведь родом из Новгорода, а там, почитай, каждый третий — гусляр, а каждый второй — плотник.

— А ты, Никифор, — Евпраксия повернулась к греку, — ты, кажется, из знатного византийского рода?

— Да, но обедневшего. Я рано остался сиротой, и меня взял на воспитание мой единственный родственник — брат матери. Он был священником, близко знал Иоанна Продрома. Еще когда Иоанн был киевским митрополитом, дядя вместе со мной отправился к нему на корабле одного купца. Корабль входил в состав торгового флота из Константинополя. Я был совсем еще мальчишкой, но хорошо помню, как мы плыли через Понт, потом вверх по Борисфену… А возле Канева нас встречало войско, присланное князьями для защиты от половцев. Я еще не знал тогда, что Русь станет моей второй родиной, но мне понравилась эта страна. Зеленые дубравы, чистые реки, степи с серебристой травой — все это было просто, не вычурно, но красиво. И люди на Руси оказались красивыми и добродушными. А ведь я боялся, что попаду в темную Скифию, как рисовали ее в Константинополе.

Беседуя, они медленно приближались к монастырю, где в уединенной келье жила Евпраксия, а Феофан расписывал стены монастырской церкви.

Дмитрий рассказал бывшей императрице, как ездил в половецкое становище, вел переговоры с Ехиром — главой куреня[12], захватившего в плен Никифора и Шумилу. И хотя молодой купец поднаторел в торговых сделках, но на этот раз сбить цену ему не удалось. Половцы, жадные и отощавшие после трудной зимовки, ни за что не уступали, заявив, что с выгодой продадут пленников в Корсуни[13], а то и оставят их у себя, сделают из них колодников — ведь молодые сильные рабы им и самим нужны. К тому же они пригрозили искалечить пленников, чтобы те не убежали: разрезать им пятки и в рану засыпать рубленый конский волос. Так и пришлось Дмитрию выложить за друзей все деньги без остатка — все, что было припасено на весеннюю торговую кампанию.



— Но это не беда, — подвел итог Дмитрий. — У нас еще есть время. С апреля два торговых каравана ушли по Днепру, а третий отплывает почти через месяц. Вот на него-то мы и должны успеть. Только бы поскорее добыть денег, чтобы закупить товар и ладью для перевозки. А потом вся надежда на удачный торг. В Корсуни у меня есть знакомый корабельщик, я ему давно заказал галиот. Если буду в этот раз с прибытком — и корабль выкуплю и дела свои поправлю.

— Но зачем тебе морской корабль? — удивилась Евпраксия. — По нашим рекам с порогами он не пройдет. Или ты задумал поселиться в Корсуни и оттуда выходить в Понт и Средиземное море? Но те морские пути давно уже заняты итальянскими и византийскими купцами.

— Ничего, там и для меня место найдется, — улыбнулся Дмитрий. — Если б я хотел только торговать — хватило бы мне ладьи или насада[14]. Плавал бы с другими купцами по изъезженному пути из Киева до Царьграда. Но мне надо больше. Хочу бывать и в Трапезунде, и в Эфесе, и в Антиохии, и в итальянских землях. А повезет — дойду до франкского побережья, а то и дальше на запад.

— Странная тяга к морю у степняка, — задумчиво сказала Евпраксия.

— Степь — она тоже как море.

— Пожалуй… А много ли денег тебе надо? Возможно, я смогу помочь.

— Спасибо тебе, госпожа, но к подаркам я не привык, а занимать у хороших людей не хочу, потому что судьба у меня неверная, могу из странствий не вернуться и долг не уплатить. Конечно, можно взять деньги у ростовщиков, да уж больно процент сейчас высок. От такой лихвы все киевляне стонут, но князь Святополк лихварям покровительствует.

— И не только им, — вздохнула Евпраксия. — Окружил себя Святополк любимцами, а они ему наушничают, вражду сеют. Поверил же он когда-то Давиду Игоревичу, что Мономах — тайный злодей, что бедный Василько[15] — враг…

— Что ж делать, не в моей власти поменять великого князя, — усмехнулся Дмитрий. — Но я знаю, как добыть деньги с помощью одного из княжеских любимцев. Тех гривен, которые боярин Тимофей обещает за Быкодера, как раз хватит, чтобы закупить товар, нанять ладью и полностью рассчитаться с корабельщиком. Как думаешь, госпожа, не обманет меня Тимофей? А то ведь может пообещать, а потом цену снизить. И что ему сделаешь? Он у Святополка под крылом.

— Как же он может обмануть в таком деле, — возмутился Шумило, — если при всем честном народе на площади его бирич[16] зачитывал указ и называл награду за Быкодера!

— Что с того? Награда велика, пока злодей на свободе. А когда его убьют или закуют в цепи, — князю и боярину награда покажется слишком щедрой.

— Ты так говоришь, Дмитрий, будто разбойник уже у тебя в руках, — заметила Евпраксия. — Его еще надо выследить, поймать, одолеть. Награда потому и велика, что никто не может справиться с этим душегубом. Быкодер — не просто разбойник, он — дьявольское отродье. Нелегкие деньги ты решил добывать себе, Дмитрий Клинец.

— Нелегкие, зато сразу большие. Да и не верится мне, что в своих странствиях я не встречал злодеев похуже Быкодера. И потом, я не один буду, нас трое. И мы не темные запутанные смерды и не смиренные монахи-затворники, а люди бывалые. Если уж мы с местным разбойником не справимся, так что же нам делать в море, где можно на турецких пиратов напороться?

— Храбрость не должна быть безрассудной, — вздохнула Евпраксия. — Но думаю, что напоминать тебе об этом излишне. Ты — купец, а значит, человек расчетливый, рассудительный и не будешь зря рисковать. А я желаю тебе удачи… и той жизни, к которой ты стремишься.

Евпраксия перекрестила на прощание Дмитрия и его друзей. Они приняли ее благословение с благодарностью, но, отойдя на несколько шагов, уже заговорили о своем, строя планы на будущее и обсуждая, с чего начать охоту на Быкодера. Предстоящие дела занимали их гораздо больше, чем беседы и советы благочестивых обитателей монастыря.

Зато Евпраксия и Феофан долго стояли у ворот обители и смотрели вслед необычной троице, пока та не скрылась за углом. Жизнь, на которую они добровольно обрекли себя в монастырских стенах, была спокойной и праведной, но застывшей в своем однообразии. А Дмитрий и его друзья промелькнули мимо, как быстрокрылые призраки другой жизни — бурной, деятельной, наполненной опасностями и борьбой, словно паруса — морским ветром…

Впрочем, Евпраксия тоже когда-то испытала в своей жизни бури и опасности и теперь вовсе не жалела о прошлом. Но с мудростью зрелого человека она подумала о той особенной энергии молодости и мужества, которая тянет некоторых людей в большой мир, чтобы познать его и завоевать…

Глава вторая

Заговор

Лом боярина Тимофея Раменского был одним из лучших в Киеве. Увенчанный по центру резным теремом[17], а по бокам четырехугольными расписными башенками-повалушами, он красовался среди просторного двора с хозяйственными постройками, конюшней, голубятней и пышно цветущими деревьями сада. Многие горожане, проходя мимо, вздыхали, глядя на эту роскошь и думая, как должны быть счастливы обитатели такого красивого дома.

Между тем за этими крепкими стенами давно уже не было настоящей радости, а шла непрерывная, скрытая от внешнего взгляда борьба.

Главной жертвой этой борьбы был сам боярин Тимофей, ибо он не понимал, что происходит рядом и откуда у него постоянное ощущение опасности и обмана. Вот и сейчас, войдя в одну из горниц второго этажа, он заметил, как сидевшие возле окна Завида и Берислава при его появлении разом смолкли и уткнулись в шитье. В собственном доме он чувствовал себя окруженным тайнами и недоговорками, а изменить ничего не мог. Когда он вслух высказывал свои сомнения и тревоги, Завида сладкими речами всегда умела убедить его, что зря тревожится, что он единственный хозяин в доме и от него нет и не может быть никаких тайн. У За- виды был особый дар завораживать при разговоре своим низким грудным голосом и влекущим взглядом прозрачных желто-зеленых глаз. Только люди, предубежденные против нее, не поддавались этой таинственной магии.

Боярин постоял, посмотрел на жену и падчерицу неподвижным взглядом, а Завида тут же проворковала: «Вот, решили мы к Троице вышить покрывало для церкви». Усомниться действительно было не в чем, и боярин, вздохнув, молча вышел из комнаты.

Он был высок и еще строен, но выглядел гораздо старше своих сорока трех лет. Старили его и опущенные плечи, и ранняя седина, и борода, как у апостолов на мозаиках Святой Софии. Но главное — старило Тимофея изможденное лицо, по которому пролегли слишком глубокие для его лет морщины. Большие глаза боярина запали, окружились темными тенями, и это придавало ему сходство с образами святых мучеников. Никто не знал — и сам боярин тоже, — что было причиной его ранней старости: скрытая ли болезнь, заботы и тревоги или упадок духа. Сплетники поговаривали, что тому виной усыпляющие снадобья Завиды, которыми она опаивала Тимофея, чтобы полностью подчинить его себе. А сама Завида говорила, что муж плохо выглядит из-за того, что слишком ревностно соблюдает посты и епитимьи.

Едва он вышел из комнаты, как две женщины у окна придвинули головы друг к другу и, забыв об иголках и нитках, заговорили громким шепотом. Они обе были красивы, причем Завида в свои 35 лет выглядела не матерью, а старшей сестрой восемнадцатилетней Бериславы. Сходство матери и дочери было довольно заметным. Только Завида была полней, смуглей, и волосы ее чернотой напоминали вороново крыло, а у Бериславы имели темно-красный оттенок. Глаза же у обеих женщин были совершенно одинаковые: желто- зеленые, с хищным блеском, они, казалось, могли светиться в темноте, как у рыси или дикой кошки.

Именно колдовские глаза Завиды, сверкнув в отдаленной лесной дубраве, когда-то заворожили боярина Тимофея на долгие годы…

После смерти первой жены он безутешно горевал и не думал, что сможет еще кого-то полюбить. Но судьбе было угодно, чтобы однажды во время охоты он оторвался от других ловчих и конь словно сам собой принес его в окруженное лесом селение, где боярин увидел Завиду. И с тех пор Тимофей жил в другом мире, полном опасных и таинственных страстей. А ведь до этого он молился только одному Богу и не верил в силу колдовских чар…

Первая жена боярина, Елена, умерла совсем молодой, когда их дочери Анне едва исполнилось три года. Боярин в то время вел жизнь беспокойную, часто бывал в боях и походах, исполнял княжеские поручения, а потому присматривать за маленькой Анной стала Евфимия, старшая сестра Елены, которая давно приняла постриг и звалась инокиня Евдокия. Когда же через два года после смерти Елены боярин женился вторично, тетушка и вовсе забрала Анну под свою опеку и вскоре уехала с ней в Билгород[18], где в новом монастыре сестра Евдокия стала игуменьей.

Вторая жена боярина, Завида, тоже была вдовой и имела от первого брака дочь Бериславу-Устинью. Через год после свадьбы у Тимофея и Завиды родился сын Иванко.

Мать Евдокия была недовольна новой женитьбой зятя и старалась держать племянницу подальше от мачехи. Завида и вправду была полной противоположностью первой жене Тимофея.

Елена происходила из семьи набожных христиан, вместе с сестрой училась в женской школе при Андреевском монастыре, основанной дочерью князя Всеволода Анной. Она была обучена чтению, письму, молитвам, церковному пению, шитью и другим рукоделиям. Характер Елены отличался добротой и кротостью, а ее внешняя красота была не жгучей и не броской, но мягкой и спокойной.

Иное дело — Завида, родившаяся в землях Черных Клобуков[19], выданная в ранней юности замуж за воеводу из дремучего древлянского края. Казалось, она впитала в себя все языческие силы тех диких уголков Руси, куда не проникло до конца новое учение, где с трудом приживалась просвещенная вера.

Завида знала не молитву, а ворожбу, не церковное пение, а русалочьи игрища; не была обучена письму, зато умела варить приворотные и прочие зелья; не любила раздавать милостыню нищим, но была очень щедра к преданным ей слугам — людям всегда странным и, как казалось боярину, зловещим. Даже стоя рядом с Тимофеем в церкви, она словно бы обращала свой взор не на иконы и распятие, а на таинственного идола, спрятанного то ли у нее в душе, то ли в глубине дремучего леса. Яркая, хищная красота ее завораживала, неистовые поцелуи и объятия лишали боярина воли, делали его безоружным пленником этой языческой колдуньи, ведавшей тайнами человеческого естества.

С Еленой боярина Тимофея соединяла светлая и возвышенная любовь, к Завиде же влекла темная страсть, порочность которой он понимал, но был бессилен ей сопротивляться.

В те времена на Руси — хоть со дня крещения и прошло более ста двадцати лет — даже среди знатных и просвещенных людей в ходу была двухименность: одно имя — крестное, христианское, другое — мирское, языческое. Однако в семье Елены и Евфимии приверженность новой вере была так велика, что они не признавали никаких иных имен, кроме христианских. И хотя сестры рано остались сиротами, их твердость во всем, что касалось веры, никто не мог поколебать. Дочь, нареченную во святом крещении Анной, Елена никому не позволяла звать иначе, решительно пресекала попытки нянюшек баюкать крошку под привычными им именами Любава или Малинка.

Завида же, напротив, с трудом выговаривала христианские имена. Была ли она сама крещеной — этого никто не знал. Но дочь ее имела крестное имя Устинья. Однако Завида предпочитала называть ее Бериславой, желая своей дочери взять от жизни не только славу, но и все мыслимые блага и удовольствия.

Евфимия и Елена унаследовали после смерти родителей значительное состояние, поделенное между ними поровну. Евфимия свою долю потратила на постройку и учреждение монастыря, где стала игуменьей. Елена же, предвидя, что после ее смерти у Анны может появиться мачеха, свою долю наследства завещала дочери и заставила мужа и сестру поклясться, что они не обидят девочку и не принудят ее против воли выходить замуж или стричься в монахини. И, может быть, именно клятва, данная Елене, просветляла затуманенное сознание боярина и пробуждала его угнетенную волю, когда речь заходила об Анне. Так, он согласился с доводами матери Евдокии, что девочке будет лучше у нее, а не в одном доме с мачехой. В глубине души боярин понимал, что мать Евдокия была права, когда говорила, будто Завида может навести порчу на ребенка или, что еще хуже, отвратить душу Анны от истинной веры и прибрать ее к своим рукам. Но в то же время Тимофей помнил обещание не принуждать Анну к монашеству, если только она сама этого не захочет. А мать Евдокия изо всех сил старалась, чтобы племянница именно этого захотела. Тетушка уже была близка к цели, но внезапная смерть помешала ей довести дело до конца и увидеть Анну монахиней.

Против монастыря не возражала и Завида, рассчитывая, что в этом случае расходов будет меньше, чем при замужестве Анны, и, стало быть, кое-что из наследства Елены останется в доме. Что касается владений и состояния самого Тимофея, то тут Завида была спокойна — единственным наследником был ее сын Иванко.

Мать Евдокия не раз говаривала Тимофею, что у Завиды горят глаза на все Еленино наследство, но заполучить его есть только два способа: либо умертвить Анну, либо полностью подчинить ее, лишить собственной воли. Вздыхая, боярин возражал свояченице, но все-таки держал девочку под ее защитой.

Незадолго до смерти матери Евдокии Тимофей получил письмо от друга молодости Ивана Чудиновича, с которым когда-то плечом к плечу воевал в княжеской дружине. В одном из боев Чудинович был тяжело ранен и не смог больше продолжать жизнь воина. Он поселился в своем имении, что находилось в Теребовльском княжестве. На долгие годы друзья оказались разлучены, виделись редко, но иногда писали друг другу письма.

А в том письме Чудинович сообщал, что тяжко болен, что жена его умерла, а так как детей у него нет, все состояние он завещал единственному племяннику Глебу — сыну своей сестры. Глеб — княжич, но обедневший, изгнанный родней покойного отца. Чудинович поправит дела племянника, поскольку неустанными трудами в имении, а также удачными торговыми сделками сумел за много лет приумножить свое состояние. И еще Чудинович хотел, чтобы Глеб стал зятем Тимофея, женившись на Анне. Глебу он уже об этом написал, и молодой князь был не против породниться с видным киевским боярином. А тут и случай такой — Глеб едет к больному дяде через Киев. Пусть и остановится на некоторое время у боярина Раменского, познакомится с его дочерью, посватается к ней, — а уж после помолвки отправится в Теребовльское княжество.

Боярин Тимофей, прочитав это письмо, обрадовался предложению старого друга. Он ничего не стал говорить ни За- виде, ни матери Евдокии, которая в то время была уже тяжко больна. Он затаил в себе эту мысль: выдать Анну замуж за человека из хорошего рода, молодого, состоятельного и к тому же племянника лучшего друга. И тогда, даже если уйдет из жизни мать Евдокия или он сам, у его дочери будет надежный защитник и друг.

После смерти матери Евдокии Тимофей хотел забрать Анну в дом, но девушка неожиданно воспротивилась: она поклялась тете, что не покинет монастырь до сорока дней — то есть почти до Троицы. Это было досадным препятствием для планов боярина, так как вскоре должен был приехать Глеб. Но никакие уговоры и приказы на Анну не подействовали. Мать Евдокия научила девушку непреклонно исполнять обеты. А еще боярин стал замечать, как все чаще наведываются к Завиде два ее подозрительных родственника. И раньше бывало, что они наезжали, да и Берислава частенько месяцами гостила где-то у родни своего покойного отца, но появление их в доме сразу после смерти матери Евдокии показалось боярину странным. И в довершение ко всему — страшные слухи о Быкодере…

Но, когда приехал Глеб, боярин Раменский заметно приободрился. Статный и нарядный красавец князь ему сразу понравился, хотя и показался немного хвастливым. Впрочем, боярин был снисходителен к слабостям молодежи. Он сообщил Глебу, что знакомство с будущей невестой придется немного отложить, поскольку лишь через двадцать дней она покинет стены монастыря. Глеб не возражал и с удовольствием пользовался отсрочкой, чтобы осматривать Киев, заводить знакомства, а также покупать обновы в счет дядюшкиного наследства.

Уже через несколько дней после его приезда боярин стал замечать, какими выразительными взглядами обмениваются, сидя за столом, Глеб и Берислава. Потом еще пару раз он заметил их, уединенно беседующих в саду. Невольное подозрение закралось в его сердце, и боярин решил откровенно поговорить с Глебом. Но молодой князь уверил, что смотрит на Бериславу как на будущую родственницу и не помышляет об иной невесте кроме Анны.

Тимофей успокоился и уже начал потихоньку вести подготовку к свадьбе. Да и других дел у боярина хватало: он управлял большим хозяйством, собирал награду для поимки Быкодера, каждый день наведывался во дворец к великому князю Святополку, который последнее время часто хворал.

А в это время за спиной Тимофея кипели страсти и плелись заговоры, достойные ромейских императриц. Берислава, чуть ли не с первого взгляда «положившая глаз» на красавца князя, теперь вместе с матерью обдумывала, как отвратить его от Анны.

— Говорила я тебе, матушка, что зелье, которое привез Горята, никуда не годится. — Берислава, уколовшись об иглу, с досадой бросила шитье на пол. — И варила его вовсе не Зелга, а какой-нибудь торчин или берендей. Зелги, наверное, уже и в живых нет, а они от ее имени продают всякую гадость, дурят людей.

— Нет, дочка, зелье настоящее. Да я и сама умею варить не хуже. Но тут и без всякого зелья можно обойтись. Глеб и так в тебя влюбился, лишь только увидел. Да и кто пройдет мимо твоей красоты?

— Влюбился? Отчего ж тогда он сватается не ко мне, а к Анне? Хвороща подслушала, как он третьего дня ясно сказал боярину, что только Анна может быть его невестой.

— Ах, милая, разве сватаются всегда к тем, кого любят? Анна — дочка боярина, а ты — падчерица. У нее приданое большое.

— А разве у меня нет приданого? Столько лет живя с Тимофеем, ты разве не насобирала?

— Все, что надо, у тебя есть. Но не забывай, что у Анны еще немалое наследство от матери. И до него мы не доберемся.

— Эта дура богаче меня! — Берислава с досадой топнула ногой. — Надо было покупать у Зелги не приворотное зелье, а мертвую воду!

— Потише, милая. Не забывай, что эта дура живет под защитой монастыря. Но даже здесь, дома, я не стану ее травить. Ведь все подозрения упадут только на нас с тобой.

— Но как же быть? Разве есть другой способ завладеть ее наследством? И отнять у нее Глеба?

— Какая ты, дочка, нетерпеливая. Тебе если чего захочется, так прямо вынь да положь. Вот так же когда-то и с Яку- ном было. И что хорошего получилось?

— Ах, матушка, не напоминай мне об этом. Сейчас совсем другое. Я люблю Глеба по-настоящему. И если он достанется этой уродине, этой слабоумной…

— Ты правильно сказала, дочка. — Завида лукаво улыбнулась. — Анна действительно слабоумная уродина. Об этом весь Киев знает. А ее глупая тетка только помогла нам тем, что прятала свое дорогое чадо в монастыре. Вот в этом-то я и вижу выход. Надо показать Глебу, какая Анна убогая, надо отвратить от нее нашего красавца князя. И тогда он поймет, что умная красавица Берислава больше годится ему в жены, чем безобразная дурочка Анна.

— Но как это сделать, матушка? Как показать ему, что Анна убогая?

— Золотко мое, пока ты строила глазки своему красавцу, твоя мать уже все обдумала. Деверь мой, а твой дядька Вокша видел от нас немало добра, ведь так? А теперь пусть и он нам послужит. У него в селении под Искоростенем девка живет по прозвищу Грязка. Точь-в-точь такая с виду, какой боярышню Анну описывают. — При этих словах Завида и Берислава вместе хихикнули. — Вчера Вокша привез Грязку в Киев. Но пока никто ее здесь не видел, лицо она закрывает. А что, если завтра или через день Вокша, Хвороща и эта Грязка поедут за Анной в монастырь, привезут ее в Киев? Что, если Глеб ее по дороге увидит? Тогда уж он точно откажется от такой невесты и посватается к тебе.

— Ну а потом? Что мы скажем, когда Анна…

— До Троицы еще десять дней, не станет же Глеб дожидаться, когда эта уродина придет из монастыря домой. После помолвки с тобой он уедет к дядюшке. А потом, когда вернется, Анны уже не будет на его пути. Мы что-нибудь придумаем.

— Подожди, матушка. Чего-то я не поняла… Ты говоришь, Вокша с холопками привезут Анну в Киев? Но ведь она дала клятву не покидать монастырь до Троицы. И потом, если она поселится у нас в доме, то Глеб узнает…

— А кто говорит, что она поселится в доме? Анна приедет в Киев, но клятву свою не нарушит. До Троицы она останется в монастыре, только не в билгородском, а в киевском.

— Но почему ты решила, что она согласится уехать из Билгорода?

— Тимофей ее заставит. А уж его-то я сумею убедить, что в Билгороде девицу оставлять опасно. Это близко от тех мест, где появляется Быкодер.

— Ах, мама, я знаю, ты убедишь Тимофея в чем угодно! — Берислава обняла и расцеловала мать. — Я хочу быть похожей на тебя. Хочу получать от жизни все, что мне нравится. Хочу так же держать в руках могущественных людей, как ты держишь Тимофея и князя Святополка.

В этот момент рядом послышались шаги, и Завида с Бериславой поспешно взялись за рукоделие. Но опасаться им было нечего: в комнату вошла преданная Завиде рабыня Хвороща. Она поклонилась, смиренно ожидая вопросов госпожи.

— Что скажешь? — вполголоса спросила Завида. — Испробовала сонное питье?

— Да, госпожа. Я подлила его Ончутке, и она проспала с утра до полудня. А потом я ее легко разбудила, и она не помнила, что спала. Даже удивилась: я, говорит, только присела возле прялки, прислонилась к стене и закрыла глаза. А потом смотрю — солнце уже высоко.

— Что ж, это хорошо. Так ты все поняла? Завтра ничего не перепутаешь?

— Я ведь не раз доказывала вам, госпожа, какая я понятливая.

— Верно. Ну а в Киеве уже знают, когда и по какой дороге будет ехать боярышня Анна?

— Несколько молодых дружинников узнали… по секрету. Сейчас они в корчме… и князь Глеб там. Наверное, они не утерпят, расскажут и ему.

Завида чуть заметно улыбнулась и бросила верной холопке монету. Хвороща, поблагодарив, продолжала, однако, топтаться на месте.

— Что у тебя еще? — спросила Завида.

— Сегодня утром на торжище… князь Глеб заигрывал с Надеждой, дочерью гончара Вышаты. Потом поспорил с людьми из монастыря, а после чуть не подрался с каким- то купцом. Простите, госпожа, но вы же просили все рассказывать о нем…

— Хорошо, иди, — сказала Завида, заметив, каким гневом наливаются глаза дочери.

Лишь только Хвороща вышла, Берислава тотчас вскочила с места и в ярости затопала ногами.

— Надежда! Дочь гончара!.. Всякая ничтожная девица хочет ему понравиться!.. Всякая баба старается затянуть его к себе в постель!.. Но когда он будет моим, клянусь, я… Я уничтожу и эту Надежду, и всех других!

— Не горячись, дорогая, — успокоила ее мать. — Даже если все девки и бабы в Киеве из-за него передерутся, — все равно он достанется тебе. А теперь иди погуляй в саду, остынь. А я пойду поговорю с Тимофеем. Мне надо убедить его перевезти Анну в киевский монастырь.

Глава третья

Красавица и уродка

Лес был небольшой и негустой, но, как ни удивительно, Дмитрий Клинец вдруг обнаружил, что заблудился. Этот странный лес как будто затягивал его в свои глубины, направлял куда-то по неведомому пути…

После случая на торжище Дмитрий и его друзья, не теряя времени, отправились на северо-западную окраину Киева, чтобы оттуда, переночевав на постоялом дворе, с утра выехать в Раменье, на поиски Быкодера. Денег у них хватило лишь на то, чтобы заплатить за постой и обед, а ведь надо было еще запастись едой на дорогу. Друзьям ничего не оставалось, как вспомнить свои навыки в охотничьем и рыболовном промыслах. С хозяином постоялого двора договорились, что в обмен на дичь и свежую рыбу он даст им в дорогу хлеба, солонины и вяленых рыб.

Шумило пошел помогать местным рыбакам, а Дмитрий, захватив лук и колчан со стрелами, отправился через лес к заливному лугу, где можно было настрелять диких уток, обойдя пограничные знаки княжеских ловищ и перевесищ. Никифор же остался на постоялом дворе, поскольку там крутилось слишком много подозрительных людишек, которые могли украсть лошадей, — а лошади были тем немногим достоянием, которое оставалось у друзей.

Дмитрий шел через лес в сопровождении своего верного пса Чурная. Пес был волчьей породы, крупный и сильный, он способен был сразиться даже с рысью и вепрем, а быстрота его прыжка была молниеносной. Не раз Дмитрию предлагали продать Чурная, но он не соглашался. Пес уже несколько лет был его преданным другом и надежным защитником, чуявшим опасность издалека.

Но в блуждании по лесу верный спутник ничем не мог помочь своему хозяину. Дмитрий чувствовал, что отклонился от нужного направления, что заливной луг находится где-то в стороне, — но могучие кроны дубов и кленов только шелестели, словно подсмеивались над своим пленником, а колючие кустарники цеплялись за одежду, как будто и вправду в них прятались лешие.

Но наконец впереди показался какой-то просвет. Дмитрий устремился туда, по дороге обнаружив целые заросли земляники. Это было кстати, потому что он уже начинал ощущать голод и жажду. Наевшись сочных ягод, он двинулся дальше и вскоре почувствовал свежий запах реки. Теперь по берегу он найдет дорогу и к утиной заводи, и обратно, к месту своего ночлега. Дмитрий уже готов был издать победный клич, к которому тут же присоединился бы радостный лай верной собаки, но вдруг услышанные им звуки заставили его подавить в себе невольное восклицание.

Девичьи голоса и нежный серебристый смех раздавались где-то совсем рядом. Дмитрий сделал знак Чурнаю бежать потише и не лаять, а сам, стараясь ступать совсем неслышно, подошел ближе к реке и раздвинул прибрежные кусты. Зрелище, которое он увидел, казалось сценой из греческой поэмы, написанной еще в древние, языческие времена.

Четверо юных девушек в коротких белых рубашках, с распущенными волосами плескались в реке, смеясь и сквозь смех что-то выкрикивая друг дружке. Если бы сейчас был не день, а ночь, их можно было бы принять за русалок. Но и при дневном свете тела юных купальщиц, облепленные мокрыми рубашками, казались по-русалочьи прозрачными.

В первые несколько мгновений Дмитрий видел только общую картину, потом стал различать детали. Он обнаружил, что из четверых одна — это уж точно русалка, или греческая нимфа, или восточная пери. Она вышла на берег и стояла к Дмитрию спиной, вытирая свои длинные волосы, которые сияющим золотым водопадом струились вдоль тоненькой, гибкой фигурки. Девушка была высока, стройна, грациозна в движениях, а кожа ее белизной и нежностью напоминала цветок лилии. Солнце просвечивало сквозь тонкую рубашку, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию прекрасного юного тела, естественного и целомудренного в своей наготе.

Зачарованный этой красотой, Дмитрий мысленно упрашивал девушку оглянуться, чтобы он мог посмотреть на ее лицо. Но она выполнила его желание только наполовину: повернула голову набок, обращаясь к одной из подруг, и Дмитрий увидел ее нежный профиль — и про себя отметил, что славянские девы куда милее рисованных греческих богинь с их длинными носами, переходящими в покатые лбы.

И в этот момент верный Чурнай впервые в жизни подвел своего хозяина. Заметив какую-то дичь или лесного зверька, он вдруг так громко залаял, что девушки переполошились, бросились на берег, хватая свою одежду и прячась за кустарник. И на миг — на один только миг — золотоволосая красавица оглянулась в сторону Дмитрия. Он даже толком не разглядел ее лица, лишь успел заметить лазоревый огонь огромных глаз и гордый разлет тонких бровей. Вместе с подругами она кинулась бежать вдоль берега. И тут Дмитрий, желая остановить ее и удержать, выскочил из своего укрытия и закричал:

— Девушки, не бойтесь меня! Я охотник, заблудился в лесу! Прошу вас, покажите мне дорогу!

Но, услышав мужской голос, девушки только ускорили свой бег, скрываясь за деревьями и кустами. Над речкой прошелестели их испуганные, сдавленные крики: «Быкодер!»

Дмитрий бросился вслед за ними, но, зацепившись за прибрежную корягу, упал. Чертыхнувшись, он потер ушибленную ногу и снова устремился вперед, восклицая:

— Подождите, красавицы! Я не Быкодер!

Однако короткой заминки оказалось достаточно, чтобы купальщицы с визгом перебежали по довольно хлипкому мостику на другой берег реки. При этом одна из них — но не золотоволосая, — убегая, внимательно и не без лукавства оглянулась на Дмитрия.

В азарте преследования молодой купец тоже побежал по мосту, не обратив внимания на ненадежность этого сооружения. Как раз посередине реки мост держался лишь на двух тоненьких жердочках, одна из которых треснула, когда на нее с силой оперся сапог незадачливого охотника. Потеряв равновесие, Дмитрий свалился в воду — и тут же услышал звонкий смех убегающих девушек. В несколько размашистых гребков он достиг берега и, отряхнувшись, взбежал на прибрежную кручу. Девушки уже куда-то скрылись. Дмитрий увидел перед собой стену, окружавшую городской посад. А подальше, за нехитрыми строениями окольного града, возвышался монастырь с каменной церковью. Храм был не таким большим, как главные киевские, но своей красотой и стройностью линий озарял весь окрестный пейзаж и казался чудом путнику, только что выбравшемуся из леса на берег реки.

Дмитрий понял, что девушки скрылись за малозаметными водяными воротами[20], которые теперь были плотно закрыты. Заметив на берегу первого попавшегося местного жителя — по виду рыбака, — Дмитрий кинулся к нему, чтобы расспросить. Рыбак испуганно отшатнулся от мокрого незнакомца с огромной собакой и уже готов был бежать, но Дмитрий остановил его со словами:

— Не бойся, добрый человек. Я не разбойник и не леший. Ты, видать, тоже принял меня за Быкодера? Я охотился в здешних лесах и заблудился. Потом увидел тех красавиц, хотел с ними поговорить — а они от меня убежали. Кто такие, не знаешь?

— Наверное, они из монастыря, — запинаясь, ответил рыбак. — Говорят, к Троице новых послушниц будут постригать в монахини.

— Понятно, — вздохнул Дмитрий. — Они решили немного повеселиться в последние денечки своей вольной жизни… А как называется этот городок?

— Билгород, господин.

— Далековато я забрался.

Осмотревшись на открытой местности, Дмитрий понял наконец, где он сбился с нужного направления и куда теперь надо идти. Ему снова предстояло перебраться через разломанный мостик, но теперь он уже был осторожен и, проявив чудеса ловкости, оказался на другом берегу. Мокрый, голодный и раздосадованный, он шагал вдоль речки, ругая самого себя: «На дурака всегда приключения найдутся! Сам виноват! Не черти же меня понесли за этими девками гнаться! Эку невидаль нашел! Подумаешь, волосы золотые… богиня, русалка… Скоро эти волосы на пол упадут… и станет она христовой невестой. А ты, дурак, за ней бегал. Только время зря потерял, да еще вымок весь. Она же над тобой и посмеялась вместе с подружками».

Постепенно Дмитрий понял, что досадует он главным образом не из-за потерянного времени, а от мысли, что этакая красота будет упрятана навеки за монастырскими стенами. Может быть, он единственный из мужчин, кому по чистой случайности повезло увидеть юную златовласку во всей ее красе…

Скоро Дмитрий успокоился и, продвигаясь дальше, сам себе сказал: «Не стоит об этой девушке думать. Она, наверное, из бедной крестьянской семьи, темная и неграмотная дикарка. Возможно, сирота, которую из милости взяли в монастырь. А не взяли бы — так вышла б замуж за какого-нибудь мужика, такого же простого и дикого, как и сама. Конечно, девушка она красивая, но для чего она мне? Позабавиться с ней? Нет, грешно обижать эту бедную пугливую сиротку. Полюбить ее? Но за что? За одну красоту? Я заскучаю с ней через неделю. И разве мало я в своих путешествиях встречал красавиц? В Корсуни и Константинополе у меня были образованные и умелые любовницы, среди них даже патрицианки. Но ведь я так и не смог никого по-настоящему полюбить. Любовь — это, наверное, не для такого вечного странника, как я. Мой мир слишком широк, чтобы уместиться в объятиях женщины. Для меня нет на свете пары. А если и есть, так уж, во всяком случае, не среди этих крестьянских девчонок, для которых мир кончается за ближайшим лесом».

Остаток дня прошел без приключений. По дороге Дмитрий настрелял несколько уток, успел обсохнуть, подкрепиться лесными ягодами и орехами и к вечеру, когда почти стемнело, явился на постоялый двор. Шумило с уловом рыбы пришел гораздо раньше, и они с Никифором уже начали волноваться за товарища. Дмитрий рассказал о блуждании по лесу, о приключении на реке. Друзья посмеялись над его рассказом, потом поужинали чем Бог послал, обменяли охотничью добычу на дорожные припасы и улеглись спать.

Утром завтракали в корчме, что прилепилась рядом с постоялым двором, и обсуждали предстоящую поездку. Многие посетители знали, что друзья едут охотиться на Быкодера, и теперь забрасывали их советами и предостережениями. Неожиданно в корчму ввалились два молодых дружинника, а с ними сын богатого киевского ростовщика. Все трое были явно навеселе и, желая привлечь к себе внимание окружающих, принялись наперебой сообщать новость, которая их самих, очевидно, порядком забавляла.

— Эй, люди добрые! — провозгласил один дружинник. — Есть среди вас женихи, что богатых невест ищут? Одну такую можно сегодня увидеть.

— Отец ее богаче моего и тоже у князя Святополка в любимцах, — добавил молодой ростовщик.

— Но, говорят, к ней собирается присвататься заезжий молодец, — сообщил второй дружинник. — Вы его, наверное, видели. Красавец, князь. Зовут Глебом.

Услышав это имя, Дмитрий повернулся к говорунам и сказал:

— Знаем мы цену этому князю.

Тут нашлись свидетели недавнего происшествия на торжище, которые включились в разговор, перебивая дружинников и ростовщика. Поднялся гвалт, и ничьих слов уже нельзя было разобрать. Наконец Дмитрию это надоело и он, вскочив на скамью, зычным голосом призвал всех замолчать. А поскольку купцу-мореходу не раз приходилось пересиливать шум морской бури, то уж посетителей корчмы ему не трудно было перекричать. Как только наступило затишье, Дмитрий обратился к первому дружиннику:

— Так что ты хотел сообщить о богатой невесте? Нам тоже деньги нужны. Может, безопасней будет жениться, чем идти на Быкодера? Хотя, конечно, смотря какая невеста.

— Верно! — сквозь общий смех подтвердил дружинник. — Про эту невесту говорят, что от одного ее вида можно стать перепуганным. А если прибавить, что она еще и полоумная…

— Это ты о боярышне Раменской говоришь? — спросил Шумило. — Ходят о ней такие слухи.

— Но князя Глеба это, как видно, не пугает, — усмехнулся Никифор. — Уж очень хочется ему подобраться к ее приданому.

— Да погодите, вы же самого главного не знаете! — замахал руками дружинник. — Думаете, зачем мы сюда забрели? Между прочим, князь Глеб тоже где-то поблизости околачивается. А все почему? Потому что и нам, и особенно ему охота поглядеть на эту боярышню: правда ли, что она такое страшилище. Так вот, сегодня она будет ехать по дороге из Билгорода.

— Из Билгорода? — невольно переспросил Дмитрий.

— Да, из тамошнего монастыря ее перевозят в Киев. Это я точно знаю, мне холопка боярская проболталась. А на краю Копырева конца есть место удобное, чтобы каждого путника рассмотреть. За старым дворищем усмаря Шалыги начинается крутой подъем, и повозка будет медленно взбираться. Еще и дорога там плохая, размытая. Бывает, люди встают с повозок и проходят это место пешком. Вот там и разглядим боярышню как следует. И князь Глеб тоже. Ну а после уж будем решать, кому она годится в жены. Если князь от нее откажется — так, может, другие охотники найдутся.

Все захохотали, а молодой ростовщик весело выкрикнул:

— Конечно, найдутся! При ее-то богатстве! А с лица воды не пить. Я бы и сам посватался, да мы с ней разной веры.

Набралось немало любопытных, готовых тотчас бежать к Шалыгину двору. Дмитрий и его друзья только усмехались, глядя на этих охотников до зрелищ. Самим им было недосуг отвлекаться на подобную ерунду. Они пошли к постоялому двору и вывели из конюшни своих лошадей, заранее накормленных.

А все-таки одно сомнение не давало Дмитрию покоя. И сейчас, седлая темно-гнедого жеребца Стрибога, он вдруг решил, что тоже присоединится к толпе наблюдателей. Хотя бы для того, чтобы развеять всякие сомнения. Друзья немало удивились, когда Дмитрий предложил им задержаться, чтобы вместе с другими зеваками поглазеть на какую-то нелепую боярышню. Но поскольку Клинец и среди них, и в любой другой компании всегда становился негласным вожаком, они не стали спорить.

Подъехав к Шалыгину двору на лошадях, друзья остановились немного позади, возвышаясь над сборищем любопытных, которые почти все пришли пешком. Верхом был только еще князь Глеб да трое-четверо молодых бояр и купцов — из тех, которых в Риме назвали бы «золотой молодежью».

Вскоре раздались громкие возгласы — и тут же на дороге показалась большая повозка, запряженная четверкой лошадей. Протарахтев по камням разбитой дороги, повозка приблизилась к подъему, возле которого медленно, со скрипом, остановилась. Возница слез на землю, поправляя упряжку и проверяя крепление колес. А в повозке, возвышаясь среди груды тюков и сундуков, сидели две молодые женщины: одна — бедно одетая холопка, другая — утопающая в шелках, бархате и золотых украшениях боярышня. Однако лицо этой боярышни было таково, что даже невзрачная холопка казалась рядом с ней чуть ли не красавицей. Рябая, крючконосая, с узеньким лбом и тусклыми слипшимися волосами, боярышня смотрела по сторонам сонным взглядом, то и дело прикрывая веками крошечные щелки своих глаз.

— Тут дорога плохая, как бы повозка не перевернулась, — сказал кучер. — Придется это место обойти пешком.

Кучер и холопка с большим трудом стащили сонную боярышню с повозки и повели ее под руки. Она шла, заплетаясь ногами и почти не открывая глаз. Это выглядело так смешно и нелепо, что мало кто из наблюдателей удержался от хохота.

— Да она еще и кривобокая! — присвистнул какой-то парень.

— Не хотел бы я, чтоб она мне ночью приснилась! — заявил другой.

— Что ж, недаром этакую-то красоту от всех подальше прятали! — засмеялся еще кто-то.

Боярышня хоть и была в сонном состоянии, но, очевидно, почувствовала насмешку, потому что вдруг остановилась, схватила несколько камней и бросила их в толпу, да при этом еще плюнула и злобно зашипела. Холопка, беспокойно оглядываясь, помогла своей госпоже снова забраться на повозку.

Хохот и дурашливые крики были ответом на выходку боярышни.

— Ну, Глеб, хороша невеста? — спросил один из молодых бояр.

Но князь уже и без этих подковырок сник и помрачнел, лицо его вытянулось, и он старался хоть как-то вымучить улыбку.

Дмитрий не стал ждать дальнейших событий, дал знак друзьям следовать за ним, и скоро все трое скакали по северо- западной дороге, ведущей к древлянским владениям боярина Тимофея.

По пути они, смеясь, обсуждали увиденное зрелище. Дмитрий шутил и потешался не меньше друзей, но в душе чувствовал легкую грусть. «Нет справедливости на свете, — внезапно подумал он с досадой. — Эта уродина, слабоумная, злобная, станет чьей-то невестой, потом женой, будет наряжаться, помыкать слугами. А та девушка, прекрасная, как фея, навсегда уйдет в монастырь. Это неправильно, когда уродство у всех на виду, а красота скрыта от мира. Красоту нельзя прятать. Надо, чтобы и у нас люди ей поклонялись, как это делали древние греки».

— Скажи, Никифор, — обратился он к другу, — это правда, что в языческие времена в Греции так ценили красоту лица и тела, что прекрасных женщин даже не судили?

— Верно, были такие случаи, — ответил Никифор, немного удивленный вопросом. — Например, когда гетеру Фрину уже ничем нельзя было оправдать, защитник велел ей раздеться. И судьи в один голос сказали: «Ты слишком прекрасна, а потому не можешь быть судима». Да и Елену Троянскую никто не осудил, хоть она была виновницей большой войны.

— Но если христианская вера лучше языческой, почему же она позволяет, чтобы красивые девушки прятали себя в монастыре? Ведь этак когда-нибудь люди вообще разучатся понимать красоту.

— Видишь ли, Дмитрий, — Никифор слегка улыбнулся, — истинные христиане ценят красоту духовную, а не телесную. Мой дядя священник всегда говорил, что, усмиряя плоть, мы спасаем душу. И потом, разве посвящать себя церкви должны только убогие?

— А сам-то ты таким проповедям веришь? — усмехнулся Шумило. — Ученый ты у нас человек, церковные книги знаешь наизусть, но пообжимать красивых девок всегда не прочь.

Они посмеялись, и Никифор в своей обычной манере говорить не то в шутку, не то всерьез изрек:

— Не мешай мне, Шумило, я с нашим другом веду ученую беседу о толковании красоты в различных верах. Могу еще рассказать, как понимают этот вопрос мусульмане, иудеи. Хотя, мне кажется, нашего друга сейчас волнует совсем не это. Ему грустно и досадно, что он так и не смог притронуться к тем красавицам на речке, которые скоро станут монашками. Зато уродливая боярышня у всех на виду, разодета и разукрашена. И это ему кажется несправедливым.

— А разве не так?

— Ты не понимаешь, что христианский Бог ко всем одинаково милосерден. Помнишь, в Священном Писании сказано, что для Господа нет «ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни раба, ни свободного». Так же нет для него ни красивого, ни безобразного, ни умного, ни глупого. Это у древних греков и римлян был такой культ внешней красоты, что некрасивых людей даже не избирали в Сенат. А истинный христианин не должен быть нетерпимым к тем, кого природа не наградила своими дарами.

— Опять проповедь? — поморщился Дмитрий.

— Подумай сам, — невозмутимо продолжал Никифор. — Разве внешняя красота — это заслуга? И разве уродство — вина? Боярышня, над которой все так смеются, не виновата, что родилась такой безобразной и слабоумной. Может, ее зачали в неудачный день или спьяну. Она озлобилась, и это тоже понятно. Но за что ее осуждать? Это Бог так распорядился: не дал ей красоты и ума, зато дал состояние и знатность. Вот если бы душа у нее оказалась так же некрасива, как лицо, — только тогда все имели бы право ее осудить.

Дмитрий посмеивался, слушая ученого друга, а когда тот закончил свою речь, сказал:

— Похоже, ты очень любишь софистику, хоть ее и придумали язычники. Все говоришь как будто верно — а получается не то. Сколько бы ты меня ни путал в этом вопросе, все равно я с тобой не согласен.

И Дмитрий, пришпорив коня, вырвался вперед, давая понять, что спор окончен.

Глава четвертая

Сватовство Глеба

Между тем, пока трое друзей скакали по дороге в Раменье, мрачный и раздосадованный Глеб медленно ехал через Подол, огибая гору Хоривицу. Ему не хотелось возвращаться в дом боярина Тимофея, и он нарочно выбрал кружной путь. Глеб колебался, был в полной растерянности. Потерпев неудачу во многих своих начинаниях, тщеславный княжич возлагал большие надежды на дядюшкино наследство и выгодную женитьбу на дочери знатного киевского боярина. Отказываясь от Анны, он терял не только богатое приданое, но и, возможно, благосклонность собственного дяди. Но и жениться на дочери Тимофея, особенно теперь, когда она была во всеуслышание осмеяна киевскими молодцами, он не хотел и не мог.

Проезжая через ремесленные кварталы, Глеб рассеянно скользил взглядом по мастерским чеканщиков, замочников, плотников и бочаров. Он и не заметил, как оказался близ оврага с глинистыми берегами, где располагался Гончарный конец. Лишь услышав рядом чей-то испуганный возглас, князь вздрогнул и огляделся вокруг. И сразу же глаза его заблестели, и он, выпрямившись в седле, молодцевато подбоченился. Прямо перед ним, у дверей гончарной мастерской, стояла с кувшинами в руках красавица Надежда.

— Ясноцвета! — воскликнул Глеб, наклонясь и заглядывая ей в глаза. — Как же я рад тебя видеть! Бог меня снова свел с тобой, красота ненаглядная.

Девушка растерялась и, запинаясь от волнения, пробормотала:

— Уезжай отсюда поскорей! Вдруг тебя увидит мой отец!..

Но князь, не слушая ее увещеваний, спрыгнул с коня и подошел совсем близко к дочери гончара.

— Уходи, уходи, — твердила Надежда, подняв кувшины, словно заслоняясь ими от Глеба.

— Уйду, если пообещаешь, что сегодня вечером, как появится первая звезда, придешь к Аскольдовой могиле. Там на берегу растет большой дуб, вот под ним я и буду тебя ждать.

— Сегодня не могу, — пролепетала Надежда. — Сегодня батюшка весь вечер будет дома работать, а мне велит сесть за прялку.

— А ты отпросись к подружкам, скажи, что будешь вместе с ними рукодельничать.

— Нет-нет… Непривычно мне родителей обманывать. А ну как проведают?

— Да никто нас с тобой не увидит. Я знаю укромные уголки. И подумай, Ясноцвета ты моя: какая же у тебя будет скучная жизнь, если все будешь делать по указке родителей.

Девушка не отвечала ни «да» ни «нет», только глаза ее растерянно перебегали с Глеба на конец улицы, а потом на раскрытые окна соседней мастерской. Услышав у себя за спиной какой-то звук, она вздрогнула и кинулась в дом. Глеб, вздыхая, снова сел на коня и уже собрался ехать дальше, как вдруг Надежда быстро выглянула в дверь и смущенно кивнула.

Довольный этим неясным обещанием, Глеб двинулся дальше. «Ах, если бы поменять их обликом — Надежду и боярышню Анну…» — мечтал он про себя. Мысль о возможном свидании с дочкой гончара наполняла его радостным предчувствием, а предстоящее тягостное объяснение с боярином отравляло эту радость. Княжич мучительно искал выход из трудного положения: ведь надо было отказаться от Анны так, чтобы не обидеть этим отказом ни Тимофея, ни своего дядю Чудиновича.

Решение пришло внезапно, когда Глеб уже подъезжал к дому боярина Раменского. В одном из окон мелькнул профиль Бериславы, засияли на солнце темно-рыжие волосы.

Нет, он не скажет боярину, что видел его дочь и считает ее уродливой и злобной дурой. Зачем ранить отцовское сердце? Он поступит иначе. Придет к боярину, поклонится ему в ноги и объяснит, что не может жениться на его дочери, потому что полюбил другую девушку. «У Анны при ее достоинствах и знатности будет немало женихов, но мое сердце уже отдано другой», — мысленно произнес Глеб, готовясь к объяснению с боярином. Потом еще придется попросить благословения у Тимофея и Завиды, — ведь этой «другой» являлась Берислава.

Она так же красива, как Надежда, и почти так же богата, как Анна. А с помощью своей ловкой матери со временем может стать еще богаче.

Впрочем, какая-то тень сомнения всегда появлялась на душе Глеба, когда он думал о Бериславе. Что-то затаеннопорочное, опасное было в этой девушке, которую он уже не раз обнимал и целовал в глубине боярского сада. Может, именно это неясное сомнение мешало ему раньше подумать о ней как о возможной невесте.

Но теперь — теперь другого выхода он не видел. Берислава была единственной в Киеве невестой, на которую он мог променять Анну, не вызвав при этом явного недовольства Тимофея. Что бы ни имел боярин в душе, он не посмеет высказаться против дочери Завиды.

О согласии со стороны Бериславы Глеб не думал, ибо не раз уже слышал от нее лукавые и откровенные намеки.

Едва князь вошел в дом, как на него с разбега налетел Иванко — сын Тимофея и Завиды. Это был шустрый и своевольный подросток, не терпевший, когда ему в чем-то отказывали. Его излюбленными развлечениями было по всякому поводу толкать слуг и холопов, командовать соседскими ребятишками, а также стрелять из рогатки по птицам. Сейчас он несся во двор с луком и колчаном — видимо, там затевалась игра в половцев. Глеб едва увернулся, чтобы не наткнуться на стрелу, которой Иванко размахивал во все стороны.

— А, князь-жених! — закричал бойкий отпрыск Завиды, прыгая вокруг Глеба. — Сестрица Анна сегодня в Киев приехала, но до Троицы будет жить в монастыре. Батюшка сейчас туда пошел. А ты правда на ней женишься? И спать вы будете вместе?

— Ты еще слишком мал, чтоб интересоваться такими делами, — недовольно проворчал Глеб, направляясь в горницу.

— А сестрица Анна полоумная! — закричал ему вслед Иванко. — И все наследство мне достанется, а не ей!

Навстречу Глебу вышла Завида и, лукаво прищурившись, спросила:

— Какая забота тебя гнетет, добрый молодец?

Он не мог понять, как это она с порога угадала его смятение, и уже в который раз подумал о том, что Завида все-таки немного ведьма. И, может быть, Берислава тоже. «Ну что ж, если она и ведьма, то, во всяком случае, очень привлекательная, в отличие от своей сводной сестры», — подумал Глеб про себя, а вслух сказал:

— Умна ты, Завида. Наверное, сама обо всем догадалась. Видел я сегодня ту, которую мне прочат в невесты.

— Неужели? Да где ж ты мог ее видеть? Ведь она из монастыря в монастырь перебралась, скрытно от всех живет.

— Вот когда переезжала, по дороге я ее и видел.

— Да, может, это вовсе и не она была.

— Не лукавь, Завида. Все знают, что она. В точности такая, как о ней говорят. Дурные слухи оказались правдивы.

— Ну, если так… — вздохнула Завида и отвернулась к окну. — Не знаю, княжич, какова она. Я ее давно не видела. В детстве Анна и правда была неказистой и глуповатой, но я думала, что она с годами выправится, перерастет.

— Как досадно! — Глеб в сердцах бросил свою шапку на стол. — Если б я знал, что у боярина Тимофея может быть такая дочь… Сам-то боярин — мужчина видный, да и первая жена, говорят, была ему под стать.

— Елена была такая набожная, что даже в постели, наверное, думала о святых мучениках. Как это она еще вышла замуж! Ведь они с Евдокией считали плотскую любовь греховной. Вот Анна и родилась похожей на смертный грех. А ум у нее — как у тех юродивых и блаженных, которым ее мать и тетка любили раздавать милостыню.

— Ладно уж, не богохульствуй, Завида. Лучше помоги мне выпутаться из этой истории.

— Чем же я могу тебе помочь? Может, дать тебе приворотного зелья, чтобы ты полюбил Анну, какая бы она ни была?

— Упаси Бог! — поежился Глеб, услышав коварное предложение Завиды. — Хочешь сделать меня посмешищем? Нет, мне от тебя другая помощь нужна. Лучше дай приворотное зелье той девушке, которую я люблю и хотел бы назвать своей невестой.

— А есть такая? И где же она?

— Совсем близко. Это твоя дочь. Я с первого дня полюбил Бериславу.

— Но говоришь об этом только сейчас, когда увидел Анну?

— Клянусь, не в том дело! — Глеб, когда хотел, мог говорить со страстью и вдохновением. — Даже если бы Анна была красавицей и разумницей, я бы все равно на ней не женился, потому что люблю Бериславу. Никто, кроме нее, мне не нужен. Завтра я должен ехать к дядюшке, но не могу этого сделать, пока не назову Бериславу своей невестой.

— Значит, даже если бы Анна была красавицей и разумницей… — нараспев повторила Завида. — Что ж, я рада это слышать, потому что Берислава тоже любит тебя и ни на кого другого не променяет.

— Правда? Обрадовала ты меня, госпожа. Вот если бы и боярин Тимофей согласился выдать за меня Бериславу…

— А ты скажи ему о своей любви так, как сказал мне. Но ни в коем случае не говори, что уже видел Анну.

Это Глеб и сам понимал. Дальнейшие события в доме происходили быстро и как бы независимо от него. Завида сообщила дочери о предложении Глеба, и Берислава, потупив взор, ответила радостным согласием. Потом пришел боярин, и Глеб сказал ему все так, как собирался. Тимофей долго молчал, чувствуя безмерное разочарование. Ведь совсем недавно княжич уверял его, что не помышляет об иной невесте, кроме Анны. Только что, увидевшись в монастыре с дочерью, боярин намекнул ей, что скоро она познакомится с будущим женихом. И вот, оказывается, он поторопился: жениха у Анны больше нет. А если и будет, то не этот облюбованный боярином племянник его друга, а кто-нибудь другой, незнакомый.

Встревоженная долгим молчанием Тимофея, Завида поспешила вмешаться. Своим певучим грудным голосом она стала на разные лады объяснять мужу, что грешно разлучать влюбленных, ибо сам Бог вкладывает в сердца людей любовь. Боярин подумал о том, что иную любовь и страсть посылает людям не Бог, а дьявол, но промолчал. Потом Завида говорила, что Анна еще встретит своего суженого, а Глеба она не знает и вряд ли полюбит его так же сильно, как полюбила Берислава; что Анна воспитана в монастыре, а потому ей нужен в мужья не такой щеголь и гуляка, как Глеб, а человек смирный, набожный — ей под стать. Завида говорила долго, убедительно, уставившись пристальным взглядом в лицо боярину. И постепенно Тимофей сникал под огнем ее кошачьих глаз и уже не мог противиться доводам, которые в устах Завиды звучали, как заклинания ворожбы. Так, незаметно для себя, боярин дал свое благословение на брак падчерицы с племянником Чудиновича.

За обедом Берислава была по-особому оживлена, громко смеялась и в открытую обнимала Глеба. Княжичу, хоть он и сам не отличался скромностью, порой становилось неловко от чрезмерной откровенности невесты. Любезничая с Бериславой, он мечтал о свидании с другой девушкой, прикидывал, под каким предлогом вечером уйти из дому.

Еще Глеба немного тревожило предстоящее объяснение с дядей. Конечно, он употребит все свое красноречие, чтобы убедить Ивана Чудиновича, но все-таки кто знает, не разгневается ли тот.

К удивлению Глеба, Завида вдруг тоже заговорила о том, что надо поскорее навестить больного дядюшку и все ему рассказать. Глеб думал, что Берислава будет всячески удерживать его в Киеве, но она согласилась с матерью: дескать, не следует откладывать поездку в Теребовльское княжество.

Быстро прикинув в уме возможные выгоды от такого поворота событий, Глеб заявил, что в дорогу отправится завтра, а сегодня вечером пойдет к знакомому лекарю, который обещал приготовить снадобья для Чудиновича. Про себя Глеб уже решил, что уедет из Киева не завтра, а дня через два, но в доме у Раменских об этом никто не должен знать. Глеб тайком поживет где-нибудь за городом, чтобы встретиться с Надеждой. И если добьется ее любви и обещания ждать, о, тогда… Сердце легкомысленного княжича замирало от сладкого предчувствия. И хотя в глубине души он понимал, что права была Евпраксия, запрещавшая ему искушать невинную девушку, — все же не мог отказать себе в удовольствии сорвать и присвоить еще один полураспустившийся цветок.

Завида и Берислава, желая закрепить успех, сразу же сообщили о сватовстве Глеба великому князю и другим знатным людям. Тут же был приглашен священник, благословивший обручение молодой пары. Глеб едва успел освободиться от всей этой кутерьмы, чтобы не опоздать на свидание к Надежде. Поскольку считалось, что он идет к лекарю, никто не стал его удерживать. Правда, Берислава хотела пойти вместе с ним, но Глеб заявил, что этот лекарь — очень странный отшельник и не пускает в свой дом женщин.

Глеб ушел, а Завида с Бериславой на радостях даже забыли послать за ним слежку. Через некоторое время Завида все же призадумалась о странном лекаре, которого сама она почему-то не знает, и решила в ближайшие дни непременно выяснить, кто он и откуда.

Глеб пришел в условленное место и уселся под кряжистым дубом, поглядывая то на блестевшую в последних отблесках заката гладь Днепра, то на дорогу, по которой должна была прийти Надежда.

Слух о помолвке Глеба и Устиньи-Бериславы уже начал распространяться среди знатных людей; завтра об этом могут заговорить и на торжищах. Успеет ли Глеб добиться любви Надежды до того, как она узнает о его предстоящей женитьбе? А как потом ей объяснить свой поступок? Княжич призадумался, но лишь на минуту. Он, как и Берислава, считал себя вправе получать от жизни все возможные удовольствия — и любым путем.

Через несколько минут Глеб увидел, что между кустами вдоль дороги замелькал белый с красным сарафан Надежды. Дочь гончара приближалась медленно, неслышными шагами. Княжич вскочил и кинулся ей навстречу. Не давая девушке опомниться, обнял ее за плечи и увел в давно облюбованное место, где плакучие ивы образовывали шатер над стволом поваленного дерева.

— Здесь нас никто не увидит, — сказал Глеб и, запрокинув голову Надежды себе на плечо, крепко поцеловал ее в нецелованные губы.

От неожиданности девушка не успела увернуться от поцелуя, но потом, испуганная напором княжича, уперлась руками ему в грудь и запротестовала громким, возмущенным шепотом:

— Не надо!.. Что ты делаешь?! Так ты для этого меня сюда позвал?

— Но ведь ты же пришла, цветочек мой. Разве не понимала, отчего я хочу с тобой встретиться? Разве не видишь, что я тебя люблю?

— Любишь?.. Нет, неправда! Ты знаком со мной только два дня.

— Влюбиться можно и за один миг.

— Не верю я тебе! Князья не влюбляются в девушек простого звания.

— Для сердца нет различия в званиях и богатстве.

— Ты любишь меня только для забавы. А для серьезной любви у тебя есть невеста.

— Кто? Эта полоумная уродина, над которой весь Киев смеется?

— Если не она, так ее сводная сестра Берислава… или какая-нибудь другая боярышня, а то и княжна.

Но Глеб продолжал уверять Надежду в своей любви. И в эти минуты он действительно любил только ее одну и не думал ни о препятствиях, ни о последствиях. И в конце концов Надежда поверила в его искренность, ибо люди охотно верят в то, во что им хочется верить. Ведь сама она полюбила молодого красавца с первого взгляда.

В этот вечер Глеб добился от Надежды обещания встретиться с ним и на следующий день.

Далее все складывалось опять же по задумке князя. Он уехал как будто к дядюшке, а сам прожил два дня под Киевом, скрываясь в светлое время от людских глаз, а по вечерам тайно встречаясь с Надеждой. Даже когда до нее дошли слухи о сватовстве Глеба к Бериславе, он сумел успокоить простодушную красавицу одним только доводом: «Подумай сама: если б я был женихом Бериславы, разве они с матерью отпустили бы меня из дому? Да они бы следили за каждым моим шагом». И Надежда, зная характер Завиды и Бериславы, поверила своему возлюбленному.

А перед самым отъездом в Теребовль он сумел заманить ее в дом, где тайно проживал. Там он все подготовил для свидания. Хозяева пристанища знали толк в подобных делах и, получив плату от князя, свою незаметную снаружи избу обставили изнутри не хуже иных хором. Войдя туда за руку с Глебом, Надежда увидела стол с винами и яствами, украшенный цветами в двух красивых горшках. У стены возвышалась подушками нарядно убранная кровать. Свечи на столе и возле кровати были вставлены в серебряные подсвечники. По комнате разливался сладкий запах каких-то дурманящих трав.

Вначале девушка даже испугалась этой роскоши, хотела тут же бежать обратно, но Глеб удержал ее в своих объятиях и успокоил ласковыми словами:

— Что плохого, ненаглядная, если мы с тобой вдвоем попируем за этим столом? Ведь сегодня наш прощальный ужин.

— Прощальный?.. — испугалась Надежда.

— Да, я завтра уезжаю к дядюшке. Но когда вернусь, у нас с тобой будет еще много таких застолий, и много прогулок… и вся любовь у нас с тобой — впереди.

Надежда невольно согласилась и впервые в жизни выпила вина. И вскоре ее охватила беспричинная радость, комната заплясала перед глазами, свечи вспыхнули ярче, аромат цветов и трав стал еще слаще. В маленькое оконце избы заглядывали звезды, и Надежде казалось, что они ей радостно подмигивают. Но яснее звезд и свеч были для нее глаза княжича, которые все ближе придвигались к ее лицу… Надежда и не заметила, как очутилась на коленях у Глеба, как без всякого смущения, откровенно и страстно стала отвечать на его поцелуи. Потом девушке показалось, что ее подхватила какая-то упоительная волна, подхватила и понесла ввысь. Надежда, как одурманенная, позволила себя раздеть и уложить в постель. Она забыла все проповеди матери, все строгие наставления отца, все печальные истории о совращенных девушках. В эти минуты для нее существовал только Глеб, его поцелуи, объятия, страстный шепот, прерывистое дыхание… Даже боль, которую невинная девушка испытала от близости, не отрезвила ее. Влюбленный и опытный князь очень скоро заставил ее забыть об этой боли, придумывая все новые ласки и нежные слова. Долго длилась ночь запретной любви. Девушке не надо было спешить под родительский кров: Глеб уговорил ее сказать родителям, что она до утра идет ночевать к заболевшей подруге. Отец и мать так верили Надежде, что даже не подумали засомневаться в ее словах.

Но все когда-нибудь проходит. Прошли и часы любовного безумия. Наступило утро, и Надежда, открыв глаза и осмотревшись вокруг, с ужасом поняла, что уже никогда не будет прежней. Воспитанная в строгости, она считала свой поступок неискупимым грехом. Со слезами и упреками обратилась она к Глебу:

— Ты опозорил меня, одурманил, посмеялся надо мной! Я теперь грешница, которая не смеет поднять глаза от земли! Что будет с моими родителями, когда они узнают?.. Зачем ты это сделал, зачем?.. Мало тебе женщин богатых и опытных?

Глеб стал успокаивать ее объятиями и поцелуями, приговаривая, что она лучше всех женщин и девиц, каких он только знает. Но Надежда продолжала плакать и уверять княжича, что, если он на ней не женится, ей остается только умереть. Глеб обещал все устроить к их обоюдному счастью. Он рисовал радужные картины: вот сейчас поедет проведать больного дядюшку, а потом вернется в Киев с богатым наследством и чин по чину посватается к Надежде. И ее родители даже никогда не узнают, что она отдалась ему до свадьбы. Возможно, уверяя Надежду в своих планах, он и сам на какие-то мгновения в них верил.

Между тем сразу же после отъезда Глеба в Теребовльское княжество слухи о его свиданиях с дочерью гончара проникли в дом боярина Раменского. Нашелся человек, знакомый со слугами Завиды, который узнал молодого князя, когда тот вел Надежду в уединенную хижину.

Завида и Берислава, проведав, как обманул их Глеб, вначале пришли в ярость, клялись извести и его, и Надежду. Но затем, поостыв и поразмыслив, рассудили иначе.

— Ведь ты любишь этого подлеца, несмотря ни на что? — спросила мать. — Ты хочешь, чтоб он был твоим и только твоим?

— Да, он будет мой и больше ничей! — воскликнула Берислава, и руки ее сжались хищным движением, словно когтистые кошачьи лапки.

— Ну тогда и не думай вредить ему. Как же ты сможешь заполучить его, если изведешь? Он нужен тебе живой и невредимый.

— Да, верно… Но эту бесстыжую девку я сживу со света!

— Погоди. С Надеждой мы всегда успеем разобраться. Дочь гончара нам не опасна. Он все равно на ней не женится, только побалуется. Но баловство его мы быстро оборвем после свадьбы. Важно, чтобы ваша свадьба состоялась. А для этого мы еще не все сделали. Не забывай об Анне. Вернувшись от дядюшки, Глеб может переменить свое решение. Но чтобы его женитьба на Анне стала невозможной, нам надо сделать…

— Что?.. — Берислава расширенными, немигающими глазами смотрела на мать.

— Сделать так, чтобы к его возвращению Анна была замужем… за кем-нибудь.

— Но разве это возможно? Мы ведь сами устроили так, что над ней теперь смеется весь Киев. Ни один знатный человек не посватается к Анне.

— Тем лучше. Знатный не посватается — так выдадим ее замуж за простолюдина. Нам польза, а ей — унижение.

— Не получится. Боярин Тимофей, хоть и слушается тебя почти во всем, но за дочку свою стоит горой. Разве он выдаст ее за простого?

— На наше счастье, боярин, как многие старые дружинники, любит героев. Он не раз говорил, что богатырь из простолюдинов ему милей, чем трус княжеского рода.

— Да, верно. На днях какой-то скоморох ему рассказывал про крестьянина Илью, который много лет сидел на печи, а потом сделался богатырем и стал оборонять родную землю от врагов и разбойников. И будто бы сам князь Владимир чтил того богатыря как друга. А наш боярин так заслушался былиной про Илью, что даже прослезился.

— Вот-вот! Богатырь, защищающий землю от разбойников! На нашей земле тоже сейчас разбойник свирепствует — Быкодер. И тот, кто его одолеет, пусть даже смерд или холоп, будет нашему боярину подходящим зятем. Я сегодня же подскажу Тимофею, что он должен увеличить награду за Быкодера. Дескать, добрым молодцам недостаточно денег, пообещай дать в жены победителю твою дочь — и сразу же найдется такой герой, который… Нет, подожди… — Завида порывисто схватила Бериславу за руку. — Мало внушить эту мысль Тимофею. Сегодня вечером я иду к Свягополку и подскажу ему, какова должна быть награда за Быкодера. Пусть великий князь повлияет на Тимофея.

— Но, матушка, если за время отсутствия Глеба никто не одолеет Быкодера, Анна ведь так и останется незамужней. И тогда…

— Эх, жаль, что Биндюк женат! — воскликнула Завида, прищелкнув пальцами. — Вот он бы уж точно одолел разбойника и взял бы нашу девицу со всем ее приданым.

Биндюк, о котором говорила Завида, был сыном ее тетки и, стало быть, приходился ей двоюродным братом. Этот здоровенный и грубый мужик, называвший себя боярином, жил далеко от Киева, в местах, где власть княжеского закона была почти неощутима и где Биндюку с его людьми не составляло труда захватывать чужие земли и грабить богатых путешественников. От настоящих разбойников он отличался только тем, что платил князю дань и поставлял людей для княжеского войска. Да и в разбойных нападениях его пока никто не мог уличить, потому что Биндюк со товарищи всегда выходили на большую дорогу в бедняцких отрепьях и с завязанными лицами. Впрочем, все, что удавалось награбить, он так же быстро проматывал в разнузданных кутежах. Биндюк сменил уже несколько жен, сводя их на тот свет по мере того, как они ему надоедали. Бывало, что пользовался он услугами своей двоюродной сестры, присылавшей ему зелья и верных людей для исполнения разных тонких дел. Но, став тайной любовницей великого князя, Завида уже около двух лет не имела никакого общения со своим диковатым родственником, не обменивалась с ним ни слугами, ни подарками. И вот сейчас она вспомнила о Биндюке и пожалела, что занеслась, пренебрегла родством с этим далеким от стольного града головорезом.

— Никогда не знаешь, кто и в какую минуту тебе пригодится, — вздохнула Завида. — Теперь уж я не успею связаться с Биндюком, все ему объяснить, избавить его от жены, привезти сюда… И потом, потребуется время, чтобы он со своей шайкой отыскал Быкодера и расправился с ним. Нет, не успеть!.. Тут надо что-то другое придумать.

— А может, поручим это дело Олбырю? То-то будет смех, если боярину придется выдать Анну за своего же холопа!

Олбырь действительно был холопом в доме бояр Раменских, но служил он не Тимофею, а Завиде, выполняя темные и запутанные поручения своей госпожи.

— Олбырь хоть и здоровенный детина, но трус, — с презрением сказала Завида. — Он не пойдет на Быкодера. Ноты, дочка, подала мне мысль. В самом деле, Олбырь может убить и притащить сюда какого-нибудь другого разбойника, послабее. Ведь Быкодера в Киеве никто не знает. Пока все разберутся, что Олбырь убил не его, будет уже поздно: Анна окажется обвенчанной с бывшим холопом.

Берислава даже ударила в ладоши от предчувствия такого унижения сводной сестры. Но для осуществления этих планов предстояло сделать еще очень много, и Завида с дочкой вышли в сад, чтобы там все обсудить в подробностях.

Глава пятая

Награда для победителя

Это случилось через день после того, как перепуганный раменский крестьянин показал Дмитрию и его друзьям, в какой стороне леса находится, по его наблюдениям, логово Быкодера.

Вначале три охотника держались разом, но после безуспешных поисков решили разделиться, чтобы выиграть время, а в конце дня собраться всем в условленном месте.

Они не догадывались, что Быкодер уже заметил их из своего укрытия. Он ждал момента, чтобы перебить охотников поодиночке.

Первой жертвой был выбран Никифор, который и ростом и крепостью сложения уступал друзьям. Разбойник напал на него сзади, одной рукой сдавив ему горло, а другой обхватив за пояс и прижимая его локти к туловищу. Но Быкодер не предусмотрел ловкости Никифора: молодой грек изо всех сил ударил разбойника каблуком в голень, а затылком в подбородок. Ошеломленный внезапной болью, душитель на мгновение ослабил хватку, и Никифор успел позвать на помощь. Его громкий крик взорвал тишину леса: тотчас защебетали испуганные птицы, зашуршали и бросились врассыпную маленькие лесные зверьки, и даже деревья, казалось, громче зашелестели листвой.

Крик Никифора услышал Шумило, который успел отойти не так далеко, как Дмитрий. Не теряя времени, он бросился на звук голоса…

Дмитрий ничего не услышал, но удивился, почему вдруг так забеспокоился и тревожно залаял Чурнай. Верный пес своим особым собачьим чутьем и слухом уловил разлитую по лесу опасность. Дмитрий взялся за ошейник, чтобы успокоить пса, но Чурнай вдруг резко повернул в обратную сторону и, натужно лая, потянул хозяина за собой…

Слух у Быкодера был не хуже, чем у лесного зверя, а потому шаги могучего новгородца он услышал издалека. Отпустив уже почти задушенного Никифора, разбойник с ловкостью рыси взобрался на дерево. Длинный нож он взял в зубы, а короткий, с кривым лезвием, крепко зажал в руке. Когда Шумило, увидев распростертого на земле друга, наклонился над ним, разбойник прицелился кривым ножом в затылок новгородца.

Но за миг до рокового удара вдали послышался лай верного пса, и Шумило невольно повернул голову, а потому острие ножа вонзилось не в опасную точку под костью черепа, а в плечо. Зарычав от боли, новгородец оглянулся, одновременно выдергивая из раны нож. В следующую секунду, не давая раненому опомниться, Быкодер прыгнул сверху и всей своей тяжестью навалился на Шумилу. Новгородец не успел вытащить свое оружие, а кривой нож разбойника выпал у него из рук, и потому он оказался безоружным перед опытным вооруженным противником. Превозмогая боль в плече, Шумило изо всех сил удерживал руку Быкодера, готовую нанести удар длинным кинжалом. Разбойник был силен не менее новгородца, и через несколько секунд ему удалось высвободить руку и направить кинжал в грудь противника. Шумило быстро отвел лезвие в сторону, разрезав при этом кожу на запястье.

Но в следующий миг из зарослей с громким лаем выбежал Чурнай и вцепился в разбойника. Укушенный Быкодер взвыл от боли, вскочил на ноги, отрывая от себя четвероногого противника и теперь уже направляя свои кинжал против него. Шумило прыгнул на Быкодера, но тот успел распороть брюхо Чурнаю, и верный пес с жалобным воем упал на землю.

Шумило и Быкодер, навалившись друг на друга, катались по траве, оставляя за собой кровавые следы. Раненые, но по-прежнему равные по силе, они рычали от боли и ярости, оскалив зубы и вцепившись друг в друга мертвой хваткой.

И тут на поляну выбежал Дмитрий, который отстал от Чурная на несколько мгновений, оказавшихся для четвероногого друга роковыми. С первого взгляда оценив обстановку, он бросился к дерущимся и в момент, когда Быкодер был наверху, крепко дернул его за волосы. Разбойник невольно повернул голову — и Дмитрий тут же отвесил ему мощный удар в челюсть, а потом под дых. Оглушенный Быкодер ослабил хватку, и Шумило поднялся на ноги. Дмитрий, наступив коленом на спину противника, заломил ему руки и приказал Шумиле достать веревку из сумы, что висела у купца на поясе. Вдвоем они крепко связали Быкодера по рукам и ногам и оставили лежать лицом вниз.

Теперь можно было отдышаться, осмотреться вокруг. Никифор застонал, приходя в сознание.

— Слава Богу, жив, — облегченно вздохнул Дмитрий. — А вот Чурнай…

Верный пес был при последнем издыхании. Шумило, не замечая своих собственных ран, присел возле Чурная и горестно вздохнул:

— Бедный ты наш храбрец… Ведь ты мне жизнь спас…

Дмитрий склонился над Чурнаем, погладил его и взял за лапу, словно прощаясь. Бедному псу уже ничем нельзя было помочь.

Никифор с трудом приподнял голову, окинул взглядом поляну и сразу все понял. Он хотел что-то сказать, но закашлялся: сдавленное горло еще слишком болело.

Дмитрий перевязал раны Шумиле, намочил водой из фляги платок и положил Никифору на шею. Шумило только сейчас почувствовал всю боль от ран. Он сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, едва сдерживая стон.

Дмитрий и Никифор вырыли могилу Чурнаю, принялись засыпать его землей. И в этот момент Быкодер заворочался, пытаясь незаметно ослабить путы.

— Эй, гад, что извиваешься, как червяк? — закричал Шу- мило. — Думаешь, и сейчас тебе дьявол поможет?

Дмитрий подбежал к разбойнику и, в ярости пиная его ногами, воскликнул:

— Не стоишь ты, нечисть, такой жертвы, как наш Чурнай! Этот пес должен был человеком родиться, а ты, чертово отродье, — шелудивым псом.

— Надо убить его, иначе рано или поздно сбежит, — сказал Шумило.

— Нельзя, его должны судить по закону, — прохрипел Никифор, прижимая руку к горлу.

— Пока закон до него доберется, этот изверг десять раз сбежит и еще много невинных душ загубит, — возразил Шумило.

Дмитрий задумался, прислушиваясь к доводам друзей, а потом решительно взмахнул рукой и сказал:

— Убить его, конечно, было бы надежней. Но как потом докажем, что убитый и есть Быкодер? Нет, тащить в Киев мертвеца или его голову не годится: князь и боярин могут нам не поверить. А взглянув на живого Быкодера, каждый распознает злодея. К тому же можно будет устроить ему привселюд- ный суд, чтобы другим душегубам неповадно было. Да, вот еще что. Надо взять с собой в Киев нескольких раменских крестьян, которые видели Быкодера. Они должны будут подтвердить, что это именно он. А то ведь на денежки боярина и другие охотники найдутся. — Дмитрий подошел к разбойнику и, снова схватив его за волосы, заглянул в страшные, налитые кровью глаза. — У-у, дьявольское отродье! Силен, гад. Уж если даже Шумило не мог с ним совладать… Как нам этого зверя сейчас дотянуть до деревеньки? На себе тащить — не стоит он того, чтобы мы надрывались. Развязать ему ноги, чтобы шел своим ходом? Опасно, сбежит. Так что придется кому-то из нас идти в деревню за лошадьми. Шумило ранен, его самого надо будет на лошади везти. А если я пойду, то как оставить этого живодера на раненого Шумилу и на тебя, Никифор? Ты не настолько силен, чтобы справиться с душегубом, если он начнет выпутываться из веревок.

— Я пойду за лошадьми, — сказал Никифор. — И еще крестьян приведу на подмогу. А ты, Клинец, не спускай глаз с этого зверя… Нет, зверем-то его назвать нельзя. Звери так жестоко не убивают своих жертв. Следи за ним, этот нелюдь хитер. А Шумило сейчас ослабел от ран и тебе не помощник.

Никифор, то и дело оглядываясь, скрылся в зарослях. Дмитрий вздохнул, посмотрев на могилу Чурная, потом перевел взгляд на Шумилу и заметил, что его раны сильно кровоточат — особенно та, что на запястье.

— Надо заново перевязать, а то много крови потеряешь, — сказал он, опустившись на траву рядом с новгородцем.

— Не страшно, я ведь здоровяк, — улыбнулся Шумило, превозмогая боль.

— Да, слава Богу. Но я давно заметил, что здоровяки мужчины переносят большую потерю крови даже хуже, чем слабые женщины.

Пока Дмитрий перевязывал раны, Шумило смотрел прямо перед собой, через плечо друга. И вдруг воскликнул:

— Гляди, да он сейчас веревку разорвет!..

Клинец повернулся к разбойнику и увидел, что тот уже почти выпутал ноги и теперь, сгибая колени, старается подняться с земли. Дмитрий резко ударил его ребром ладони по затылку, заставив снова растянуться без движения. Шумило кинулся на помощь другу, но Дмитрий его остановил:

— Погоди, руками не двигай, чтобы кровь опять не потекла. Лучше садись ему на спину, придави его к земле, пока я снова буду ноги связывать. Для такого отродья нужны не веревки, а цепи.

Теперь уже друзья ни на секунду не спускали глаз с Быкодера, пока наконец не появилась подмога. Никифор привел с собой десяток раменских крестьян, испуганных и одновременно разъяренных. Не слушая предостережений Дмитрия и Никифора, они кинулись избивать поверженного душегуба. Через минуту Дмитрий понял, что, если так пойдет и дальше, он не довезет разбойника живым и может лишиться заветной награды. Тогда он закричал во всю мощь своего неслабого голоса и принялся оттаскивать крестьян в разные стороны. Они были напуганы столь громким окриком и невольно подчинились человеку, победившему Быкодера. Дмитрий стал перед ними, уперев руки в бока, и произнес небольшую речь:

— Знаете, люди, почему Быкодер так долго свирепствовал в этих краях и никто не мог его одолеть? Не потому, что он какой-нибудь чудо-богатырь, а потому, что все его боялись. Я и мои товарищи тоже не сказочные герои, а такие же обычные люди, как и вы. Просто мы не испугались пойти на разбойника. Главное — одолеть собственный страх, тогда любого злодея можно победить. А пока я вам приказываю не трогать Быкодера. Этого душегуба мало убить здесь, в глухом лесу. Его надо протащить по деревням, а потом по киевским улицам. Надо, чтобы народ видел: зло можно искоренить, если с ним бороться, и никакой дьявол не спасет злодея от справедливой привселюдной казни. А вы поможете нам доставить Быкодера сначала в вашу деревню, а завтра с утра — в Киев. И пусть те из вас, кто особенно пострадал от разбойника, отправятся туда вместе с нами, чтобы обличить Быкодера перед князем и боярином Раменским.

Крестьяне подхватили связанного разбойника, взгромоздили его, как куль, поперек самой выносливой из лошадей. На другую лошадь сел Шумило, на третью — Никифор. Дмитрий вместе с крестьянами пошел пешком.

Вечером в деревне было веселье по случаю избавления от страшного злодея.

Но Дмитрий знал, что за этим весельем кроется много горя и слез, а также неуемного желания быстрой и свирепой расправы. И молодому купцу пришлось отказаться и от пития и от внимания деревенских красавиц: всю ночь Дмитрий с Никифором попеременно стерегли запертого в сарае душегуба, чтобы из-за гнева крестьян не остаться без награды.

Шумило ночью хорошо поспал, а раны его деревенский лекарь промыл настоем из целебных трав, так что к утру они уже стали затягиваться.

— На мне как на собаке заживает, — грустно шутил новгородец. — А вот собаке-то нашей как раз и не повезло.

Дмитрий тоже вздыхал, вспоминая верного пса:

— Второго такого, как Чурнай, мне никогда не найти. Жаль его, словно человека…

Возвращаясь в Киев, друзья не знали, что одновременно с ними рассчитывает на награду еще один «герой» — холоп Завиды Олбырь, уже наученный своей госпожой, как действовать и что говорить. Не знали друзья и того, что за время их отсутствия награда за Быкодера увеличилась: теперь к гривнам прибавлялась рука боярской дочери. Завида сумела внушить и Тимофею и Святополку, что герой-победитель, кто бы он ни был, заслуживает знатной невесты.

Вначале Тимофей сомневался: а ну как победителем случайно окажется человек не очень достойный, какой-нибудь смерд или холоп. Тогда Завида подсказала ему, что все равно Анна не может рассчитывать на знатного жениха. Боярин поговорил с верными людьми, и они нехотя подтвердили, что да, действительно, над боярышней почему-то смеются все киевские молодцы. Тимофей был в полном недоумении, но Завида быстро ему все растолковала:

— Удивляться тут нечего. Твоя свояченица Евдокия сама не имела никакого женского ума и дочку твою ничему не научила. Анна хоть и знатная боярышня, а не умеет ни складно говорить, ни к лицу одеваться, ни плавно ходить. Уж так плохо воспитать девушку могла только ее глупая тетка. К тому же Анна ничего, кроме монастыря, не видела, парней она боится, рукавом закрывается. Вот они и посчитали, что она уродлива и безумна. Жаль, конечно, но именитые женихи, знающие себе цену, вряд ли посватаются к Анне. Но чем плох достойный человек простого звания? Вот увидишь, он будет для Анны хорошим мужем.

Слова жены, ее завораживающий взгляд, терпкое сладкое вино, которым она его поила, подействовали на боярина безотказно. Очень скоро он позволил себя убедить, и тогда жаркие ласки Завиды вознаградили его за сговорчивость.

Берислава ликовала: все складывалось по ее хотению. Через день должен был прибыть Олбырь с каким-нибудь убитым бродягой, выдаваемым за Быкодера. А милый ее сердцу Глеб еще месяц пробудет в Теребовле. До его приезда в Киев Анна уже станет женой бывшего холопа.

Завида и Берислава все заранее подготовили для торжественного дня. Через верных людей по городу распустили слух о прибытии героя, победившего разбойника. Площадь перед домом боярина Раменского была расчищена и чуть ли не усыпана цветами. Здесь с утра уже начали собираться любопытные, но слуги не подпускали их близко к дому. Ожидалось, что сам князь Святополк пожалует, дабы поздравить победителя.

Накануне вечером из монастыря в дом была привезена боярышня Анна. Она согласилась на это с большой неохотой. Тетушка с детства внушала ей недоверие и неприязнь к мачехе и сводной сестре, и теперь Анна ходила по дому, закутавшись в покрывало, избегая любого общения с Завидой, Бериславой и их слугами. Узнав о том, что ее рука предлагается в качестве награды победителю, она испугалась, так как, благодаря монастырскому воспитанию, имела смутное и враждебное представление о браке. Но отец, а также игуменья Гликерия убедили Анну, что она сделает богоугодное дело, если согласится вознаградить героя, избавившего народ от страшного изверга.

С утра Завида и Берислава были очень возбуждены, бегали по дому, то и дело выглядывая в окна. Олбырь должен был появиться с минуты на минуту.

Но неожиданно их планы нарушились: одновременно с Ол- бырем в Киев прибыли из Раменья настоящие победители.

Уже холоп Завиды появился перед боярским двором, притащив на крупе своего коня убитого бродягу. Уже пришел посланный Святополком княжеский вирник[21] Фома со своим писцом. Уже боярин с женой приготовились приветствовать «героя».

И тут послышался, все нарастая и приближаясь, шум многоголосой толпы. Это киевляне сопровождали троих друзей и раменских крестьян, которые везли на возке Быкодера, связанного и посаженного в деревянную клетку.

Одного взгляда на страшного разбойника было достаточно, дабы убедиться, что не Олбырь привез настоящего злодея. Дети пугались дикого взгляда и косматой звероподобной головы, начинали плакать. Самые слабые из женщин даже падали в обморок. Набожные люди крестились, уверенные, что перед ними — одно из воплощений дьявола.

Завида сразу поняла, что ее план с Олбырем провалился. Переглянувшись с дочерью, она быстро прошептала:

— Ничего, выйдет замуж за одного из этих людишек. Они тоже не бог весть какие князья. Пусть не холопы, но смерды.

Шум на площади долго не смолкал. Олбырь вначале пытался доказать, что именно он заслужил награду, но раменские крестьяне засмеяли его и обругали хвастливым вруном. Они принялись наперебой рассказывать боярину и княжескому чиновнику Фоме о том, какие бедствия претерпели их семьи из-за злодейств Быкодера. Крестьяне просили отдать разбойника им в руки, чтобы они могли сами его покарать. В дороге Никифор им объяснил, что по законам «Русской правды»[22] они имеют право отомстить убийце смертью за смерть или взять с него деньги. Но даже будь разбойник сказочно богат, самые бедные из смердов не стали бы брать деньги за гибель и поругание своих детей, жен, сестер и братьев. Жители Раменья дружно требовали смерти чудовища.

По княжескому закону для полного обличения преступника требовалось свидетельство и присяга семи человек, здесь же крестьян было не менее дюжины, а потому их настоятельная просьба о мести являлась правомерной. Боярин Тимофей, посоветовавшись с Фомой, объявил:

— Разрешаем вам взять злодея и казнить по собственному разумению. Но прежде мы должны узнать, кто из вас есть его победитель, достойный княжеской награды.

Крестьяне, а вместе с ними Шумило и Никифор, дружно указали на Дмитрия. Берислава, стоявшая за спиной матери и отчима, поднялась на цыпочки, чтобы рассмотреть победителя.

И тут в толпе возникло замешательство. Люди, разгоняемые княжими отроками, отступили в стороны, пропуская к боярскому дому великого князя. Святополк хоть и хворал в последнее время, но все же счел нужным прийти и показать киевлянам, как печется о защите честных земледельцев от убийц и воров. Князь не пользовался любовью в народе из-за своего корыстолюбия и вероломства. Да и знатные люди, за исключением любимцев, не слишком уважали Святополка, считая, что своим трусливым малодушием в бедствиях он унижает великокняжеское достоинство. Многие понимали, что только славные победы Мономаха уже много лет удерживают Святополка на престоле. Тем более Святополк пользовался каждой возможностью показать свою заботу о народном благе — особенно там, где это ему ничего не стоило. Награда за Быкодера уже была собрана и не нанесла ущерба княжеской казне, а женитьба победителя на боярской дочери даже забавляла Святополка, которого тайная полюбовница успела настроить против своей падчерицы.

Тяжело ступая и опираясь на посох, великий князь приблизился к хозяевам дома, которые приветствовали его низкими поклонами. В душе Завида теперь досадовала, что сама подговорила Святополка прийти. Если б она знала, что победителем окажется не Олбырь, то наверняка не стала бы придавать этому действу такую торжественность.

Появление великого князя вызвало общее любопытство. Раменские смерды даже отвлеклись от Быкодера, наперегонки пытаясь рассмотреть человека, который им, жителям лесов и селений, казался чем-то вроде диковинного божества.

А Быкодер еще в дороге начал потихоньку ослаблять свои путы. Когда его провозили по улицам Киева, много зевак подбегало к самому возку, чтобы ударить разбойника или вырвать у него клок волос. Никто не заметил, как Быкодер, высунув связанные руки между прутьями клетки, снял с пояса одного из драчунов нож и быстро спрятал его у себя в рукаве.

Теперь, воспользовавшись минутным замешательством толпы, он окончательно разрезал все веревки и, крякнув от натуги, разломал деревянные прутья клетки. Люди, стоявшие вокруг, вскрикнули и расступились, увидев злодея внезапно освобожденным. Кто-то пытался встать на его пути, но Быкодер, орудуя ножом, быстро расчистил себе дорогу. «Дьявол!», «Антихрист!» — послышались испуганные выкрики в толпе. Столкнув с коня какого-то княжего отрока, Быкодер вскочил в седло, присвистнул и ударил коня по бокам. И в миг, когда отчаявшимся крестьянам показалось, что злодей в очередной раз уйдет от расправы, стрела, пущенная меткой рукой Дмитрия Клинца, вонзилась меж лопаток Быкодера.

Вздох облегчения пронесся по толпе, когда смертельно раненный разбойник грохнулся на землю. Крестьяне кинулись его добивать. Теперь даже великий князь не так занимал людей, как разбойник и его победитель.

Дмитрий стоял на облучке возка, куда забрался, чтобы точнее попасть в Быкодера. Статная фигура молодого купца возвышалась над толпой, его голова была чуть откинута назад, глаза сверкали, а в руках он все еще сжимал свой крепкий лук. Никифор невольно вспомнил изображения античных героев, стоящих на колесницах с натянутыми луками или с занесенными копьями в руках.

Берислава наклонилась к матери и прошептала:

— Жаль, что такой видный мужчина достанется нашей дуре. Надо было поторопить Олбыря!

— Какая же ты ненасытная, — откликнулась Завида также шепотом. — Мало тебе одного Глеба, так еще и этого подавай? Уймись, дочка. Он хоть и пригожий молодец, но простой мужик.

Дмитрий спрыгнул с возка, подошел к великому князю и боярину Тимофею, слегка поклонился и сказал:

— Вы все видели, государи мои. Мы не стали убивать Быкодера в Раменье, а привезли его на ваш суд. Вашей волей он был отдан для справедливой мести в руки потерпевших от него людей. Но разбойнике помощью дьявола, видно, освободился от пут, и мне пришлось его убить.

Осанка молодого купца была горделива, а речь исполнена спокойного достоинства. Великий князь спросил не без удивления:

— Но кто ты и откуда? Как твое имя? Ты не похож на простолюдина.

— Зовут меня Дмитрий-Ратибор. Еще прозывают Клинец — по названию городка, где я родился. Отец мой, Степан Ловчанин, был воином в дружине князя Владимира Мономаха. А сам я занимаюсь купеческими делами.

Святополк невольно поморщился при упоминании имени Мономаха. Он знал, что держится на престоле благодаря великодушию и храбрости своего двоюродного брата, и эта мысль не давала ему покоя. Втайне он завидовал доблестям и славе Владимира, ревниво примечая похвалы, с которыми дружинники отзывались о князе-воине. И сейчас молодой купец, назвав своего отца, поневоле всколыхнул одно неприятное для Святополка воспоминание. Когда-то давно подобострастные тиуны донесли ему, как сетовал однажды после битвы один из лучших воинов Мономаха Степан Ловчанин, что, дескать, не тот князь посажен на киевский престол. Не забыл Святополк этих обидных слов и сейчас с невольной неприязнью посмотрел на Дмитрия, который, судя по всему, о княжеском престоле думал то же самое.

— Значит, это ты победил злодея и тебе положена награда? — уточнил Святополк, хотя и так все было ясно.

— Не я один, мои друзья не меньше заслужили. Они к тому же потерпели от разбойника телесный ущерб. Шумилу он дважды ранил, а Никифора чуть не задушил.

Дмитрий жестом подозвал товарищей поближе к великому князю. Они подошли и наперебой принялись возражать.

— Мы, конечно, все трое боролись с разбойником, но решающий удар нанес Клинец, — заявил Шумило.

— И только что у всех на виду он поразил злодея своей стрелой, — добавил Никифор.

Да и раменские крестьяне главным победителем называли Дмитрия. В конце концов он согласился:

— Ну что ж, если так считаете, пусть буду я. Не столь уж важно, в чьи руки попадет награда, все равно мы разделим ее на троих.

— Ан нет, — усмехнулся Святополк. — Не всякую награду можно разделить. Деньги — пожалуй, но не жену.

При этих словах друзья недоуменно переглянулись и пожали плечами, но понять ничего не успели, так как великий князь тут же заявил:

— Однако негоже вручать награду победителю здесь, посреди улицы. Пойдем, Дмитрий-Ратибор, сын Степанов, на боярский двор, там и получишь все, что тебе полагается.

Молодому купцу ничего не оставалось, как последовать за князем и двумя его дружинниками во двор боярина Раменского. Также туда пошли Тимофей, Завида, Берислава и Фома с писцом. Шумило и Никифор двинулись было следом, но боярские холопы закрыли перед ними ворота. В полном недоумении новгородец и грек стали оглядываться по сторонам, спрашивать у людей:

— Что там еще за тайны на боярском дворе? Почему нас не пустили?

Из-под руки Шумилы вынырнул знакомый друзьям по подольскому рынку Юрята и сообщил:

— Наверное, не хотят, чтобы вы мешали смотринам! Пусть жених и невеста увидятся наедине.

— Какой жених? Какая невеста? — удивлялись друзья.

— А вы разве не знали? — подскочил Гнездило. — Победителю обещана в жены боярышня Анна.

— Как?! Эта безумная уродина? — разом выкрикнули Шумило и Никифор. — Но ведь были обещаны гривны!

— Гривны — само собой, но четыре дня назад княжий бирич объявил, что награда увеличивается. Теперь победитель станет зятем самого боярина Раменского.

— А мы и не знали… Вот так награда! — присвистнул Никифор.

— Господь наш спаситель! — Шумило схватился за голову. — Бедный Клинец, он теперь и деньгам не рад будет.

Между тем боярышня Анна видела и слышала все, что происходило перед отцовским домом. Она стояла у открытого окна на втором этаже и, спрятавшись за занавеской, наблюдала сверху за событиями на улице. Телега с разбойником, жалобы крестьян, суд по княжескому закону, появление великого князя, меткий выстрел Дмитрия, его беседа со Святополком — все было в диковинку Анне, незнакомой с мирской жизнью. Но когда друзья победителя разом назвали боярышню безумной уродиной, она вздрогнула и отшатнулась от окна. Такое Анна слышала о себе уже не в первый раз. Из-за стен киевского монастыря до нее долетали песенки и прибаутки местных шутников, высмеивавших убогую боярскую дочь. Вздохнув, Анна пожалела о билгородском монастыре, где никто не говорил о ней плохо. Племянница игуменьи была ограждена от злых языков. Но после смерти тетушки началось непонятное…

Анна, едва сдерживая слезы, перешла в другую комнату, чтобы видеть из окна уже не улицу, а боярский двор.

Там князь уселся на приготовленную для него скамью с резным верхом, правой рукой важно разгладил седые усы, а левой подбоченился и, быстро переглянувшись с Завидой, изрек:

— Что ж, Дмитрий-Ратибор, одна твоя награда в ларце, а другая — во дворце. — Он махнул рукой в сторону боярского дома.

По знаку Тимофея слуги поставили перед Дмитрием ларь с золотыми монетами. Купец хотел было тотчас взять в руки заслуженную награду, но князь жестом остановил его и сказал с усмешкой:

— Погоди. Прежде чем брать приданое, познакомься с невестой.

— С какой невестой? — не понял Дмитрий. — Мне была обещана награда в деньгах, а невесту я не просил.

Тут в разговор вмешался Тимофей:

— Видно, этот молодец отправился на охоту за Быкодером еще до того, как была объявлена новая награда. Он не знает, что…

— Погоди, боярин, — остановил его Святополк. — Я сам все скажу. Так вот, Дмитрий, несколько дней назад мы назначили большую награду, чем была. Мы решили, что герой, победивший такого душегуба, как Быкодер, будь он даже человеком самого низкого звания, заслуживает того, чтобы породниться с боярским домом. Боярин Тимофей Раменский, уважая твою доблесть, отдает за тебя дочь, боярышню Анну. Вас обвенчают в соборе со всеми почестями. Я сам буду присутствовать на свадьбе и дам вам свое княжеское благословение.

— А я от себя добавлю, — вставил Тимофей, — что очень рад такому исходу дела. Я как отец боялся, что победителем окажется человек, не достойный моей дочери. Но ты, слава Богу, мужчина храбрый, честный, из себя видный, да еще сын одного из лучших воинов Мономаха.

Последние слова боярина не понравились великому князю, он недовольно скривился и сказал:

— Хватит расхваливать его, Тимофей, а то этот молодец еще загордится. Ишь, какой важный, даже и не думает нас благодарить за такую честь.

Дмитрий не мог скрыть раздражения и досады. В ответ на последние слова князя он воскликнул:

— Да почему ж я должен вас благодарить?! Награду в гривнах я справедливо заслужил, а от чести породниться с боярином отказываюсь.

— Что?! — Святополк привстал, опираясь на посох. — Не ослышался ли я?.. Ты отказываешься от боярской дочери и от княжеского благословения?

Все присутствовавшие во дворе так и ахнули. Дерзость купца перед лицом болезненно самолюбивого князя выглядела необъяснимой. Берислава замерла от удивления и непонятного ей самой восторга. Сейчас она и не знала, чего больше хочет: чтобы Анна вышла замуж, окончательно развязав руки Глебу, или чтобы привлекательный храбрец, победивший разбойника, никогда не достался Анне. Одно с другим было несовместимо, и она снова подосадовала на медлительность Олбыря.

А Дмитрий, между тем, ничуть не смутившись от княжеского недовольства, заявил:

— В таких делах каждый волен сам за себя решать. Я, слава Богу, не раб, и никто меня насильно не заставит жениться. Давайте положенные гривны, а невесту оставьте для кого- нибудь другого.

— Да чем же тебе невеста не угодила?! — воскликнул князь, снова переглянувшись с Завидой.

— Правда, купец, не могу и я понять, — обратился к Дмитрию боярин. — Почему ты отказываешься от моей дочери? Анна — девушка честная, хорошего рода, с большим приданым.

— Не хочу обижать тебя, боярин, — последовал ответ, — но твоя дочь мне не по нраву. В этом деле у каждого свое разумение. Одному подавай приданое и родовитость, а другому нужна красота, доброта, ум, которых у вашей невесты и в помине нет.

— Да что ж ты так порочишь мою дочь?! — вспылил Тимофей. — Из твоих слов выходит, что Анна — безумная и злая уродина?.. — Тимофей, обычно спокойный, так и затрясся от гнева. — И ты смеешь говорить такое о девушке, которую даже никогда не видел?!

— Однажды я видел ее, мне достаточно, — усмехаясь, ответил Клинец.

Тут Берислава поспешила вмешаться. Она боялась дальнейшего выяснения этого вопроса и к тому же хотела обратить на себя внимание молодого купца. Выступив вперед, Берислава поклонилась великому князю и вкрадчивым голосом сказала:

— Прости, государь мой, что я, девица, осмеливаюсь вмешаться в разговор высокочтимых мужей. Но мне обидно за Анну, она ведь для меня не чужая. Зачем навязывать честную девушку человеку, которому она не пришлась по нраву? Дмитрий не единственный, кто заслужил награду, у него есть еще двое друзей. Пусть купец забирает деньги, а на Анне женится его друг.

С этими словами Берислава выразительно посмотрела на Дмитрия. Ее желтые с прозеленью глаза словно столкнулись с угольно-черными глазами молодого купца. На лице Дмитрия появилась мужская понимающая усмешка: он прочел во взгляде Бериславы тайный призыв.

Слова падчерицы не понравились Тимофею, и он тотчас заявил:

— Нехорошо это сказано! Моя дочь не залежалый товар, чтобы предлагать ее каждому-всякому. Не хочет купец на ней жениться — вольному воля! Но друзья его тут ни при чем.

— А ты, видать, Берислава-Устинья? — обратился к девушке Клинец. — Так вот, Устинья, — он сделал упор на ее христианском имени, — если ты печешься о своей сводной сестре, так лучше бы не отбивала у нее князя Глеба. А я и мои товарищи не годимся в женихи ни ей, ни тебе.

Берислава даже вздрогнула от такой отповеди. Она почувствовала себя обиженной, отвергнутой. Тут же выразительно переглянулась с Завидой, а Завида — со Святополком. Будто какая-то искра пробежала между главными участниками действа. Великий князь, все больше раздражаясь против Дмитрия, грозно нахмурил брови и сказал:

— Знаешь ли ты, купец, что ни за какие доблести я не прощаю дерзость и неуважение к моим лучшим боярам? Ты сейчас оскорбил боярина Тимофея и его семью, а за это по княжескому закону полагается наказание.

— Я хорошо знаю законы Ярославовы, — заявил Клинец. — Там нигде не написано, что сказать боярину правду — значит оскорбить его. Даже если бы я сейчас погрозил боярину мечом, то с меня полагалась бы только одна гривна пени. Даже если бы я ударил или ранил кого-то из огнищан[23], мне пришлось бы заплатить двенадцать гривен в княжескую казну. Но чтобы наказывать свободного человека насильной женитьбой — такого вы не найдете ни в «Русской правде», ни в Кормчей книге[24].

Святополк, раздосадованный грамотностью молодого купца и его дерзкой отповедью, еще больше распалился:

— Ты вздумал учить меня, наглец?! Так знай, что первейший закон для каждого русича — это подчинение своему князю! В последний раз тебя спрашиваю: берешь назад свои непочтительные слова о дочери боярина? Соглашаешься жениться или будешь и дальше позорить ее своим отказом?

— Позорить я никого не хочу, — возразил Клинец. — Эта боярышня сама себя позорит, навязываясь в невесты.

— Неправда, Анна никому не навязывается! — крикнул Тимофей. — Мы сами за нее все решили.

— Я понимаю тебя, боярин: ты отец, тебе за дочь обидно, — обратился к нему Дмитрий. — Но пойми и ты меня. Я свободный человек и не терплю, когда меня к чему-то принуждают.

— Ты подданный великого князя! — заявил Святополк. — И я покажу тебе, как следует почитать мою власть. Покажу так, что другим своевольникам неповадно будет. У тебя, Тимофей, я знаю, под домом есть глубокий подвал, — повернулся он к боярину. — Так вот, пусть этот дерзкий бродяга посидит под землей и немного остынет. Взять его!

По знаку повелителя княжеские воины кинулись с двух сторон на купца, но он успел выхватить из ножен меч и, отбиваясь от нападавших, подбежал к забору. Еще мгновение — и Дмитрий перелез бы через ограждение на улицу, но подкравшийся сзади Олбырь и другой боярский холоп успели набросить ему на голову охотничью сеть. Не теряя ни минуты, дружинники и холопы обезоружили купца, связали ему за спиной руки и потащили пред очи князя и боярина.

— Как ты смеешь сопротивляться моим людям?! — закричал Святополк и поднял свой посох, словно собираясь ударить непокорного, но, столкнувшись взглядом с черными сверкающими глазами купца, удержал свою руку на полпути и снова тяжело опустился на резную скамью. Было в лице Дмитрия нечто, заставлявшее людей помимо воли считаться с ним, а часто и повиноваться ему, и даже великий князь с досадой это ощутил.

— Значит, вот какова благодарность княжеская и боярская? — спросил Клинец, оглядывая всех присутствующих во дворе, словно пытаясь найти среди них единомышленников. Но никто не посмел поднять голос против властителя. — Теперь мне ясно, князь, почему ты окружил себя жадными и трусливыми лизоблюдами. Не потому ли, что люди прямые и смелые будут говорить правду, которая тебе не нравится? А ты, боярин, — обратился Дмитрий к Тимофею, — ты ведь, говорят, был когда-то славным воином. Неужели тебе охота жить в шкуре княжеского любимца, готового отдать хозяину все, даже свою…

— Молчать! — крикнул Святополк и в ярости затопал ногами. — В тюрьму пойдешь за такую дерзость, раб!

— Я не раб и никогда им не буду. Готов служить тебе по закону, но не стану ползать на брюхе ни перед тобой, ни перед твоими любимцами.

Эти слова Дмитрия окончательно вывели из себя Святополка.

— Ну, чего же вы ждете?! — закричал он на дружинников и холопов. — Тащите его в подземелье, заприте покрепче!

И если завтра он на коленях не попросит прощения у меня и боярина — пусть заживо сгниет в тюрьме, поганец!

Пока воины и холопы, навалившись все разом, волокли Дмитрия в темницу, он успел прокричать так громко, чтобы услышали люди на улице:

— Эй, друзья! Награды мне не вручили, зато отправляют в темницу! Меня, свободного человека! Лишь потому, что отказался породниться с боярином и ползать перед князем!

Дальше уже ему не дали вымолвить ни слова, зажали рот и подтащили к тяжелой кованой двери, ведущей в подвал.

На улице поднялся шум. Люди бурно возмущались, требовали свободы и заслуженной награды для победителя. Некоторые уже начали было взбираться на забор, чтобы, оказавшись во дворе, помочь купцу своими руками. Но княжих отроков на улице оказалось много, и все они были вооружены, а потому недовольных быстро постаскивали с забора и поразгоняли. Самые смелые из горожан пытались сопротивляться, но, получив раны и увечья, вынуждены были отступить. Разъяренный Шумило, позабыв о своих ранах, кинулся в драку, и Никифору стоило огромных усилий увести новгородца, объясняя ему, что, оставшись живым и свободным, он скорее сможет помочь плененному другу.

Глава шестая

Побег из темницы

Боярышня Анна отвернулась от окна и, схватившись за голову, убежала в свою комнату. Ее потрясло все происшедшее на боярском дворе. Она долго размышляла и терзалась сомнениями, не зная, как поступить.

Через какое-то время шум во дворе и на улице поутих. Великий князь со свитой покинул боярский двор. Толпу любопытных и недовольных княжие отроки поразгоняли. Скрылись где-то в глубине дома или сада Завида, Берислава и двое-трое самых преданных им холопов. Куда-то ушел и боярин.

Когда было уже далеко за полдень, Анна решилась наконец выйти из своей комнаты. Отдаленные звуки гуслей привлекли ее внимание. Посмотрев из окон верхнего этажа на улицу, она поняла, откуда доносится музыка. Через дорогу от боярского дома, за соседним двором, росло толстое высокое дерево. На его ветках разместились несколько молодых парней, одетых по-скоморошьи. А на первом от ствола разветвлении сидел, словно на коне, здоровенный белокурый детина с гуслями в руках и, перебирая струны, пел:

За геройство свое в подземелье томлюсь

Я, купец-молодец неугодливый.

Не грозите вы мне, все равно не женюсь

На боярышне вашей уродливой.

Анна закрыла уши и замотала головой, чтобы не слышать дальнейших слов, и все же разобрала, что в насмешливой песенке ее обзывают так же злобной дурой, а боярина Тимофея — неблагодарным ослом. Потом были еще какие-то шутки насчет княжеской и боярской постели, но этого Анна и вовсе не поняла. Смех и улюлюканье сопровождали пение гусляра. Но вот раздался громкий свист — видимо, сигнал тревоги — и шутники, попрыгав с дерева, тут же исчезли из виду.

Эта скоморошья выходка окончательно утвердила Анну в ее решении. Она пошла искать отца и нашла его в маленькой комнатке, где он сидел у окна и читал псалтирь. Оглянувшись на дочь, недовольно сказал:

— Опять ты лицо закрываешь, будто сарацинка какая-нибудь. Правду Завида говорит: плохо тебя мать Евдокия воспитала, сделала дикаркой.

— Неправда, тетушка была святая женщина и плохому меня не учила, — возразила Анна. — А лицо я закрываю потому, что мне стыдно людям в глаза смотреть. Тебе тоже должно быть стыдно. Вы с князем плохое дело сделали, и теперь люди будут судить вас на каждом углу. А меня станут высмеивать так, что и жизнь мне покажется не мила.

— Откуда у тебя такие мысли? — Тимофей удивленно воззрился на дочь. — Кто тебя научил осуждать князя и родного отца?

— Никто меня не учил, сама до этого дошла. Я ведь видела и слышала все, что происходило на нашем дворе. У окна стояла, наблюдала. И еще знаю, что уже сейчас люди начали сочинять про нас всякие насмешливые песенки и прибаутки. А что дальше будет? Возненавидит нас весь честной народ. Только холопы да всякие прихвостни останутся на нашей стороне.

— А это уж не твоя забота. С насмешниками и наглецами я как-нибудь сам разберусь. Да и князь не позволит…

— Пойми же меня, батюшка!.. — перебила его Анна. — Пойми, не хочу я, чтобы честные люди меня проклинали! Они же не знают, что моей вины тут нет.

— Так, по-твоему, мы с князем неправильно сделали, что этого дерзкого купчишку посадили в подземелье?

— Да разве ты сам не понимаешь? Этот купец… Дмитрий-Ратибор… Ведь он герой, он людей от душегуба избавил. Вы награду за разбойника обещали, а вместо этого…

— Мне тоже неловко, — вздохнул боярин, пряча глаза от вопрошающего взгляда Анны. — Но только Дмитрий сам все испортил. Как он посмел тебя оскорбить? Где это видано — какой-то мужик отказался от дочери боярина.

— Отец, да нельзя же людей соединять насильно. Господь не велит. Я и сама не хочу выходить замуж — ни за этого купца, ни за кого-либо другого.

— Но ведь ты же согласилась…

— Только потому, что вы с матушкой Гликерией меня вынудили! Но Божьего благословения на этот брак я не чувствовала. Послушай меня, отец, сделай милость. Отпусти купца, дай ему обещанные гривны. Тогда и Бога не прогневишь, и людей против себя не настроишь.

— Нет, дочка, не могу я этого сделать. Он не только нас с тобой, он и великого князя оскорбил. И теперь не в моей власти его освободить.

Тимофей встал и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но Анна не отставала:

— Не могу я смириться, что безвинный человек будет заживо гнить в подземелье. Бог накажет и меня, и тебя, и князя. Скажи мне, батюшка, неужели нет какого-нибудь способа помочь купцу?

— Только один способ и есть. — Тимофей повернулся к дочери, но посмотрел не на нее, а куда-то в сторону. — Князь тогда его помилует, когда этот гордец на коленях попросит у него прощения за свою дерзость, а у меня — твоей руки.

— Понятно… Нелегко будет уговорить купца на такое унижение.

— Да и кто возьмется уговаривать?

— Я и возьмусь. И с Божьей помощью найду такие слова, которые смогут его убедить.

— Ты, дочка?.. — Тимофей удивленно поднял брови. — Ты станешь уговаривать его жениться? Но ведь…

— Да, отец. Я не хочу выходить замуж. Но если это надо будет сделать, чтобы спасти человека, я согласна.

— Добрая у тебя душа, как у твоей покойной матери… — Тимофей посмотрел на дочь долгим грустным взглядом. — Не понимаю, за что эти глупые людишки обзывают тебя злобной дурой. Видно, у них самих мозги набекрень…

— Бог рассудит, на чьей стороне правда… Так ты разрешишь мне пойти поговорить с купцом?

— Прямо сейчас?

— А когда же? Ведь завтра князь будет устраивать ему судилище. И, скорее всего, из нашего подземелья купца переведут в княжескую тюрьму. А оттуда он может и по гроб жизни не выбраться.

— Да, ты права. Ну, пойдем. Как раз сейчас удобный момент. Завида с Бериславой нам не помешают, они ушли выбирать наряды и украшения для свадьбы.

— Для какой свадьбы?

— Берислава обручилась с Глебом, — вздохнул боярин. — Когда он приедет из Теребовля, они поженятся. Эх, не думал я, что племянник моего друга…

— Да не горюй из-за безделицы, батюшка. Я ведь сказала, что замуж ни за кого не хочу. А за этого княжича тем более. Наверное, он такой же, как Берислава, если влюбился в нее.

— Ладно, что об этом толковать… Теперь князь Глеб — отрезанный ломоть, он уже с Бериславой связан, и она его не отпустит. Пойдем, я проведу тебя к узнику.

— Подожди, отец. Я сейчас, только сбегаю в свою комнату.

Анна отлучилась на несколько минут и вернулась еще более закутанная, чем прежде: поверх платья она накинула длинное темное покрывало, делавшее фигуру совершенно бесформенной. Отец отнес это за счет ее излишней скромности. Ему и в голову не пришло, что покрывало понадобилось дочери, чтобы спрятать предметы, заранее приготовленные ею для узника.

Дмитрий Клинец сидел на охапке соломы, привалившись плечом к стене. Его руки и ноги были крепко связаны толстыми веревками. В подземелье проникал тусклый свет из маленького окошечка наверху. Когда глаза Дмитрия привыкли к плохому освещению, он стал выискивать вокруг какой- нибудь острый предмет, чтобы незаметно перетереть свои путы. Но, увы, кроме соломы и глиняной миски в углу здесь ничего не было.

Купец хорошо знал жизнь и не рассчитывал на великодушие власть имущих, но надеялся на помощь своих друзей и наиболее смелых киевских граждан. Быть может, кто-то из них отважится собрать вече и выступить в защиту несправедливо обвиненного. Хорошо бы еще, чтобы догадались отправить вестников в Переяславль, к князю Мономаху, известному своей справедливостью.

Размышляя об этом, Дмитрий вдруг услышал шаги наверху. Кто-то спускался по лестнице. Наверное, стражник несет еду. Пора бы уже, узник начинал чувствовать голод.

Загремели ключи, дверь отворилась. Стражник пропустил вперед себя боярина Тимофея и, поклонившись, вышел.

— А, это ты, боярин! — Дмитрий, оглянувшись на вошедшего, насмешливо сверкнул глазами. — Зачем пожаловал? Уговаривать меня будешь или пытать? А может, новую награду для меня придумал?

— Не имею желания объясняться с тобой, — сурово ответил Тимофей. — Гордыня тебя обуяла, а это большой грех, и ты за него поплатишься. Но я привел свою дочь. Это она хочет с тобой побеседовать.

— Что, будет меня уговаривать на ней жениться? — рассмеялся Дмитрий. — Пусть не старается понапрасну. К тому же, боярин, не в обиду тебе будет сказано, но смотреть на твою дочь — удовольствие не из приятных.

— Дерзкий ты дурак! — воскликнул Тимофей, но тут из-за его спины вышла боярышня и, жестом остановив отца, сказала:

— Не надо браниться, батюшка. Оставь меня с этим человеком, я найду, что ему сказать.

Дмитрий удивленно вскинул голову, услышав такие слова, и внимательно посмотрел на фигуру, с головы до ног закутанную в черное покрывало.

— Как же тебя оставить с этим охальником? — спросил боярин. — Ведь он обидит, обругает.

— Не забывай, отец, что он крепко связан и ничего плохого сделать мне не сможет. А насмешливых слов я не боюсь, наслышалась их за последние дни предостаточно.

— Ну, хорошо, Аннушка, будь по-твоему. А ты, наглец, посмей только оскорбить мою дочь!

Боярин, бросив угрожающий взгляд на узника, повернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с купцом, боярышня тихо сказала:

— Не бойся, сударь, я не стану докучать уговорами. И лицо свое не открою, коль оно тебе так противно.

«Как ни странно, но голос у нее приятный и речь разумная», — невольно отметил про себя Дмитрий, а вслух сказал:

— Видно, ты не так глупа, как о тебе говорят. Значит, должна понимать, что такого человека, как я, ни к чему насильно нельзя принудить.

— Я и не собираюсь принуждать. — Анна подошла к нему поближе и стала так, чтобы тусклый лучик света не падал на нее. — Я не затем сюда явилась, чтобы уговаривать тебя жениться. Хотя отец думает, что это так. Я не сказала ему правды, чтобы он не помешал. На самом же деле хочу тебе помочь выбраться отсюда. Если не сделать этого сегодня — завтра будет поздно.

— Ты ли это говоришь, боярышня? — спросил он изумленно. — Неужели вправду надумала помочь мне бежать? Или это очередная ваша хитрость боярская? Хотите заманить меня в ловушку?

Ни слова не говоря, Анна выпростала спрятанные под покрывалом руки, и Дмитрий увидел, как блеснуло в слабом свете лезвие ножа. Наклонившись, боярышня разрезала путы на руках и ногах узника, потом положила нож под солому.

— Убедился теперь, что я не лукавлю? Вот еще кое-что для побега. — Анна вытащила из-под покрывала увесистый кошель и спрятала его рядом с ножом. — Здесь двадцать гривен серебром. Это, конечно, намного меньше, чем обещанная тебе награда. Но у меня в отцовском доме больше ничего нет. Наследство, которое оставила матушка, спрятано в Билгороде, и мне сейчас до него не добраться.

— Не могу поверить… — пробормотал купец. — Зачем ты мне помогаешь? Ты же, вроде, должна меня ненавидеть…

— Почему?

— Любая девица возненавидит мужчину, который ею пренебрег.

— Бог учит платить добром даже за зло. А ты, купец, тем более никакого зла мне не причинил. Наоборот, избавил и меня, и других людей от разбойника-душегуба. За это тебя народ прославляет, а ведь сказано, что глас народа — глас Божий. Вот и я хочу поступить так, как мне Бог подсказывает.

— Прости меня, боярышня, за мои насмешки. — Дмитрий встал во весь рост, разминая затекшие руки и ноги. — Видно, правду говорил Никифор: суди человека не по наружности, а по душе его…

Он подошел к девушке вплотную, пытаясь заглянуть в глаза под покрывалом, но она резко отвернулась от него.

— Не проси прощения, купец. Каждый вправе смеяться над тем, что смешно.

— А все-таки ты на меня обижаешься, — вздохнул Дмитрий. — Но поверь, боярышня: тут дело не в тебе. Я отказался бы от любой невесты, будь она первая богачка и раскрасавица. Не создан я для семейной жизни — вечный странник, искатель приключений, которому на месте не сидится. Ты, живя в монастыре, просто не встречала таких людей, как я.

— Отчего же? Когда-то к нам в монастырь приезжал игумен Даниил, который знаменит своим путешествием к святым местам.

— Игумен Даниил? Я его знаю. Да, иные монахи совершают хождение в Иерусалим, а потом возвращаются в свои обители. Но я не монах и никогда им не буду. Я купец, воин, мореход, люблю мирскую жизнь. Меня ни в монастыре не запрешь, ни в хижине, ни в богатых хоромах. Обязательно сбегу. А не удастся — так загину без вольной жизни. Уж таков я. Наверное, половецкая кровь сказывается.

— Половецкая?.. — в голосе боярышни послышалось неприкрытое удивление. — Разве ты половчанин?

— Не похож? Видишь, какой я черный.

— Я думала, ты грек. Ты вроде человек образованный, да и веры христианской. Или не так?

Дмитрию показалось забавным, что отвергнутая им боярышня столь явно разочарована его происхождением, и он ответил почти весело:

— Половчанин я только по матери, но она была христианкой. А что до образованности — так это от самого человека зависит, да еще от судьбы. Я ведь купец, в разных странах бывал, много чего повидал, разные языки научился понимать. Но ты, как видно, всех половцев презираешь? Жених-грек тебе бы больше подошел, правда? Да, мы с тобой не пара.

— Будь спокоен, купец: я тоже не создана для семейной жизни. Меня с детства готовили к служению Богу. И я чувствую в себе это призвание. Раньше я еще немного колебалась. Но, столкнувшись с мирской жизнью, окончательно поняла, что тетушка была права, когда советовала не уходить из монастыря. И я вернусь туда по доброй воле. Уже никто и никогда не заставит меня выйти замуж. Ты сделал доброе дело, что отказался от такой невесты, как я. Твой честный поступок избавил нас обоих от тягостных цепей. Ну, ладно, хватит об этом толковать, пора действовать.

Боярышня подошла к двери, выглянула и, убедившись, что стражник стоит на почтительном расстоянии, вернулась на прежнее место и изложила свой план побега:

— Сделаем так. Я скажу стражнику, чтобы принес тебе еды и питья. Ты же будешь сидеть на соломе и делать вид, что руки и ноги у тебя по-прежнему связаны. Когда стражник к тебе приблизится, схватишь его, чтоб не кричал… ну, не знаю, как у вас, мужчин, это делается в драках…

— Хорошо, я тебя понял, — улыбнулся Дмитрий. — Стражника я свяжу, заткну ему рот, а сам переоденусь в его одежду. Дальше что?

— Дальше мы с тобой выберемся из подземелья во двор. По пути нам могут встретиться еще двое стражников, но я отвлеку их внимание, а ты старайся быть в тени и прятать голову.

— А как же во дворе? При ярком свете меня каждый узнает.

— Об этом и я догадалась, потому и накинула на себя второе покрывало. Перед тем как выйти во двор, закутаешься в него до самых бровей. Пусть думают, что со мной идет одна из сестер-монахинь. За ворота мы с тобой тоже выйдем вместе, идо церкви я тебя доведу. А дальше сам пойдешь. Но мой тебе совет — не задерживайся в Киеве. Отыщи друзей и беги с ними куда-нибудь подальше, пока стражники тебя не хватились и не донесли о побеге. Не знаю, правда, хватит ли тебе этих гривен на далекое путешествие, ведь я в миру не жила и в денежных ценах ничего не смыслю. Но могу еще дать тебе это кольцо — оно из чистого золота.

Анна уже хотела снять с пальца свою фамильную драгоценность, но Дмитрий удержал ее руку со словами:

— Не надо, боярышня, этих денег вполне достаточно, чтобы добраться до Корсуни и до Константинополя.

Ладонью он внезапно почувствовал нежность тонких пальцев девушки, но она тут же отдернула руку.

На мгновение их взгляды встретились, а дальше Анна снова отступила в тень, поправляя платок. Но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы слабый лучик света, упав сверху, отразился ясным бирюзовым огнем в больших глазах, обрамленных темными густыми ресницами.

Дмитрию вдруг показалось, что он видит сон, и купец незаметно ущипнул себя за руку. Как растерянный мальчишка, он смотрел прямо перед собой, не в силах ни вымолвить слова, ни пошевелиться. Постепенно до его сознания доходило, что он оказался во власти обмана. Ангельский голос и разумная речь боярышни — это было еще хоть как-то объяснимо. Но столь прекрасные глаза не могли принадлежать тому противному существу, которое несколько дней назад восседало на боярской повозке. Нет, у той богато разряженной боярышни глазки были маленькими и тусклыми. Впрочем, они были почти закрыты. Она словно бы спала.

Дмитрию вдруг вспомнились сказки о прекрасных царевнах и царевичах, которых злые ведьмы усыпляли и превращали в отвратительных чудовищ. Кажется, в доме боярина Тимофея живет подобная ведьма, и даже не одна.

Анна, удивленная долгим молчанием Дмитрия, спросила неуверенным голосом:

— Так что же, купец? Ответь мне, как человек опытный: правильная ли у меня задумка?

— Правильная, — с трудом выдавил Дмитрий, снова пытаясь заглянуть ей в глаза.

Девушка хотела отойти в сторону, но он схватил ее за рукав; дернувшись, она блеснула на него мгновенным сердитым взглядом. И тут догадка — внезапная, словно молния, — его осенила. Он отчетливо вспомнил, что совсем недавно видел такие же глаза — зеленовато-голубые и чистые, как морская лазурь. Он почувствовал внутреннюю дрожь от нетерпеливого желания проникнуть в эту тайну. С трудом сдерживая себя, Клинец как можно спокойнее и ласковее сказал:

— Добрая госпожа, ты все правильно задумала. Сейчас я сяду в угол на солому, а ты позовешь стражника. Но прежде дай мне свое покрывало, я сверну его и буду нести в руках, чтобы потом быстро на себя накинуть.

Удивленная столь мягким, бархатным звучанием низкого мужского голоса, девушка невольно повиновалась его просьбе. Она стала снимать покрывало медленно и осторожно, стараясь не затронуть платок на голове. Тогда купец со словами «Я помогу тебе!» резко дернул тяжелую ткань, срывая вместе с плащом и платок, которым боярышня была закутана до самых глаз.

Девушка ахнула, но было уже поздно: ее лицо полностью открылось, золотистые волосы рассыпались по плечам, переливаясь в скупом луче света. Перед изумленным Дмитрием стояла та самая фея, сказочное видение, поразившее его на реке у билгородского монастыря. Это была именно она — ибо разве мог он представить еще у кого-то золото этих волос, чистую лазурь огромных глаз, нежный профиль, гордый разлет темных бровей. И она сейчас стояла перед ним, смущенно кутаясь до самого подбородка в бесформенную черную одежду. А он смотрел на нее и угадывал под монашеским покрывалом все изгибы, все стройные линии и соблазнительные округлости девичьей фигуры, которую видел однажды почти обнаженной.

— Ничего не понимаю!.. — воскликнул Дмитрий, не в силах оторвать взгляд от внезапно открывшейся красоты. — Здесь какое-то колдовство… Скажи мне, кто ты? — Он схватил девушку за плечи и слегка встряхнул. — Как ты здесь очутилась? Ведь ты не боярышня Раменская!

— Что с тобой, купец? — испуганно, но вместе с тем строго спросила Анна и оттолкнула его руки от своих плеч. — Ты сейчас смотришь и говоришь, как помешанный. Неужели мое лицо так тебя испугало? Тогда я снова закрою…

— Нет! — воскликнул Дмитрий, выхватив у нее платок. — Не закрывайся, я хочу смотреть тебе в глаза. Отвечай мне прямо: ты боярышня Анна Раменская?

— Кто же еще? Клянусь Богом, я не самозванка. И мой отец это может подтвердить.

— Тогда почему весь Киев смеется над твоим уродством и безумием, если на самом деле ты красива, умна… и добра к тому же.

Глаза Дмитрия пристально и с невольным восхищением смотрели на нее из полумрака. Боярышня смутилась под незнакомым ей доселе откровенно мужским взглядом и, желая скрыть свою растерянность, ответила довольно резко:

— Ты первый надо мной сегодня посмеялся! И не старайся теперь из благодарности наговорить мне разных похвал, все равно не поверю.

— Здесь какая-то ошибка. Я смеялся не над тобой, а над той злобной уродиной, которую видел в боярской повозке дней десять назад. Ведь это не ты ехала тогда из Билгорода в Киев?

— Нет, почему же? Как раз тогда я и ехала.

— И ты помнишь толпу, которая на тебя глазела и улюлюкала?

— Признаться, я почти ничего не помню. Меня почему-то сморил сон, и вся дорога прошла передо мной как в тумане. Только приехав в монастырь, я проснулась. Но потом холопка рассказала мне, что какие-то охальники надо мной смеялись, а я рассердилась и бросила в них камень. Было такое?

— Да, все так и было, — подтвердил купец, продолжая смущать девушку своим пристальным, обжигающим взглядом. — Боярышня выглядела сонной, точно околдованной. И камень она бросила в шутников, почти не открывая глаз. Все верно. Но только та боярышня была не ты.

— Да нет же, именно я!

— Ну, значит, случилось как в сказке про царевну, которую на время превратили в лягушку. Кто же злая колдунья, сделавшая это? Говорят, Завида и Берислава ведают в колдовстве. Не они ли так постарались, чтобы отвратить от тебя киевских женихов, а пуще всех — красавчика Глеба?

— Колдовство?.. — Анна вздрогнула и перекрестилась. — Нет, Господь защитит меня от сатанинских чар. Не верю я, что могла в кого-то превращаться.

— Ну, тогда выходит, злые чары подействовали на глаза всем, кто тебя видел. Иначе как могло белое показаться черным, а красота — уродством?

— Довольно, купец. Ты думаешь, если я прожила всю жизнь в монастыре, то поверю любой детской сказке о ведьмах и заколдованных царевнах? Нет, сударь, в утешениях твоих не нуждаюсь. И если я некрасива и никому не мила — значит, это испытание, посланное мне Богом. А Господь испытывает тех, кого любит. Ведь сказано же: «Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь. Блаженны вы, когда возненавидят вас люди… и будут поносить»…

— Погоди, боярышня. Я не так силен в Священном Писании, как ты, но все же хочу тебя поправить. Может, Господь и послал тебе много испытаний… также, как и мне… но уродством он тебя не наказал, это уж точно. Наоборот, он дал тебе редкую красоту. Да разве ты сама не знаешь, что красива?

Он хотел взять ее за руку, но Анна резко дернулась назад и, топнув ногой от досады, воскликнула:

— Ты лжешь, купец! Как я могу быть красива, если все вокруг твердят о моем уродстве? Я не знаю, что такое красота, меня не учили ее понимать. Да и как можно оценить самое себя? Свое отражение я видела только в реке, тетушка запрещала пользоваться зеркалом. Там, в монастыре, не принято было говорить о телесной красоте. Я училась понимать красоту Божьего слова, святых икон, церковного пения. А о себе я ничего не знала. Но здесь, в миру, меня назвали уродливой и безумной. Видно, так оно и есть.

Дмитрий вдруг ясно понял все причины, все скрытые истоки чудовищного недоразумения, которое отравило Анне ее первое знакомство с миром. В один миг он представил себе всю ее простую, короткую жизнь под надзором фанатично набожной тетушки, в окружении монахинь и послушниц, вечно занятых трудами и молитвами. А вне защитных стен монастыря — мачеха и сводная сестра, не желающие видеть Анну счастливой, богатой, красивой, способной их затмить. С одной стороны — благие намерения, которыми порой выстлана дорога в ад; с другой — зависть и злоба тех, кто во сто крат опытней и хитрей.

— Бедное дитя!.. — сказал он, вздыхая и с невольным сочувствием заглядывая ей в глаза. — Тебя совсем заморочили этим монастырским воспитанием. Наверное, если орла с рождения держать в клетке и кормить, он так никогда и не узнает, что силен и сам умеет добывать себе пищу. А все наша истовость славянская!.. Если уж приняли греческую веру — так доведем ее до крайности, до аскетизма… Византийские учителя не так ревностны, как их ученики-русичи.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— О том, что из-за твоего слишком строгого воспитания стал возможен этот обман. Поверь, если б я знал раньше, как ты красива телом и душой, я бы от тебя не отказался. Но еще не поздно все исправить.

— Нет-нет! — поспешно возразила Анна, отступив на шаг в сторону. — Не надо из благодарности жертвовать своей свободой. Ты давеча сам говорил, что не связал бы себя узами даже с раскрасавицей. И я не хочу быть чьей-то женой.

— Но раньше-то ты соглашалась на брак?

— Да, потому что отец и игуменья Гликерия уверяли, что победитель этого хочет, словно видит во мне награду. А я считала, что мой долг — вознаградить героя. Теперь же я убедилась, что герою такая награда совсем ни к чему, и меня это очень радует. Словно камень с души свалился. Ведь я не хочу окунаться в мирскую жизнь. Меня пугают обязанности жены.

— А что ты знаешь об этих обязанностях? — улыбнулся купец.

— Тетушка говорила мне о плотском грехе. Да, я понимаю, что после венчания это не считается грехом, но все равно… это страшно. В Билгороде жила монахиня сестра Ирина, которая столько мучений натерпелась в замужестве, что возненавидела всех мужчин. А другая монахиня, сестра Феоктиста, помутилась рассудком после того, как однажды попала в руки к половцам. Эти дикари напали на их селение и надругались над девушками и женщинами…

— Так вот что тебя пугает! — воскликнул Клинец. — Ты боишься оказаться в грязных лапах дикаря! Конечно, ведь все половцы для тебя — грубые скоты, буняки шелудивые[25] со страшной головой. Недаром ты так разочаровалась, когда узнала, что я не грек.

Сейчас Дмитрия бесило то, что несколько минут назад, когда боярышня еще не открыла лица, казалось даже забавным. Тогда быть отвергнутым ею являлось для него облегчением, теперь же — горькой обидой.

Анна смотрела на купца растерянным взглядом, постепенно начиная понимать, что своими словами невольно задела его гордость.

А он продолжал в том же духе:

— Будь я греком, как мой друг Никифор, ты бы, наверное, согласилась… из уважения к просвещенному народу, да? Но только вот что я тебе скажу, боярышня: не суди человека ни по его племени, ни по знатности рода, потому что этого никто себе не выбирает, а значит, ни вины, ни заслуги в том нет. Да, я полукровка и происхождения невысокого, но мои родители были честными людьми. А сам я и по вере, и по воспитанию — русич, а вовсе не дикий кочевник. Половцы тоже ведь разными бывают, как, впрочем, и русичи. Мой отец погиб под Зарубом, когда на город напало войско Боняка. И знаешь, от чего он погиб? От стрелы предателя-русича, который перешел на службу к половцам. А чем лучше поганых дикарей такие князья, как Олег Тмутараканский[26], который не раз их наводил на Русь?

При имени Олега Святославича глаза Анны потемнели от гнева, и, топнув ногой, она воскликнула:

— Не вспоминай об этом предателе безбожном! И Олег Гориславич, и его брат Роман Красный — великие грешники, и гореть им в аду до Страшного суда!

В голосе, во взгляде Анны было столько неприкрытой ненависти, что Дмитрий даже замолчал от удивления, пытаясь понять, какие личные мотивы могли заставить далекую от мирской жизни девушку так ополчиться на Тмутараканских князей.

— Ты разве знала Олега и Романа? — спросил он озадаченно.

— Нет, я их не знала, но мне тетушка говорила, что это самые безбожные негодяи.

— Вот как?.. — растерялся Дмитрий. — Твоя тетушка, наверное, имела причину так думать… Ну что ж, значит, ты понимаешь, что принадлежать к хорошему роду-племени — не самое главное? Судить людей надо по их делам.

— Это я понимаю. Почему ты решил, что я ненавижу всех половцев? — Анна пожала плечами и отвела глаза в сторону. — Нет, только тех, которые не приняли истинную веру и живут грабежами, набегами. А тебя, купец, я вовсе не считаю диким кочевником. Наоборот, ты человек просвещенный… и я была бы слепой дурой, если бы тебя презирала.

— Не презираешь… и все же считаешь, что я тебе не пара? — Дмитрий настойчиво пытался поймать ее взгляд. — А ведь я бы мог быть твоей опорой в этом мире, который так тебя пугает.

— Пойми же, купец: дело не в том, грек ты или половчанин, князь или простой крестьянин. Я уже сказала: ни за кого не пойду замуж. Не надо из благодарности предлагать мне свою руку, она мне вовсе не нужна. Лучше поскорее уезжай.

Услышав такие слова, Дмитрий с трудом подавил в себе невольную обиду и после короткого молчания спросил:

— А если я уеду, как ты защитишься от козней мачехи, сводной сестры и их холопов? Твой отец — слабый человек, Завида его околдовала. Есть ли у тебя хоть один друг в этом доме?

— Да, конюх Никита. Он служил еще моему покойному деду — отцу матушки и тети. Но ты за меня не волнуйся, я в этом доме долго не пробуду.

— Вернешься в монастырь, чтобы принять постриг? — спросил Дмитрий и сам удивился, сколько тоски вдруг прозвучало в его голосе.

Мысленным взором он увидел торжественный обряд посвящения в монахи, который однажды ему довелось наблюдать. После этого обряда все будет кончено, и никогда уже эта удивительная красавица не сможет принять и подарить любовь, для которой, казалось, она была рождена на свет.

— Подумай еще раз! — воскликнул Дмитрий, схватив боярышню за руки. — Не спеши становиться монахиней! Поживи в монастыре, но покуда не отрекайся от мирской жизни. Пойми и узнай самое себя. А если монашество — совсем не твой удел?

Со сладостным замиранием сердца он почувствовал, как в его руках трепещут и сопротивляются нежные пальцы девушки.

А она испуганно смотрела в сверкающие глаза Дмитрия и не могла понять, почему его пристальный взгляд и горячие сильные руки вызывают в ней такое неизъяснимое волнение, от которого по телу пробегает дрожь, а голова начинает странно кружиться.

— Я подумаю, купец, — сказала она, запинаясь. — Может, Господь еще даст мне какой-нибудь знак… хотя для себя я уже все решила. Ну, хватит об этом. У нас мало времени, мы и так слишком долго проговорили. Надо спешить. Если Завида с Бериславой вернутся, то будет поздно. Садись, притворяйся связанным.

С некоторым усилием она все же освободила свои руки и указала купцу на солому в углу, а сама направилась к двери.

— Постой, госпожа моя! — воскликнул Дмитрий, удерживая Анну еще раз. — Пока мы не расстались окончательно, хочу, чтобы ты знала: я твой вечный должник. Одному Богу ведомо, как сложатся наши судьбы. Но если когда-нибудь чем-то смогу тебе помочь, ты только дай мне знать. Я все для тебя сделаю.

— Не надо, — Анна остановила его порыв строгим жестом и горделивым поворотом головы. — Запомни, купец: ты мне ничего не должен. Я выручаю тебя не ради твоей благодарности, а ради спасения своей души. И еще потому, что не хочу быть проклинаемой простыми людьми.

— Ты даже благодарности моей не принимаешь, — вздохнул Дмитрий. — Что ж, я сам виноват, хотя и поневоле… И все-таки не могу уйти просто так. Возьми вот эту вещицу, она будет охранять тебя от беды и от коварной злобы.

Клинец снял со своей шеи и почти насильно вложил в руку Анне маленький деревянный предмет на шнурке. Девушка раскрыла ладонь и внимательно посмотрела на тонко вырезанную фигурку, изображавшую конька с солнечными знаками на туловище.

— Какой красивый оберег, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Откуда он у тебя?

— Моя мать, царство ей небесное, умела делать красивые игрушки из дерева. Она, как осиротела, воспитывалась в семье ковшечника[27] Семена Витичанина — набожного человека и потомственного мастера. Его предки когда-то еще у волхвов научились вырезать искусные обереги. А моя матушка верила, что эти обереги обладают магической силой. Двух солнечных коньков она изготовила для меня и Федора, моего брата-погодка.

— У тебя есть брат?

— Да, но я давно его не видел и даже не знаю, где он сейчас. Так сложилась судьба…

— Зачем же ты отдаешь мне свой амулет? Ведь он тебе самому нужен.

— Матушка мне говорила: если отдашь амулет другу или побратиму, то ты его не потеряешь, он по-прежнему будет тебя охранять, но и друга твоего тоже.

— Значит, мы с тобой теперь считаемся друзьями? Или назваными братом и сестрой?

— Ну уж нет, братом и сестрой мы не будем никогда, — заявил Дмитрий, невесело усмехнувшись и покачав головой. — Но я хочу, чтобы ты хоть изредка, взглянув на этот оберег, вспоминала меня. А я вспомню тебя всякий раз, как возьму в руки твой кинжал… или покрывало.

Анна, стараясь не встречаться глазами с Дмитрием, быстро повесила на шею его подарок. Маленькая деревянная фигурка скользнула вниз и скрылась под монашеским платьем. У купца сладко защемило сердце, когда он представил, в каком месте оказался сейчас оберег, еще согретый теплом его собственного тела.

— Ну все, медлить нельзя, — решительно сказала девушка и направилась к выходу.

Прежде чем открыть дверь, она оглянулась на Дмитрия и, убедившись, что он принял положение связанного узника, вышла и позвала того из стражей, что был повыше ростом. По ее указанию он принес кувшин с водой и краюху хлеба. Анна, чтобы скрыть свой сговор с узником, покинула подземелье, оставив Дмитрия и стражника наедине.

Через несколько минут дверь подвальной темницы открылась и оттуда вышел уже переодетый купец. Пока он, гремя ключами, затворял дверь, Анна прошла по коридору вперед и приказала второму тюремщику:

— Ступай к моему батюшке-боярину и доложи, что узник от наших предложений отказался. А еще передай, что я сейчас иду в церковь помолиться за спасение души грешника.

Стражник, слегка поклонившись, отправился выполнять поручение боярышни. Когда он скрылся, Анна, повернувшись к Дмитрию, прошептала:

— Теперь скорее во двор! Закутайся хорошенько! Помни, если тебя заметят — плохо будет не только тебе, но и мне. Князь не простит такого своевольства.

Прежде чем выйти из подклети наверх, Анна решила удостовериться, что за дверью никого нет, и, оставив Дмитрия стоять у стены, выглянула наружу. Увы, неподалеку от выхода стоял третий стражник и беседовал не с кем-нибудь, а с преданным холопом Завиды Олбырем. Вздрогнув, Анна тут же отпрянула назад и, приложив палец к губам, оглянулась на Дмитрия. Он понял, что ход перекрыт. Несколько мгновений подумав, Анна вспомнила, что из подклети можно выбраться во двор еще через другую дверь, и, схватив купца за руку, повлекла его к той двери. У Дмитрия вдруг мелькнула мысль, что было бы интересно, если бы кто-нибудь увидел, как он выбирается из подвала вдвоем с боярышней. В глубине души ему даже захотелось, чтоб именно это и произошло.

Но возле другой двери никого не было, и Анна, перекрестившись, вышла во двор, жестом приглашая Дмитрия следовать за ней. Руки их разъединились, и купец с трудом подавил вздох разочарования.

Через двор они быстро проследовали к воротам. Дмитрий шел, не оглядываясь по сторонам, спрятав лицо под покрывалом. Анна же, напротив, смотрела вокруг очень внимательно, дабы убедиться, что их никто не видит. Но у самых ворот откуда-то сверху вдруг послышалось насмешливое улюлюканье младшего братца:

— Эй, сударыня-сестрица, не удастся пожениться! А что это за монахиня с тобой такая высоченная? Она, наверное, из поляниц?[28]

Анна подняла голову и увидела, что Иванко сидит на дереве и размахивает самодельным копьем. Она с невольным испугом оглянулась на Дмитрия: а вдруг и он посмотрит наверх, тем самым разоблачив себя перед вздорным мальчишкой. Но купец догадался пройти мимо, не поднимая лица.

Анна обратилась к холопу, дежурившему у ворот:

— Открывай, мы с сестрой Ефросиньей идем в церковь к вечерней молитве.

Холоп молча повиновался, и через минуту Анна и Дмитрий уже были за пределами боярского двора.

Глава седьмая

Покрывало сорвано

Некоторое время они шли молча, опустив глаза. Потом вдруг, повинуясь внезапному порыву, одновременно приостановились и взглянули друг на друга. Анна, чтобы скрыть свое смущение, торопливо заговорила:

— Сейчас повернем направо, и я пойду в церковь, а ты иди по узкой дороге мимо ограды. Там прохожих мало, а возле церкви тебя могут заметить.

Дмитрию хотелось что-нибудь сказать, как-то оттянуть миг расставания, — но он не находил слов. Необъяснимо тоскливое чувство подсказывало ему, что именно в эту минуту рвется нить судьбы, — а он еще не знает, как удержать ее в руках. Перед поворотом к церкви боярышня еще раз подняла на него глаза и тихо проговорила:

— Прощай, сударь. Храни тебя Бог.

— Прощай, госпожа моя, — отвечал купец и вдруг, в отчаянной попытке задержать ее, неожиданно спросил: — Скажи, ты купалась с подружками на речке возле Билгорода за день до приезда в Киев?

Лицо Анны покрылось румянцем, и, глядя на Дмитрия смятенными глазами, она ответила вопросом на вопрос:

— Откуда ты знаешь? Ты был там? Подсматривал за нами?

— Прсти, все вышло случайно.

— Так это был ты… Да, Федосья правильно тебя обрисовала…

— Разве я думал тогда, что та золотоволосая красавица и есть боярышня Анна, — сказал Дмитрий, не сводя с нее пристального взгляда, будто пытаясь запечатлеть в памяти все ее милые черты.

Она не нашла что сказать в ответ и, чтобы скрыть свое смущение, повернулась и быстро зашагала к церкви. Дмитрий смотрел ей вслед и чувствовал горькую растерянность — словно моряк, не нашедший дорогу к заветной гавани. Он и не заметил, что покрывало, откинутое ветром, упало с его лица. Ему вдруг нестерпимо захотелось броситься вслед за боярышней, догнать ее, удержать. Она уже стояла перед церковными воротами, но, прежде чем войти, оглянулась на купца. Ее лицо тоже не было закрыто. Повинуясь безотчетному порыву, Дмитрий сделал шаг за ней вдогонку, — но в этот миг чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Быстро оглянувшись, он увидел за спиной Шумилу.

— Слава тебе, Господи, — сказал новгородец. — А мы с Никифором уже прикидывали, как тебя выручить. Но ты и сам успел… Да только лицо уж закрой, матушка-игуменья.

Шумило сам натянул покрывало Дмитрию на голову. Клинец снова посмотрел вслед боярышне, но она уже скрылась за церковной оградой. Он тяжело вздохнул, смутно ощущая, как что-то важное и неповторимое проходит мимо. Заветная гавань случайно мелькнула и снова скрылась за туманным горизонтом…

Но было уже поздно что-либо менять. Шумило настойчиво потащил друга в сторону, на ходу приговаривая:

— Ну, Клинец, гуляка ты неисправимый. Как увидел красавицу богомолку, так и про опасность забыл. Стоишь, рот разинув. Хорошо, что тебя заметил я, а не какой-нибудь боярский холоп. Скорей пошли отсюда, пока нас не обнаружили.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Дмитрий, все еще оглядываясь.

В Киеве собственный угол имел только Никифор — при монастыре, где некогда служил его дядя. Однако сейчас отправляться туда, в людное место, было опасно для друзей. Шумило ответил:

— Мы с Никифором нашли пристанище. Гончар Вышата нас приютил.

— Гончар рискует, помогая нам, — заметил Дмитрий.

— Да, но ты ему очень понравился еще после случая на подольском торжище. Ты князя Глеба приструнил, а гончар на него зол из-за своей дочери. Кстати, у Вышаты дочь — красотка. Почти как та, на которую ты только что засмотрелся, но ростом ниже и волосами темней. А та богомолка — ну прямо царевна. Жаль, что в монашеском платье. В другое время ты бы, наверное, не упустил случая с ней познакомиться.

— Уже познакомился… да ненадолго, — вздохнув, сообщил Дмитрий.

— Где? Уж не в боярском ли доме? Не подруга ли она боярышни Анны? Подружилась красотка с уродиной!

Клинец вдруг остановился, схватил новгородца за грудки и, нахмурившись, проговорил сквозь зубы:

— Не смей дурного слова молвить о боярышне Анне! Слышишь? Никому не позволю ее порочить!

Шумило от недоумения на минуту потерял дар речи. Однако поссориться друзья не успели: их заметил вездесущий Юрята, который тут же подозвал Никифора и Гнездилу. Обступив купца, они смотрели на него, как на диковину, радуясь и изумляясь его неожиданному освобождению. Но на улице говорить было опасно, а потому все пятеро заспешили в укрытие. Обойдя застроенный хоромами знати Десятинный переулок, свернули в сторону Подола и почти бегом устремились к Гончарному концу.

Разговор возобновили, лишь оказавшись в стенах Вышатиной избы. Вопросы, предположения и советы посыпались наперебой. Один только новгородец отмалчивался, все еще немного обиженный странным выпадом друга.

Дмитрий не мог сказать правду о своем побеге, так как разглашение этой тайны поставило бы под удар боярышню Анну. И потому на все вопросы он ответил коротко:

— Помог мне бежать один очень добрый и благородный человек. Он же дал мне денег на дорогу. Больше ничего не могу вам сказать, лучше и не спрашивайте.

Конечно, имя боярышни Раменской кем-то было названо в разговоре. Но едва лишь смешки прозвучали при упоминании о ней, как Дмитрий тотчас вскинулся и, сердито сверкнув глазами, заявил:

— Боярышня Анна тут вовсе ни при чем. Она меня в мужья себе не требовала и в темницу не сажала. Да и вообще… она гораздо лучше, чем о ней думают. И скоро все это поймут.

Собеседники удивленно переглянулись, услышав такие слова, а Шумило с хмурым видом изрек:

— Клинец так боярышню защищает, что даже непонятно, почему он ее в жены не взял. Но я догадываюсь, откуда ветер дует. Наверное, подружка заступилась перед ним за Анну. А подружка у боярышни, должен вам сказать, лакомый кусочек…

Юрята и Гнездило захихикали, Никифор удивленно поднял брови и тоже не сдержал улыбку, а гончар Вышата нахмурился. Он был человеком строгого нрава и к тому же в глубине души хотел бы видеть приглянувшегося ему купца рядом со своей дочерью, а не с какой-то неизвестной красоткой. Конечно, Вышата понимал, что пока купец в опале, ему нельзя оставаться в Киеве и тем более обзаводиться семьей. Но кто знает, что будет после… Набожный гончар верил в справедливость провидения.

— Хватит уж вам шутки шутить, — проворчал он, вставая с места. — Ты, Юрята, и ты, Гнездило, ступайте лучше к дому боярина. Побродите там, послушайте, не хватились ли беглеца. А тебе, купец, и твоим друзьям надо хорошо подкрепиться перед дорогой. Орина, Надежда, несите еду.

Жена и дочь гончара подали на стол нехитрый, но плотный ужин. Насыщаясь, друзья время от времени поглядывали на юную девушку, что тихо уселась в углу и, не отрываясь, смотрела в маленькое окошко на улицу. Все думали, что она так незаметно держится из-за своей излишней скромности. Только Дмитрий почему-то вдруг догадался, что мысли хорошенькой гончаровны были где-то далеко, — как, впрочем, и его собственные…

После ужина стали обсуждать план побега. Было решено, дождавшись темноты, покинуть город пешком, под видом паломников, но только католических, поскольку их плащи с капюшонами хорошо скрывали лица. Орина отправилась на подворье немецких купцов, где можно было купить подобные одеяния. Из жилища Никифора незаметно была принесена Юрятой сабля Дмитрия, — ибо меч у купца отобрали на боярском дворе. Вышата должен был заранее вывести из города лошадей и ждать беглецов в условленном месте. Верхом «монахи» смогут за ночь отъехать на безопасное расстояние. А дальше, двигаясь вдоль Днепра, будут действовать уже по обстоятельствам. То ли присоединятся к какому- нибудь каравану, то ли сядут на корабль. А не случится такой оказии — значит, сами будут продолжать свой путь. Главное — попасть в Корсунь. Там у Дмитрия и Никифора были знакомые купцы, корабельщики. Да и княжеский гнев вряд ли дотянется за своевольником до самого греческого Херсонеса. Но, чтобы достичь солнечных берегов Тавриды, надо еще преодолеть великую опасную степь, в которой половцы были такими же всесильными пиратами, как турки на морях…

— Скажи, Вышата, а твои соседи не могут нас выдать? — засомневался Никифор. — Все-таки не каждый день сюда, на Гончарный конец, захаживают сразу по три католических монаха.

— Плохо ты меня знаешь, купец, — был ответ. — Я ведь гончар не простой посадский, а вотчинный и работаю для монастырей. Ко мне, бывает, от самого митрополита люди приходят. Неужто, думаешь, мои соседи станут присматриваться, какие рясы на монахах? Нет, в нашем квартале нас никто не выдаст. Главное — удачно выехать из городских ворот. Ну ладно, пора готовить в дорогу лошадей.

Вышата, а с ним Шумило и Никифор вышли во двор. Дмитрий на минуту задержался, подошел к Надежде и попросил у нее матерчатую сумку, чтобы спрятать в нее покрывало Анны. Девушка молча вытянула из сундука в углу полотняный мешочек и так же молча протянула его купцу. Дмитрий поблагодарил и, складывая покрывало, задержался взглядом на грустном личике Надежды.

— Тебя что-то гнетет, красавица? — спросил он сочувственно.

Гончаровна подняла на него большие ореховые глаза и, подавив невольный вздох, сказала:

— У каждого свои печали, сударь.

Дмитрий почему-то испытывал симпатию и жалость к Надежде, будто она была его сестрой. Чутье подсказывало ему, что нежная душа этой девушки уже опалена огнем запретной страсти.

— Нетрудно догадаться, что за печаль у тебя на сердце, — сказал он, присев напротив Надежды. — Полюбился какой-нибудь добрый молодец? А может — недобрый?

Девушка вздрогнула, словно он проник в ее мысли.

— Так и есть, — продолжал купец. — Кто-то смутил твой покой. Поманило счастье, как мираж, и скрылось…

— Что?.. Какое слово ты сказал?

— Мираж — это когда в пустыне, среди безводных песков, вдруг видишь цветущие деревья, фонтаны, ручьи, белокаменные города… Но все эти прекрасные видения — призраки, обман. И не надо им верить, но так хочется…

Надежда посмотрела на него с удивлением и тихо промолвила:

— Ты странно говоришь, купец. Будто у тебя самого на сердце печаль. И смотришь куда-то, вроде бы сквозь стену.

— Да, верно, сестренка, я сегодня растерян… Это потому, что сомневаюсь, прав ли был, когда отказался от награды… от такой награды…

— И все-то у вас, мужчин, богатства да почести на уме, — разочарованно сказала Надежда. — Я думала, тебя какая-то сердечная тоска тревожит, а ты, выходит, не можешь себе простить, что отказался от боярского приданого. Поди, вернись, еще не поздно получить деньги и высокий чин. — Последние слова Надежда произнесла с презрительной усмешкой.

— Глупая ты еще, сестренка, — укорил ее купец. — Я ведь не о деньгах и почестях говорю. Тут совсем другое. Я, может, сегодня такой случай упустил, какой раз в жизни дается… да и то не каждому. — Дмитрий задумчиво посмотрел куда-то вдаль, за окно. — Но, видно, не моя это судьба. Куда мне, вечному бродяге… Да и ей ничего не надо, кроме служения Богу…

— Кому — ей? — в недоумении спросила девушка.

Но тут вошел гончар и вопрос Надежды остался без ответа. При появлении отца она тотчас отвернулась и выскользнула в сени. Вышата посмотрел ей вслед, вздохнул и обратился к Дмитрию:

— Жаль, что тебе приходится уезжать из Киева. Я был бы рад, чтоб ты у меня в доме погостил подольше. И скажу тебе открыто, купец: лучшего мужа, чем ты, я бы для своей Надежды не пожелал. Если князь тебя простит или, помилуй Господи, преставится по хворости своей — возвращайся к нам.

— Спасибо за гостеприимство, Вышата. — Дмитрий невесело улыбнулся. — Рад быть другом этому дому. А вот в мужья, скажу честно, не гожусь. Другая у меня судьба. Да и у твоей Надежды, по-моему, сердце уже кем-то занято.

— Ох, сударь мой, я и сам этого боюсь. Что-то она в последние дни слишком задумчива стала, даже побледнела лицом. Добро бы полюбился ей хороший человек, а не какой-нибудь вертопрах… вроде этого князя Глеба.

— Князь Глеб? Но он, говорят, на Бериславе женится.

— Да уж, наверное, на Бериславе. Потому как если бы он к боярышне Анне посватался, так ее бы не стали предлагать в жены… — Вышата замолчал, встретившись со странным, застывшим взглядом Дмитрия.

А купец при последних словах гончара почувствовал болезненную тревогу, словно заноза вонзилась в сердце. Он вдруг представил себе, как тщеславный княжич по возвращении в Киев обнаружит обман, увидев истинную Анну. От этой мысли Дмитрий на мгновение даже остолбенел.

Но тут, наклонившись под притолокой двери, в комнату вошел Шум ил о и прямо с порога сообщил:

— Все, гончар, лошади накормлены, оседланы. Можешь выводить их из города.

— Да, пора уж, — согласился Вышата. — Только дождусь свою хозяйку, чтобы удостовериться, принесла ли она вам рясы.

Орина не заставила себя долго ждать. Вручив беглецам монашеские одеяния, она вместе с Надеждой принялась собирать провизию им на дорогу.

Дмитрий, в отличие от друзей, не торопился облачаться в рясу. Его обуревали такие противоречивые чувства, что он готов был отказаться от побега и даже предать себя в руки княжеского правосудия, только бы оградить Анну от грядущей встречи с красавчиком Глебом. Понимал, что это была бы безумная затея, что Анна уже сделала свой выбор, а Бог, если надо, и сам оградит ее от соблазна. Да и поздно уже что- либо менять… Но, понимая все это, Дмитрий, тем не менее, колебался и мучился, не решив для себя, как поступить.

Друзья с недоумением смотрели на застывшее лицо и медлительные движения своего предводителя. Вышата тоже удивленно оглянулся, заметив такую странную неспешность.

Но появление Юряты и Гнездилы положило конец всяческим колебаниям и вопросам. Парни вбежали испуганные, запыхавшиеся. Они торопились сообщить тревожное известие: побег Дмитрия из темницы уже обнаружен, в доме боярина Раменского начался переполох, вот-вот новость дойдет до князя и он прикажет перекрыть все городские ворота.

Теперь нельзя было терять ни минуты. Гончар с лошадьми и беглецы в католических рясах вышли со двора почти одновременно. Юрята и Гнездило отправились следом, чтобы отвлечь, если понадобится, внимание слишком любопытных прохожих или стражников.

Поспешая вместе с друзьями к ближайшим городским воротам, Дмитрий размышлял не о собственном побеге, а о том, не заподозрят ли Анну в пособничестве беглецу, не пострадает ли она от гнева отца и князя, науськанного Завидой.

Между тем побег Дмитрия был обнаружен вовсе не по чистой случайности. Стражники еще бы долго не входили в темницу, поскольку ключи были как раз у того из них, которого узник определил на свое место. И теперь ключи валялись в придорожных кустах, куда Дмитрий их бросил, уходя из боярского дома. Правда, двое стражников недоумевали, почему долго отсутствует третий, но, так как он был старшим, решили, что боярин позвал его для какого-то поручения.

Побег Дмитрия открылся благодаря Бериславе. Именно она, вернувшись с матерью и слугами домой, решила проведать узника.

Ее чувственность была растревожена мужественной красотой молодого купца-воина, а самолюбие задето его пренебрежительными словами. Бериславе хотелось во что бы то ни стало переломить отношение Дмитрия, вызвать в нем интерес и чисто мужское желание. Будучи влюбленной невестой Глеба, она, вместе с тем, была не прочь натешиться любовью необычного узника, заплатив ему за пылкую страсть свободой. Дочь Завиды никогда не считала любовные утехи грехом, а потому и не мучилась угрызениями совести из-за своих тайных поступков. Ее будущий муж не знал, что сможет рассчитывать только на показную верность жены.

Собираясь в темницу, Берислава даже прикидывала, какими словами станет убеждать Дмитрия в искренности своих чувств. А если он не поверит и попрекнет ее Глебом — дескать, у тебя ведь есть жених, зачем же ты ко мне пришла, — она найдет что ему ответить. Скажет примерно так: «Князь — человек ненадежный, сегодня одну полюбит, завтра другую. А вот ты если кого полюбишь — так на всю жизнь. Я это сразу распознала».

Берислава остановилась и зажмурила глаза, представив лицо дерзкого узника. Ей пришло в голову, что это действительно так — он из тех людей, которые способны на верное чувство. Если бы удалось завоевать его любовь, он бы никогда не предал и не покинул. Берислава размечталась, как славно было бы иметь одновременно и мужа-князя, и любовника — удалого купца.

Ей не стоило особых трудов попасть в подземелье. Слуги и стражники слушались ее не меньше, чем Завиду. Но возле самой двери в темницу неожиданно возникло препятствие. Двое стражников не имели ключей, а третий почему-то отсутствовал. Это насторожило Бериславу. Стражника начали искать по всему дому и не нашли. Тогда позвали ключника, у которого хранились ключи от всех дверей в доме, и он открыл темницу. Тут-то и обнаружился совершенно невероятный побег.

Берислава, не привыкшая подавлять свои желания, была до того разгневана, что от ее криков переполошились все в доме. Убежать среди бела дня, под носом у стражников, казалось делом необъяснимым.

Потом, немного успокоившись, Завида, Берислава и встревоженный их криками Тимофей принялись разбираться, что же произошло. Разумеется, стражник рассказал, как принес по приказу боярышни еду в темницу, но узник почему-то оказался несвязанным, оглушил тюремщика, связал ему руки-ноги, заткнул рот кляпом, отобрал одежду.

Тут же Завида и Берислава выразили недоумение: почему вдруг боярышня Анна оказалась в темнице? Пришлось Тимофею рассказать, что дочь попросилась пойти к узнику, дабы убедить его повиниться перед князем и боярином.

— Ага, значит, она уговаривала его жениться, — сделала вывод Берислава. — И что же, уговорила?

— Нет, она через стражника передала мне, что он отказался.

— А как же тогда получилось, что после ее ухода узник оказался развязанным? — наседала Завида. — Может, государь мой, вы с дочкой уговорились его выпустить? Князь будет разгневан, когда узнает.

— Ты, сударыня, говори, да знай меру, — обиделся Тимофей. — Я против княжеской воли не пойду и дочке своей не позволю. А этот узник и сам себя мог развязать. Мало ли хитростей у подобных людей?

Но Завиду и Бериславу не успокоило такое объяснение. Тут же были допрошены все слуги в доме. Привратник рассказал, что боярышня с какой-то высокой монахиней вышла со двора, направляясь якобы в церковь на вечернюю молитву. Лица у обеих были закрыты. Стражник даже припомнил, что свою спутницу боярышня назвала Ефросиньей. Иванко тоже подтвердил, что, сидя на дереве, видел сестру с очень странной монахиней, которая ростом и походкой напоминала половецкую богатыршу.

— Так и есть! — воскликнула Берислава. — Эта сумасшедшая выпустила узника из темницы и увела его куда-то в укромное место! Позор, какой позор нашему дому!

Тимофей попытался урезонить падчерицу, но она и слушать не хотела. Пылая гневом, Берислава уже представляла в своем воображении, как сводная сестра любезничает с мужчиной, которого она, Берислава, сама мечтала приручить.

Для выяснения всей правды требовалось поговорить с Анной, а потому боярин, Завида и Берислава в сопровождении нескольких холопов отправились в церковь. Следом за ними вприпрыжку бежал Иванко, радуясь возможности увидеть занятное зрелище. Срочно был направлен посыльный к князю, дабы Святополк дал распоряжение искать беглеца по городу и закрыть все ворота.

Тем временем Анна, никого и ничего вокруг не замечая, стояла в церкви на вечерней службе. Впервые в жизни она не повторяла за священником слова молитвы и даже толком не слышала их. Мысли ее были далеко, и, вероятно, такие мысли тетушка назвала бы грешными. Но Анна почему-то не боялась этой греховности. Ей приятно было думать о странных словах и пристальных взглядах освобожденного ею узника. Он говорил, что она красива, и смотрел на нее с тем восторгом, с каким истовые верующие смотрят на икону. Неужели только из благодарности он мог так говорить и смотреть? Анна незаметно дотронулась до груди, почувствовав под платьем очертания деревянного амулета. Подарок купца казался теплым, словно живым. Она снова покраснела при мысли, что этот самый Дмитрий-Ратибор однажды видел ее без платья, почти нагую. И он назвал ее красавицей. Неужели правда?.. А сам купец красив? Она мало видела в жизни мужчин и, уж конечно, ничего не понимала в мужской красоте. Образы святых мучеников на иконах и фресках были изможденными, почти бесплотными, но тетушка учила поклоняться им, как самым прекрасным существам на свете. В мирской жизни Анне иногда встречались и другие люди — смерды, конюхи, монастырские ремесленники. Среди них не было никого, кто бы задержал на себе ее взгляд. Однажды, перед отъездом из монастыря, она с тремя послушницами пошла на речку. Предводительницей была бойкая Федосья — любимица матушки Гликерии, ставшей игуменьей в Билгородском монастыре после смерти матери Евдокии. Когда девушки убегали от человека, которого приняли за разбойника, одна только Федосья осмелилась на него оглянуться. И потом рассказывала подругам с непонятным для Анны восторгом: «А мужчина-то видный! Красавец, можно сказать. Росту высокого, в плечах широк, волосы черные, лицо смуглое, а глаза так и сверкают! А главное — сразу видно, что смелый, сильный! Среди здешних работников да монахов такого не встретишь. И пылкий, наверное, как огонь! А как он за нами гнался! Кажется, я ему очень понравилась». Девушки согласно закивали: «Конечно, Федосья, на кого же еще, кроме тебя, среди нас можно засмотреться?» При этом они насмешливыми взглядами окидывали Анну.

Боярышня тогда украдкой вздыхала, думая о своей неловкости и некрасивости, на которую три послушницы не раз ей намекали. Еще она немного завидовала бойкой Федосье. Ну что стоило ей самой осмелиться и оглянуться на того человека? Тогда бы и она знала, как выглядит красивый мужчина.

Анне и в голову не приходило, что три послушницы, оказавшиеся рядом после смерти тетушки, давно подкуплены Завидой и своими разговорами да намеками стараются убедить Анну в ее ущербности и непригодности к мирской жизни. Девушек мачеха выбрала удачно: они по натуре были так завистливы, что и без подкупа охотно бы сбавляли цену боярышне.

И вот теперь, вспомнив слова Федосьи и сравнив их со своими собственными впечатлениями, Анна поняла, что купец Дмитрий-Ратибор по-мужски очень красив. И даже чернота глаз и волос, смуглая кожа, выдававшая в нем половецкую кровь, ее не пугали и не отталкивали, хотя в детстве Анна наслушалась страшных сказок «про черных людей».

Еще Федосья говорила, что он пылкий, как огонь. Анна вспомнила сверкающие глаза и горячие, сильные руки Дмитрия, в плену которых довелось побывать ее собственным рукам. Воспоминание об этом было до сладости приятным, и Анна, опустив голову, улыбнулась и стиснула пальцами тонкие запястья. Ей хотелось, чтоб молебен продолжался бесконечно, ибо, стоя в церкви среди прихожан, она чувствовала себя отделенной от толпы и могла без помех предаваться своим мыслям и грезам.

Но служба закончилась, и Анна, по-прежнему никого вокруг не замечая, побрела к выходу. Из отрешенного состояния ее вывел пронзительный окрик Бериславы:

— Вот она, голубушка! Опозорила наш дом, а после пошла в божий храм молиться!

Анна вздрогнула и едва не упала со ступеней паперти, по которым в этот момент спускалась. Прямо перед ней стояла с разъяренным видом сводная сестра, которую Тимофей и Завида с трудом уговаривали помолчать. Рядом пританцовывал Иванко, выкрикивая насмешки в адрес обеих сестер. Мгновенно вокруг домочадцев боярина Раменского стали собираться прихожане — те, что еще не успели далеко отойти от церкви. Назревала перепалка, которую только самый нелюбопытный мог бы пропустить. Берислава, рванувшись из рук матери и отчима, снова выкрикнула:

— Не буду я молчать, пусть все знают! Эта сумасшедшая выпустила из темницы ослушника, которого сам князь туда засадил! Пусть ответит перед народом, куда она его увела!

Анна едва ли не кожей ощущала, сколько любопытных взглядов на нее устремлено. Ей хотелось спрятаться, укрыться где-нибудь от толпы, в которой еще минуту назад она чувствовала себя свободно и почти уютно. Тогда никто на нее не обращал внимания, и она могла думать, о чем хотела, теперь же оказалась на виду, не защищенная от любопытства и злых языков. Нечаянно Анна отпустила угол платка, позволив ветру откинуть темную ткань с ее головы. На мгновение все вокруг ахнули и тут же словно онемели, не зная, что и подумать о внезапно открывшейся красоте. Берислава сообразила, что, поддавшись порыву, испортила очень многое для себя. Теперь не только Дмитрий, но и, возможно, Глеб будет для нее потерян. Из-за собственной несдержанности Берислава невольно показала людям истинную Анну, и кто знает, как поведет себя тщеславный княжич, открыв такую странную правду.

Дочка Завиды была достаточно хитра, чтобы уметь быстро и ловко выйти из неудобного положения. Она давно поняла, что лучший способ превзойти противника — это превратить его достоинства в недостатки. И тут же, не давая Анне опомниться, она воскликнула:

— Видите, уже стала и лицо открывать, и краситься, а ведь еще вчера хотела постричься в монахини! И не стыдно ей так бегать за мужчиной, который при всех от нее отказался!

Анна вздрогнула от такого оскорбления и, не сдержавшись, тоже перешла на крик:

— Ты лжешь, Берислава, я ни за кем не бегаю и не крашусь! И не нужен мне этот купец! Никто не нужен!

— Отчего же тогда ты помогла ему бежать? — спросила Берислава, заслоняя ей путь.

Анна хотела отстранить сводную сестру, но та вцепилась ей в волосы, порываясь оцарапать лицо. Анна попыталась защититься от разъяренной противницы, и девушки могли бы подраться на потеху толпы, если бы Тимофей и Завида их не разняли.

— Что это?! Какой позор, стыд! — сурово выговаривал боярин. — Не хватало еще, чтобы знатные боярышни подрались, как простые девки. Ты, Берислава, первая начала.

— А ты всегда будешь свою дочь защищать, сударь! — с обидой выкрикнула Берислава. — Но пусть она не уходит от ответа! Пусть при всех скажет, где сейчас купец.

— Конечно, Берислава слишком погорячилась, — поспешила вмешаться Завида. — Но ведь и то верно, государь мой, что Анна поступила противозаконно. Да к тому же скрывает правду.

Тимофей понял, что не избежать строгого разговора с дочерью. И сделать это придется при всех, иначе по городу поползут кривотолки о том, что Анна действительно сумасшедшая и выпустила из темницы человека, который ее во всеуслышание осмеял и отверг.

— Слышишь, дочка, в чем тебя обвиняют? — спросил он, нахмурив брови. — Отвечай же, как было дело.

Анна опустила глаза, поскольку не умела врать с уверенным видом, и тихо ответила:

— Не знаю, как ему удалось бежать, да только я здесь ни при чем. Я с этим купцом просто побеседовала, а потом позвала стражника и ушла из темницы. Что было после — не ведаю.

— А кто ему руки развязал? Кто его со двора вывел? — не унималась Берислава.

Завида подошла к падчерице и, погладив ее по плечу, ласково заговорила:

— Аннушка, ты еще дитя неразумное, этот купец-молодец мог тебя уговорить. Вины твоей в том нет, но ты должна сказать правду. Все равно ведь и привратник, и Иванко видели, как ты уводила Ратибора с боярского двора на улицу.

— Это не так! — воскликнула Анна, резко отстранившись от мачехи. — Со мной шла монахиня, а не купец.

— А может, это был купец, закутанный в монашеское покрывало? — все тем же ласковым тоном спросила Завида. — Ты назвала его сестрой Ефросиньей. Но я что-то не припомню, чтобы в Андреевском монастыре была такая высокая монахиня по имени Ефросинья. Может быть, ты нам ее покажешь? Пусть она подтвердит, что ты говоришь правду, — и мы тебе поверим. Ну? Где та монахиня, кто она?

И вдруг звучный женский голос раздался за спиной Анны:

— Вот я, перед вами. Только зовут меня Евпраксия, а не Ефросинья. Привратник ослышался.

Евпраксия Всеволодовна стала рядом с боярышней, которая так растерялась от подобного поворота событий, что снова забыла прикрыть лицо платком. Завида и Берислава не очень-то поверили словам Евпраксии, но не решались спорить с родственницей великого князя, а лишь осторожно высказали свои сомнения.

— Прости, сударыня, но это странно, — объявила Завида. — Ты никогда к нам в дом не ходила, так почему вдруг сегодня?..

— Но ведь раньше и Анна в вашем доме не бывала, — заметила Евпраксия. — Эта девушка лучше чувствует себя в монастыре, чем в отцовском доме. И, видно, тому есть причины. Я же приходила утешить ее добрым словом, как утешила бы любую из послушниц нашего монастыря.

— Прости, сударыня, но если это была ты — так почему закрывала лицо? — вкрадчиво спросила Завида.

— Я наложила на себя епитимью, которая продолжалась до сегодняшней вечерни. Мне надлежало бить поклоны, носить власяницу и прятать лицо. Тебе этого не понять, Завида, ведь ты не слишком ревностная христианка.

— А мне нет надобности молиться да каяться, поскольку я не чувствую себя грешницей, — певучим голосом заявила жена боярина.

— Не чувствовать себя грешницей — это не значит не быть грешницей, — парировала Евпраксия. — Кстати, Завида, пора бы тебе называться христианским именем… если оно у тебя есть. А если нет — я подскажу князю, чтобы распорядился окрестить жену одного из своих приближенных бояр.

Евпраксия говорила с невозмутимым видом человека, который пережил и потерял в жизни так много, что уже ко всему готов и ничего не боится. В ее словах был недвусмысленный намек на тайную связь Завиды с великим князем и одновременно напоминание о том, что сама Евпраксия принадлежит к роду киевских князей и имеет право на почтительное к себе отношение. Понимая это, Завида не решилась продолжать дальше допрос и, жестом остановив готовую броситься в спор Бериславу, ограничилась словами:

— Благодарю, сударыня, но я сама о себе позабочусь.

Не встречая больше сопротивления, Евпраксия взяла Анну за руку и пошла вместе с ней сквозь расступившуюся толпу. Никто не осмелился сказать им вслед ни единого слова.

Анна была ошеломлена всем происшедшим и особенно заступничеством Евпраксии. Ведь, живя в Билгородском монастыре под опекой тети, девушка слышала о бывшей киевской княжне только самое плохое. Монахини во главе с матушкой Евдокией, преклоняясь перед княжной Анной Всеволодовной, кривились при упоминании о ее сестре Евпраксии и шептали, что младшая дочь Всеволода — нечестивица, запятнавшая себя многими грехами и пороками. Намеки, которые доходили до слуха боярышни Анны, заставляли ее испытывать недоверие, неприязнь и одновременно жгучий интерес к этой таинственной грешнице, которая, как ей представлялось, была едва ли лучше Завиды.

Переехав из Билгорода в Киев и поселившись в монастыре, некогда основанном Анной Всеволодовной, боярышня впервые увидела Евпраксию, да и то издали. Она едва решилась посмотреть на особу, против которой была заранее предубеждена. Встречаясь в монастырском дворе с Евпраксией, Анна опускала глаза и старалась быстрее прошмыгнуть мимо.

И вот теперь она шла рука об руку с этой загадочной женщиной, испытывая к ней почти детскую благодарность. Сознание того, что они с Евпраксией только что нарушили заповедь «не лжесвидетельствуй», пугало и тревожило Анну. Но вместе с тем какое-то затаенное чувство подсказывало ей, что Бог простит этот невольный грех. Впервые она усомнилась в правоте тетушки, внушавшей беспредельное отвращение к грешникам. Впервые Анна подумала о том, что у каждого грешника есть своя история, свои чувства и, может быть, — своя правда.

Глава восьмая

Воспитание Анны

Ненависть игуменьи Евдокии к князьям Тмутараканским Олегу и Роману была так велика, что она сумела внушить ее даже юной племяннице. И не только предательские сговоры князей с хищными половцами послужили тому причиной. Недаром Дмитрий заподозрил, что были у столь ярой ненависти личные мотивы.

Это началось давно, в ранней юности, когда будущую инокиню Евдокию все называли боярышней Гордеевной — по отчеству, поскольку ее собственное имя — Евфимия — простые люди выговаривали с трудом. Отец ее, богатый боярин Гордей, был человеком набожным и рассудительным. Предвидя междоусобную смуту после гибели Изяслава под Черниговом в битве с властолюбивыми племянниками Олегом и Романом, Гордей решил спрятать свое золото в тайнике монастыря под Остерским Городцом, где настоятелем был его давний друг. Так сохранил он средства для жизни дочерям — будто предвидел свою скорую кончину.

Но чтобы никто не догадался о цели его поездки, он пробыл в Остерском Городце некоторое время, делая вид, что ухаживает за больным родственником. Старшую дочь Гордей взял с собой, и она помогала отцу сохранить тайну клада, — ибо, несмотря на юный возраст, была девицей смышленой и с твердым характером.

Однако очень скоро Евфимия перестала думать о состоянии отца и междоусобных войнах. Все ее мысли занял князь Роман Святославович, недаром прозванный Красным. Ему, известному сердцееду, нетрудно было походя покорить сердце юной боярышни, когда остановился он в Городце по пути в Чернигов. Девушка влюбилась безоглядно, со всей страстью глубокой и сильной натуры. Она верила в ответную любовь Романа и отдалась ему, не зная, что была для него лишь одной из многих. К тому же Роман и Олег недолюбливали ее отца, горячего сторонника «святоши Всеволода», как называли они своего двоюродного брата, занявшего киевский престол после гибели Изяслава.

Когда после нескольких ночей любви Роман вздумал передать Евфимию, словно гулящую девку, своему распутному брату Олегу, гордая боярышня была потрясена до глубины души. Любовь ее перешла в ненависть. Она даже порывалась убить обидчиков, но была задержана и едва не изувечена их холопами. Боярин Гордей, догадавшись, что дело неладно, выпытал у дочери правду о ее бесчестье и пошел требовать объяснений от Романа и Олега, угрожая им княжеским и церковным судом. Они постарались успокоить Гордея обещаниями загладить грех женитьбой Романа на боярышне. Но в тот же день, по странному совпадению, на несчастного боярина напали половецкие грабители и в стычке с ними он был убит.

Евфимия Гордеевна, испепелив в своей душе боль от поруганной любви, решила никогда больше не позволять земным страстям взять над ней верх. Но злоключениям ее не суждено было закончиться. По возвращении в Киев она поняла, что беременна. Юная грешница рыдала по ночам и таяла на глазах. Ее состояние заметила старая нянюшка, которая отвела боярышню к знахарке. Несколько дней Гордеевна пила отвар из каких-то горьких трав, а потом у нее случился выкидыш. Тогда она поняла, что знахарка вытравила ей плод. Один грех тянул за собой другие, и, сознавая это, девушка минутами приходила в полное отчаяние.

В какой-то из осенних дней она даже хотела наложить на себя руки и брела по городу, обдумывая, что быстрее избавит ее от мук: воды Днепра, веревка или нож.

Но тут, подняв глаза от земли, увидела она над собой купола Софии. Прекрасный храм сиял рядом с окрестными полуземлянками подобно сказочному видению. Как завороженная, пошла девушка к этому сиянию, переступила порог храма и встретила мудрый всепонимающий взгляд Оранты — «нерушимой стены». И услышала божественные звуки знаменного распева. И поняла, что жизнь, дарованную Богом, нельзя отнять даже у самой себя, а грех самоубийства вдвое отяготит предыдущие грехи. Помолившись, она вышла из церкви словно заново рожденной. Теперь Гордеевна знала: ее душа, жизнь и все, чем она владеет, принадлежит только Богу и ничего земного ей уже не надо.

В тот же день она услыхала новость, что князь Роман, начавший междоусобную войну, убит собственными наемниками-половцами, которые предали его, заключив мир со Всеволодом. А брат его Олег теми же половцами был схвачен и как невольник отправлен в Константинополь. Девушка посчитала это знамением свыше: ее обидчики наказаны, а она спасла свою душу, придя к Господу.

Так и стала боярышня Евфимия монахиней сестрой Евдокией[29]. Истовость ее веры удивляла даже печерских пустынников. Никто не знал, какие душевные муки предшествовали такому ревностному самоотречению юной монахини. Все видели лишь явные признаки ее как будто беспричинной святости: молитвы, посты, епитимьи, пожертвования на строительство храма.

Ее сильная натура не могла не проявиться и на духовном поприще, а потому еще в молодые годы она стала игуменьей и первой помощницей благочестивой княжны Анны Всеволодовны.

Елена была моложе своей сестры на десять лет и, если бы не мать, наверняка тоже бы стала монахиней под влиянием фанатичной Евфимии. Но вдова боярина Гордея не дала меньшую дочь во власть старшей. Более того, она сдружилась со вдовой боярина Юрия Раменского, у которой сын Тимофей был на несколько лет старше Елены и проявлял к ангелоподобной девочке явный интерес. Прошло время, мать умерла, но Тимофей и Елена уже слишком привязались друг к другу, чтобы поддаться попыткам Евфимии определить сестру в монастырь. Когда Елене сравнялось восемнадцать, они смогли наконец пожениться. У них года три не было детей, и мать Евдокия втайне считала, что даже сестра расплачивается за ее давний грех, а потому молилась в те годы с особым усердием.

Потом родилось долгожданное дитя — девочка с таким же ангельским личиком, как и у Елены. Мать Евдокия была рада, что у сестры дочь, а не сын. Старшая Гордеевна давно уже стала мужененавистницей. Племянницу она обожала и поклялась себе, что никогда не допустит, чтобы нежное создание по имени Анна страдало из-за подлости и вероломства мужчин.

После безвременной кончины младшей сестры мать Евдокия одна стала воспитывать девочку, а после вторичной женитьбы зятя и вовсе забрала ее в монастырь, решив, что сама судьба велит сиротке стать христовой невестой. Связанная обещанием, данным Елене, не принуждать Анну насильственно ни к браку, ни к монашеству, мать Евдокия решила воспитать в девочке желание добровольно постричься в монахини. Чтобы заслонить Анну от соблазнов плотского греха, она приучила ее к мысли, что близость с мужчиной — это тяжкая и злая повинность для женщины, исполняемая ради продолжения рода. Слово «любовь» преподносилось Анне только как святое и возвышенное чувство к Богу, или чистая привязанность между родителями и детьми, или преклонение перед земными пастырями. В присутствии Анны никто не называл любовью загадочные и непонятные ей отношения мужчины и женщины.

Не желая, чтобы у племянницы возник интерес к ее собственному телу, мать Евдокия не разрешала ей ни пользоваться зеркалами, ни рассматривать себя во время купания. Она запрещала монахиням и послушницам вести какие-либо разговоры о внешности, о красоте мужчин и женщин. Анна не могла оценить самое себя, ибо никто и никогда не намекнул ей, что она красива. Даже само понятие земной, телесной красоты для нее не существовало.

Мать Евдокия поощряла разговоры о несчастливых браках, об издевательствах мужчин над женщинами, об отвратительности плотского греха. И тут же — по контрасту — благочестивые монахини и странницы наперебой рассказывали о прелести монашеской юдоли, защищающей от мирских жестокостей и дьявольских искушений. Среди таких бесед и выросла Анна.

Избегая рассказывать о своем давнем грехе, но стремясь вызвать всеобщую ненависть к князьям Тмутараканским, мать Евдокия при каждом удобном случае клеймила их предательство, дружбу с погаными половцами и другими «черными людьми». В конце концов Анна простодушно возненавидела и предателей-князей, и черных хищников-половцев.

Мать Евдокия понимала, что после ее смерти племяннице придется столкнуться со многими жестокостями мира, а потому девочка не должна вырасти слабой и неумелой. Анну с детства приучали заботиться о себе. Юная боярышня разбиралась в травах и снадобьях, умела разжечь костер и сварить еду, постирать и зашить одежду. Верный конюх Никита, служивший еще боярину Гордею, был взят матерью Евдокией на время для службы в монастыре, дабы научить Анну ездить верхом.

Как некогда Анна Всеволодовна в Андреевском монастыре, мать Евдокия устроила в своей Билгородской обители женскую школу, в которой девочки помимо домашнего хозяйства и молитв изучали грамоту и читали церковные книги. Но и в школе, среди сверстниц, Анна была под особым присмотром. Мать Евдокия наняла пожилого монаха-грека, который преподавал способной девочке греческий язык, историю и даже поэтику, но больше всего рассказывал ей о житиях святых и поучениях византийских проповедников Иоанна Златоуста и Григория Богослова. Мать Евдокия была знакома с печерским монахом Нестором, которому князь Святополк поручил составить новую летопись на основе Второго Киево-Печерского свода, прочитанного и матерью Евдокией. Но даже с этими строгими преданиями старины тетушка знакомила племянницу лишь в дозволенных пределах, делая упор на рассказы о печерских монахах, на осуждении княжеских крамол и на призывы к борьбе с половцами.

Обучая племянницу наукам и греческому языку, честолюбивая мать Евдокия надеялась сделать из нее ученую и благочестивую игуменью, с которой бы считались в великокняжеском доме и у греческих митрополитов. Но, строя свои далеко идущие планы, мать Евдокия не учла, что знание греческого языка откроет девочке доступ не только к церковным книгам.

Однажды Анна нашла в монастырской библиотеке рукопись византийского сказания о богатыре Дигенисе Акрите. Тетушка была не сильна в греческом, а потому и не знала, что племяннице попался тот самый рассказ, который в переводе назывался «Давгениево деяние» и который мать Евдокия не стала бы держать в своем монастыре. Пользуясь незнанием тетушки, Анна без помех прочла о красавце богатыре Дигенисе, явившемся во враждебный город, чтобы добиться любви прекрасной Евдокии Стратиговны, отец и братья которой были против его сватовства. С удовольствием, непонятным ей самой, Анна перечитывала подробности женитьбы Дигениса: вот он на богато убранном коне гарцует под окнами девушки, распевая сладкую песнь; вот молодые люди знакомятся, и Дигенис уговаривает Евдокию бежать с ним. Она согласна, но Дигенис считает, что, похитив девушку в отсутствие ее отца и братьев, он покроет себя позором. Потому юноша дожидается возвращения родственников своей избранницы и открыто увозит ее на глазах у отца. Стратиг с сыновьями пускается в погоню, но Дигенис одолевает их в бою. И тогда Стратиг соглашается на брак дочери с Дигенисом…

Потом Анна нашла разорванные листы более древней рукописи и, сложив их воедино, не без труда прочитала. Это были последние главы «Одиссеи». С волнением узнавала девушка о том, как царь Итаки, вернувшись на родину, отомстил наглым женихам, что осаждали дом его верной жены Пенелопы; как затем подробно обрисовал ей супружеское ложе, некогда устроенное им на старой маслине, и Пенелопа, окончательно узнав мужа, со слезами радости бросилась ему на шею.

И Дигенис, и Одиссей не укладывались во внушенные тетушкой понятия о добрых и злых мужчинах. Они не были монахами, но при этом вызывали симпатию и даже восхищение. Их избранницы относились к супружеству с ними не как к тяжкой повинности, а, совсем наоборот, стремились к этому через все препятствия. Значит, было в отношениях мужчин и женщин нечто таинственное и совсем не плохое? Об этом Анна порой задумывалась со странным замиранием сердца. Но ни тетушка, ни иные монахини не знали о ее раздумьях.

Иногда она ловила обрывки разговоров молодых послушниц и понимала, что разговоры те были о мужчинах, о парнях. Девушки замолкали, едва увидев Анну, ибо мужская тема являлась запретной в монастыре игуменьи Евдокии.

И только теперь, познакомившись с Дмитрием-Ратибором, Анна до конца поняла смысл тетушкиных запретов. Опасность исходила из того загадочного и волнующего, что почувствовала Анна при встрече с первым в ее жизни настоящим мужчиной — не монахом, но и не злодеем и не одним из тех неказистых смердов, каких тетушка нанимала для возделывания монастырских земель.

Все случилось так быстро — и знакомство, и расставание, — что Анна не успела даже разобраться в своих чувствах. А после неприглядной сцены у дверей храма она была сама не своя от смятения и жгучего стыда. Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь, излить душу. Но кто бы мог ее выслушать и дать совет? Монахини с их однообразными наставлениями? Отец, вечно опекаемый хитрой мачехой? Конюх Никита или другие простые люди? Нет, Анне хотелось найти собеседника с тонкой и чуткой душой. Ей почему-то вспомнилась хорошенькая девушка, которую однажды встретила на монастырском дворе. Кажется, она была дочерью гончара и привозила игуменье посуду. Лицо у гончаровны казалось печальным, а взгляд — задумчивым и словно невидящим. Кто знает, может, она так же нуждается в друге и советчике, как сама Анна?

Занятая тревожными мыслями, девушка даже вздрогнула, когда совсем рядом прозвучал вопрос:

— Ты не хотела бы рассказать мне правду?

Не без труда Анна решилась взглянуть на Евпраксию Всеволодовну. Ярко-бирюзовые глаза боярышни встретились с черными миндалевидными глазами бывшей императрицы. Анна вспомнила, что матерью Евпраксии была знатная половчанка, на которой Всеволод женился, когда умерла его первая супруга — греческая царевна Мария Мономах. Почему-то Анне была приятна мысль, что эта царственная женщина тоже наполовину половчанка — как и Дмитрий.

— Не бойся меня, я хочу тебе помочь, — сказала Евпраксия своим удивительно теплым грудным голосом и неожиданно улыбнулась. — Но как это сделать, если я ничего о тебе не знаю? А чутье мне подсказывает, что ты хотела бы с кем-то поделиться своими заботами. Или не так?

Анна молча кивнула, не найдя в себе сил скрыть столь очевидную истину. Евпраксия увела ее вглубь монастырского сада, где они сели на скамью под раскидистым деревом.

— Ты, наверное, очень одинока, — вздохнув, отметила дочь Всеволода. — В монастыре тетушка ограждала тебя от подруг, а в доме отца всем заправляет мачеха.

Проницательность удивительной женщины смутила Анну. Внезапно девушка подумала о том, что даже будь Евпраксия величайшей грешницей на свете, все равно у нее нельзя отнять ни ум, ни доброту. И тогда, презрев всяческие сомнения, Анна заговорила о наболевшем:

— Ты угадала, госпожа, все так и есть. Моя тетя, матушка Евдокия, была, конечно, святая женщина, но она многое от меня скрывала. Она хотела, чтобы я общалась только с монахинями и монахами, а в мирскую жизнь не погружалась. Правда, после ее смерти у меня появилось несколько подруг… во главе с Федосьей… но мне кажется, они меня не любили.

— Наверное, эти подруги служили Завиде, — предположила Евпраксия.

— И еще… тетушка всегда учила меня, что все мужчины — нечестивые злодеи… кроме, конечно, монахов и святых богомольцев. Она говорила, чтобы я никогда не верила мужчинам, не поддавалась на их уговоры… — Анна замолчала и прикусила губу, словно боясь сказать лишнее.

Евпраксия, слегка улыбнувшись, продолжила мысль собеседницы:

— А ты сегодня отступила от тетушкиных наставлений и не только поверила мужчине, но и выручила его из беды, хотя этот мужчина — далеко не монах.

— Но разве я была не права? — Анна порывисто вскинула голову, и глаза ее сверкнули. — Ведь этот человек… Дмитрий-Ратибор… совсем не злодей… даже наоборот, герой. Простые люди его прославляли. А меня бы стали проклинать, если бы он был наказан. Разве я не должна была его спасти?

— Ты сделала правильно, милая, — подтвердила Евпраксия и ободряюще похлопала боярышню по руке. — Тебя никто не учил, но ты сама во всем разобралась.

— Трудно разобраться, когда многого не понимаешь, — вздохнула Анна. — Я жила словно с завязанными глазами. Даже саму себя толком не знаю. Вот, например… Слышала, как люди называли меня уродливой и слабоумной. Но такая ли я на самом деле? Купец Дмитрий сказал, что я…

— Что ты красивая и разумная девушка? Да, это так. Он сказал тебе чистую правду.

— Но почему же другие думают иначе? Почему и Дмитрию я показалась противной, когда ехала из Билгорода в Киев?

— Да, это странный случай… — Евпраксия задумалась и, сорвав ветку клена, стала рассеянно водить ею по земле, словно рисуя какие-то знаки. — Пока тебя никто в Киеве не видел, слухи о твоем уродстве и безумии можно было распустить через подкупленных сплетников и холопов. Но твой приезд в город многое менял. Надо было как-то поддержать тот обман, которым окружили твое имя. И я думаю, что вместо тебя толпе была показана другая девушка — действительно уродливая да к тому же умеющая изобразить слабоумие и злобность.

— Не может быть! — воскликнула Анна, и ее глаза от удивления расширились. — Ведь я точно помню, что ехала по той самой дороге и задремала. И Дмитрий говорит, что я была как во сне. Может быть, меня заколдовали, превратив на время в поганое чудище?

— Ты христианка и не должна верить в колдовство, — с ласковой строгостью сказала Евпраксия. — То, что темные люди называют колдовством и злыми чарами, обычно имеет вполне земное и будничное объяснение. Тебя, милая, не заколдовали, а напоили сонным зельем и на время пути подменили другой девицей.

— Но как бы меня привезли в Киев? По другой дороге, что ли?

— Не думаю. Нарядная и красивая боярышня не могла прибыть в город незаметно, да еще среди бела дня. Скажи… на том возке, что ты ехала, было много тюков с нарядами и тканями?

— Да, конечно. Я среди них сидела.

— Думаю, что когда ты заснула, тебя скрыли под этими тюками, а твое место заняла другая. Перед самым въездом в монастырь тебя опять посадили сверху и разбудили, а подменявшая тебя девица просто скрылась, вот и все. Мне говорили, что правил лошадьми какой-то родственник Завиды. Это так?

— Не знаю, но Хвороща называла его Вокшей. Я видела его только раз и плохо запомнила.

— Наверное, он сделал свое дело и сразу же уехал. Может быть, та безобразная холопка уехала вместе с ним.

— Но зачем Завиде и Бериславе понадобилось так меня опозорить? Что я им сделала плохого? — Анна всплеснула руками, и на ее юном лице отразилось такое искреннее недоумение, что Евпраксия даже улыбнулась и незаметно вздохнула.

— Ты еще дитя, Аннушка, и не знаешь, что такое зависть, ревность, злоба. Это очень сильные чувства. Люди, которые ими охвачены, способны горы перевернуть, лишь бы уничтожить своих соперников. Завида и Берислава всегда хотели, чтобы ты была подальше от боярского дома и скоротала свой век в монастыре — одинокая, никому не видная, никем не любимая. Когда же появился князь Глеб, они поняли, что надо действовать хитростью. Князь должен был убедиться, что слухи о твоем уродстве и слабоумии правдивы. Вот они и устроили всю затею с ряженой холопкой. А ты, воспитанная тетушкой в крайней строгости, невольно этому помогла. Если бы ты не пряталась в монастырях и не куталась в покрывала, а открыто бы явилась в отцовский дом, — ничего бы у твоих злопыхательниц не получилось.

Анна некоторое время молчала, обдумывая слова Евпраксии, а потом уверенным тоном произнесла:

— Теперь я понимаю: все именно так и было, как ты говоришь, госпожа. Без тебя я бы путалась, словно в потемках. А ты мне все по полочкам разложила. Тебе бы в княжеском суде выступать, государыня. Ты бы лучше всех судейских чиновников разобралась.

— Однажды я уже выступала в суде… в очень высоком суде. Я обвиняла собственного мужа, императора Генриха.

Тень мрачных воспоминаний легла на лицо Евпраксии. Или это была тень от тучки, за которую спряталось заходящее солнце? Анна молчала и неотрывно смотрела на собеседницу, готовая внимать каждому ее слову. Все, что говорила Евпраксия, было новым и безумно интересным для юной послушницы. Но продолжение разговора было прервано приходом игуменьи, матушки Феклы. Строго взглянув на собеседниц, она напомнила о вреде праздных разговоров и пожурила Анну за несдержанное поведение и драку с Бериславой. Девушка опустила глаза, не зная, как оправдаться. Матушка Фекла вызывала у нее больше уважения, чем Гликерия, новая игуменья Билгородского монастыря. Но вместе с тем Фекла с ее подчеркнутой строгостью напоминала матушку Евдокию, а потому перед ней Анне было особенно стыдно за свой проступок и невольный грех лжесвидетельства.

В завершение нравоучительной речи игуменья сказала:

— Будь смиренной и благочестивой, раба Божья Анна. Только тогда ты займешь достойное место в нашем монастыре.

Тут в разговор вмешалась Евпраксия:

— Думаю, матушка, что вклад, который боярышня Раменская внесла в монастырь, тоже позволяет ей рассчитывать на достойное место. А что до благочестия — дай Бог и другим быть такими, как это безгрешное дитя.

Матушка Фекла поджала губы, всем своим видом выражая недовольство, но не решаясь одернуть знатную особу. Евпраксия Всеволодовна была для нее, как кость в горле. Бывшая императрица и сама это понимала, а потому, желая смягчить суровую настоятельницу, примирительным тоном добавила:

— А вот что до праздных разговоров — тут я вполне согласна, они вредны. Нельзя брать пример с тех монахов, которые вначале сбегут, нагуляются в миру, а потом с покаянием возвращаются в обитель. Пойдем, Анна, поможешь мне переплести книгу Козьмы Индикоплова, которую я недавно переписала.

Лицо матушки Феклы просветлело, и она едва сдержала улыбку. И не столько прилежание обитательниц монастыря ее порадовало, сколько намек Евпраксии на бегающих монахов. Игуменья прекрасно поняла, что бывшая императрица имеет в виду брата Гликерии — соперницы Феклы на духовном поприще. Известно было, что этот брат, обученный шитью, не раз сбегал из монастыря, чтобы подзаработать своим ремеслом в богатых домах, а потом погулять на эти деньги. Настоятель прощал его только ради хорошего мастерства швейника, да еще из-за матушки Гликерии, имевшей связи при княжеском дворе. Увидев довольное выражение на лице игуменьи, Евпраксия добавила:

— А знаешь, матушка, ты очень похожа на святую Феклу из Спасского собора в Чернигове.

— Не знаю, я там не была, — сдержанно ответила настоятельница, но видно было, что слова Евпраксии ей польстили.

— Если будешь — обязательно посмотри на свою патронессу. Как будто с тебя писали.

— Что ж, когда поеду в Чернигов — посмотрю. А вы ступайте, занимайтесь книгами. Это богоугодное дело.

— Конечно, — серьезно кивнула Евпраксия. — Даже Феодосий Печерский собственноручно переплетал книги.

При упоминании столь высокочтимого имени матушка Фекла позволила себе слегка улыбнуться и, перекрестив духовных чад, напоследок добавила:

— Только возьмите светильник, чтоб лишние свечи не жечь. Воск нынче дорог.

Когда игуменья была уже на достаточном расстоянии, Анна, едва сдерживая смех, обратилась к Евпраксии:

— Неужели и вправду матушка Фекла похожа на картину из собора? Ведь ты ей просто хотела польстить, да, госпожа?

— Ты догадливая девушка, — улыбнулась Евпраксия. — А с матушкой Феклой и тебе, и мне надо ладить. Она, конечно, чересчур строга и скуповата, но зато в ней нет злобы и коварства.

Библиотека женского монастыря была не так велика, как Печерская или многие княжеские, и книги здесь в основном были списками[30], выполненными недавно в киевских монастырях. Не все списки были одинаково хороши и грамотны, на что посетовала Евпраксия, поглаживая корешки этих сокровищ из пергамента:

— Вот если вижу приписку «Станило писал» — знаю, что все верно, без ошибок. Если «Угринец писал» — путаницы много, приходится править по собственному разумению.

— Скажи, госпожа, ты все эти книги прочла? — спросила Анна с почтением в голосе.

— Я прочла гораздо больше, — Евпраксия повернулась и посмотрела Анне в глаза. — И вот что, девушка. Не зови меня ни госпожой, ни государыней. Я теперь скромная труженица монастыря, раба Божья и ничего более. Обращайся ко мне просто: Евпраксия Всеволодовна. Договорились?

— Да… Евпраксия Всеволодовна. Еще хочу тебя спросить… — Анна вдруг запнулась.

— Что?

— Правда ли, что Феодосий Печерский тоже переплетал книги?

На самом же деле Анна хотела спросить совсем о другом. Ей интересно было услышать о том высоком суде, на котором императрица обвиняла собственного мужа. Но в последний момент девушка не решилась задать этот вопрос и перевела разговор на Феодосия.

— Правда, — ответила Евпраксия, усаживаясь за стол, на котором были разложены стопки исписанного пергамента. — Феодосий вообще был знатоком книг. Он еще в отрочестве служил у курского посадника, владевшего большой библиотекой. А потом, в монастыре, он много потрудился для книжного дела. Рассказывали, что, когда монах Никон переплетал книги, Феодосий сидел рядом и прял нитки для сшивания листов. Вот и ты сейчас будешь при мне выполнять работу Феодосия. Так что бери свое шиферное пряслице — и за дело.

Когда начали работать, разговор возобновился сам собой.

— Скажи, Евпраксия Всеволодовна… это не очень большой грех, что мы сегодня у церкви солгали?

— Иногда ложь бывает святой, — вздохнула Евпраксия. — Думаю, Господь простит этот грех даже мне, а уж твоей чистой душе и подавно. Ведь если ты, не знающая мирской жизни, не посоветовавшись даже с отцом, решилась помочь узнику, — значит, тебя надоумил некий добрый ангел. — Евпраксия помолчала, внимательно гладя на девушку. — Наверное, Клинец удивился, когда ты предложила ему помощь. И еще подозреваю, что, увидев тебя, он пожалел о своем отказе жениться. Было такое?

— Не знаю, я не поняла его слов. — Анна склонилась к прялке, не решаясь взглянуть на собеседницу. — Если из благодарности он что-то такое и говорил, то это… неважно. Все равно ни он, ни я не годимся для семейной жизни. Ему нужны только путешествия, а мне — служение Богу.

— Да ты еще сама не знаешь, что тебе надо, — вздохнула Евпраксия. — А вот Дмитрий из тех, которые знают и добиваются своего. Любопытно, как он поступит…

Вошла служанка, налила в глиняный светильник масла, зажгла огонь. Наступила пауза, совсем нежелательная для Анны. Девушке не терпелось послушать, что же еще скажет Евпраксия о молодом купце. Но та молчала, заинтересовавшись каким-то местом в переплетаемой книге. Анна подошла и тоже склонилась над предметом их общей работы.

— Это книга Козьмы Индикоплова, — пояснила Евпраксия. — Смотри, как здесь изображено движение светил. Словно вращаются они вокруг большой горы где-то на севере. Странно, однако, почему эту гору никто никогда не видел. Есть ли она на самом деле?..

— А я вообще настоящих гор не видела, только наши киевские холмы, — вздохнула Анна. — Но когда на звезды долго смотрю, мне и в самом деле кажется, что они медленно движутся. Только вот интересно, сами по себе или нет?

— Если верить Индикоплову, планетами управляют разумные силы. Они набирают воду из морей и рек в облака, а затем изливают ее на землю дождем.

— Разумные силы? Как духи облаков и мглы, в которых еще верят старики?

— Нет, вера в духов — от язычества. — Евпраксия, оторвавшись от работы, внимательно посмотрела на собеседницу. — А ты любознательная девушка, Анна. Это хорошо. Значит, многому сумеешь научиться.

Вечерний свет, проникавший в маленькое окошко, уже почти не освещал комнату. И только подвижное пламя светильника позволяло продолжать работу. В бликах этого живого огня еще причудливей казался рисунок, увиденный Анной на одной из страниц книги: два странных дерева с длинными бугристыми стволами без веток, с пышными кронами, словно острые перья диковинных птиц, с огромными, свисающими вниз плодами, а под этими деревьями — изящное животное на высоких тонких ногах, с прямыми рожками на небольшой голове. И деревья, и животное были как-то по-нездешнему красивы.

— Что это? — спросила Анна, указывая на рисунок. — Какие странные…

— Это пальмы и антилопа, — пояснила Евпраксия. — Ты не могла их видеть, они встречаются только в южных краях. Но антилопу тебе легко представить, она похожа на лань. А вот пальма… даже не знаю, с каким нашим деревом ее сравнить. Я видела пальмы, когда жила в Италии. Но больше всего пальм произрастает в Аравийских землях.

— А я ничего не видела — ни моря, ни гор, ни пальм, — вздохнула Анна. — И никогда, думаю, мне их не увидеть… Что ж, недаром многие люди так любят путешествовать. Их можно понять. Вот купец Дмитрий — он, наверное, все эти чудеса видел?

— Конечно. Дмитрий во многих местах бывал.

— И сейчас он тоже уедет куда-то далеко? — спросила Анна, вновь усаживаясь за прялку.

— Кто знает… — Евпраксия искоса взглянула на девушку и загадочно улыбнулась. — Куда бы он ни направился — от судьбы все равно не убежит. И ты тоже.

— Я не понимаю тебя, госпожа…

— Да это я так, про себя, — отмахнулась Евпраксия. — Что же касается Дмитрия, то, думаю, он поедет в Корсунь. Там у него знакомые купцы, там корабль для него строится.

— В Корсунь? Где это?

— Это город в Тавриде. Давным-давно его построили греки и назвали Херсонес. Потом князь Владимир Святой его завоевал, но вернул грекам, когда они согласились с ним породниться и крестить Русь.

— Херсонес… — повторила про себя Анна, пытаясь представить далекий загадочный город.

Вскоре они закончили работу и разошлись по своим кельям. Но в эту ночь Анне было не до сна. Никогда еще душа ее не пребывала в таком смятении. Прошедший день вместил в себя больше событий, чем годы, проведенные в монастыре. Впервые в жизни она совершила поступок. Впервые пошла на обман по собственному разумению. А самое главное — сегодня она узнала двух необыкновенных людей — Дмитрия и Евпраксию Всеволодовну.

Анна представляла себе, как в эти минуты Дмитрий мчится по степи и над ним сияют те же звезды и тот же месяц, что и над ней, скромной послушницей тихого монастыря. Он удаляется все дальше, он держит путь в загадочный и, наверное, прекрасный город Корсунь-Херсонес. Анна притронулась рукой к оберегу, наделенному древней силой волхвов, и мысленно пожелала удачи своему несостоявшемуся жениху. Ей почему-то хотелось плакать, но это были не горькие слезы, сквозь них она улыбалась.

Помолившись, она поблагодарила Бога за то, что сегодня послал ей, одинокой и неопытной, подругу и наставницу в одном лице, лучше которой Анна и желать не могла. Знакомство с Евпраксией перевернуло все ее представления о праведной жизни, втолкованные тетушкой и другими монахинями. До сих пор ее ограждали от мира, приучали жить с завязанными глазами. И вот впервые ей встретился человек, не считающий знания грехом, готовый раскрыть перед ней все сложности жизни, все красоты и ужасы, чудеса и опасности широкого мира.

Глава девятая

Степные разбойники

Как и предполагала Евпраксия, Дмитрий и его друзья направлялись к Корсуни. Никто из них не предлагал иного пути, все трое молчаливо согласились искать пристанища в Тавриде. Друзей объединяло многое. Не только совместно пережитые опасности, тяга к путешествиям, но и некоторое сходство судеб. Все трое были сиротами. Никифор лишился родителей еще в малолетстве, Дмитрий и Шумило — в уже достаточно зрелом возрасте. Их ничто не держало в родных городах и селах, они могли уехать далеко в поисках удачи.

Впрочем, Дмитрий уже не был так уверен в себе, как прежде. Впервые в жизни он почувствовал смутную тоску по оседлости, по дому, в котором ждет кто-то непривычно близкий и дорогой…

Дорога проходила в молчании, пока друзья спешили удалиться от Киева на безопасное расстояние. Потом, когда первые лучи рассвета озарили горизонт на востоке, беглецы смогли наконец немного успокоиться и уже не подгонять усталых лошадей. Погони не было, а впереди их ждал отдых в заброшенной хижине, о которой знали только бывалые путешественники. Первым нарушил молчание Шумило:

— Кажется, пронесло, Бог помог. Или нас еще не хватились, или не там ищут.

— Но успокаиваться рано, — заметил Никифор. — Люди князя могут преследовать нас до самых порогов.

— А после порогов другая напасть — кочевники, — вздохнул Шумило. — Так что из огня да в полымя… Может, лучше переправимся на левый берег и поедем в Переяславль просить защиты у Мономаха?

— Вряд ли Мономах захочет из-за нас ссориться со своим братом великим князем, — возразил Никифор. — Да и потом, что нам делать в Переяславле? Все равно же мы в Корсунь собирались. Деньги на дорогу у нас есть, ведь так, Дмитрий? Кстати, открой нам все-таки имя того друга, который тебе помог бежать да еще и деньгами снабдил.

— После, после поговорим, — отмахнулся Клинец. — Сейчас пора искать место для привала.

Хижину, затерянную в прибрежном лесу, друзья нашли быстро. Напоив и накормив лошадей, кое-как поели и сами, а потом улеглись на застланный соломой пол. Усталость и пережитые волнения сморили их мгновенно. Проспали они до полудня, и благодатный сон вернул им утраченные силы.

Дмитрий проснулся первым, но не стал будить друзей, а некоторое время лежал с закрытыми глазами, пытаясь разобраться в своей мятущейся душе и путаных мыслях. «Куда я бегу? В Корсунь? В Царьград? Господи, как это далеко от Киева… А может, правда свернуть налево — в Переяславль, к Мономаху? Или направо — в Юрьев, к игумену Даниилу? Помогут ли они мне избежать княжеской опалы? Может быть. Но все равно придется перед князем поползать, вымаливая прощение. А что взамен? Остаться в Киеве, где у меня ни кола, ни двора? Наняться на службу к какому-нибудь воеводе, где старшие дружинники захотят мною помыкать, а при случае и обзовут «половецким отродьем»? Не по сердцу мне такое подчинение, да и друзья не захотят идти на военную службу. Что еще? Заняться каким-нибудь ремеслом, жить в полуземлянке на Подоле? Разве я для такой жизни создан? Все равно рано или поздно сбегу в Корсунь, а то и дальше. Так почему бы не сейчас?»

Рассуждая про себя о выборе дороги, Дмитрий упорно избегал мысли о боярышне Раменской и ее отце. В глубине души он отдавал себе отчет, что можно, при большом старании, вымолить прощение у боярина Тимофея и даже, осмелившись, напомнить ему о награде за Быкодера. Причем о награде не только в гривнах. Но каков будет ответ боярина и его дочери?.. Дмитрий вдруг ясно представил себе презрительную усмешку Тимофея и строгий взгляд Анны, которая, горделиво вскинув голову, отворачивается и уходит прочь — светлая и недоступная, как звезда. Складки черного покрывала развеваются у нее за спиной, словно напоминание о суровой стезе, которую она сама себе избрала… Дмитрий замотал головой, отгоняя картину, так явственно нарисованную его воображением.

— Что ты вскидываешься, будто норовистый конь? — услышал он насмешливый голос Никифора. — Или приснилась какая-то нечисть?

Дмитрий, ничего не отвечая, побежал к ручью. Только там, окатив себя до пояса холодной водой, он смог обрести былую решительность.

Шумило и Никифор тоже вполне проснулись и, конечно, не утерпели, чтобы не закидать Дмитрия вопросами о его чудесном спасении. Теперь он уже не мог отмахнуться от этих разговоров, да и не опасался больше, что своей откровенностью может причинить вред боярышне, а потому и назвал имя спасительницы, чем поверг друзей в небывалое замешательство. Придя наконец в себя от удивления, Никифор изрек:

— Недаром же я тебя учил, что духовная красота в а жнее телесной. Боярышня уродлива своим видом, зато добра и прекрасна душой.

— А кто сказал, что она уродлива? — повернулся к нему Дмитрий. — Это ошибка. Та безобразная особа, которую все видели у Копырева конца, — не боярышня Анна. Боярышню подменили какой-то уродиной. Настоящая же Анна так хороша, что… — Дмитрий запнулся, увидев, как расплываются в насмешливых улыбках лица его друзей. Он вдруг почувствовал себя застигнутым врасплох, словно провинившийся мальчишка, и досадливо махнул рукой.

— Продолжай, продолжай, — подбодрил его Никифор. — Так хороша, что дух захватывает? Так хороша, что ты пожалел о своем отказе жениться?

— Или замолчишь, или я заткну тебе рот, — сказал Дмитрий, схватив друга за ворот. — Боярышня Анна не из тех, о ком можно судачить ради забавы. И жениться на ней никто не сможет. Она — святая, не от мира сего. Решила посвятить себя Богу.

— Кажется, я тоже видел эту знаменитую боярышню, — заявил Шумило. — Догадываюсь, кто она. Та самая красавица богомолка, которая стояла у церкви, да, Клинец?

— Что, действительно так хороша? — спросил Никифор, отодвигаясь подальше от Дмитрия.

— А как же, настоящая царевна, — подтвердил Шумило. — Но отчего получилось, что ее все считали уродиной?

— Вообще-то мне и раньше казалось, что тут дело нечисто, — сообщил Никифор. — Уж больно славили ее киевские сплетники. Теперь понимаю: это дело рук Завиды. Хотела всех женихов от падчерицы отвадить, чтобы та скоротала век в монастыре.

— Она и без Завиды в монастырь бы ушла, — вздохнул Дмитрий. — Так уж ее тетка воспитала. Анна не любит мирской жизни.

— Да откуда ты знаешь? — не отставал Никифор. — Ведь соглашалась же она на замужество.

— Соглашалась, пока думала, что победитель желает такой награды. Отец и игуменья ее уговорили, вот она и согласилась из чувства долга.

— А вдруг, став твоей женой, она бы полюбила мирскую жизнь? — лукаво спросил грек. — Вдруг ты сумел бы ей настолько угодить, что…

Дмитрий стукнул по бревенчатой стене так, что доска треснула, и выбежал из хижины на лесную поляну. Слова Никифора всколыхнули в нем то, о чем купец старался не думать.

Увидев, как болезненно воспринимает Дмитрий разговоры о боярышне, друзья решили ему больше не докучать.

— Дай-то Бог, чтобы Клинец скорей перебесился. А то ведь если он таким будет и дальше — туго нам придется, — заметил Никифор.

Опасения молодого грека были не напрасны. Успех любого дела, которое затевали друзья, во многом зависел от душевного состояния Дмитрия. Недаром они молчаливо признавали его своим предводителем. Клинец обладал каким-то особым чутьем, позволявшим ему предугадывать и удачу, и опасность, и особой решительностью, не раз выручавшей их в самых безнадежных переделках. Но Дмитрий мятущийся, неуверенный в себе вызывал у друзей тревогу.

Впрочем, Клинец быстро справился со своим настроением. А может, просто сумел его скрыть, спрятать в том уголке души, куда и сам редко заглядывал.

Трое путников продолжали двигаться на юг, через Поросье — землю, на которой поселились торки, подвластные русским князьям. Эти пограничные поселения бывших кочевников служили заслоном от половецкой степи. Река Рось и большие леса на юго-западе являлись препятствием для вражеской конницы. Да и сами торки, перейдя под защиту великого князя, обязались нести пограничную военную службу. Бывшие кочевники теперь жили в маленьких городах-крепостях, вокруг которых пасли стада коней и овец. Земля Поросья, изрезанная небольшими речками, представляла собой огромное пастбище с прекрасной травой и удобными водопоями. Когда закончился запас еды, друзья купили хлеба и сыра у местного пастуха-торчина. В этот день они миновали последнюю, самую южную линию Змиевых валов, шедшую по Роси. Впереди была степь, от которой уже не заслоняли никакие укрепления.

— Теперь надо выходить к Днепру, — сказал Дмитрий. — Там можно присоединиться к какому-нибудь торговому каравану. А ехать посреди степи уже опасно.

— Да, теперь все заслоны позади, — вздохнул Шумило, оглядываясь на огромный вал вдоль реки. — Недаром их Змиевыми валами назвали. Человеку такое не под силу.

— И я так раньше думал, — заметил Дмитрий. — Ведь красивая сказка: Змея запрягли в плуг, скованный Козьмой и Демьяном, и заставили проложить по степным просторам огромные валы. Людям нравится верить во все чудесное. Но проживи хоть сто лет, клянусь, нигде не встретишь ни Змея, ни Соловья-разбойника. Вот обыкновенных злодеев вроде Быкодера или хана Боняка встретить можно. И пожалуй, они пострашнее тех, которые с крыльями и тремя головами.

— Значит, эти валы — дело рук человеческих? — усомнился Шумило.

— Похоже, что на этом свете люди все сооружают сами, — философски изрек Никифор. — Даже собственных богов рисуют, лепят и высекают из камня.

— Так и до богохульства договоришься, — усмехнулся Дмитрий.

— Нет, я-то как раз помню заповедь «не сотвори себе кумира». — Никифор искоса взглянул на друга. — Но есть люди, которые об этом забывают. И так упорно думают о каком- нибудь создании человеческом, что и не замечают, как у них в душе воздвигается идол.

Туманный намек грека не понравился Дмитрию, и он уже хотел сказать что-то раздраженно-сердитое, но тут Никифор, протянув руку вперед, воскликнул:

— Глядите! А вот и настоящий идол! Значит, мы уже в команских[31] землях!

Выехав из редколесья на степную равнину, друзья увидели каменную статую, обращенную к востоку и держащую у себя в руке перед пупком чашу. Они подъехали ближе к степному изваянию.

— Наверное, здесь похоронен богатый половецкий вождь, — заметил Дмитрий. — Бедняки делают своим предкам статуи из дерева или войлока.

— Видел я, как половчане поклоняются этим каменным идолам, — сказал Шумило. — Спины гнут и копья в землю втыкают. А еще приносят в жертву овец. Да и не только овец. Бывает, что и пленных детишек. Одно слово — поганые изверги эти поло… — Шумило вдруг запнулся, покосившись на Дмитрия.

— Ничего, я не обижаюсь, — невесело усмехнулся Клинец. — Ты же имел в виду не таких половчан, как моя мать. Тот, кто принял истинную веру, — уже не поганый.

— Все народы когда-то были дикими и приносили жертвы своим богам, — сказал Никифор. — Просто степняки дольше других задержались в грубом язычестве. Это потому, что они кочевые, землю не обрабатывают. Нет у них своей богини Деметры[32]. Она первая смягчила нравы и вывела людей из дикости.

— Что ж, значит, хорошее дали мне имя[33], — улыбнулся Дмитрий.

— А у меня крестное имя такое, что и выговорить трудно, — Калистрат, — сообщил новгородец.

— Отчего же, славное имя, — возразил Никифор. — По-гречески означает «прекрасный воин». Когда окажемся в Херсонесе или в Константинополе, только так и будешь называться, а про Шумилу забудь.

Быстро надвигалась ночь, и друзьям пришлось расположиться на привал под открытым небом. Они выбрали самый раскидистый дуб, набросали к его подножию охапок травы и, закутавшись в плащи, улеглись на это неуютное ложе, моля Бога, чтобы ночью не пошел дождь. Кошель с деньгами спрятали в дупло дуба, лошадей привязали к ближайшим деревьям.

Ранним утром друзья были разбужены лошадиным ржанием и громкими голосами людей. Быстро вскочив на ноги, они увидели, что окружены небольшим отрядом всадников, которые их с интересом рассматривали, громко переговариваясь между собой. По гортанной речи, а также по смуглым скуластым лицам, по одежде, кривым саблям и плетям-камчам с костяными рукоятями легко можно было угадать половецких воинов. Их было человек десять-двенадцать. Они уже отвязали от деревьев лошадей уснувших «монахов» и теперь судили, брать ли в полон эту троицу или не стоит возиться.

Переглянувшись с Никифором, Дмитрий быстро смекнул, как надо себя вести, и заговорил с незваными пришельцами:

— Мы бедные монахи, отстали от своего каравана. Не забирайте наших лошадей, без них мы не догоним других богомольцев.

Предводитель половецкого отряда громко рассмеялся и, ударив камчой по ветке дерева, сказал:

— Если вы богомольцы, так лошади вам вовсе ни к чему. Вы должны идти к своему Богу босыми и в рубищах.

— Что ж, мы не смеем роптать на судьбу, — вздохнул Дмитрий, смиренно сложив руки перед подбородком. — Берите наших лошадей и пусть вас Бог простит.

Друзья опустили головы, прикрытые капюшонами плащей, но украдкой, исподлобья поглядывали на степных грабителей.

— Что-то вы не похожи на здешних монахов, — сказал предводитель. — Я знаю, как они одеваются.

— А мы… мы венгры, — поспешил вмешаться Никифор. — У нас вера не греческая, а латинская.

— Венгры? — Предводитель вдруг злорадно осклабился. — Когда-то в отряде Алтунопы я хорошо рубил венгров[34]. Всю вашу конницу уложили на Вягре. Тогда Боняк и Алтунопа славно отомстили за смерть Тугоркана.

— Мы люди божьи, в воинские дела не вмешиваемся, — смиренно сообщил Никифор.

— Мы из бедного монастыря, и с нас нечего взять, — добавил Дмитрий.

— Зато вы здоровые, крепкие, из вас выйдут хорошие рабы, — заметил половчанин.

Клинец переглянулся с друзьями и, нащупав спрятанную под плащом саблю, уже приготовился к неравному бою, как вдруг в последний момент нашелся с ответом:

— Не делай этого, мудрый воин! Ведь у нашего епископа договор с вашим ханом. Нас, богомольцев, нельзя трогать. Иначе не будет вам выгодной торговли со многими городами.

Ссылка на ханский договор, а также уважительное обращение подействовали на предводителя, и он, махнув рукой, решил довольствоваться отнятыми лошадьми.

Когда грабители ускакали на достаточное расстояние, друзья разом возблагодарили Бога за свое спасение.

— Но больше искушать судьбу нельзя, — сказал Дмитрий. — Теперь надо идти вдоль Днепра и присоединяться к любому каравану. Хорошо, что мы догадались спрятать кошель с деньгами. Да и сабли наши, слава Богу, остались при нас.

Дмитрий вытащил из ножен и погладил свою харалужную[35]саблю, инкрустированную по рукояти изображением конька с солнечными знаками — оберега семьи, придуманного матерью Дмитрия Анастасией. Саблю подарил отец, и Дмитрий дорожил ею как драгоценным сокровищем.

Было уже далеко за полдень, когда друзья наконец вышли к Днепру и, купив у местного рыбака лодку-однодеревку, поплыли вниз, к городку Воиню, где, по их расчетам, мог остановиться купеческий караван. Чутье не подвело путешественников: они догнали переяславских купцов и, заплатив старшему в отряде, Ефрему, сели на его вместительную ладью. Купец Ефрем был доволен хорошей платой, а потому не стал допрашивать странных монахов, кто они и откуда.

Настала третья ночь после бегства друзей из Киева. Теперь они могли чувствовать себя в относительной безопасности: погони уже явно не будет, а в купеческом караване, хоть и небольшом, они все-таки защищены от степных разбойников. Правда, друзья лишились добрых коней, но таков был извечный закон опасного пути, когда чем-то приходилось жертвовать. «Налево пойдешь — коня потеряешь», — вспомнил Дмитрий волшебную сказку о царевиче и закрыл глаза, пытаясь уснуть.

Но сон, несмотря на страшную усталость, не шел. Снова воображение нарисовало царевича из сказки, который ехал по опасной дороге, сражался с сотнями разбойников, плыл через бурные моря, пробирался сквозь дремучие леса… Но в сказке всегда была награда в конце пути — царевна, прекрасная, добрая, мудрая. И потому опасности казались не так страшны, а ноша не столь тяжела…

Но где найти силы, чтобы все преодолеть, если впереди ничего не ждет? Дмитрий заворочался с боку на бок и мысленно приказал себе: «Не смей падать духом, Клинец! Ты не мальчишка, чтобы терять бодрость из-за девицы, которая тебя знать не хочет. Какая награда тебе нужна, черт побери? Твоя награда — вольные странствия и удачная торговля, которая даст возможность жить безбедно и никому не кланяться. Разве не этого ты всегда хотел? И разве этого мало?»

После некоторых метаний Дмитрий все-таки уснул и даже видел сон. Ему снился водоворот стремительной реки, который затягивал его куда-то то ли в глубину, то ли к страшному водопаду, но в последнюю минуту он чудом выбирался на берег. Потом Дмитрий видел себя на корабле посреди бушующего моря. Все вокруг было окутано тьмой, тьма и буря закрывали ту спасительную гавань, которую тщетно искал капитан. Волны бились о борт все яростнее, захлестывали палубу, матросы кричали от ужаса, и Дмитрий с каждой секундой терял надежду на спасение. И вдруг, подняв глаза к небу, он увидел в кромешной тьме две яркие звезды, в лучах которых мелькнула полоса далекого берега. Он направил к этому берегу корабль и уже не сомневался, что найдет заветную гавань. Путеводные звезды вели его сквозь бурю, и он смотрел на них, не отрываясь. И тут он понял, что это не звезды, а бирюзовые глаза Анны, сияющие где-то в недостижимой высоте. Лицо ее было скрыто мглой, словно темным платком, но глаза, эти единственные в мире глаза, лучились так ясно, что их невозможно было спутать ни с какими другими…

Странный, беспокойный, мучительный сон, казалось, вытягивал из Дмитрия душу, заставлял его снова и снова возвращаться мыслями туда, откуда он изо всех сил старался убежать. Наконец, под утро пришло умиротворяющее видение: широкая, спокойная русская равнина, покрытая красочным ковром разнотравья, а по этой равнине медленно идет девушка с букетом полевых цветов. Ее пышные волосы, перехваченные венком, сияют на солнце подобно золотому облаку… Он подумал, что эта девушка, как сама Русь, — доверчивая, простодушная, не знающая своей силы и красоты, но вместе с тем гордая и свободолюбивая.

Проснувшись окончательно, он уже не сомневался, что воспоминание о несостоявшейся невесте будет долго терзать ему душу. А скоро, может быть, — и тело. Пока усталость и пережитые волнения подавляли муки плотских желаний, но что будет потом? Он знал, что воображение снова и снова станет рисовать ему образ полуобнаженной красавицы на берегу той уже далекой реки возле Билгорода. Знал, что его руки будут чувствовать тепло ее маленьких нежных рук, а губы будут мечтать прикоснуться к ее нецелованным устам…

«Куда я бегу, зачем?..» — с тоской думал Дмитрий. А ладьи, между тем, уже подошли к Ессупи — первому из опасных порогов. Здесь их надлежало разгрузить от людей и товаров и тащить волоком. Здесь располагались знакомые Дмитрию поселки волочан. Клинец вместе с друзьями помогал купцам разгружать ладьи, устанавливать их на катки и волокуши. Но все это он делал как во сне. Друзья с тревогой отмечали застывший взгляд и замедленные движения своего предводителя. Его состояние не предвещало им ничего хорошего. Наконец, Шумило первым не выдержал и, стукнув Дмитрия по плечу, бодрым голосом сказал:

— Очнись, Ратибор, неужели ты из-за девки можешь впасть в такое уныние? Пора уже и забыть ее. Мало ли их у тебя было и еще будет? Вот приедем в Корсунь…

— Молчи! — воскликнул Дмитрий с раздражением и сверкнул на друга яростным огнем черных глаз. — Я не впадаю в уныние. А говорить с вами о ней стану только тогда, когда сам захочу, понятно? И еще. В Корсуни, а тем более в Царьграде, не называй меня Ратибором, а себя Шумилой. У нас есть христианские имена, мы, слава Богу, не язычники.

Удивленный и обиженный суровой отповедью друга, Шумило отошел с Никифором в сторону, и они тихо переговорились между собой.

— Скорей бы в Корсунь приехать, там у него не одна утешительница найдется, — сказал Никифор.

— До Корсуни далековато, но попробуем развеселить его в Олешье, — предложил Шумило. — Помнишь там девку в корчме у Роговича? Как она прошлым летом нашего Клинца обхаживала! Надо обязательно к ней заглянуть.

Дмитрий и не подозревал, какие планы строили друзья, чтобы вывести его из оцепенения. Он не замечал их переговоров, косых взглядов и тревоги.

Тем временем ладьи благополучно миновали Неясыть — самый тяжелый из порогов Днепра. На остальных порогах можно было не разгружать ладьи полностью и не тянуть их волоком, а проводить на шестах и веслах вдоль берега. Приближалось самое опасное место, зажатое в высоких скалистых берегах Днепра — Крарийская переправа. Здесь часто подстерегали киевские караваны стаи кочевников. Раньше это были печенеги, теперь — половцы.

Но купец Ефрем не волновался, он знал, что на это лето князю удалось договориться с приднепровскими степняками не нападать на торговые караваны. Да и спутники Ефрема — купцы, дружинники — были опытными воинами.

Дмитрий с тоской оглянулся назад, мысленно ругая себя за глупость, но не имея сил стать решительным и твердым. Впервые в жизни он не знал, чего хочет и что ему надо.

Свист стрелы, пролетевшей у самого уха, вывел Дмитрия из оцепенения. Первая стрела не попала в цель, зато другие, ударив смертоносным дождем, стали поражать не ожидавших нападения купцов. Послышались испуганные крики, стоны раненых. Те, у кого были щиты, спешили заслониться, остальные же укрывались за бортами ладей.

Вслед за стрелами налетели и сами половцы, оглашая степь гиканьем и свистом. За несколько мгновений русичи тоже успели приготовиться к бою, и теперь началась смертельная схватка небольшого отряда купцов с превосходящими их почти вдвое противниками. Напрасно Ефрем увещевал половцев, кричал им о договоре. Один из самых свирепых всадников набросился на него со словами: «С вами Тюпрак договаривался, а я Узур!» И в следующий миг окровавленная половецкая сабля обрушилась на голову Ефрема. Купец успел крикнуть: «Мономах вас накажет за вероломство!..» — и упал замертво.

Дмитрий кинулся на злобного убийцу, но путь ему заслонили другие половцы. Видимо, Узур был у них главным.

В одной руке Дмитрий держал отцовскую саблю, в другой — щит, взятый у убитого дружинника. Нападая и одновременно защищаясь, он упорно пробивался к свирепому предводителю разбойников. Краем глаза Дмитрий видел, что рядом так же храбро и ожесточенно сражаются его друзья. Ненависть к грабителям, не признававшим договоров, законов и мирного труда на своей земле, переполняла их сердца.

Но силы были слишком неравны, и скоро рядом с тремя лжемонахами не осталось почти никого из каравана Ефрема. Узур, предводитель половцев, теперь не боялся за свою безопасность и, спрятав саблю в ножны, с интересом наблюдал со стороны за храбрецами, отчаянно дерущимися с толпой врагов. Своим людям он дал указ не убивать эту троицу. Причмокивая языком, он говорил помощнику: «Славные воины! За них в Суроже высокую цену дадут». Остальные купцы и дружинники из купеческого каравана уже или полегли в бою, или были взяты в полон, крепко связаны.

Вскоре половцам удалось выбить оружие у Никифора и Шумилы. Оглушенные, схваченные кучей разбойников, друзья уже не могли сопротивляться. Дмитрий остался один. Половцы даже расступились, образовав небольшой круг, внутри которого Дмитрий стоял с саблей в руке и, тяжело дыша, отирая пот со лба, переводил взгляд с плененных друзей на злорадное лицо половецкого главаря.

— Что ж, ты храбрый воин, — сказал Узур, прищурив свои и без того узкие глаза. — Я ценю храбрость. Пожалуй, я даже отпущу тебя за выкуп.

— Отпусти также и моих друзей. Я хороший выкуп дам.

— Ну, если твой выкуп будет больше, чем цена на невольничьем рынке, то… — Узур повертел пальцами у лица, как бы раздумывая.

— Ты даешь слово перед своими воинами?

— Даю. Отпущу, когда доставишь выкуп.

— Ну, тогда прямо сейчас. И помни, ты слово дал. — Клинец быстро вытащил из-за пояса кошель с деньгами и бросил его к ногам Узура. — Здесь 20 гривен серебром. Это высокая цена. На такие деньги сможешь купить десять лошадей.

Узур поднял кошель и, усмехаясь, взвесил его в руке.

— Да, деньги немалые, — сказал он, высыпая в руку несколько серебряных слитков. — Ты, должно быть, из богатой семьи? Твоя родня тебя любит?

— У меня вообще нет семьи, и у моих друзей тоже. Мы бедные монахи. Эти деньги не наши, а нашего монастыря. Мы ехали на гору Святой Афон, чтоб там купить молитвенные книги.

— Монахи? — Узур громко расхохотался. — Ты думаешь, если я половчанин, так не знаю, кто такие монахи? Что ж ты саблей рубишься, людей убиваешь, монах? Ведь ваш христианский Бог запрещает проливать кровь.

— Если для защиты христианских душ — так можно.

— Бросай свое оружие, коль хочешь, чтоб мы твоих дружков отпустили.

— Позволь мне оставить саблю при себе. Это подарок отца.

— Бросай, бросай! Иначе друзей твоих зарежем.

Разбойники тотчас приставили ножи к подбородкам Никифора и Шумилы. Дмитрий понял, что сейчас спорить бесполезно, и, воткнув клинок в землю, отошел на пару шагов назад. Узур довольно хмыкнул и, медленно протянув руку, взялся за рукоять сабли. И вдруг, словно обжегшись, вздрогнул всем телом и, выпучив глаза, уставился на рисунок рукояти. Потом перевел взгляд на Дмитрия, несколько мгновений тяжело и мрачно вглядывался в его лицо и наконец осевшим голосом спросил:

— Ты сын Степана Ловчанина из Клинов?

Дмитрий помолчал, лихорадочно обдумывая ответ. Откуда разбойник узнал об обереге семьи Клинцов? В каких отношениях он был со Степаном? Скорее всего, во враждебных. Вряд ли он хорошо отнесется к сыну своего врага.

Но Узур, не дожидаясь ответа, воскликнул:

— Можешь не говорить, я и так вижу! Ты на него похож, на проклятого Степана. Только глаза и волосы черные, как у матери, у Апак.

— Мою мать звали Анастасия, — возразил Дмитрий.

— Это у русов ее так назвали, когда повесили на шею крест. А у нас имя ей было Апак.

Дмитрий еще не успел сообразить, чем обернется для него столь неожиданное знакомство, как вдруг Узур, повернувшись к своим воинам, приказал:

— Эй, кощеи[36], вяжите всех троих покрепче, особенно этого! — Рука главаря с зажатой в ней плетью потянулась к Дмитрию.

Тотчас на Клинца насело сразу не менее четырех половцев. Отбиваясь от них, он крикнул Узуру:

— Ты же слово дал, что нас отпустишь! Твои воины слышали! Я ведь тебе выкуп заплатил!

— Выкуп? — Узур коротко и злобно рассмеялся. — То серебро, которое оказалось при тебе, — не выкуп. Мы его и так бы взяли вместе с тобой. Вот если из земли русов кто-то привезет за тебя выкуп, — ну, тогда еще подумаю.

— Врешь, я тебе больше не верю! — крикнул Дмитрий, тщетно пытаясь ослабить путы, которыми его стягивали разбойники. — Но запомни: сколько бы ты ни грабил честных людей, это все равно не принесет тебе счастья.

Узур задрожал от ярости и прошелся плетью по плечам Дмитрия и его друзей, повторяя с пеной у рта:

— Нет мне счастья, нет! Отобрали его такие, как твой отец! Но я отплатил им за это! И буду платить! Всем проклятым русам, которые живут в домах, копаются в земле и молятся перед крестом!

Дмитрий, уклоняясь от болезненных ударов плети-камчи, не мог понять, что же кроется в этой неуемной ярости Узура: только ли неприятие кочевником образа жизни оседлого земледельца-христианина или еще что-то другое, личное?..

Связанных друзей вместе с другими пленниками половцы потащили за собой. Дмитрий предполагал, что разбойники направляются в Крым на невольничий торг. Но вскоре, прислушавшись к их разговорам, он понял, что у половцев другие намерения: они собираются, минуя Олешье, выйти прямо к морю, где будут ждать турецкие галеры.

Значит, пленникам была уготована участь более тяжелая, чем на невольничьем рынке в крымских городах, где их все-таки могли купить для домашних и полевых работ, а там всегда остается надежда на побег. Но гребцы, прикованные к веслам турецкой галеры, обычно обретают свободу только после смерти. А смерть, при их каторжном труде, не заставит себя долго ждать…

Переглянувшись с Никифором, Дмитрий догадался, что молодого грека тоже посетили такие же мрачные мысли. Шумило, не понимавший половецкой речи, еще не знал, что грозит пленникам, и шел молча, хмуро глядя себе под ноги.

К концу перехода измученные русичи уже падали с ног от усталости, но плети и окрики кочевников продолжали их подгонять. В какой-то момент Дмитрий поймал на себе цепкий взгляд Узура и с удивлением отметил, что в глазах предводителя разбойников светится не столько злоба, сколько пристальный, жгучий интерес.

На привале под открытым небом пленникам дали воды и бросили по куску сухой лепешки. Эта скудная еда не утолила голод. Дмитрий оперся спиной о дерево, к которому его привязали, и закрыл глаза. Тело налилось каменной усталостью, саднила исполосованная плетью спина. Он подумал, что при таком обращении пленники быстро потеряют силу и крепкие тела здоровых мужчин станут тощими и слабыми. В другое время мысль об этом привела бы в ярость Дмитрия, всегда ценившего свою силу и мужественность. Но сейчас тяжелая, тупая усталость сделала его безразличным ко всему. Ему хотелось только спать, провалиться в глубокий сон без сновидений. Вязкий туман постепенно окутывал его сознание… И вдруг из этого тумана выплыло и отчетливо коснулось его слуха только одно слово: «Анна». Кажется, он сам и произнес это имя, только беззвучно, одними губами. «Анна, Анна…» — снова простучало у него в висках, — и он тут же открыл глаза, встряхнулся, отгоняя тяжелое забытье. Ему вдруг до боли, до отчаяния захотелось жить, сохранить свою силу и-вернуть свободу.

Оглядевшись по сторонам, Дмитрий снова поймал на себе цепкий взгляд Узура. Тогда купец и сам стал пристально, неподвижно смотреть в глаза главаря. И вдруг Узур, раскачиваясь на своих коротких кривых ногах, подошел к Дмитрию и, глядя на него, сидящего, сверху вниз, спросил:

— Что смотришь? Может, надеешься, что я тебя помилую ради твоего выкупа? — Он топнул ногой. — Так нет же, хоть десять выкупов мне заплати! Сын Степана Клинца закончит свой век на турецких галерах.

— За что ты ненавидишь моего отца? — невольно удивился Дмитрий.

— Долгая это история. — Узур скривил губы в злой усмешке, потом подозвал двух самых крепких воинов и велел им, указывая на Дмитрия и его друзей: — Этих троих стерегите с особым усердием.

— Погоди, Узур, — остановил главаря, уже готового идти прочь, Дмитрий. — Послушай меня. Я хорошо знаю турецких пиратов, встречался с ними на море. Они покупают для своих галер только сильных и крепких невольников. За чахлых и тощих они тебе даже ломаной монеты не дадут. У гребцов тяжелая работа, для нее не годятся измученные рабы. Ты не сможешь продать нас на галеры.

— Что? — Узур подозрительно оглядел пленников, не понимая смысла речей Дмитрия. — Почему не смогу? Вы как раз такие, как надо: здоровые и крепкие.

— Это сейчас. Но до моря мы будем добираться пешком дней пятнадцать. Если все время нас будут плохо кормить, да еще избивать плеткой, мы успеем превратиться в тощих слабаков, которых надо неделю откармливать, прежде чем приковать к веслам.

Узур помолчал, прохаживаясь туда-сюда, и резко взмахнул камчой. В ограниченном уме степного разбойника недоверие и неприязнь к Дмитрию боролись с алчностью при мысли о неудачном торге, который может свести на нет все его усилия по захвату пленников.

Никифор, наблюдавший эти колебания, добавил, словно про себя, но чтобы слышал Узур:

— Да, так плохо обращаться с пленниками может только торговец, не знающий турецких пиратов.

Расчет грека оказался верен: Узур действительно не имел опыта в отношениях с морскими пиратами. Разбойник подумал, что если потерпит убыток при первой же сделке, то его люди этого не простят и сгоряча могут даже расправиться с обманувшим их ожидания предводителем.

Решив, что пленные русичи, и особенно ненавистный ему Клинец, еще получат свое в турецком плену, он распорядился посытнее кормить невольников и не полосовать их тела плетками.

Глава десятая

Боярышня и гончаровна

Приближался день Святой Троицы, после которого боярышня Анна собиралась перебраться из монастыря в отцовский дом. Не за горами было и возвращение в Киев князя Глеба, обещавшего пробыть у дядюшки не дольше месяца.

Надежда ходила сама не своя в ожидании событий, от которых зависела ее судьба. От Варвары она уже знала о скандале у церкви, едва не перешедшем в драку двух знатных боярышень. Больше всего Надежду взволновало то открытие, которое сделали очевидцы потасовки: оказывается, боярышня Анна отнюдь не уродлива, а, наоборот, очень хороша собой.

— Горе мне! — воскликнула юная гончаровна, закрыв лицо руками. — Он приедет и узнает, что сплетники врали, что боярышня не только богата, но и красива! Теперь он для меня потерян навеки!

— Погоди горевать, — успокоила ее Варвара. — Во-первых, мы с тобой эту боярышню не видели и не знаем, какова она. Мало ли что люди говорят! Молва всегда такова: то грязью обольет, а то наоборот — захвалит просто так какой-нибудь пустяк. Улыбнись, подруга! Ты прямо как плакучая ива: то из-за Бериславы слезы льешь, а теперь вот из-за Анны.

— Да как же мне не горевать? У меня была одна соперница, а теперь их две. И обе — знатные, богатые, красивые.

— Вот пусть эти знатные друг дружку за волосы таскают, а князь тем временем тебя будет любить.

Надежда тяжело вздохнула:

— Любить-то, может, и будет… для забавы. А женится все равно на одной из них.

— Ну, это еще неизвестно! — заявила Варвара, тряхнув головой и уперев руку в бок. — Бывает, что князья и бояре женятся на простых девушках. Вот я слыхала историю…

— Это все сказки, небылицы, — махнула рукой Надежда и торопливо зашагала по улице, направляясь к своей избе.

Варвара пошла рядом, с беспокойством посматривая на подругу. И вдруг Надежда остановилась, повернувшись к Варваре, и, глядя прямо перед собой широко открытыми глазами, решительно заявила:

— Я хочу видеть боярышню Анну. Хочу знать, какова она. Берислава-то всем хорошо известна, а вот Анна…

— Вряд ли она опасней Бериславы. Второй такой, как Завидина дочка, в Киеве больше нет.

— Знаю. Берислава ни перед чем не остановится. Но знаю также и то, что Глеб ее по-настоящему не любит. Сердце мне подсказывает. А вот Анна… ее-то я совсем не знаю.

— Так за чем же дело стало? Узнай! Ты ведь разрисовала к Троице два кувшина, вот и отнеси их в Андреевский монастырь матушке Фекле. Походишь там, посмотришь по сторонам. Не может быть, чтоб эта боярышня тебе не повстречалась. Спросишь о ней у послушниц.

Надежда последовала совету подруги и через день отправилась с посудой в монастырь.

Анна и Евпраксия шли по монастырскому двору, направляясь в библиотеку. На повороте дорожки Надежда почти столкнулась с ними. Гончаровна знала княгиню и почтительно ей поклонилась. Но, взглянув на молодую спутницу Евпраксии, вдруг застыла на месте. Надежде показалось, что перед ней не живая девушка из плоти и крови, а сама богиня-весна. Именно такими представляла Надежда тех красавиц героинь, о которых сказители говорили: «Ни в сказке сказать, ни пером описать».

Заметив восторженно-удивленный взгляд гончаровны, Евпраксия обратилась к ней со словами:

— Я всегда знала, Надежда, что ты понимаешь красоту. Это и по твоим узорам видно. Художники любят смотреть на красивых людей. Жаль, что не у всех телесная красота сочетается с духовной. Но у боярышни Анны такое сочетание есть.

— Боярышня Анна?.. — вздрогнула Надежда.

Узнав, кто перед ней, гончаровна побледнела и едва не лишилась чувств. Анна, приученная в монастыре ходить за больными, непроизвольно кинулась к девушке, чтоб ее поддержать, но та сдержанно отстранилась и, слегка поклонившись, отступила на два шага в сторону.

— Не ты первая удивляешься, — сказала Евпраксия. — Все верили слухам, которые через своих холопов распускали по городу Завида и Берислава. А на самом деле боярышня Раменская — одно загляденье. Да и ты, Надежда, тоже хороша. Я рада, что две такие красивые и добрые девушки познакомились друг с другом.

«Евпраксия так говорит о нас, как будто я боярышне — ровня», — с удивлением подумала Надежда. Еще больше она удивилась, когда сама Анна вдруг приветливо к ней обратилась:

— А я тебя знаю. Видела на днях здесь же, в монастырском дворе. Тогда ты тоже приносила посуду?

— Да. Но я тебя почему-то не видела, госпожа.

— Это понятно — я тогда еще закрывала лицо платком.

От Евпраксии Анна знала о случае на подольском торжище. Проницательная дочь Всеволода угадала и то смятение чувств, которое вызвал в душе неопытной девицы красавец князь. Когда она рассказала о своих предположениях Анне, боярышня вздохнула и пожалела гончаровну: «Бедная девушка, ведь Берислава все равно этого князя не отпустит, а Надежду со света сживет».

Сейчас Анна смотрела на хорошенькую дочь гончара с невольной симпатией и сочувствием. Надежда же отвечала ей угрюмо-настороженным взглядом исподлобья. Заметив это, боярышня в первое мгновение готова была обидеться на такую беспричинную враждебность, — но тут внезапная догадка промелькнула у нее в голове — и сразу все стало ясно. Конечно же, гончаровна видит в ней соперницу. Всему виной тот самый пресловутый красавчик Глеб, которого Анна, еще не зная, уже недолюбливала. Ей захотелось разговорить Надежду, дать понять, как нелепа ее ревность.

— Хочешь пойти с нами в библиотеку? — предложила Анна, улыбаясь. — Пойдем, мы покажем тебе книги.

— Книги? — с удивлением переспросила Надежда и тут же вздохнула. — Что ж мне на них смотреть, когда я читать не умею. Я ведь девушка простая, необразованная…

— Если хочешь, я могу обучить тебя грамоте, — сказала Анна.

— Это доброе дело, — поддержала Евпраксия. — Ну а покуда грамоте не научилась, посмотришь рисунки. Они называются книжными миниатюрами. Такое искусство пришло к нам из Константинополя.

Когда Надежда увидела книги, напоминавшие драгоценные украшения благодаря ювелирной тонкости рисунка, эмалевому блеску красок и золотому фону орнаментов, ее глаза загорелись, а рука невольно потянулась к чистому листу бумаги. Глядя на заставку псалтыри, она принялась перерисовывать узор, словно стараясь его запомнить. И в исполнении Надежды византийский орнамент становился почти славянским, напоминающим узоры вышивок или резьбы по дереву, в котором угадывалось древнее изображение великой богини земли Берегини.

— Как хорошо у тебя получается! — воскликнула Анна, удивленная мастерством гончаровны.

— Да, Бог дал тебе талант, Надежда, — сказала Евпраксия, с грустной улыбкой посмотрев на склоненную головку рисовальщицы. — Если бы ты родилась мужчиной, могла бы выучиться на живописца — такого, как Феофан, а то и сам Алимпий. Жаль, что в христианском мире пока не научились ценить женскую душу и талант.

Анна с опаской поглядела на Евпраксию, подумав, что за такое высказывание епископ наложил бы на нее епитимью.

Надежда, изобразив также крылатого грифона и льва, оторвалась от рисунка и со вздохом сказала:

— Я только узоры умею рисовать, да еще немного — зверей и деревья. А вот человека изобразить — не получается.

— Если постараться, научишься, — заметила Евпраксия. — Знаешь, кто достиг в этом деле мастерства? Художник Феофан из Вышгорода.

— Это который? Феофан Горбун? — уточнила Надежда.

— Никогда его так не называй, — строго сказала Евпраксия. — Нехорошо укорять человека телесными изъянами.

— Да ведь его все так зовут, — смутилась от упрека Надежда.

— Не все, а люди простые, темные. Они не ведают, что творят. А некрасивый человек вдвойне страдает, если у него душа художника и он своими руками создает красоту. Понимаешь? Красоту создает, но себя красивым сделать не может. Ты должна понять его страдания, ты же сама художник.

— Что ты, государыня, какой из меня художник… — смутилась Надежда. — А насчет Феофана ты права, нехорошо называть его горбуном. Не буду больше.

Тут Анна вспомнила, в связи с чем в библиотеке недавно упоминалось имя Феофан, и обратилась к своей наставнице:

— Евпраксия Всеволодовна, ты просила напомнить, что этот самый Феофан сегодня должен закончить рисунки для копии изборника Святослава.

— Верно, сегодня истекает срок. Но боюсь, что он забыл об этом. Сейчас Феофан трудится в Михайловском монастыре. Там к Троице надо закончить фреску для башни храма. Сам князь Святополк за этим следит. Тут уж все остальные работы отодвинуты. Ведь фрески пишутся по сырому грунту и надо успеть, пока он не просох.

— Но, может быть, Феофан все-таки закончил рисунки, да только не имеет времени отлучиться из храма, чтоб их принести? — предположила Анна.

— Да, это вероятно, — согласилась Евпраксия. — Что ж, мы можем сами сходить в Михайловский собор — тем паче что ты там еще не была. Да и потом, изборник уже пора возвращать владельцу. Пойдем, доложим матушке Фекле, что мы сами отправимся навестить Феофана. Хочешь с нами, Надежда? Посмотришь на работы.

Скоро все трое уже шли к Михайловскому Златоверхому монастырю, некогда заложенному Изяславом и достроенному его сыном, нынешним князем Святополком. Место это вокруг Михайловской горы так и называлось — Город Изяслава-Святополка. Евпраксия и Надежда бывали тут не раз, а для Анны, поселившейся в Киеве совсем недавно, этот храм был пока еще неведомой землей — как, впрочем, и многие другие. Она только начинала знакомиться с киевскими улицами, площадями, храмами, и ей все было интересно, она впитывала в себя новые впечатления со страстью открывателя.

В Билгороде, где Анна жила до сих пор, тоже были достойно украшенные церкви. Но, когда девушка увидела мозаики и фрески Софии киевской, то поняла, что Бог может подарить людям частицу небесной красоты. И делает он это через великих людей, которые допущены к Богу даже ближе, чем князья или митрополиты. Анна с трепетом осознала эту почти еретическую мысль, когда увидела мозаику — «мерцающую живопись» — под главным куполом Софийского храма. Сверкающее золотом, голубыми, зелеными, сиреневыми, пурпурными переливами сияние словно обволакивало все вокруг, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Девушке с трудом верилось, что такие божественные картины сложены из кубиков разноцветного стекла, называемых смальтой.

Она помнила, что в детстве уже посещала Софийский храм, куда ее водила мать Евдокия, питавшая особое почтение к Оранте. Но тогда храм не произвел на девочку сильного впечатления и сама Оранта показалась немного тяжеловесной. Почему? Свет в тот день упал как-то иначе? Или в детстве она еще не созрела для божественных откровений? Или теперь в ее жизнь вошло нечто такое, что заставляет с обостренной чуткостью воспринимать красоту?

С мыслями об этом Анна вошла в Михайловский храм, также прославленный своими мозаиками. В первое мгновение она потерялась в залитом светом пространстве, но потом, взглянув на апсиды[37], вздрогнула и застыла на месте. Прямо на нее смотрел изображенный во весь рост воин в золотом античном панцире и бирюзовом плаще, с копьем и щитом в руках. Но не столько красота и совершенство мозаики поразили Анну, сколько удивительное сходство этого изображения с другим человеком. Да, сомнений не было, воин в центральной апсиде храма напомнил Анне Дмитрия Клинца. Та же стройная осанка, волевое лицо, открытый взгляд больших черных глаз, гордый излом бровей…

Забыв об окружающих, Анна смотрела на удивительное изображение, невольно отмечая каждую деталь: длинный меч, коричневый орнамент щита, зеленые и темные камни пояса, золотой фон, на котором играет и переливается золото кольчуги…

Пристальный взгляд Анны не укрылся от Евпраксии, которая подошла к девушке и тихо сказала:

— Прекрасная мозаика, лучшая в храме. Недаром она тебя поразила. Знаешь, кто на ней изображен? Один из святых воинов, прославляемых церковью, — Дмитрий Солунский.

Анна вздрогнула, услышав это имя, и невольно переспросила:

— Дмитрий… Солунский?

— Он жил в четвертом веке. Был проконсулом Солуни или, по-гречески, — Фессалоники. Когда враги напали на город, он отважно сражался в неравном бою. Потом мог бы спастись, но предпочел умереть вместе со своими воинами. И сказал при этом замечательные слова: «Как в веселии с ними был, так и в погибели с ними умру».

— Значит, он грек?

— Да, тот Дмитрий из Фессалоники был македонским греком. Но этот, — Евпраксия протянула руку в сторону апсиды, — этот изображен русским художником и прославляет воина-русича, побеждающего супостатов. Здесь уже не подражание византийцам. Это наш собственный герой, защитник славянской земли. Недаром дружинники, отправляясь в поход, приходят сюда, просят помощи у Дмитрия Солунского.

Анна продолжала смотреть на изображение воина, постепенно замечая, что живой Дмитрий даже лучше, красивей своего мозаичного тезки.

С трудом она оторвала взгляд от притягательного образа и заставила себя посмотреть в другую сторону — туда, где Евпраксия и Надежда уже разговаривали с Феофаном, спустившимся вниз с лестничной башни, которую он расписывал.

Феофан, как истинный поклонник красоты, не мог, конечно, не восхититься боярышней Анной, которую сегодня увидел впервые. Но это было почтительно отстраненное восхищение художника: на Анну он смотрел как на дивное явление природы, а его затаенные мужские желания давно были связаны с Надеждой.

О тайной страсти Феофана знала Евпраксия. Понимая, что молодой живописец не может увлечь девушку по причине своего внешнего безобразия, мудрая дочь Всеволода стремилась вызвать в Надежде хотя бы уважение к художественному мастерству Феофана, потому и привела ее в храм.

Надежда и вправду подивилась красоте фрески, которую Феофан писал вдвоем с иноком Григорием — учеником знаменитого Алимпия, недавно умершего в Печерском монастыре. Потом Феофан принес из своей кельи драгоценную книгу — изборник Святослава — и копию ее, на которую перерисовал миниатюры с оригинала. Здесь было изображение Христа и княжеской семьи, заставки, орнаменты, искусно выписанные заглавные буквы. Не забыл молодой живописец и про рисунки на полях, изображавшие фигуры знаков зодиака, — причем у Феофана они получились натуральней и живей, чем в оригинале. Например, стрелец в сборнике был изображен с невероятно большой головой, а у Феофана он вышел соразмерным, похожим на живого человека. Анне даже показалось, что Феофанов стрелец напоминает опять же… Дмитрия Клинца. А Надежду удивил другой рисунок — изображение девицы. У Феофана эта курносая, востроглазая, с торчащими косицами дева оказалась похожа на дочь корчмаря Варвару. Свое наблюдение Надежда высказала вслух, Анна же промолчала о своем.

Евпраксия тоже похвалила работу Феофана. Художник и дальше рад был бы стоять рядом с женщинами, обсуждать рисунки и украдкой ловить взгляд Надежды. Но времени у него не оставалось. Григорий сверху уже принялся кричать, что грунт высыхает и, если Феофан будет расписывать свою часть фрески второпях, то может испортить картину, а тогда потребуется замена грунта.

Посетительницы попрощались и собрались уходить. Возле алтаря Анна еще раз невольно задержала взгляд на фигуре Дмитрия Солунского. Евпраксия вдруг тоже остановилась и, обращаясь к Надежде, спросила:

— Не кажется ли тебе, что этот святой воин напоминает Дмитрия Клинца?

Анна вздрогнула, а Надежда окинула изображение внимательным взором живописца и спокойно ответила:

— Сходство есть. Фигура, глаза… Но и различий немало. Вот смотри: у святого воина лицо пошире, губы потоньше, а волосы намного светлей, чем у Клинца. И еще руки у купца Дмитрия крупнее.

Анна молчала, стараясь скрыть, что ее интересует этот разговор, но потом вдруг не выдержала и обратилась к Надежде:

— А ты, наверное, хорошо знаешь купца, рассмотрела как следует.

Евпраксия поспешила увести девушек из собора и уже на улице, когда вокруг не было посторонних ушей, сказала:

— Вот что, сударыни мои. Хочу, чтобы не было меж вами недомолвок. Тем паче когда речь идет о деле довольно опасном, в котором вы обе замешаны.

Девушки с удивлением взглянули на свою наставницу, а она продолжала:

— Вы обе, каждая по-своему, помогли Дмитрию Клинцу бежать от княжеского гнева. И о вашем участии никто не должен знать. Сейчас же поклянитесь, что не выдадите тайну его побега, но друг дружке будете доверять.

— Боярышня… Сударыня Анна… — Глаза Надежды от удивления расширились. — Неужели ты помогла купцу бежать? А я думала, что ты его ненавидишь, ведь он тебя… оскорбил.

— Он не ведал, что творит, — сказала Евпраксия.

— Я должна была его спасти, — заявила Анна. — Если бы он пострадал, на мне была бы часть вины. А ты, Надежда… ты тоже ему помогала?

— Не я, а мой отец. Дмитрий и его друзья укрывались в нашей избе до вечера, а потом выехали из города. Ну а мы с матерью их кормили, собирали в дорогу. Вот и вся моя помощь.

Они прошли немного вперед, возвращаясь к Андреевскому монастырю. И вдруг Надежда приостановилась и спросила Анну:

— Значит, ты видела этого купца? И он тебя видел?

— Да, — ответила боярышня, не глядя на собеседницу.

— И что же? — продолжала допытываться Надежда с неожиданным любопытством. — Он повинился перед тобой за оскорбление?

— Да.

Односложные ответы боярышни не располагали к дальнейшей беседе на эту тему, и Надежда замолчала.

Евпраксия повторила свое требование о сохранении тайны, и девушки, теперь уже понимая, о чем речь, поклялись.

У стен монастыря гончаровна распрощалась со своими знатными спутницами и свернула в сторону Подола. Она шла, перебирая в уме все увиденное и услышанное. Сама не зная почему, Надежда вдруг почувствовала себя спокойной в отношении Глеба и Анны. Что-то подсказывало ей, как глупа ее ревность к боярышне. И пожалуй, не разговоры Анны о будущем монашестве успокоили Надежду. Наоборот, гончаровне было искренне жаль представить монахиней такую красивую девушку…

И вдруг, уже перед самым поворотом к своей избе, она вспомнила слова Дмитрия: «Ей ничего не надо, кроме служения Богу»… Надежда даже вздрогнула. Девушке почудилось, будто она прикоснулась к чужой тайне и одновременно открыла нечто важное для себя.

Горя желанием поскорее подтвердить свою догадку, Надежда решила почаще наведываться в Андреевский монастырь. При монастыре была школа для девиц, основанная еще Анной Всеволодовной, но там обучались только знатные девушки. Вряд ли среди них нашлось бы место для дочери гончара. Но Надежда чувствовала, что боярышня Анна и Евпраксия Всеволодовна совсем не заносчивы и не придают большого значения знатности рода. Ведь разговаривали же они без всякой спеси и гордыни с ней, девушкой простого звания. Анна сама предложила Надежде обучить ее грамоте. Вот это и будет славный повод поближе узнать удивительную боярышню.

В тот же день Надежда объявила отцу, что собирается посещать монастырь и учиться там уму-разуму. Вышата был рад такому благочестию дочери и, вздыхая, еще раз попросил Бога избавить девушку от искушений лукавого.

Надежде не пришлось долго ждать удобного случая. В первый день учебы Анна, разложив перед своей ученицей специально вырезанные буквы, сказала:

— Вот, Надежда, эта азбука называется кириллицей. Ее придумали Кирилл и Мефодий — македонские болгары из города Солуня.

Надежда тут же вспомнила, где слышала это название, и спросила:

— Из того самого города, откуда родом и святой воин Дмитрий Солунский?

Анна кивнула, и щеки ее слегка порозовели.

— Я и раньше видела его изображение, — сказала Надежда, — но только вчера разглядела до мелочей. Это потому, что Евпраксия Всеволодовна заметила, как он похож на Дмитрия Клинца. Я, правда, этого Клинца всего-то раз видела, когда он в нашей избе скрывался. Мы с ним даже парой слов перемолвились. Он так странно говорил… Я девушка неученая и не могу понять, что скрывалось в его словах. Вот, например… Но я не мешаю тебе болтовней, госпожа?

— Ничего, продолжай, — сказала Анна, перебирая тонкими пальцами буквы и не глядя на собеседницу.

— Например, он сказал: «Я сегодня такой случай упустил, какой раз в жизни дается, да и то не каждому. Но, видно, это не моя судьба. Куда мне, вечному бродяге. Да и ей ничего не надо, кроме служения Богу». Еще он говорил о каких-то… миражах, видениях то есть, которые поманят, да и скроются. Ну, тут-то уж я и вовсе ничего не поняла.

Надежда посмотрела на Анну и даже запнулась от удивления: лицо боярышни пылало ярким румянцем, грудь вздымалась от взволнованного дыхания, глаза странно блестели.

— Что ж он хотел сказать, этот Клинец?.. — растерянно пробормотала Надежда. — Не знаю… Он был как будто не в себе. Мне кажется, ему вовсе не хотелось уезжать.

Анна призвала на помощь все свое самообладание, чтобы скрыть, как взволновал ее рассказ Надежды о странных словах Дмитрия. Ровным и спокойным голосом она стала объяснять ученице названия букв. Но гончаровна заметила, что боярышня без конца облизывает пересохшие губы и прячет взгляд, словно хочет скрыть от собеседницы выражение своих глаз.

После этого разговора Надежда еще яснее почувствовала некую причастность к чужой тайне. Она хотела было рассказать о своих наблюдениях Варваре, но потом передумала. Дочь корчмаря, хоть и была ее подругой, казалась слишком грубоватой и легкомысленной, чтобы доверять ей такие деликатные вещи. Но про себя Надежда долго размышляла об Анне и Дмитрии. Женское чутье подсказало ей, что между этими людьми пробежала какая-то искра. И почему-то Надежду очень радовало, что знатная боярышня, почти монахиня, может испытывать интерес к купцу-бродяге, сыну половчанки. И — подумать только! — он мог бы стать ее мужем, если бы не обман, которым окружили имя боярышни. Гончаровну радовало всякое предположение о браке людей неравных сословий. Это давало ей надежду на собственное счастье.

Наконец, не выдержав груза своих жгучих догадок, девушка решила поделиться ими с Евпраксией Всеволодовной. Улучив минутку для разговора наедине, она сообщила княгине и о странных словах Дмитрия, и о смущении Анны. Евпраксия выслушала ее с чуть заметной улыбкой и сказала:

— Ты права, Надежда. Я тоже думаю, что Анна и Дмитрий понравились друг другу. Но, может быть, они пока еще сами того не понимают.

— Как это? — удивилась Надежда. — Разве могут люди сами не знать своих чувств?

— Всякое бывает, милая. Иногда гордость или неуверенность мешают человеку заглянуть в собственное сердце.

— Может быть, надо им подсказать? — робко предложила Надежда. — Жаль, что Дмитрий уехал, а возвращаться ему опасно.

Евпраксия немного подумала, рассеянно глядя в окно, а потом твердым голосом сказала:

— Не сомневаюсь, что Дмитрий очень скоро все поймет. Если в такое горячее сердце попала искра, она обязательно разожжет костер. Человек он решительный и не может находиться в бездействии. Он непременно что-нибудь придумает. Знаешь, я не удивлюсь, если в ближайшие дни Дмитрий Клинец вернется в Киев.

Шум сдвинутой скамьи заставил собеседниц разом повернуться к двери. Вошла боярышня Анна, которая, услышав последние слова Евпраксии, споткнулась о порог и, чтоб не упасть, схватилась за скамью. Желая скрыть свое смятение, Анна сказала поспешно и строго:

— Пора заниматься, Надежда, если хочешь поскорее освоить грамоту.

Евпраксия слегка улыбнулась, но ничего не стала говорить и вышла, оставив девушек одних.

А в ушах Анны волнующим звоном отдавались случайно услышанные слова: «…не удивлюсь, если в ближайшие дни Дмитрий Клинец вернется в Киев».

Глава одиннадцатая

Тайна предательства раскрыта

Дмитрий все дальше удалялся от Киева и пока не видел способа изменить свою судьбу. Разбойники стерегли его с особым рвением. Правда, теперь пленников кормили лучше и почти не избивали, но каждый шаг приближал русичей к участи галерных каторжников.

Больше всего Дмитрия терзала мысль о том, что он может кануть в небытие тяжкого плена — безвестный, безымянный, один из тысяч рабов, лишенных даже самой слабой надежды. Галеры навсегда разлучат его с Киевом и с мечтой, которая все глубже проникала в сердце…

На привале он решил поговорить с главарем. Нетрудно было догадаться, что отряд Узура не являлся частью орды, подчиненной какому-нибудь хану, а представлял собой лишь простую ватагу разбойников. Дмитрий знал, что сильные половецкие ханы ни с кем не делятся властью и правом заключать мир или организовывать грабительские набеги. Отсюда следовало, что Узур, нарушивший договор хана с переяславльским князем, действует самовольно, а потому самим же ханом может быть наказан.

В этот раз на привале, когда стемнело, Узур повел себя необычно. Он отошел подальше ото всех, скрывшись за кустарником, и вскоре оттуда послышались странные звуки, похожие то на карканье ворона, то на волчий вой. Горящая головешка, которую Узур держал в руке, мелькала, словно в бешеной пляске. Дмитрий понял, что главарь совершает камлание — ритуальный танец жрецов-шаманов. Очевидно, Узур, подобно многим степным язычникам, просил помощи у своих предков, коими считал зверей и птиц. Никто из воинов Узура не обращал внимания на его пляску и вой, из чего Дмитрий сделал вывод, что они не слишком-то верят в жреческие способности своего предводителя.

Узур вернулся на место, обессиленный камланием. Многие половцы уже спали. Дмитрий решил, что надо поговорить с главарем именно сейчас, когда он еще не отошел от восторга общения с духами.

— Скажи, Узур, — обратился к нему Дмитрий, — из какой ты орды? Кому подчиняешься: Аепе, Шарукану, Атраку? А может, самому Боняку?

— Я сам по себе, — заносчиво ответил Узур.

— Так я и думал. Хан не позволил бы тебе совершать набеги самовольно. Но ты не в орде, ты совсем дикий половец. Ты не соблюдаешь даже тех законов, по которым живут ваши ханы. С ними хоть как-то, хоть изредка можно договориться. А такие, как ты… неужели не понимаешь, что ты изгой даже среди своих соплеменников?

— Среди своих?.. — В свете костра узкие глаза разбойника хищно блеснули. — Почему так говоришь? А сам-то ты чей? Разве не сын половчанки? Ты забыл свой род! Забыл, какая кровь течет в твоих жилах!

— Люди разделяются не по крови, а по душе и вере, — возразил Дмитрий. — Моя мать была настоящей христианкой, и это главное.

— Но она родилась и десять лет прожила с нами, в нашем курене! — воскликнул Узур, и Дмитрию показалось, что в его голосе прозвучала боль.

Клинец внимательно посмотрел на взволнованное лицо и блуждающий взгляд половца — и вдруг неожиданная догадка его осенила:

— Узур!.. Наверное, ты любил мою мать?

Разбойник отшатнулся, словно ужаленный, и сдавленным голосом ответил:

— Она была обещана мне в жены. И, когда я уходил в свой первый поход, отец Апак поклялся всеми предками, что его дочь будет ждать только меня.

Узур замолчал, и в тревожной тишине ночи Дмитрий услышал его тяжелый вздох. Клинец не стал прерывать молчание, уверенный, что половец и сам заговорит, ибо давно, хотя и неосознанно, жаждет этой исповеди. Расчет купца оказался верным: не прошло и минуты, как разбойник возобновил свой рассказ:

— В походе мне не повезло. Я попал в плен и был продан в рабство за Волгу, в Булгар. Однако через пять лет с тремя другими рабами бежал оттуда. Мы убили и ограбили своих хозяев, а потом поехали на нижнюю Волгу, к хазарам. Но по дороге между нами вышла ссора, и я убил двоих, а с третьим подружился. Первое время мы жили хорошо, у нас были деньги. Я тогда не думал об Апак: ведь она запомнилась мне маленькой худышкой, а я уже успел познать многих женщин зрелой красоты, умеющих ласкать. Так мы с другом прожили почти два года, пока не кончились наши деньги. Иногда мы приворовывали на дорогах, но этого было мало. Пришли мы в Белую Вежу на торги. И там я встретил половчанина из своего куреня. Он рассказывал мне, что наше кочевье сильно пострадало, когда хан пошел вместе с Олегом Тмутараканским воевать против Всеволода. Апак осиротела, и ее взяла к себе в дом семья ковшечника. Еще половчанин рассказал мне, что Апак за эти годы превратилась в такую красавицу, что и княжеские хоромы могла бы украсить. Сильно я затосковал после этого рассказа. Обидно сделалось, что красавица, которую мне обещали, до сих пор не стала моей женой, и я отправился ее искать. И после многих мытарств нашел. Она оказалась красивей, чем я мог себе представить. Но на шее у нее висел крест, она ходила молиться в церковь и уже не признавала ни кочевья, ни ночлега под открытым небом. На меня она взглянула с таким презрением, будто я был последним рабом. Сказала, что я дикий и грязный. А еще сказала, что она уже обвенчана с русичем, которого любит. В порыве ярости я чуть было не убил ее, но потом одумался, стал звать за собой. Я не понимал, что такое «обвенчана», а она сказала, что это значит навсегда принадлежать одному мужчине, у которого тоже не будет других жен. Я умолял, чуть не плакал, потом стал угрожать. И тут пришел ее муж — проклятый Степан Клинец. Между нами завязалась драка, и он тяжело ранил меня. Я лежал, ожидая последнего, смертельного удара, но Клинец не стал меня добивать. Он презрительно рассмеялся и махнул рукой. Так он унизил меня перед Апак. Лучше бы он тогда убил!.. — Узур тяжело перевел дыхание и помолчал, опустив голову к самым коленям. — потом я уполз к своим. Шаман залечил мои раны. С тех пор я жил ненавистью и жаждой мести.

— Теперь понятно… — тихо проговорил Дмитрий, потрясенный рассказом. — Значит, вот каковы истоки твоей дикой и глупой ненависти…

— Моя ненависть могла бы утихнуть, если бы Апак согласилась уйти со мной. Я еще не раз находил ее и предлагал вернуться ко мне, в наше кочевье, но все было напрасно. И тогда… Тогда я стал разбойником и поклялся отомстить не только Степану, но и другим русам. Ведь это они вбили в голову Апак свои христианские законы, и она забыла родное кочевье, наших идолов. Я награбил много богатств и хотел бросить их к ее ногам, но Апак и тут отказалась. Она стала говорить о честном труде и праведной жизни, о каких-то смешных заповедях «не убий», «не укради». Как будто вольный половчанин может обойтись без убийства, грабежа, выкупа за богатых заложников! Апак забыла законы степей, и наши идолы перестали ее охранять.

— В твоих словах, Узур, нет ни толка, ни смысла, — возразил Дмитрий. — По-твоему, если от предков достались плохие законы, так их не надо менять на лучшие? Тот, кто хоть раз побывал в храме, не захочет молиться грубому каменному идолу. Кто вкусил радостей мирной жизни, не захочет жить набегами, рыская, как зверь.

— А зачем половцу мирная жизнь? — рассерженно спросил Узур. — Зачем? Чтоб сидеть на одном месте и копаться в земле или строить тесные жилища из дерева и камня? Или, может, царапать какие-то знаки, которыми вы друг другу что-то объясняете? Нет, мы народ воинов, мы не привыкли гнуть спины и забивать себе головы непонятной и скучной работой. Пусть другие трудятся, чтоб у нас была еда, одежда, украшения. А все, что надо половчанину, — это оружие и добрый конь.

Дмитрий помолчал, а потом заговорил медленно, словно раздумывая:

— Много их было, таких вот кочевых народов, которые думали, что им на роду написано жить грабежами и набегами, презирая мирный труд. И где они сейчас? Где торки, берендеи и сильные еще недавно печенеги? Они рассеялись по степям, и только те из них выжили, которые стали оседлыми и пошли на службу к русским князьям.

— Это потому, что мы, половцы, потеснили их всех.

— Да, но придет время и вас потеснят другие кочевники, более сильные. Но и они уйдут, исчезнут их имена, как и ваши. А те народы, которые, как ты говоришь, копаются в земле, переживут все набеги и поднимутся, как колосья после дождя. Труд научит их уму. А умный рано или поздно найдет способ одолеть грабителя.

— Умный, говоришь? — Узур коротко и злобно рассмеялся. — Что ж, пусть твой ум поможет тебе бежать из плена. Посмотрю, как это у тебя получится.

— Не радуйся раньше времени, Узур. У христиан есть поговорка: «Человек предполагает, а Бог располагает».

— Бог? — Узур придвинулся к связанному Дмитрию и впился ему в лицо своими глазами-щелочками, в которых плясали красноватые отблески костра. — Что же этот Бог не спас твоего отца, Степана? Отчего позволил убить его разбойнику, который вовсе ни в каких богов не верит и живет грабежами почище половецких?

— Что?.. — Дмитрий напрягся, не отводя взгляда от Узура. — Ты знаешь убийцу моего отца? Я ищу его уже несколько лет. Мне известно, что он был русичем, но больше ничего о нем не знаю. Скажи мне, кто он и откуда?

— Может, и скажу… потом, после. Перед самыми галерами. Но вначале Хочу знать, как умерла Апак.

— Когда убили отца, я велел Федору, младшему брату, увезти мать из Заруба. Дело было зимой. По дороге мать заболела и умерла от лихорадки. Но я думаю, что она умерла еще и от горя… Федора так потрясла смерть родителей, что он после этого уехал молиться на Афон. С тех пор я потерял его след.

— Ты и свой след скоро потеряешь, — осклабился Узур. — Даже имя твое будет забыто. Говорят, на галерах у рабов нет имени.

— Да, их различают по номерам над скамьями, — подтвердил Дмитрий. — Но главное в том, чтобы я сам не забыл, как меня зовут и откуда я родом. А я не забуду, можешь быть уверен. Потому и хочу знать, кто убил моего отца.

— Зачем? Галерный раб все равно не сможет вырваться на свободу и отомстить своему врагу. Тоща, под Зарубом, тебе удалось спастись, но сейчас я тебя не выпущу из рук. — Узур опять коротко рассмеялся и встал, чтобы идти прочь от связанных пленников.

— Постой, Узур! — крикнул ему вслед Дмитрий, разбудив сразу нескольких спящих. — Назови мне имя убийцы!

Разбойник на ходу оглянулся и покачал головой. В свете костра было видно, с каким злорадством он улыбается.

— Послушай, Клинец, — зашептал сидящий рядом Никифор, — ты не должен показывать этому дикарю, что он тебя задел за живое. Прикинься, будто тебе все равно, и он скоро сам вернется к вашему разговору.

Но сказать это было легче, чем выполнить. Дмитрию слишком трудно было притворяться равнодушным, когда он весь кипел от гнева и нетерпения поскорее узнать давно искомую правду. Часто он опускал глаза под пытливо-злобным взглядом Узура, чтобы не выдать себя.

Но грек оказался прав. Через несколько дней разбойник не утерпел и сам завел беседу со своим особо охраняемым пленником.

Дмитрий к тому времени, хоть и потерял много телесных и душевных сил, успел разобраться в отношениях разбойников с главарем. Он заметил, что Узур считается среди своих людей командиром слишком вспыльчивым и жадным. Половцы с глухим недовольством шептались между собой о бедной добыче, которая не оправдывает их слишком опасного, ненадежного существования. Среди разбойников был один по имени Горепа, который особенно косо смотрел на Узура, считая, очевидно, себя воином, более достойным возглавить шайку. Очень скоро Дмитрий понял, что в разбойничьем отряде назревает сильное недовольство предводителем, и стал думать, как бы использовать это недовольство в своих целях. Чем меньше оставалось времени, тем лихорадочней и тревожней становились мысли купца.

Пленникам не разрешалось разговаривать между собой, половцы за этим следили. Однако на сей раз Дмитрий решил во что бы то ни стало поделиться своими мыслями с Никифором. Когда вечером расположились на привал, купцу показалось, что настал удобный момент. Он уже наклонился к Никифору, как вдруг раздался громкий окрик Узура — и тут же сам главарь подошел к связанным пленникам. Дмитрий понял: настал час возвращения к прежнему разговору.

— Ну вот, завтра уже будешь на галере, — сказал разбойник, усаживаясь напротив купца.

— Завтра? — удивился Дмитрий. — А я думал, еще день или два…

— Ты ошибаешься, — усмехнулся половец. — Пленники всегда теряют счет времени. Но я кормил вас не худо, а потому вы прошли путь быстрее, чем ожидалось.

— Значит, завтра… — прошептал Дмитрий, подавляя тяжелый вздох.

— Да, времени мало. А ты до сих пор не знаешь правды об убийстве своего отца. Хочешь узнать?

— Я уже сомневаюсь, что тебе эта правда известна, — сказал Дмитрий, стараясь не выдать нетерпеливой дрожи. — Если бы ты действительно что-то знал, не скрывал бы так долго.

— Может, я хотел тебя помучить, а? — осклабился разбойник. — Вон ты как за эти дни осунулся, потемнел лицом.

— Как и все пленники. Неволя никого не красит.

Дмитрий внимательно посмотрел в глаза Узура, светившиеся открытой злобой.

— Похож ты на него, похож, — глухим голосом сказал разбойник и отвел взгляд в сторону, вдаль, словно погружаясь в глубину своих воспоминаний. — Как сейчас вижу его перед собой, проклятого руса, который взял то, что было предназначено мне… Я долго следил за ним, долго ждал своей минуты… Когда хан Боняк пошел на Заруб, я был в его войске, потому что знал: в Зарубе в то время находился Степан со всей семьей. Врага своего я хотел унизить и предать позорной смерти, а его семью взять в плен. Для уверенности я решил найти союзника в стане врагов. Я подкупил одного руса, готового за золото продать всех своих соплеменников. Он обещал мне помочь, хотя я и не верил до конца слову предателя.

— Как было имя того предателя? — взволнованно спросил Дмитрий.

Но Узур, не слыша собеседника, весь во власти мрачных пронзительных воспоминаний, смотрел невидящим взглядом вдаль и заново переживал прошлое:

— Мы встретились с Клинцом один на один… Ему повезло свалить меня с ног, потому что русы привычней к зиме и снегу. Он занес надо мной свое оружие… О, я навсегда запомню эту саблю с солнечным коньком на рукояти! Я видел такой знак раньше, на вышивках и деревянных фигурках

Апак… Еще миг — и Клинец поразил бы меня насмерть. Но тот русич, которого я нанял, выстрелил из лука прямо в шею Степану.

— Кто он был? Как звали предателя? — почти закричал Дмитрий.

— Тебе до него не добраться, — усмехнулся разбойник. — Он очень сильный воин. У него много людей, а живет он сейчас где-то в лесах на восток или на север от Черниговской земли. Зовут его Биндюк Укрухович.

— Биндюк… Биндюк Укрухович, — повторил Дмитрий, стараясь получше врезать в память ненавистное имя.

— Он родом из земли Черных Клобуков, — сообщил Узур. — Но потом перебрался подальше от княжеского глаза, чтоб можно было вольно набеги творить. А в Киеве у него есть сестра — говорят, знатная боярыня, в чести у самого великого князя.

— Завида! — разом воскликнули Дмитрий и Никифор.

— Не знаю, как ее зовут. Я и с Биндюком больше не встречался, только слышал о нем. Но я его, конечно, не выдал русам. Бой под Зарубом — это наша с ним тайна. Я ведь тоже постарался, что ни говори. Если бы в бою я не сбил шлем с проклятого Степана, Биндюку бы не удалось убить его стрелой в шею.

Ненависть, которую Дмитрий уже не мог сдержать, вылилась в громком, почти зверином крике. Подавшись вперед, он закинул связанные руки за голову Узура, который в пылу воспоминаний забыл об осторожности и придвинулся слишком близко к пленнику.

Узур захрипел, пытаясь высвободиться, и одновременно нащупывая за поясом свою саблю. Но в этот миг Шумило, резко вытянув ногу, ударил разбойника по корпусу. Сабля отлетела в сторону, а Узур, скорчившись от боли, отчаянным взглядом посмотрел на своих воинов. Но половцы медлили бросаться на помощь предводителю. Двое из них, правда, выступили вперед, но тут же были остановлены решительным жестом Горепы. Никто не опечалился, когда надоевший главарь был задушен пленником.

В этот миг русичам показалось, что свобода близка, и они заволновались, пытаясь ослабить путы, подбадривая друг друга громкими криками.

Но половцы, лишившись предводителя, не перестали быть разбойниками. Горепа, заняв место Узура, тут же велел связать пленников покрепче и стеречь их всю ночь, не смыкая глаз.

Напрасно Дмитрий пытался убедить нового главаря отпустить их за хороший выкуп. Напрасно Никифор расписывал коварство и вероломство турецких пиратов. Горепа не слушал отчаявшихся пленников. Он приказал им под страхом жестоких побоев замолчать, а сам отошел подальше, чтобы держать совет с наиболее близкими из своих сторонников.

В эту ночь Дмитрий почти не сомкнул глаз, чувствуя одновременно и муку, и торжество. Он наконец-то открыл тайну предательства, терзавшую его уже несколько лет. Он отомстил одному из убийц и узнал имя другого. Но именно теперь, когда победа, казалось, была так близка, особенно страшно было ее терять, погружаясь в безнадежность рабства.

Дмитрий вдруг подумал о том, что день Святой Троицы уже миновал — и, стало быть, Анна вернулась из монастыря домой. Значит, скоро познакомится с красавчиком Глебом. Или, может, она решила не покидать обитель, выбрала для себя монашескую долю? Клинец и сам не знал, что больше терзает его душу: Глеб или постриг. Измученный мрачными думами, он смог задремать только под утро.

На рассвете, когда пленников вновь погнали в путь, Дмитрий понял: уже сегодня они дойдут до галер. Слева на горизонте он увидел знакомые очертания днепровского лимана. В последней отчаянной попытке изменить свою судьбу он обратился к новому предводителю:

— Послушай меня, Горепа! Я достану тебе гораздо больше золота, чем ты получишь от турецких пиратов, которые наверняка тебя обманут. Если ты нас отпустишь или хотя бы переправишь в Корсунь, я укажу тебе место, где зарыт клад золотых монет.

— Да? Отчего же ты сам до сих пор не разбогател? — засмеялся разбойник. — Не ты первый обещаешь золотые горы, лишь бы вырваться на свободу.

— Горепа, вспомни хотя бы о том, что это ведь я избавил тебя от Узура. Где же твоя благодарность, воин?

Очень скоро Дмитрий понял, что было большой ошибкой напоминать Горепе о благодарности. Разбойнику, который изо всех сил старался показать себя могучим предводителем, хотелось поскорей забыть, как именно он занял нынешнее место. Помощь пленника казалась ему унизительной, она напоминала о том, что у самого Горепы не хватило мужества избавиться от соперника в борьбе за власть. Когда, яростно сверкнув глазами, разбойник огрел купца плетью, всем стало ясно, что галер теперь не миновать.

Жаркое июньское солнце разливалось по зеленой прибрежной равнине, по синеющим вдали водам лимана. День был прекрасный и свежий, но пленников не радовала эта красота. Дмитрий до боли в глазах вглядывался в зыбкую линию горизонта, и минутами ему казалось, что он уже различает вдали очертания турецкой галеры…

Глава двенадцатая

Рассказ Евпраксии

Анна хоть и говорила, что собирается стать монахиней, но в душе не была готова к этому шагу. Она невольно вспоминала, с какой горячностью купец Дмитрий просил ее подождать и хорошо подумать, прежде чем принять постриг. Но и возвращаться в дом отца, под надзор враждебных глаз Завиды и Бериславы, ей тоже не хотелось. Анна готова была годами жить в монастыре как послушница, исполняя любую работу, но при этом не порывая с возможностью когда-нибудь вернуться в мирскую жизнь. Когда? Она и сама не знала, но ей хотелось верить, что такой день наступит.

А в Троицкую субботу, придя на кладбище и встретив там отца, Анна все-таки решила вернуться в родительский дом. Взглянув на печальное лицо Тимофея и его поникшие плечи, девушка почувствовала острую дочернюю жалость. На мгновение ей даже почудилось, будто голос покойной матери, который едва остался в ее памяти, попросил помочь отцу.

Возвращение в родительский дом было для Анны событием нерадостным, но, укрепив свой дух молитвами, она решила спокойно выдержать все испытания.

Прежде всего, как советовала Евпраксия, девушка во всем и всегда соблюдала осторожность. За столом не брала блюда, которые подносились только ей одной, пила лишь из своей чашки, на ночь запиралась в горенке и прятала под подушку нож. Внимательно присмотревшись к слугам, она сразу распознала тех холопов, которые служили Завиде, а среди них самыми преданными были Олбырь и Хвороща. Впрочем, на остальных слуг Анна тоже не могла положиться. Только конюх Никита, да еще старая повариха Офимья не вызывали у нее сомнений.

С Завидой и Бериславой Анна старалась не общаться и уходила из комнаты, едва на пороге появлялся кто-то из них. Молитвы, книги, рукоделие, посещение монастыря и храмов — вот из чего состояли дни боярышни Раменской. Завида даже пожаловалась Тимофею, что его дочь нелюдима и не удостаивает домочадцев беседой.

Неразговорчивость Анны вовсе не означала, что домашние дела были ей безразличны. Девушка незаметно наблюдала за всеми обитателями дома и многое примечала. По обрывкам разговоров она поняла, что Берислава опасается встречи Глеба с Анной и очень хотела бы видеть сводную сестру монахиней. Подготовка к свадьбе Глеба и Бериславы становилась в доме все заметней, и Анна с грустью думала о Надежде, сердце которой очень скоро будет разбито.

Порой Анне казалось, что в прошлом Бериславы есть некая тайна, известная лишь ее матери и тщательно скрываемая ото всех. Впрочем, это были только неясные догадки, не подкрепленные ни малейшими доказательствами.

Но больше всего девушку удивляли и настораживали странные отлучки мачехи, которые всегда почему-то совпадали либо с отсутствием Тимофея, либо с его глубоким сном. То, что отец иногда очень крепко засыпает днем или под вечер, казалось Анне более чем странным. Пару раз она слышала подозрительные смешки холопов и обрывки ехидных замечаний, что-то вроде: «Боярин спит, а боярыня на княжеской службе не дремлет».

Не понимая этих намеков, но чувствуя в них нечто отвратительное, Анна в конце концов не выдержала и обратилась за объяснением к Евпраксии. Княгиня долго не хотела говорить, щадя невинность и дочерние чувства Анны, но потом решила, что девушке лучше узнать правду от нее, нежели от грубых холопов. Открыв для себя неприглядную тайну отношений Завиды и князя, Анна была возмущена до глубины души и в первую минуту хотела немедленно бежать домой, чтобы разоблачить мачеху перед отцом. Евпраксия с трудом ее удержала и снова убедила быть осторожной:

— Пойми, дитя, если будешь действовать напрямик, только навредишь отцу. А тебя Завида сживет со свету, уничтожит.

— Как же быть? Над моим отцом холопы смеются, а он ни о чем не подозревает. Разве это можно терпеть?

— Надо, чтобы он сам разоблачил Завиду. Если же это будет исходить от тебя, она сумеет убедить Тимофея, что ты лжешь, клевещешь на нее. Тут следует действовать очень осторожно, обдумывая каждый шаг. Не забывай, что Завиду опекает сам великий князь, а с ним шутки плохи. Святополк не столько силен, сколько хочет таким казаться. Он никогда не щадит тех, кто разоблачает его слабости и пороки. Ведь даже такому удальцу, как Дмитрий Клинец, пришлось бежать от княжеского гнева. Подумай, что будет с тобой, если открыто выступишь против князя и Завиды.

Слова Евпраксии, и особенно ее ссылка на Дмитрия, убедили Анну. Девушка дала слово, что не сделает шага, не посоветовавшись со своей наставницей.

На другой день Анна заметила, как Завида всыпала в чашку с напитком какой-то порошок. Проследовав неслышными шагами за мачехой, девушка увидела, что питье предназначалось для боярина. Тимофей уже поднес чашку к губам, но тут Анна выбежала вперед и, схватив отца за руку, крикнула:

— Не пей, батюшка, в этой чашке какое-то зелье! Я сама видела, как Завида подсыпала!

Тимофей вздрогнул и наполовину пролил питье. От удивления он не мог вымолвить и слова, только переводил взгляд с дочери на жену.

— Зачем ты пугаешь отца, девушка? — спросила Завида. — Что ты видела, что знаешь? Я положила в отвар лекарство, которое укрепляет силы и унимает тревоги.

Голос Завиды звучал ласково, но в глазах, обращенных к Анне, светились колючие и злые огоньки. Девушка выдержала этот враждебный взгляд и с неожиданной смелостью заявила:

— Не от твоего ли лекарства отец так часто засыпает, а потом ходит как потерянный?

— Вот она — благодарность дочерняя! — всплеснула руками Завида. — Я-то стараюсь, лечу твоего отца от расслабленности, а ты меня еще упрекаешь! Вы не верите, что мое питье целебное? Глядите, я сама его выпью!

И мачеха действительно сделала несколько глотков. Анна поняла, что сейчас ей не удастся убедить отца. Завида через плечо бросила торжествующий взгляд на падчерицу.

Резко повернувшись, Анна устремилась прочь из комнаты, но в дверях столкнулась с незнакомым молодым мужчиной. Он удержал ее за плечи и внимательно рассмотрел. Смущенная дерзким взглядом нарядного красавца, Анна вырвалась из его рук и сделала шаг в сторону. И в следующий миг поняла, что перед ней не кто иной, как пресловутый князь Глеб. Поприветствовав боярина с боярыней, он снова посмотрел на Анну и спросил:

— Что же это за гостья в вашем доме такая красивая и строгая?

— Она в нашем доме не гостья, — ответил Тимофей. — Это моя дочь.

— Какая дочь?.. — не понял Глеб.

— Она у меня одна — Анна. Другой нет.

От удивления у князя даже челюсть отвисла. Несколько мгновений он растерянно переводил взгляд с Анны на Тимофея и Завиду, потом наконец спросил:

— А кто же была та, в повозке? Ведь все говорили…

— А я предупреждала тебя, что это могло быть ошибкой, — поспешила объяснить Завида. — Мало ли что люди болтают.

Анну позабавило столь явное изумление князя и та вкрадчивая любезность, с которой он вдруг обратился к ней:

— Прости, сударыня, что раньше не мог высказать тебе восхищение. Пока ты прятала свою красоту в монастыре, злые языки тебя оговорили. И я…

Он хотел еще что-то добавить, но, посмотрев в сторону двери, осекся на полуслове. В комнату вошла Берислава. Быстро оглядев всех присутствующих, она приблизилась к Глебу с раскрытыми объятиями.

— У этих злых языков, сударь, есть имена, — заявила Анна и вышла, резко захлопнув за собой дверь.

Она понимала, что встреча с Глебом, столь нежелательная для Бериславы, грозит ей новыми неприятностями. Но вместе с тем девушку поневоле забавляла и ревность сводной сестры, и тот интерес, который Анна прочла во взгляде нарядного красавца. Она вообще стала замечать за собой склонности, которые, конечно же, не одобрила бы ни покойная тетушка, ни другие благочестивые люди. Не раз она ловила себя на том, что ей доставляют удовольствие заинтересованные взгляды и похвалы мужчин. Анна укоряла себя за суетное тщеславие, но ничего не могла с собой поделать: ей все больше нравилось встречать доказательства своей привлекательности. Это убеждало ее в том, что и купец Дмитрий хвалил ее не из одной только благодарности.

После случайно услышанных слов Евпраксии Анна каждый день ждала известий о возвращении купца в Киев. Она не решалась спросить свою наставницу, почему та была уверена в таком поступке Дмитрия, но именно эта недосказанность больше всего волновала девушку. Она строила предположения, для чего купец пойдет на такой риск и как сумеет уберечься от княжеского гнева. Но во всех домыслах Анны самым туманным и неясным оставалось одно: ее собственная встреча с Дмитрием, которая, конечно же, должна состояться. Иногда она мысленно прикидывала, что скажет ей купец и что она ему ответит. А вдруг он позовет ее под венец? То-то будет смех на весь Киев — вначале отказался, а теперь сам упрашивает! Но нет, с чего это ей в голову приходят такие глупости? Он ведь ясно сказал, что семейные заботы — не для него, вечного бродяги. Если бы он хотел обзавестись женой, так уж, верно, нашел бы себе пару в загадочном городе Херсонесе, а то и в самом Царьграде…

Вскоре после своего приезда князь Глеб улучил минуту и остался наедине с Анной в саду, где она в то время лакомилась вишнями. Став на цыпочки, девушка одной рукой наклонила ветку, а другой принялась срывать ягоды. И в этот момент Глеб подошел к ней сзади и крепко обнял за талию. Вскрикнув, Анна дернулась, резко ударила его по рукам и с негодованием воскликнула:

— Как ты смеешь, бесстыдник? Или перепутал меня со своей невестой?

— А моей невестой должна была стать ты, — улыбнулся Глеб, стараясь обворожить Анну нежным пристальным взором. — Разве не знаешь, что твой отец и мой дядя договорились о нашей свадьбе заранее?

— Не все ли равно, что было раньше, если теперь ты жених Бериславы?

Анна повернулась уходить, но Глеб удержал ее со словами:

— Потому что не знал, какая ты красивая. Да, я посватался к Бериславе, но все еще можно переменить. Ведь мое сердце до сих пор свободно.

— Неужели? — Анна окинула князя презрительным взглядом. — А кто клялся в любви Надежде, дочери гончара Вышаты? Бедная девушка тебе верит, а ты тем временем прикидываешь, какую из знатных невест выбрать.

— Про Надежду — это все сплетни, не верь. Мало ли было девок и баб, которые на меня вешались! — Глеб молодцевато подбоченился. — Скажи только слово — и я их всех променяю на одну тебя!

Во взгляде и улыбке князя сквозила такая уверенность в собственной неотразимости, что Анну это даже рассмешило. Глеб же не мог допустить, что его чары не действуют на неопытную девушку, а потому подошел к ней вплотную и попытался обнять. Анна отступила на несколько шагов и заявила, едва сдерживая смех:

— Должно быть, глуп ты, сударь, если ко всем девушкам и женщинам подходишь с одной меркой. Вот мне, например, ты нисколько не нравишься. Уходи-ка подальше, не хочу слышать твоих нахальных речей.

Встретив отпор, Глеб вначале растерялся, потом скривился от досады и, наконец, изобразил на своем лице пренебрежительную усмешку.

— Не нравлюсь я ей, государи мои, — сказал он, нарочито растягивая слова. — Ну как мне такое пережить? Утопиться, что ли?.. — И вдруг глаза князя блеснули в колючем и злом прищуре, а речь стала быстрой и резкой: — А сама-то ты кому нравишься, затворница монастырская? С тобой же скука одна, никакой радости. Думаешь, если бог дал красоту, так ты уже и царь-девица, от которой все мужчины с ума сходят? Ничуть не бывало! Иконы тоже красивы, но они ведь не для того создаются, чтобы вызывать у мужчин желание. Вот так же и ты. Недаром от тебя отказался даже такой мужик и бродяга, как Клинец.

Каждое слово Глеба больно ударяло по самолюбию девушки. Ее молчание и растерянный взгляд еще больше подхлестнули уязвленного сердцееда, и он с издевательским смешком добавил:

— Кстати, и красота твоя не так уж заметна. Она у тебя неяркая и холодная. Поэтому будь уверена: на такую, как ты, я никогда не променяю свою горячую и затейливую Бериславу.

Анна бросилась бежать, но через несколько шагов столкнулась с торжествующей Бериславой, которая слышала последние слова жениха.

— Ну что, получила отпор? — спросила она, заслоняя Анне путь. — Думаешь, если показала людям смазливую рожу, так тебя назовут первой красавицей? Никого ты не привлечешь, ведь главное не красота, а умение. Нет у тебя женских чар, нет подхода к мужчинам. И не будет никогда, потому что этому не научишься! Ты уродилась такой же глупой, как и твоя мать и тетка!

— Не смей оскорблять моих родных! — крикнула Анна и, не сдержав гнева, кинулась на обидчицу.

Но Берислава, смеясь, отпрыгнула в сторону, так что Анна с разгона налетела на дерево.

— В монастырь иди, там твое место! — язвительно посоветовала дочка Завиды.

Анна оглянулась и увидела, что жених с невестой, обнявшись, смеются ей вслед.

Не помня себя, девушка побежала прочь с родного двора. Она не плакала, но перед глазами у нее было темно от обиды и горького разочарования. Ведь она едва начала обретать уверенность в своей красоте, едва почувствовала себя для кого-то интересной и значительной, — как вдруг Глеб с Бериславой словно окатили ее ушатом холодной воды.

Конечно, Анна кинулась со своими сомнениями не к отцу и не к игуменье. Только Евпраксия Всеволодовна могла ей помочь. И девушка обо всем рассказала своей наставнице, закончив сбивчивый рассказ словами:

— Не верю теперь, что могу кому-то нравиться. А если кто и похвалит меня — так только ради богатства и знатности… или еще из благодарности.

— Неужели тебя так легко сбить с толку, милая? — спросила Евпраксия с укором. — Надо больше верить в себя, иначе трудно в жизни придется. Недруги еще и не то скажут, чтоб вогнать тебя в уныние. К тому же ты ведь оттолкнула Глеба, вот он и наговорил тебе в отместку кучу гадостей. А чтоб ты это яснее поняла, расскажу одну басню. Ее придумал древнегреческий мудрец Эзоп. Лиса увидела прекрасный спелый виноград. Ей захотелось полакомиться, но виноград рос высоко, и она не смогла дотянуться до янтарной грозди. Тогда лиса фыркнула, повернулась спиной и сказала: «Виноград зелен». Поняла теперь?

Анна не смогла сдержать улыбку, но в следующее мгновение ее лицо снова помрачнело и она со вздохом сказала:

— Может, я и недурна собой, но этото мало, чтоб нравиться. Правду говорит Берислава: главное не красота, а умение.

— Умение, которым так гордится Берислава, тебе ни к чему, — возразила Евпраксия. — Она опытней тебя, но и ты научишься быть женщиной. И гораздо лучшей, чем она. У тебя есть то, чего Бериславе никогда не иметь. Ее чары — от дьявола, твои — от Бога. Не все люди поддаются темному началу, многих привлекает свет и чистота. Ты должна знать себе цену. Неужели не замечаешь, как на улице и в церкви на тебя засматриваются мужчины? А разве Дмитрий Клинец не говорил тебе, что ты хороша? А уж он знаток женской красоты, повидавший свет.

Анна вдруг не сдержалась и воскликнула:

— Не слишком, видно, его интересует моя красота, раз он до сих пор не вернулся в Киев!..

Евпраксия ничего не успела ответить, ибо в этот момент к ним подошла игуменья с двумя монахинями. Но слова боярышни окончательно убедили княгиню, что образ молодого купца запал в непокорное юное сердце.

Между тем Глеб, получив отпор от Анны, с удвоенным пылом захотел убедиться в чувствах Надежды. Он снова нашел способ встретиться с девушкой наедине в той самой хижине, где когда-то они стали любовниками. Два дня продолжались их встречи, на третий же случилось происшествие, которое разбило вдребезги все мечты юной гончаровны.

Так совпало, что и Анна была в монастыре, возле кельи Евпраксии, когда туда прибежала заплаканная, растрепанная Надежда. Княгиня и боярышня сразу догадались, что только несчастная любовь к Глебу стала причиной этих слез. Немного успокоившись, Надежда смогла наконец рассказать все по порядку:

— Не успели мы с Глебом войти в избу, где встречались, как на нас налетели Берислава с Завидой и двумя холопками. Вспомнить страшно, какими словами обзывала меня Берислава. Она даже кинулась ко мне драться, но Завида ее удержала. От стыда я готова была сквозь землю провалиться… — Надежда закрыла лицо руками, заново переживая происшедшее. — Но самое горькое и обидное, что он меня не защитил! Ведь обещал, клялся, что перед всеми объявит меня своей невестой. А тут… стоял и молчал, потом стал оправдываться, говорил, будто мы встретились случайно и он повел меня в избу, чтобы расплатиться за посуду. А Берислава как закричит: «Жалкая потаскушка, он не за посуду с тобой хотел расплатиться, а за то…» Нет, не могу повторять все ее грязные слова. А Глеб на меня даже не посмотрел, стал обнимать и уговаривать Бериславу… Он предал меня, предал, посмеялся надо мной!..

Надежда горько зарыдала, сев на скамью и обхватив голову руками. Анна и Евпраксия вначале пытались ее утешать, но потом поняли, что девушке надо дать время выплакаться.

— Иначе тут и быть не могло, — вздохнула Евпраксия, — утешься, милая, хотя бы тем, что вовремя распознала подлого и трусливого предателя.

— В том-то и беда, что не вовремя!.. — воскликнула Надежда, подняв на Евпраксию заплаканное лицо. — Грешница я великая, дала ему себя увлечь! Бедные мои родители! Если они узнают, что с ними будет? А со мной?..

Анна догадалась, какой именно грех совершила Надежда, и презрение к Глебу охватило ее с новой силой. Она не могла понять, какими чарами этот расчетливый хвастун мог покорять женские сердца. Сама же Анна была совершенно безразлична к нарядному красавцу и не испытывала ни малейшего смущения в его присутствии. Минутами она смутно понимала, что другой, гораздо более привлекательный для нее образ сводит на нет все чары записного волокиты.

Но у Надежды сердце не было защищено от соблазна. Полюбив вычурную красоту и любезные речи князя, она не разглядела тщеславную пустоту его души. Теперь слезы не могли облегчить ее страданий, и Евпраксия, не выдержав этого бесконечного потока, даже прикрикнула на девушку:

— Успокойся, иначе с тобой будет припадок! Ну, выпей воды. Вот так. Не ты первая поддалась этому греху, не ты последняя. Жить все равно надо. И главное, что ты должна сделать, — это напрочь забыть князя. Вы с ним не пара.

— Конечно, ведь я бедная, простая девушка, — всхлипнула Надежда. — Говорил мне отец: не засматривайся на знатных, они не про твою честь…

— Дело не в этом, — возразила Евпраксия. — Вы с Глебом не пара потому, что у вас разные души: у тебя — добрая, чистая, любящая, а у него — мелкая, тщеславная душонка. Ты была бы с ним несчастна, даже если бы стала его женой.

— Нет, неправда! — вскричала Надежда. — Я несчастна только потому, что бедна!

И вдруг лицо Евпраксии исказилось, глаза мрачно сверкнули, и она с болью в голосе воскликнула:

— О, как ты ошибаешься! Как ты ошибаешься, дитя!

Анна и Надежда разом взглянули на Евпраксию, уловив в ее словах что-то необычное, некий скрытый смысл. Гончаровна даже перестала всхлипывать, словно ребенок в ожидании сказки.

Евпраксия села на скамью, облокотилась о стол и с грустью посмотрела на девушек, которые, затаив дыхание, приготовились ее слушать.

— Это вечное заблуждение бедных людей — думать, что богатство приносит счастье, — повторила бывшая императрица уже спокойным тоном человека, оставившего в прошлом все бури жизни. — Поверь, дитя, что в шелках и бархате можно страдать не меньше, чем в жалких лохмотьях. Под крышей богатого дворца порой живется страшней, чем в убогой хижине. И за примерами далеко ходить не надо. Пусть скажет Анна, много ли счастья в отцовском доме? А ведь хоромы боярина Раменского одни из лучших в Киеве. Да и не только в боярском доме неладно, но и в самом княжеском дворце. Уж я-то знаю, какие мрачные тайны иногда скрываются за крепкими стенами и пышным убранством…

— Посмотри на меня, Надежда. Я родилась дочерью великого князя, затем стала германской императрицей. Я не могла пожаловаться на бедность и незнатность. Но была ли я когда-нибудь счастлива? Только в детстве. А потом… разве что в мечтах. Моя жизнь — это череда страданий и грехов, к которым меня принуждали… Я давно поняла, что счастье — редкий гость в этом мире. Ни богатство, ни знатность, ни власть, ни красота и ум не обеспечат человеку счастье. Я видела властолюбцев, лишенных трона и втоптанных в грязь, видела богачей, впавших в нищету, мудрецов, утративших разум, молодых красавцев и красавиц, пораженных неизлечимыми болезнями. И, пройдя через тяжкие испытания, я поняла, что счастье заключено в самом человеке. Как бы вас ни испытывала судьба, всегда оставайтесь людьми, не ропщите на Бога и не обращайтесь за помощью к темным силам. Тот, кто живет в согласии со своей душой и чтит Господа, найдет в себе волю победить внешние невзгоды. Только так, другого выхода нет.

На несколько мгновений в келье воцарилось молчание, а потом Надежда с тяжелым вздохом произнесла:

— Если бы мои родители все умели понять, как ты, госпожа!.. Но они простые, необразованные люди, и они меня осудят, проклянут…

— Я бы поговорила с ними, — сказала Евпраксия, — но твои родители вряд ли захотят ко мне прислушаться — у меня плохая слава… Ты сама им все объяснишь, когда наступит час.

— Но я боюсь! — воскликнула гончаровна, стиснув руки перед подбородком. — Мне страшно возвращаться домой, ведь родители, наверное, уже обо всем знают. После скандала, который учинила Берислава…

— А были свидетели этого скандала, кроме холопов Завиды? — спросила Евпраксия.

— Нет, но Берислава и сама опозорит меня на весь Киев.

— Сейчас она этого делать не станет, поскольку не захочет иметь такую огласку до свадьбы: вдруг вмешается Вышата, потребует от князя ответа за совращение дочери. А вот после свадьбы Бериславе уже нечего будет бояться, и тогда жди от нее всяческих козней. Но сегодня возвращайся домой смело — родители пока ничего не знают. У тебя еще есть время подготовиться к объяснению с ними. И самое главное, помни: обманутая любовь — это еще не конец жизни. Ищи силы в своей душе — и Бог тебе поможет.

После ухода Надежды Евпраксия посмотрела ей вслед и сказала:

— Дай Бог, чтобы несчастья бедной девушки на этом закончились. Надеюсь, что князю, при его опытности, хватило разума поберечь бедняжку.

— Ты говоришь о зачатии ребенка, госпожа? — тихо спросила Анна.

— Да. — Евпраксия повернулась к ней. — А ты знаешь, от чего бывают дети? Тебе говорили об этом в монастыре?

— Меня приучили к мысли, что зачатие детей связано с постыдной тайной…

— Жаль, что об основе жизни тебе рассказали так плохо, — вздохнула Евпраксия. — Любовь мужчины и женщины не постыдна. Дай Бог, чтобы ты ее познала.

— А ты, госпожа… ты любила когда-нибудь? — осторожно спросила Анна. Она помнила слова Евпраксии о церковном суде, и ей по-прежнему хотелось узнать, как вышло, что императрице пришлось обвинять собственного мужа.

Евпраксия посмотрела на девушку долгим, задумчивым взглядом, а потом стала медленно говорить:

— Аннушка, я поведаю тебе то, о чем до сих пор рассказывала только священникам да своей сестре Анне. Может, моя повесть и не для ушей неопытной девушки, но лучше заранее знать о жестокостях мира, чтобы научиться противостоять злу. Никто не защитит тебя в этой жизни лучше, чем твой собственный разум и знания. В свое время я была брошена в мир, как слепой котенок — в воду… Мне было четырнадцать лет, когда меня увезли в Германию, чтобы выдать замуж за маркграфа фон Штаде — развратного и жестокого урода. Благодарение Богу, мне удалось избежать его грязной постели. Я оказалась в Кведлинбургском монастыре, а маркграф вскоре умер. Лет через пять меня увидел император Генрих… Сейчас я думаю, что то был несчастнейший день моей жизни, а тогда я гордилась, что покорила могущественного властителя империи. Он был вдовец, намного старше меня, но это казалось незаметным в свете его величия. Я не знала, что такое любовь, но надеялась полюбить, воспитать в себе это чувство. Не получилось… Прошло совсем немного времени — и ничего, кроме ужаса и омерзения, я уже не чувствовала к этому человеку… Я была молода, красива, чиста душой и телом, а кем я стала теперь? Наверное, ты слышала, как многие благочестивые люди называют меня великой грешницей, сплетники болтают обо мне на торжищах, а скоморохи сочиняют непристойные песенки.

— Но это все клевета! — с горячностью возразила Анна.

— Нет, дитя, назвать меня грешницей — не клевета. Но люди не знают всей правды. Если бы здесь, на Руси, обо мне узнали все, — кто-то пожалел бы меня, а кто-то б еще больше ужаснулся… У меня есть только одно оправдание: я грешила не по собственной воле. К богомерзким грехам меня принуждал сам император со своей гнусной свитой. То, что творили они во дворцах и под сводами церкви, здесь, на Руси, не увидишь даже на самых разнузданных скоморошьих или русалочьих игрищах.

— В церкви? В божьем храме?.. — недоумевая, спросила Анна. — Но разве император был язычником?

— Нет, хуже. Язычники не ведают, что творят. А Генрих и его придворные хорошо знали, что совершают святотатство. Но они молились не Богу, а сатане.

— Неужели такое бывает?.. — вскрикнула Анна.

— А что же ты думала, милая? Раз есть свет, то есть и тьма. Есть люди, служащие Богу, а есть — дьяволу.

— Да как же Бог допускает такое?..

— А Бог не может за нас решать, что нам выбрать. Люди сами должны выбирать… Генрих и его придворные не признавали над собой власти церкви и Римского Папы. У них были свои священники, которые совершали кощунственные обряды на голых телах знатных дам. Родовитые немки и бургундки не считали черные мессы чем-то ужасным. Им было весело на ночных оргиях. Но я — я была другой. На Руси меня приучили чтить Божьи заповеди и бояться греха. Императора раздражало мое благочестие. Ему уже было мало, чтоб я просто присутствовала на сатанинских обеднях. Он решил, что дошла очередь и до меня отдать свое тело на поругание…

Анна слушала, широко открыв глаза и не шевелясь. От ужаса у нее пошел мороз по коже.

— Я была одинока, беспомощна в императорском дворце, — продолжала Евпраксия. — Генрих удалил и тех немногих слуг, которые приехали со мной из Киева. Если бы там, на чужбине, я имела хотя бы малую долю того тепла, которым обычно окружали на Руси иноземных принцесс, даже изгнанниц! Например, англосаксонская принцесса Гита — дочь короля Гаральда, убитого под Гастингсом, долго скиталась по разным странам, пока не попала в Киев, где стала женой Владимира Мономаха и нашла свою вторую родину. А я… я не нашла ничего, кроме позора и ужаса… На Руси никому бы и в голову не пришло, что киевская княжна стала заложницей могущественной сатанинской секты. Отец, занятый державными хлопотами, забыл обо мне. Да и можно ли его за это упрекать? Ведь одна из христианских заповедей гласит, что жена должна следовать за мужем. И вот я следовала… нет, не следовала, Генрих силой тащил меня на свои черные мессы, и я становилась их невольной участницей. И этот мой грех не искупить никакими молитвами, никаким покаянием…

— Но у тебя же не было выбора, госпожа! — воскликнула глубоко взволнованная Анна.

— Выбор всегда есть, — печально возразила Евпраксия. — Самоубийство — тоже грех, но если бы у меня хватило сил его совершить, я уберегла бы свою душу от более тяжких грехов. Но я, слабое создание, хотела жить… Единственное, что я смогла сделать в том аду, — это найти честного священника и покаяться ему. Но о моей исповеди узнал император. Рассвирепев, что я предаю огласке его грехи, он заточил меня в башню, и там я провела больше двух лет. Мне помогла бежать герцогиня Тосканская Матильда — союзница папы Урбана. Генрих давно боролся с римской курией и хотел, чтобы папа зависел от него так же, как константинопольский патриарх зависит от василевса. Недаром же германские короли присвоили себе титул римских императоров. В свое время папа Григорий VII с этим боролся и даже заставил Генриха каяться, стоять на снегу босым и с непокрытой головой перед папским замком Каносса. Ради сохранения власти Генрих пошел на такое унижение, но всегда оставался ярым врагом папства. И вот уже папа Урбан II, желая осудить императора, собрал в Пьяченце собор, на который съехались епископы из разных стран. В их присутствии я должна была изобличить нечестивца. Вначале мне было страшно, голос дрожал, колени подгибались. Но потом не знаю откуда взялись силы — может быть, Господь меня вдохновил, — мой голос окреп и громко зазвучал под сводами собора, речь стала складной и убедительной, словно кто-то другой, кто-то свыше говорил моими устами. Позже Катарина Фортини — дама, с которой мы подружились при дворе Матильды, — рассказала, что я напоминала в те минуты богиню мщения: бледная, с горящими глазами, с голосом, от которого шел мороз по коже. Это был первый случай на церковном соборе, когда женщина выступала свидетелем обвинения. Я отомстила Генриху за свою поруганную, изломанную жизнь. Но отомстила и себе, признав публично свой позор и унижение…

Евпраксия замолчала, склонив голову на стиснутые руки. Потрясенная слушательница не сводила с нее глаз. Наконец, снова найдя в себе силы говорить, императрица подняла свое изможденное, но все еще прекрасное лицо.

— Папа Урбан отпустил мне мои невольные грехи, и через несколько месяцев я уехала из Италии в Венгрию, а оттуда на Русь. Мирская жизнь была уже не для меня, я ушла в монастырь. Это была маленькая, одинокая обитель под Черниговом. Именно тогда по Киеву поползли слухи, что великая грешница Евпраксия умерла. Я вернулась в Киев лишь незадолго до смерти моей сестры Анны Всеволодовны и вот живу в Андреевском монастыре почти год. Жизнь моя уже на излете, ибо здоровье подорвано долгими муками. И сейчас я хочу лишь одного — успеть помочь тем чистым душам, которые только начинают жить. У меня нет своих детей, но для тебя, Аннушка, я сделаю все, что сделала бы для собственной дочери.

На несколько мгновений в келье воцарилось молчание, а потом вдруг Анна бросилась к ногам своей наставницы и со слезами на глазах воскликнула:

— Прости меня, матушка Евпраксия, что раньше я плохо думала о тебе, считала грешницей. Так говорили люди, опекавшие меня. Но отныне я знаю, что ты — святая мученица, которая достойна поклонения.

— Спасибо, дитя, что веришь мне, — сказала Евпраксия, поднимая девушку.

Анна на минуту задумалась, а потом спросила:

— А ты была хоть немного счастлива после того, как убежала от императора?

— Смотря что называть счастьем. — Евпраксия грустно улыбнулась. — Земного счастья я не знала и больше не хотела. Живя в Германии, а потом в Венгрии, я встречала много разных людей, но мое опустошенное сердце не влекло меня ни к одному из них. Да и ненависть Генриха преследовала меня повсюду, заставляла переезжать из города в город. Этот страх не исчезал из моей жизни до самой смерти императора… Я находила утешение в поэзии, философии и молитвах. Книги и художества стали моими лучшими друзьями.

— О, я это понимаю! — пылко воскликнула Анна. — Когда читаешь книгу или рассматриваешь красивую картину, то можно испытать настоящее счастье.

— Ты восприимчива ко всему новому, — заметила Евпраксия. — Осенью должно прибыть посольство из Италии. Я надеюсь получить письмо и посылку от Катарины Фортини. Мы узнаем, какие книги сейчас читают при европейских дворах.

— Научи меня латыни, чтобы я тоже могла прочесть эти книги, — попросила Анна. — Я ведь знаю только греческий да еще болгарский.

— Это уже немало, — заметила Евпраксия. — Тетушка, наверное, хотела видеть тебя ученой игуменьей.

— Может, так и будет, — кивнула Анна. — Я, как и ты, нахожу утешение в книгах и молитвах.

— Не равняй меня с собой, — возразила Евпраксия. — У тебя совсем другая судьба… надеюсь. Ты можешь быть весьма ученой девицей, но для этого тебе совсем не обязательно становиться монахиней. В твою жизнь еще войдет любовь. А может быть, уже вошла.

— О чем ты, матушка Евпраксия? — прошептала Анна, краснея.

— Ты знаешь, о чем. Есть человек, который тебе не безразличен. Но еще больше я уверена в том, что ты ему запала в душу.

— Нет! — возразила Анна, отвернувшись. — Если б это было так, он бы уже давно возвратился в Киев.

Девушка даже не заметила, что своими словами сама себя выдала. Евпраксия не назвала имени Дмитрия Клинца, Анна же заговорила именно о нем. Отметив это про себя, императрица улыбнулась и сказала:

— Кто знает, какие препятствия встали сейчас на его пути. Но я уверена, что где бы ни был Дмитрий Клинец: на суше или на море, в степи или в пустыне, в плену или на свободе, — он думает только о тебе.

Лицо Анны горело. Она прижала ладони к щекам и побежала по дорожке монастырского сада, желая поскорее спрятать себя среди кустов и деревьев, чтобы остаться наедине со своим смятением и неясными мечтами.

Глава тринадцатая

Морские разбойники

Лмитрий не видел моря, но слышал его шум за доской возле скамьи. Цвет морских волн иногда мелькал перед ним в отверстии для весла, оттуда же долетали соленые брызги.

Уже почти три месяца Клинец и его друзья тянули лямку на галере, и до сих пор им не представилось ни малейшей возможности изменить свое положение. Прикованные вместе с другими невольниками к тяжелой цепи, они сидели далеко друг от друга и не могли перемолвиться даже словом, ибо разговаривать между собой гребцам не дозволялось. Но Дмитрий знал, что Никифор и Шумило здесь, на галере, и это придавало ему сил. Он не терял счет дням, как другие невольники, отупевшие от тяжелой механической работы, страха перед бичом надсмотрщика и безнадежности, превращавшей для них страдание в привычку. В отличие от этих несчастных Дмитрий верил, что еще выберется на свободу и будет бороться за свое место под солнцем.

Половцы во главе с Горепой, продавшие пленников турецким работорговцам, были все-таки наказаны за свою жестокость и несговорчивость. Уже спускаясь в трюм галеры, подгоняемый бичом надсмотрщика Дмитрий успел заметить, как одурачили морские пираты степных, оставили их ни с чем и, убрав трап, сделались недоступны для лихих наездников, но неумелых пловцов. У него защемило сердце при мысли о том, что кинжал и покрывало Анны теперь навсегда останутся в жадных лапах Горепы и его дружков. Интересно, хранит ли Анна оберег? И хранит ли он ее?..

Через несколько дней пираты-работорговцы пересадили пленников на другой корабль, где их снова приковали к веслам. Скамейки для гребцов, прикрепленные к полу, тянулись вдоль трюма в три ряда. Свет проникал через люки в потолке. Впереди на высоком помосте сидели надсмотрщики. Один из них бил палками по барабану, задавая темп гребцам. Другие орудовали длинными бичами. Еще были те, что пониже чином. Они разносили еду, утром ходили с ведрами воды, смывая нечистоты со скамей, вытаскивали наверх мертвых и потерявших силы гребцов, а на их места приковывали других, свежих.

Надсмотрщики были молчаливы. Но иногда в люки по лестницам спускались люди из корабельной команды. Они усаживались на скамью за спинами надсмотрщиков и говорили между собой по-арабски. Дмитрий немного знал язык — усвоил его, когда сопровождал Даниила Паломника к святым местам. Напрягая слух и внимание, Клинец вскоре понял, что корабль принадлежит некоему сирийскому купцу Юсуфу из Дамаска. Самого купца на корабле не было, его собирались взять на борт где-то по дороге, а конечной целью плавания был какой-то город на Левантийском[38] побережье — Бейрут или Триполи. Корабль плыл с товаром из Херсонеса, и по дороге капитан решил прикупить еще два десятка дешевых гребцов, которыми корабельщиков снабжали пираты, промышлявшие у северного побережья Понта.

Но были на морях и другие пираты — более сильные и свирепые, наводившие ужас по всему Средиземноморью. Они не шли на торговые сделки с купцами, а грабили и топили купеческие корабли. Сам византийский император Алексей Комнин объявил им войну, но не мог ее выиграть. Из страха перед этими безжалостными разбойниками моря купец держал на корабле целую команду морских солдат.

Некоторые гребцы-каторжники в своих молитвах просили пиратов напасть на купеческий корабль и освободить их из плена, пусть даже сделав своими сотоварищами по морскому разбою. Но Дмитрий знал, как глупы эти отчаянные просьбы: свирепые пираты, такие как знаменитый Чаха, редко освобождали пленников. Если ограбленный корабль тонул или горел, то вместе с ним погибали и прикованные к скамьям невольники.

Изнурительная работа с небольшими перерывами на сон и еду не оставляла сил для раздумий, а тем более — для каких-то мечтаний. И все-таки иногда, по ночам, забывшись тяжким сном, Дмитрий на мгновения словно улетал в другой мир, где ждали его прекрасные миражи, блаженства духа и плоти. Порою звезды, мелькнувшие в проеме открытого люка, снова вызывали в памяти ясные глаза теперь уже безнадежно далекой Анны…

Стоянки в портах давали несчастным гребцам долгожданный отдых. Во время одной из таких стоянок Дмитрий понял: на корабль взошел хозяин. В честь судовладельца на палубе даже заиграла музыка. Потом послышались многократные обращения к Аллаху. Купец Юсуф, судя по громкости и длительности молитв, был ревностным мусульманином.

Вскоре после отплытия галеры из порта Юсуф вместе с капитаном и двумя матросами появился на площадке за спинами надсмотрщиков. Это был невысокий, но крепко сбитый человек. Черная с проседью борода обрамляла смуглое, типично арабское лицо. Дмитрий, сам не зная почему, почувствовал что-то вроде интереса к незнакомому восточному купцу, у которого он, русский купец, волею судеб оказался в роли галерного раба. Было во внешности и повадке Юсуфа нечто располагающее: спокойное достоинство движений, внимательный, но не колючий взгляд, приятный голос, ровность обращения со всеми. Один раз он даже остановил руку надсмотрщика, который хлестнул бичом гребца, не попавшего в такт движению. Приподнявшись на скамье и вытянув шею, Дмитрий успел заметить, что этим усталым, измученным гребцом был Никифор. По знаку Юсуфа греку дали отдых, заменив его запасным каторжником.

На другой день Юсуф, решив, очевидно, подробно осмотреть все закутки корабля, прошелся вдоль скамей с прикованными гребцами. Когда он приблизился, Дмитрий поднял голову и встретился с ним взглядом. В черных арабских глазах Юсуфа мелькнул внезапный интерес. Остановившись возле Дмитрия, он несколько мгновений за ним наблюдал, потом вдруг спросил по-гречески:

— Ты ромей? Откуда родом?

— Я не ромей. Я русич из Киева, — ответил Дмитрий, продолжая налегать на весло.

Юсуф вернулся на возвышенную площадку и о чем-то спросил капитана. Клинец не расслышал, но догадался, что хозяин корабля интересуется пленными русами.

Дмитрий плохо спал в эту ночь, хотя ему был дан перерыв для отдыха. Странное предчувствие, в котором смешались тревога и надежда, давило на него, не давало покоя его мыслям. Казалось, в ночном воздухе дрожала сама опасность — и она готова была зазвенеть, как натянутая струна.

С первыми лучами рассвета в притихший трюм ворвались крики матросов. Дмитрий понял, что купеческий корабль скоро будет атакован пиратами, которых не зря так опасались корабельщики.

Шум и суета приготовлений к бою заглушались неистовыми ударами барабана. Гребцы работали из последних сил, корабль на большой скорости уходил от погони. Но невелика была надежда избежать атаки быстроходных морских разбойников, не обремененных к тому же грузом.

Резкий толчок, от которого многие попадали со скамей, рев и топот на палубе, треск бортов — все слилось воедино, и через несколько мгновений Клинец понял: купеческий корабль взят на абордаж.

Уже никто из гребцов не обращал внимания на барабан, все прислушивались к звукам битвы на палубе. Трудно было что-либо разобрать в шуме и грохоте над головой, в воплях мечущихся по трюму корабельных слуг. Среди гребцов тоже началась паника, многие кричали и рвались с цепей. Дмитрий встал со скамьи и громко окликнул сидящих далеко впереди друзей. Никифор и Шумило оглянулись, пытаясь встать среди всеобщей толчеи и бряцанья цепей.

И вдруг по лестнице ближайшего к Дмитрию люка почти кубарем скатилось несколько дерущихся тел. Среди них был купец Юсуф в окровавленной одежде и с саблей в руке. Его теснил пират, у которого явно оставалось больше сил, чем у купца. От резкого толчка Юсуф упал на пол, и противник наклонился над ним, чтобы нанести роковой удар. Но на долю секунды раньше Дмитрий рванулся вперед и ударил пирата по голове сведенными цепью кулаками. Морской разбойник рухнул лицом вниз, и доска под его головой окрасилась кровью. Юсуф поднялся на ноги и, тяжело дыша, обернулся к Дмитрию.

— Освободи нас от цепей, мы будем драться на твоей стороне! — быстро нашелся Клинец.

— А ты ручаешься за всех русов? — спросил Юсуф.

— Те двадцать человек, которые были куплены вместе со мной, не подведут. Только поклянись, что освободишь нас!

— Клянусь Аллахом!

По знаку Юсуфа надсмотрщики быстро расковали Дмитрия и других русичей. Клинец вскочил на скамью и громким голосом прокричал:

— Если отобьемся от пиратов, то будем свободны! Купец Юсуф поклялся, и я ему верю!

Надежда на свободу осветила лица невольников, которые еще минуту назад были темны от глубокого отчаяния. За три месяца русичи не успели отвыкнуть от своих прежних занятий и сменить весло на оружие им было легко. Впрочем, сабля досталась далеко не каждому. Многие хватали в руки что придется: палки, цепи, обломки весел. Русичи понимали, что только в победе над пиратами заключена их надежда на жизнь и свободу, а потому дрались отчаянно.

Дмитрий схватил саблю убитого им пирата и, пробиваясь на палубу, успел заметить рядом с собой Никифора и Шумилу. Грек тоже ухитрился добыть себе саблю, а силач-новгородец орудовал тяжелой дубиной, не давая пиратам приблизиться.

Увидав такой поворот событий, другие каторжники тоже стали молить купца об освобождении, обещая драться с пиратами. Но Юсуф уже успел заметить, что исход боя близок и победа будет на его стороне, а потому нет надобности освобождать других рабов, подвергая тем самым себя новой опасности. Он прикинул, что и так терпит убыток из-за освобождения русов, но тут уж иного выхода не было: набожный купец не мог отступить от священной клятвы.

Пираты, дерзко напавшие на корабль Юсуфа между Кипром и побережьем, были побеждены. Столь редкий, почти небывалый случай спасения купеческого корабля в скором времени мог принести славу Юсуфу и его матросам. О роли же пленных из Руси вряд ли кто-то заговорит громко. После жестокого боя русичей осталась ровно половина. Юсуф, внимательно вглядываясь в их лица, сразу же выделил Дмитрия и двух его друзей. И не только потому, что Клинцу был обязан жизнью. Эти трое показались ему именно теми людьми, которые нужны были купцу для выполнения одного секретного дела. Побеседовав пару раз с Дмитрием, он укрепился в этой мысли.

Вскоре потрепанный, но все-таки уцелевший корабль Юсуфа причалил в порту Бейрута — города на границе двух государств, созданных крестоносцами, — Иерусалимского королевства и графства Триполи.

Юсуф объяснил Дмитрию, что собирается отправить русичей на корабле, идущем в Константинополь, и дать им денег на дорогу от Константинополя до Херсонеса. Клинцу, как своему спасителю, Юсуф, разумеется, выдаст особое вознаграждение. Но при этом сириец просил Дмитрия и двух его друзей не уезжать со своими земляками, а задержаться на какое-то время, дабы выполнить одну важную и благородную миссию.

— Но мне и моим друзьям тоже надо поскорее попасть в Херсонес! — заявил Дмитрий.

— А разве ты не хочешь вернуться на родину победителем? — ответил Юсуф вопросом. — Ты ведь говорил мне, что оказался в плену у кочевников, когда бежал от гнева великого князя. А теперь может случиться так, что князю придется принять тебя с почетом. Ведь то, что я предлагаю вам сделать, позволит заслужить благодарность знатного ромейского вельможи, который в родстве с самим императором.

— Если это поручение связано с убийством или другим преступлением, то я не согласен. Я, как и ты, — купец, человек мирных занятий, и беру в руки оружие только для защиты.

— Как раз именно с защитой от убийства и связано мое поручение.

Дмитрий задумался. Возможность быть принятым при византийском дворе казалась не просто заманчивой — она открывала дорогу к заветной мечте. Мгновенно он представил свое прибытие в Киев с охранной грамотой самого императора Алексея. То-то будет торжественная минута, когда князь Святополк не посмеет сказать ему худого слова и вынужден будет принять его среди почетных гостей. А уж Тимофей Раменский и подавно станет молчать и не дерзнет выгнать купца, когда тот явится в дом боярина… О, только бы Анна к тому времени не стала монахиней или, не дай бог, женой красавчика Глеба!

Юсуф заметил странный, мечтательно-тревожный взгляд Дмитрия и почти догадался о тайных мыслях собеседника:

— Если на Руси тебя ждет жена или невеста, она будет рада увидеть, как ты возвысился.

Слова проницательного араба окончательно поставили точку на сомнениях Дмитрия.

— Хорошо, я согласен, — заявил он решительно. — Только расскажи, какого рода это дело и почему ты выбрал для него именно нас, чужеземцев, едва знакомых тебе.

— На второй вопрос мне ответить нетрудно, — Юсуф улыбнулся с восточной вкрадчивостью. — Я увидел, что вы трое — люди храбрые, сильные и верные дружбе. В твоих жилах, наверное, есть кровь степняков, что придает выносливость и ловкость, но ты образован, как ромей, знаешь языки и торговлю. Твой друг — могучий белокурый сакалаб[39] — простой человек, но преданный, надежный, и у него богатырская сила. Ваш третий друг — грек, и это очень хорошо, потому что мое поручение вы должны будете исполнить на ярмарке в Фессалонике. Вот почему я выбрал вас. Но ответить тебе сейчас, какого рода дело хочу вам поручить, я пока что не могу. Вначале мы поедем в Дамаск, в мой дом, где меня ждут важные известия. Там вы поживете несколько дней, чтобы подправиться, окрепнуть, набраться сил. А уж потом снова вернетесь к побережью и сядете на корабль, плывущий в Фессалонику.

Слушая купца, Дмитрий прикидывал в уме, что же таится за намеками и недоговорками этого загадочного человека. Слова о поездке в Дамаск немного насторожили Клинца, и он спросил напрямик:

— Пока мы будем ездить, другие русичи не окажутся ли снова в рабстве? Ведь я поручился им за тебя, и они мне верят.

— Неужто думаешь, что Юсуф ибн Салах откажется от клятвы, да еще проявит неблагодарность к человеку, спасшему его от верной гибели? О, если бы ты бывал в Дамаске, чужеземец, то знал бы, что род Ибн Салаха не запятнал себя вероломством и неблагодарностью! Клянусь, сакалабы будут доставлены в Херсонес, а ты щедро награжден.

Дмитрий молча выслушал по-восточному цветистые и многословные уверения сирийского купца и кивнул в знак согласия. Ему все равно не оставалось ничего иного, как только поверить Юсуфу.

Но вскоре Дмитрий убедился, что купец его не обманул. Пока шла разгрузка корабля и собирался небольшой караван к Дамаску, семеро русичей были посажены на судно, идущее в Константинополь.

Впрочем, ни попрощаться с земляками, ни даже рассмотреть портовый город Дмитрий, Шумило и Никифор не смогли. По плану Юсуфа, пока им неведомому, троих друзей никто не должен был видеть ни в Бейруте, ни в Дамаске. Те дни, пока готовилась поездка, они безвыходно сидели в закрытом доме, наблюдая из крошечного окна за жизнью порта. Когда же наконец друзья двинулись в составе каравана к Дамаску, их лица были закрыты платками, головы — тюрбанами, а фигуры — широкими бурнусами. Теперь эти трое всадников по виду ничем не отличались от остальных спутников Юсуфа.

По дороге друзья молчали, ибо никто не должен был догадаться об их чужеземном происхождении. Купец назвал их то ли дервишами, то ли факирами, принявшими обет молчания.

Дамаск предстал перед русичами дивным творением Востока. Никто из них еще не видел столь пышных и цветущих городов. Даже Клинец, посетивший пять лет назад Иерусалим в числе купцов, что сопровождали игумена Даниила, не дошел сюда, до сирийской жемчужины, ибо путешествие Дмитрия тогда было прервано весьма неожиданным образом.

И вот в дрожащем от зноя воздухе обрисовались башни и стены города, казавшиеся издали белыми. Въехав в городские ворота, друзья увидели на улицах каналы с водой и причудливые деревья. В богатых кварталах их поразило большое количество каменных зданий непривычной для русичей формы, украшенных тончайшими орнаментами, буйное великолепие садов, голубые фонтаны.

Купец Юсуф объяснял чужеземцам, как называются эти доселе невиданные ими дома и дворцы: «Баня. Медресе. Мечеть. Шахристан — цитадель правителя». В центре Дамаска высился величественный мусульманский храм, о котором Юсуф сказал торжественно и цветисто: «Вот Омейядская мечеть, равной которой нет в подлунном мире. Она была построена Валидом, шестым халифом династии Омейядов. Дамаск — это рай на земле, а мечеть Омейя — венец Дамаска».

Друзьям, особенно простодушному Шумиле, было трудно изображать немоту и удерживаться от восторженных восклицаний.

Крестоносцы, захватившие города вдоль побережья, не дошли до Дамаска, и он был по-прежнему мирным торговым городом Востока. Здесь повсюду бурлила жизнь, на знаменитой площади Камешков пестрели палатки купцов, слышалась разноязычная речь. Это городское оживление и обилие приезжих торговых людей напомнило Дмитрию Киев, и он вздохнул, чувствуя стеснение в груди.

Юсуф поселил друзей в своем доме, где все окна выходили во двор, а на улицу — лишь глухая стена. Вынужденное затворничество скрадывалось великолепием сада, по которому русичи могли свободно гулять. В этом саду росли деревья с невиданными на севере плодами. После жестких хлебных лепешек и кусков соленого рыбьего мяса, что составляли еду галерных рабов, истинными дарами рая казались друзьям освежающие померанцы, кисло-сладкие гранаты, душистые персики, янтарный виноград, медовый инжир, истекающие соком груши.

Купец Юсуф был любителем роскоши. Недаром даже товары, которыми он торговал, служили изыскам утонченного вкуса. Его корабли возили из Херсонеса не рабов, а серебряные и костяные изделия, коими славились мастера на Руси, а также беличьи шкурки для обрамления дорогих подушек, набитых страусовыми перьями. Юсуф и сам любил возлежать на таких подушках в тени у арыка.

В его саду гуляли райские птицы павлины и фазаны, пели соловьи и певчие куропатки. Никогда в жизни друзьям не доводилось видеть таких крупных и душистых роз, такого пышного жасмина, как в этом саду. А свежий, холодноватый запах садовой лаванды вдруг напомнил Дмитрию летящее золото волос и бирюзу огромных глаз той далекой, недоступной девушки, которая здесь, среди расслабляющего зноя и неги Востока, казалась особенно желанной — словно глоток живительно-прохладного воздуха родной земли.

Юсуф прекрасно понимал, как трудно было молодым и здоровым мужчинам обходиться столько времени на галерах без женщин. И сейчас, как гостеприимный хозяин, он предоставил в их распоряжение трех красивых рабынь. Шумило и Никифор с удовольствием утолили свой телесный голод. Дмитрий, конечно, сделал то же самое, но после удовлетворения потребностей плоти на душе у него вдруг стало пусто и скверно. Впервые в жизни Клинец ощутил, что всегда желанная свобода порой не так уж и мила, что он охотно променял бы ее на некие узы, на клятву верности — пусть иногда трудновыполнимую, но прекрасную… С новой силой пробудилось в нем желание поскорее вернуться в родные края.

В доме Юсуфа друзья по-прежнему были тайными гостями, скрытыми от посторонних глаз. Эта секретность уже раздражала Дмитрия, душа его рвалась вдаль, и однажды вечером он не выдержал, решительно направился в покои купца, отодвинув слугу, дежурившего у входа.

Юсуф разговаривал с каким-то гостем. Услышав шаги Дмитрия, собеседники разом обернулись к двери. Гостем Юсуфа был пожилой человек приятной наружности. Дмитрия поразили его глаза — не цвет или форма, а взгляд — пристальный, умный, острый, но с добродушной искоркой в глубине. Дмитрий поприветствовал странного человека, как умел, по-восточному и обратился к Юсуфу:

— Прости, господин, но я и мои друзья тебя больше не понимаем. Почему мы должны прятаться, как воры? Кого нам бояться? Нас здесь никто не знает. Мы никому не причинили вреда. Что скрывается под твоим запретом выходить на улицу?

Юсуф и незнакомец переглянулись, и Дмитрию показалось, что гость тихо спросил хозяина: «Это он?» Купец молча кивнул.

И вдруг незнакомец подошел к Дмитрию, внимательно посмотрел ему в глаза и сказал по-гречески:

— Бог любит тех, кто любит жизнь.

— Почему ты говоришь это мне, господин? — удивился Дмитрий.

— Ты любишь жизнь и не станешь отнимать ее понапрасну, я это вижу по твоим глазам. У нас с тобой разные боги, но их святыни находятся рядом. Крестоносцы сражаются с мусульманами, убивают друг друга. И каждый говорит, что совершает все во имя своего Бога. Но это не верно. Тот, кто сеет смерть, всегда действует только во имя дьявола. Запомни это, купец Дмитрий.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — еще больше удивился Клинец.

Собеседник тихонько рассмеялся и сказал:

— Конечно же, я не прочел твое имя у тебя на лбу. Мой друг Юсуф сообщил мне, как зовут человека, который поедет в Фессалонику. Тебе, христианин Дмитрий, предстоит узнать людей, принадлежащих к ордену убийц. Они называют себя правоверными мусульманами, но это не так. Аллах, как и Христос, не любит убийц: ведь они отнимают то, что даровано Богом.

Загадочная речь странного человека понравилась Дмитрию. Молодому купцу даже показалось, что своими словами собеседник его благословляет, хочет что-то вложить ему в душу.

— Мне пора, Юсуф, — обратился гость к хозяину. — Я рад, что смог тебе помочь. И человека ты выбрал достойного. — Он кивнул в сторону Дмитрия. — Ну, пойду, меня не должны видеть возле твоего дома. А завтра я уже буду на пути в Медину.

Хозяин и гость вышли в другую дверь и там, очевидно, коротко попрощались. Юсуф тут же вернулся обратно. После беседы со странным гостем Дмитрий уже не чувствовал ни капли раздражения или обиды на сирийского купца.

— Как зовут твоего друга, Юсуф? — спросил он с внезапным интересом. — Какой удивительный человек! Кто он, откуда, куда идет?

— «Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?..» — проговорил Юсуф, улыбаясь. — Он тоже любит задавать подобные вопросы. Он идет из Хорасана. Совершает хадж в Мекку и Медину — подобно тому, как ваши паломники ходят в Иерусалим. Этот человек — великий ученый и поэт. Зовут его Омар Гиясаддин Абуль Фахт ибн Ибрахим. Но больше он известен под именем Хайям.

— Хайям? — повторил Дмитрий уже слышанное где-то слово. — Кажется, это означает «создающий шатры»?

— Да. Когда жизнь тесно связана с дорогой, ставить шатры — необходимое умение. А теперь садись, купец Дмитрий, и слушай, какое дело я хочу тебе поручить.

Юсуф плотно закрыл окна и двери и уселся напротив Дмитрия. Их разделял только маленький столик, на котором лежало несколько бумаг.

— Так вот, — продолжал сириец, — когда я был на Кипре, ко мне случайно попало письмо, из которого я узнал, что некие люди собираются во время ярмарки убить эгемона — то есть градоначальника — Фессалоники. Не так давно они хотели убить и меня по приказу своего повелителя Хасана ибн Саббаха — только за то, что я в одном частном разговоре обвинил его в убийстве везиря Низам-ал-Мулька. Но мой друг Хайям, который в юности учился вместе с Хасаном ибн Саббахом, заступился перед ним за меня, и я был помилован. И вот теперь смерть грозит эгемону Фессалоники. Эти убийцы неумолимы. Возвращаясь с Кипра, я думал о том, где найти толковых людей, которые не были бы знакомы с убийцами и смогли бы, проследив за ними, предупредить эгемона. И вот судьба послала мне тебя и твоих друзей. Вы подойдете для этого дела как нельзя лучше.

— Ты спасаешь эгемона просто из человеколюбия?

— Не только. Я кое-чем ему обязан. К тому же он покровительствует торговым людям. Ты ведь тоже купец? И будь уверен, он щедро вознаградит и тебя и меня за свое спасение.

— А почему ты прямо с Кипра не послал к эгемону кого-нибудь из слуг?

— О, ты не знаешь, что за люди эти убийцы. Если недавно они следили за мной, то знают всех моих слуг и друзей. Вы же, русы, — люди им не знакомые. Вы поедете в Фессалонику на том же корабле, что и убийцы, и станете незаметно наблюдать за ними. Их будет трое, как и вас.

— Но как мы их узнаем?

— Вот об этом мы только что говорили с Хайямом. Ему удалось выведать, в каком доме Дамаска остановились убийцы. Вы будете следить за воротами, пока не увидите всех троих. У каждого из них на одежде застежка в виде орлиного крыла. «Аламут» — «орлиное гнездо» — так называется их главная крепость, где живет неумолимый старец Хасан ибн Саббах. Много лет он обитает в Аламуте, но его власть простирается от Самарканда до Дамаска. Его люди выносливы, стойки к лишениям, не боятся смерти и пыток, умеют даже менять свой облик. Раз провинившийся перед ними вынужден всю жизнь носить под платьем кольчугу. Вот с какими людьми вам предстоит померяться силами. Не испугаетесь?

— Но кто эти страшные люди?

— Мулицы или, как называют их франки[40] — ассасины. Ты бывал на Востоке и, верно, слыхал, что это значит.

Глава четырнадцатая

Осенние торги

— «Я твой ассасин! Выполняя твое повеление, донна, я заслужу место в раю». — Так говорит своей даме влюбленный в нее трубадур.

Евпраксия подняла глаза от письма и посмотрела на девушек. Анна и Надежда слушали ее по-разному. Боярышня ловила каждое слово, гончаровна же рассеянно перебирала моток ниток у себя на коленях и смотрела куда-то вдаль. После свадьбы Глеба и Бериславы Надежда совсем сникла, ушла в себя. Уже октябрь был на исходе и почти месяц миновал со дня пресловутой свадьбы, а гончаровна все еще не могла опомниться. На улице она почти не появлялась, избегая встречи со своими обидчиками, боясь привселюдного осуждения и осмеяния. Лишь иногда, крадучись, проскальзывала в Андреевский монастырь, чтобы увидеться со своими утешительницами.

В этот раз случай был особый: с посольством из далеких земель прибыло письмо и несколько книг от просвещенной тосканской дамы Катарины Фортини, с которой Евпраксия подружилась при дворе герцогини Матильды.

В прочитанных Евпраксией строках было сразу два непонятных слова, и Анна попросила объяснить, что значит «ассасин» и «трубадур».

— В Азии большинство народов исповедует ислам, — начала свой рассказ Евпраксия. — А в исламе, как и в христианстве, есть секты, отколовшиеся от основного учения. Издавна существовала мусульманская секта исмаилитов. Она особенно усилилась в Иране после того, как там установили свое господство турки-сельджуки. Исмаилитов возглавила иранская знать, мечтавшая восстановить былую власть и отвоевать утраченные владения. В среде исмаилитов лет двадцать — двадцать пять тому назад возник могущественный орден убийц, и основал его Хасан ибн Саббах — «горный старец», живущий в крепости Аламут, что значит «орлиное гнездо». По-арабски члены ордена называются мулиды, в Европе же они известны как ассасины — то есть убийцы. Это странное слово возникло от «гашшашин» — курильщик гашиша. Так называется вещество, добываемое из индийской конопли. При сжигании в особой трубке оно выделяет дурманящий дым. Человек, накурившийся гашиша, впадает в беспамятство, ему грезится райский сад и небывалое блаженство. В таком состоянии ассасин не чувствует ни страха, ни слабости, он готов идти и на смерть, и на любое преступление по приказу своего господина. Ассасины проходят жестокое обучение, из них с детства готовят убийц. Они убивают чаще всего власть имущих людей, мешающих господству «горного старца», либо судей, вынесших смертный приговор ассасинам. Убивают, чтобы отомстить или запугать. Иногда они выступают и как наемные убийцы — за высокую плату. Для них нет разницы, кого убивать — христиан или мусульман. Готовясь к убийству, ассасины учат язык и обычаи той страны, где живет жертва, часто меняют облик. Убийство осуществляет низший член секты — фидай, что значит «жертвующий жизнью». Убив, фидай тут же кончает с собой, уверенный, что попадет в пригрезившийся ему райский сад. А если он не успевает убить себя и оказывается в плену, то ни под какими пытками не выдает сообщников, но часто клевещет на могущественных людей, уверяя, что те — тайные приверженцы ордена ассасинов. Вслед посланному на убийство направляются шпионы, которые потом доносят повелителю, успешно ли выполнено задание.

— Неужели люди, приговоренные к смерти ассасинами, никак не могут спастись? — спросила Анна, у которой мороз по коже шел от этого рассказа.

— Не могут. Разве что скроются где-нибудь за тридевять земель. Или горный старец по какой-либо причине отменит свой приговор. Кстати, преданность ассасинов повелителю ордена ни с чем не сравнима. Я слышала рассказ графа-крестоносца о том, как по одному знаку повелителя ассасинов его подданные бросились вниз с высокой башни и разбились насмерть. И это лишь для того, чтобы показать христианину, как беспредельна власть повелителя над ними. — Евпраксия тяжело вздохнула и снова взяла в руки письмо Катарины Фортини. — И вот тут я вижу нить, связующую ассасинов с трубадурами — певцами любви. Слово «трубадур» появилось совсем недавно. Так называют себя поэты юга Франции, которые стали писать не на латыни, а на своем родном языке. Они сами сочиняют стихи и музыку, сами и поют, аккомпанируя себе на лютне. Их песни — о любви и обо всех переживаниях, связанных с любовью. Трубадуры часто воспевают безответную любовь к недоступной даме, которой они готовы молиться, как божеству. Возлюбленная для них — это всегда повелительница, нередко жестокая. Теперь легко понять, не правда ли, почему неизвестный трубадур говорит своей даме: «Я твой ассасин!» Тем самым он хочет доказать ей, как много власти она имеет над ним.

— Это прекрасно!.. И страшно вместе с тем… — Анна смотрела перед собой затуманенным взором, и по лицу ее блуждала мечтательная улыбка.

— Катарина написала мне, что первым трубадуром принято считать Гильема Аквитанского, — продолжала свой рассказ Евпраксия. — Я видела этого блестящего рыцаря однажды, когда он со своим отрядом двигался из Тулузы через Италию, чтобы на западном побережье Византии влиться в объединенное войско крестоносцев. Тогда собирался крестовый поход… Да, я видела, как начинался путь Гильема Аквитанского к славе, а теперь вот Катарина написала мне, что этого знаменитого человека постигло глубокое разочарование. И, судя по его последним стихам, оно связано с любовью. Как видишь, Надежда, из-за несчастной любви страдают не только бедные люди. Гильем — герцог Аквитании, что по-нашему соответствует титулу великого князя. Он богат, знатен, прославлен рыцарскими подвигами, красив и талантлив. И вот послушайте, что пишет этот любимец славы и удачи:

Не помяну любви добром,

Я не нашел ее ни в ком,

Мне некого воспеть стихом.

В изгнанье удаляюсь я,

Тоска и горе ждут меня…

В глазах у юных слушательниц заблестели слезы. Каждая думала о своем: Надежда — об обманутой любви, Анна — о напрасном ожидании любви.

— И все же могущественным людям всегда легче, — сказала Надежда, подавив подступившие к горлу рыдания. — Этот князь Гильем мог удалиться в свои богатые владения, где его никто не смел потревожить, где он свободно занимался чем хотел. А я… я должна ходить и оглядываться, как бы злая молва совсем не сжила со света меня и моих родителей…

— Наберись сил, милая, и время с Божьей помощью вылечит тебя, — ласково сказала Евпраксия. — Благодарение Господу, твоя связь с Глебом не имеет последствий. А была такая девушка — между прочим, из знатных, — которую когда-то обидел один красавец князь, посмеялся над ней вместе со своим разгульным братом. И девушка та забеременела. Нянюшка повела ее к знахарке, которая вытравила плод. Бедная девица не ведала, что творит. А когда поняла, какой грех совершила, то готова была наложить на себя руки. Но Бог вовремя вразумил бедняжку. Она стала монахиней, а обидчики ее были покараны судьбой.

Рассказ Евпраксии о несчастной девушке заинтересовал не только Надежду, но и Анну. Смутная догадка мелькнула в голове боярышни. Гончаровнаже с грустью заметила:

— Что ж, госпожа, может, и мне на роду написано стать монахиней.

— Не говори так, — возразила Евпраксия. — Пройдет время, и ты забудешь бездушного хвастуна Глеба, встретишь хорошего парня и станешь его женой.

— Женой? Нет, никогда! — испуганно воскликнула Надежда. — Родители и сейчас готовы выдать меня за Юряту, и он ведь парень неплохой. Но я чувствую себя грешницей, недостойной идти под венец. Да и не хочу становиться женой Юряты или подобного ему человека. Мне будет скучно с таким. От печи и прялки я стану убегать в храмы и смотреть там на живопись. Нет, уж лучше до конца дней в отчем доме разрисовывать горшки, чем стать женой и невесткой в чужом доме!.. — Надежда закрыла лицо руками.

— Не пойму: то ли Глеб заразил тебя тщеславием, то ли твоя художественная натура бунтует против обычной жизни в простой избе. — Евпраксия вздохнула, внимательно разглядывая Надежду.

— Не знаю, не пойму, о чем ты говоришь, госпожа, — пробормотала в ответ гончаровна и тут же заторопилась уходить. — Пора мне, дома много работы, и отец будет сердиться, если я приду поздно.

После ухода девушки Евпраксия задумчиво проговорила:

— Будь Феофан хоть чуточку покрасивей — он мог бы стать парой для Надежды. Ведь они оба художники, и с ним ей бы не было скучно, как с простым парнем вроде Юряты.

— Да, может быть, — откликнулась Анна рассеянно, думая о своем. — А скажи, Евпраксия Всеволодовна, та девушка, о которой ты вспомнила… ну, та, которую обидели два князя… это ведь моя тетя, да?

Евпраксия ничего не ответила, но ее молчание было красноречивей слов.

— Я догадалась, что речь шла о ней, — продолжала Анна. — Недаром тетушка люто ненавидела Романа и Олега Тмутараканских. Бедная тетя… Теперь я понимаю, почему она так строго воспитывала меня, готовила для монашеской доли. Ей хотелось оградить племянницу от обид и разочарований, которые поджидали в мирской жизни…

Наверное, она видела в тебе свое нерожденное дитя. Когда моя сестра Анна Всеволодовна по секрету рассказала мне историю инокини Евдокии, я поняла, что наши судьбы в чем-то схожи. И хотя твоя тетя всегда меня недолюбливала, я относилась к ней с большим сочувствием.

Анна вздохнула и прошептала словно про себя:

— И отчего судьба так редко дарит людям счастье?

— Мы уже говорили об этом прежде, — заметила Евпраксия. — Человек духовный не зависит от превратностей судьбы. Он всегда может стать счастливым, занимаясь самоусовершенствованием.

— Ты права, матушка Евпраксия! — воскликнула Анна, и глаза ее заблестели. — Давай читать книги, которые прислала госпожа Катарина! Давай смотреть эти чудесные рисунки! Что тут изображено? Какая странная одежда! Неужели так выглядят женщины в латинских странах? Одна сторона платья синяя, другая красная, косы закручены над ушами, словно бараньи рожки.

Евпраксия с улыбкой отметила про себя, что никакая строгость воспитания не вытравила в Анне чисто женский интерес к нарядам, прическам и ко всему, что связано с внешним видом.

Двухцветность платья по продольной линии указывает на цвета герба его владелицы, — пояснила Евпраксия. — А прическа действительно так и называется — «бараньи рожки».

— А почему у платья как будто два рукава. — один до локтя, другой — до запястья?

— Просто рукав верхнего платья укорочен, а из-под него открывается рукав камизы — нижнего одеяния.

— А что это за длинные полосы ткани, пришитые к рукавам верхнего шгатья? Они разве не мешают при движении руками?

— Ну, такие фальшивые рукава сейчас в моде.

— А туфли-то с какими узкими носками! В них удобно ходить?

— Да, они из мягкой кожи. Называются пулены.

Анна еще раз внимательно осмотрела женский наряд и пришла к выводу, что это облегающее с овальным вырезом на груди платье очень красиво, ибо не скрывает, а подчеркивает женскую прелесть. Она вдруг подумала о том, что если бы предстала перед Дмитрием не в бесформенном темном покрывале, а в такой вот соблазнительной одежде, он мог бы посмотреть на нее другими глазами. Но тут же Анна вспомнила, что ведь он видел ее на речке почти голой, — и от этой мысли ее лицо покрылось жарким румянцем. Стараясь скрыть от самой себя свое смущение, она торопливо заговорила:

— Расскажи, о чем написано в этих книгах, матушка Евпраксия. Я еще плохо знаю латынь и могу прочесть только отдельные слова, но не соберу их в осмысленные выражения. Госпожа Катарина, верно, написала тебе и о сочинителях этих книг. Кто они, когда жили?

— Некоторые живы и сейчас. Например, Гвиберт Ножанский, который написал о крестовом походе. Или вот, взгляни, трактат под названием «Да и нет». Его сочинил совсем еще молодой философ Петр Абеляр. Катарина пишет, что этот Абеляр — самый знаменитый преподаватель парижской школы и его слава уже вышла за пределы Франции.

— О чем он пишет в своем трактате?

— Основную мысль Абеляра можно выразить в словах: «Не верить, чтобы понимать, а понимать, чтобы верить». Стало быть, он против слепой веры… Кого же он мне этим напоминает?.. — Евпраксия на минуту задумалась. — Конечно, похожие мысли высказывал Ансельм Кентерберийский.

Он говорил примерно так: «Человек — творение Бога, его образ и подобие, поэтому между человеком и Богом нет пропасти, Бог открыт пониманию человека. Вера в Бога не полна, если не находит завершающего выражения в разуме».

От смелости этих мыслей у Анны захватывало дух. Она знала, что нигде — ни в монастыре у тетушки, ни в доме у отца, ни даже в княжеском дворце — никто бы не сумел и не захотел говорить с ней на такие темы.

— Матушка Евпраксия, — прошептала она, — мне даже страшно представить, до каких высот доходят мысли философов…

— О, милая моя, мы с тобой только приоткрыли краешек страницы в великой книге мудрости, — улыбнулась Евпраксия. — Но я думаю, что тебе, как юной и влюбленной девушке, поэзия гораздо интересней философии, а поэтому лучше почитаю стихи одного арабского поэта.

Анна теперь не удивлялась и не обижалась, когда Евпраксия называла ее влюбленной девушкой. Она уже вполне осознала свое чувство к Дмитрию и знала, что Евпраксии это тоже известно. Они пока не обсуждали тему любви открыто, но подразумевали ее в отвлеченных разговорах.

— Этого поэта звали Ибн Зайдун, и жил он в далеком и прекрасном городе Кордове. Поэт быт влюблен в дочь тамошнего правителя — халифа — и посвящал ей многие стихи. Девушку звали Балладе, она была красавица, очень образованная и тоже поэтесса.

Анне хотелось бесконечно слушать и говорить о тех интересных вещах, которые открывала для нее Евпраксия. Но время неумолимо приближалось к вечерней молитве, после которой девушка должна была вернуться в отцовский дом. Из мира красоты и поэзии невыносимо было попадать в боярские хоромы, казавшиеся Анне еще более неуютными после того, как в них поселился князь Глеб. Для молодоженов уже почти готов был дом вблизи Брячиславова двора, но Глеб с женой покуда не спешили выезжать из хором боярина Раменского.

Возвращаясь из церкви, Анна увидела неподалеку от дома Бериславу с каким-то мужчиной. Они были так увлечены разговором, что не заметили Анну. Она же тщетно старалась разглядеть незнакомца: он стоял к ней спиной и был закутан в длинный темный плащ. Но, судя по осанке и буйным волосам, что выбивались из-под шапки, собеседник Бериславы был молод. «Вот так, поделом тебе, князь Глеб; не успели пожениться, как Берислава уже начала любезничать с другими ухажерами», — подумала Анна, входя во двор.

Поздно вечером, уже отправляясь спать, Анна заметила, что Завида и Берислава о чем-то шепчутся в укромном уголке. «Может, сговариваются, как половчее обмануть красавчика Глеба», — усмехнулась про себя Анна.

Наутро следующего дня разразился скандал, которого так давно опасалась Надежда. Бедная гончаровна редко появлялась на люди, но в этот раз ей пришлось по приказу отца отвезти посуду на рынок. Был разгар осенних торгов, начавшихся после Покрова, в Киев приехало много крестьян со своим урожаем, а они охотно покупали посуду городских гончаров.

И надо же было случиться, что на подольском торжище именно в это утро появились и Глеб с Бериславой. Когда они проходили мимо посудных рядов, Бериславе показалось, что Глеб и Надежда обмениваются влюбленными взглядами. Тут же дочка Завиды принялась громогласно обвинять гончаровну в бесстыдстве и попытках соблазнить чужого мужа. Подбоченясь, Берислава наступала на растерянную Надежду и, привлекая внимание толпы, кричала:

— Ты хотела женить на себе князя, хитрая девка? Не удалось! Еще бы: ведь он тебе не ровня, да и не любит тебя, а просто с тобой поиграл! Но ты не унимаешься, я вижу! Ты и сейчас строишь ему глазки!

— Уходи! Ты сумасшедшая! — крикнула Надежда, едва сдерживая слезы.

— Я сумасшедшая? Нет, это ты сходишь с ума от ревности! Наверное, готова убить меня и Глеба!

Надежда, невольно отступая от Бериславы, споткнулась о полку с посудой, и все изделия, старательно изготовленные Вышатой и украшенные его дочерью, посыпались на землю. Испуганно вскрикнув, гончаровна посмотрела на разбитую посуду, потом перевела взгляд на разъяренную Бериславу и Глеба, старавшегося успокоить жену. Напрасно пыталась Надежда уловить хотя бы искру сочувствия в глазах бывшего любовника. Тщеславный князь избегал даже смотреть на нее. Тогда, не сдерживая боли и обиды, девушка закричала:

— Уходите, я вас ненавижу! Тебя и твоего мужа, слышишь, Берислава! Вы мне одинаково противны! Будьте вы прокляты!

Не помня себя, ни на кого не глядя, Надежда побежала прочь с рыночной площади. А вслед ей Берислава кричала:

— Слышите, она нас проклинает! И греха не боится, бесстыжая! Так и кипит от злости!

Эту безобразную сцену на подольском торжище Анна не видела, но узнала обо всем со слов Варвары. Дочь корчмаря прибежала к ней за помощью, уверяя, что несчастная подружка близка к помешательству, а Вышата только и делает, что сурово попрекает дочь. Анна вместе с Варварой пошла к Евпраксии, а затем они втроем поспешили на помощь Надежде. Однако разгневанный Вышата не пустил их к дочери, заявив, что он сам за ней присмотрит и не даст ее в обиду. Анна и Евпраксия немного постояли на улице возле Вышатиной избы, пока не увидели в окошке бледное лицо Надежды. Она улыбнулась им сквозь слезы и кивнула, словно хотела поблагодарить за дружбу и сочувствие. Сразу после этого суровый гончар отогнал ее от окна.

Вечером перед ужином разразился новый скандал: Глеб обнаружил пропажу своего любимого и очень дорогого красного плаща, в котором он еще днем щеголял по городу. Были допрошены все слуги, и кто-то из доверенных холопов Завиды шепнул ей, что плащом интересовался конюх Никита. Анна сразу поняла, что донос на Никиту сделан намеренно: Завида не могла простить старому конюху его преданность Елениной дочери.

Конечно, ни заступничество Анны, ни оправдания самого Никиты не помогли бы делу, если бы не вмешался боярин Тимофей, который, к счастью, был в этот день бодрым и решительным. Он заявил, что хорошо знает честность Никиты и не позволит возводить напраслину на старого слугу.

— Конечно, сударь мой, ты особенно ценишь тех людей, которые служили еще покойной Елене, — обиженно сказала Завида, но больше не стала настаивать на своих обвинениях.

На другой день с утра все в доме готовились к предстоящим празднествам на ярмарке. Осенние торги были в самом разгаре, киевляне ждали веселого представления, на которое съехались знаменитые скоморохи и певцы.

Завида и Берислава совсем загоняли холопок, примеряя новые одежды и украшения. Глеб тоже нарядился с большим тщанием, но очень досадовал, что нет его лучшего плаща. Боярин Тимофей, хоть и не любил разгульные игрища, но, поддавшись уговорам жены, согласился пойти на ярмарку.

Только Анне эта прогулка была как нож острый. Идти на празднество в компании Глеба, Бериславы и Завиды ей было досадно и противно.

Но, к большой радости Анны, в дом боярина вдруг явились Евпраксия и Феофан. Художник принес Тимофею икону, заказанную к празднованию дня Софийской церкви, а Евпраксия пришла навестить свою подопечную.

Анна надеялась, что теперь ей позволят остаться дома и поговорить с гостями, но Тимофей и Завида были решительно против этого. Боярин заявил, что не пристало уважаемому семейству показывать привселюдно свои разногласия, а потому идти на празднество надо всем вместе.

Для Анны хорошо уже было и то, что рядом с ней теперь шли не только недруги, но и друзья: Евпраксия и Феофан присоединились к семейству боярина Раменского. Сзади знатную процессию сопровождало несколько ближайших слуг Завиды. Среди них не было только Хворощи, и Анна решила, что ловкая холопка, может быть, сейчас выполняет обязанности сводни и передает послание новому ухажеру Бериславы.

Оживление царило на улицах Киева. Все горожане — от знатных бояр до последних бедняков — нарядились в лучшее, что у них было. Уже на дальних подходах к ярмарочной площади слышались песни, гусельный звон и свирельный посвист. Стайка ряженых побежала в сторону Подола, звонко ударяя в бубны и накры[41].

Но почему-то невесело было на душе у Анны. Кипучая радость проплывала мимо, не затрагивая девушку. Анна вдруг с особой остротой поняла, что никогда ее жизнь не будет полной без любви. Странное, тревожное предчувствие сдавило ей сердце. Даже не верилось, что где-то недалеко шумит пестрая ярмарка. Невольно Анна поднесла руку к груди и нащупала под тканью платья заветный оберег.

Глава пятнадцатая

Убийцы на ярмарке

Ярмарка в Фессалонике начиналась перед праздником святого Дмитрия, патрона сего славного города. Шумилу и Никифора весьма забавляло совпадение имен византийского святого и друга их Клинца. Они видели в этом некий благоприятный знак, указующий на то, что их дела в Фессалонике пойдут успешно.

Впрочем, друзья подбадривали себя для храбрости, но в душе все трое таили тревогу, граничащую со страхом. Уж слишком очевидна была опасность, которой они подвергались, выполняя поручение купца Юсуфа.

Друзья плыли в Фессалонику на одном корабле с ассасинами и уже во время плавания поняли, с какими ловкими и коварными противниками придется иметь дело. Главное преимущество русичей заключалось в том, что ассасины их не знали. Надо было вести себя так, чтобы не привлечь внимания и не вызвать подозрений, и друзья старательно изображали из себя мелких торговцев, едущих на знаменитую ярмарку, — таких множество было на корабле. Они в меру пили, в меру шумели, торговались с корабельными слугами из-за каждой монеты.

Дмитрий и Никифор представились греками, а Шумилу, почти не знавшего греческого языка, назвали македонским болгарином.

Но, изображая глуповатых и всегда немного пьяных торгашей, друзья не переставали наблюдать за своими опасными противниками. Они давно поняли, что один из ассасинов — исполнитель приговора, фидай, а двое других — шпионы, которым надлежит сообщить повелителю, как выполнено поручение. Ассасины держались порознь и старались даже не показать, что знакомы друг с другом. На них уже не было плащей с застежками в виде орлиного крыла. Их лица, одежда, поведение были настолько незаметны и неуловимы для запоминания, что только подготовленный наблюдатель мог обратить на них внимание.

Русичи с первых же дней распределили между собой обязанности, кому за кем следить. Дмитрий взял на себя самого исполнителя приговора, Шумило — того сообщника, который был помощней, а Никифор — того, который держался особенно незаметно и, видимо, был самым хитрым.

Невозможно было предугадать, когда и как будет совершено убийство, в каком виде предстанет фидай перед жертвой.

Единственным способом предотвратить преступление являлась неусыпная слежка за убийцами и своевременное предупреждение эгемона. Чтобы легче было пробиться к столь высокому лицу, сирийский купец дал Дмитрию письмо для своего давнего знакомого — чиновника из Константинополя, который непременно должен быть на ярмарке и, конечно, сумеет добиться аудиенции у наместника.

Перед отъездом Дмитрий спрашивал Юсуфа, не случится ли так, что, помешав ассасинам осуществить задуманное, друзья сами станут врагами страшного ордена и тогда их жизнь не будет стоить ни гроша. Но сирийский купец объяснил, что эгемон не есть личный враг «горного старца», что убийство это не ритуальное и не из мести, а купленное за большие деньги, — и, стало быть, люди, его предотвратившие, не переходят в разряд приговоренных. Такие помехи расцениваются как случайные и убыток несет заказчик убийства. К тому же если стража эгемона схватит всех троих ассасинов, то донести повелителю о подробностях дела будет просто некому. Юсуф также сообщил Дмитрию, что почти наверняка знает имя заказчика убийства. Не кто иной, как сама жена градоначальника, распутная словно Мессалина, задумала таким способом избавиться от своего престарелого и скупого мужа. Но не имеется прямых доказательств, чтобы обличить ее перед эгемоном, который слепо доверяет коварной красавице.

Словом, дело было такого рода, что на каждом шагу можно было сломать себе шею. Зато в случае выигрыша, а Дмитрий с волнением на это надеялся, он сможет одним махом упрочить свое положение и вернуться на родину победителем.

Похожее чувство Клинец уже испытывал когда-то на Руси, отправляясь охотиться за Быкодером. Но тогда ожидаемой наградой были только деньги, теперь же — нечто неизмеримо более притягательное…

Даже на корабле, в опасной близости от ассасинов, Дмитрий иногда бросал мечтательный взгляд на север, словно пытаясь за линией горизонта разглядеть очертания далекого прекрасного города, в котором — увы! — так и осталось его сердце. И тогда мысленно он говорил себе: «Ведь Анна была согласна, пока думала, что победитель желает такой награды. Конечно, она сама не хотела быть чьей-то женой, она соглашалась только из чувства долга. Пусть так. Зато, назвав ее своей по закону, я был бы с ней рядом, получил бы возможность завоевать ее любовь. И кто знает, вдруг бы мне это удалось… Ведь она так молода, прекрасна… а под монашеским платьем бьется горячее сердце».

От этих мыслей опасности казались Дмитрию не такими уж страшными, а препятствия — не столь непреодолимыми. Наибольшим препятствием могли стать чувства самой Анны — вернее, отсутствие таковых…

Главные трудности начались для друзей, когда они сошли на берег. Выследить опытных преступников в многолюдном городе, оставшись при этом незамеченными, было задачей почти невыполнимой. Быстро посовещавшись, друзья решили, что, если упустят ассасинов из виду в самой Фессалонике, то прямым ходом поспешат на ярмарку, которая раскинулась за городскими воротами.

Фидай и двое шпионов пошли по городу разными улицами, и друзьям тоже пришлось разделиться. Дмитрий, преследуя главного исполнителя приговора, скоро совсем сбился с ног. Кривые и узкие улочки кишели народом, порой приходилось буквально продираться сквозь толпу. А в богатой части города, среди дворцов и храмов, где простора было побольше, приходилось соблюдать особую осторожность, чтобы не попасться на глаза фидаю. Проходя через рынок и случайно споткнувшись о тележку зеленщика, Дмитрий на секунду отвлекся, взглянув себе под ноги. А когда в следующий миг он поднял глаза и снова посмотрел вперед, — знакомой фигуры в неприметном сером плаще уже как не бывало. Покрутившись, побегав туда-сюда, Дмитрий понял, что упустил из виду ловкого противника. Клинец не на шутку встревожился: а вдруг ассасин заметил преследователя и теперь поджидает где-нибудь за углом, чтобы нанести смертельный удар? Минуту Дмитрий в нерешительности потоптался на месте, но потом все-таки пошел вперед. Он зорко озирался по сторонам, держал руку на рукояти сабли и в любую минуту готов был отразить нападение. Через какое-то время он решил, что опасения его напрасны и ассасин не затаился в засаде, а просто затерялся в городской толпе.

Теперь не было смысла торопиться и напрягать внимание. Немного расслабившись, Дмитрий пошел в ту сторону, куда спешило большинство прохожих и тянулось множество повозок и телег: ясно было, что горожане направляются на ярмарку. Клинец вспомнил, что и в Киеве сейчас должна быть ярмарка. Интересно, ходит ли Анна на праздничные увеселения? Слушает ли музыку, смотрит ли на пляски скоморохов? А если да, то в чьей компании? Кто рядом с ней на ярмарочном веселье? Дмитрий невольно дотронулся до груди, где когда-то висел оберег, и, вздохнув, подумал: дай Бог, чтобы заветный солнечный конек хранил Анну от опасностей и соблазнов…

Задумавшись, Дмитрий несколько мгновений ничего вокруг не замечал, на потом неожиданный возглас заставил его вздрогнуть и оглянуться. Позади себя он услышал:

— Даже за русское золото не соглашусь!

Слова были произнесены по-гречески, но с легким восточным акцентом. Нищий бродяга, который выкрикнул эту фразу, был уже почти старик, худой и босой, в потрепанной одежде.

Услышать здесь, на чужбине, поговорку, связанную с богатством и искусными ремеслами Руси, было приятно киевскому купцу. Дмитрий с невольной симпатией посмотрел на нищего оборванца, к которому с угрожающим видом подступили двое верзил. По-видимому, они хотели забрать у бедняги какой-то предмет, который он крепко сжимал в кулаке. Один из противников замахнулся своей большой рукой на тщедушного старика. Дмитрий уже хотел кинуться на помощь бедняге, но тут произошло неожиданное: худой оборванец сделал какой-то быстрый, почти неуловимый жест рукой, — и верзила рухнул прямо на ступени галереи, возле которой все происходило. Его товарищ подскочил к нищему с другой стороны, но и его постигла та же участь. В следующее мгновение первый детина поднялся на ноги и выхватил из-за пояса длинный нож. Однако ударить ножом престарелого противника он не успел: нищий как-то по-особенному прыгнул и, резко вытянув ногу, выбил оружие у нападавшего. Тогда двое верзил принялись креститься и со словами «колдун, колдун!» попятились назад. Свидетели этой драки тоже с опаской глянули на нищего и отошли подальше.

А оборванец, тяжело вздохнув, присел, словно в изнеможении, у подножия колонны. Дмитрий подошел к нему и, не скрывая изумления, спросил:

— Как тебе это удается, старик? Может, ты и вправду колдун?

Нищий поднял на Дмитрия ввалившиеся глаза и тихо ответил:

— Накорми меня, добрый господин, и я тебе все расскажу.

— Ты голоден? Как же это при таких способностях ты не нашел себе пропитания?

— Все хотят использовать мои способности для злого дела, но я не могу на это согласиться. Первая заповедь моих учителей гласит: никогда не вступай в борьбу без благородной цели или если тебе не угрожает опасность.

«Какой занятный старик», — подумал Дмитрий и, прикинув, что до начала торжеств и выхода эгемона еще есть время, сказал:

— Что ж, пойдем в ближайшую таверну, мне тоже не мешает поесть. Но только потом я не могу задерживаться в городе, мне надо спешить на ярмарку. Если хочешь, пойдем туда вместе, а по дороге ты расскажешь о себе.

— Конечно, я пойду с тобой, добрый господин! — охотно согласился оборванец.

— Откуда ты знаешь, что я добрый? Или говоришь так, чтобы мне угодить?

— Нет, я умею распознавать душу по лицу.

— Значит, ты не только хороший драчун, но еще и мудрец? Как твое имя?

— Рашид, господин.

— Ты араб?

— Нет, я родом из Бухары. Это город в Хорасане.

Они вошли в таверну, где посетителей в этот час было мало, поскольку время завтрака уже прошло, а до обеда было далеко, да и большинство жителей города спешило на ярмарку. Однако хозяин таверны, увидев Рашида, скривился и, обращаясь к Дмитрию, спросил:

— Зачем ты привел сюда этого юродивого, господин? Моя таверна — приличное заведение, а не богадельня для умалишенных.

— Не твое дело, кто со мной, — резко ответил Клинец. — За деньги ты обязан накормить любого. К тому же этот старик считается юродивым только из-за того, что слишком мудр.

Недовольный трактирщик пожал плечами, но принес вино, лепешки, сыр, рыбу и фрукты. Увидев, как набросился Рашид на еду, Дмитрий понял, что бедняге редко удается досыта поесть. Но если даже несмотря на голод он сумел одолеть двух молодых верзил, то какие же чудеса боевого искусства он способен показать, когда окрепнет? С интересом разглядывая странного человека, Дмитрий спросил:

— Как же ты в почтенном возрасте вдруг оказался так далеко от дома?

— Я не сразу здесь оказался, — вздохнул Рашид. — Судьба забрасывала меня во многие города и страны.

— Может быть, ты купец, как и я?

— В молодые годы был я и купцом, господин… Если можешь, назови мне свое имя, русич.

— Ты догадался, что я русич? Да, от тебя мало что скроешь. Зовут меня Дмитрий Клинец.

— О! Нынче здесь праздник, посвященный твоему святому, — обрадовался Рашид. — Он должен спасти тебя от опасностей и подарить удачу.

— Да, хорошо бы: удача мне очень нужна, — улыбнулся Дмитрий.

Расправившись с едой, они заспешили к городским воротам, ведущим на ярмарочную площадь. Клинец удивлялся, что его пожилой спутник идет быстро, бодро и совсем без одышки.

— Сколько лет тебе, Рашид? — спросил он с удивлением.

— Не знаю, сколько лет моей душе, но мое бренное тело появилось на свет шестьдесят пять лет тому назад.

— Ну, а теперь расскажи, как и где ты научился такой ловкости, что валишь с ног молодых силачей.

— Это целая наука, господин мой Дмитрий. Сорок лет назад судьба забросила меня в Китай, где я долгие годы жил в одном могущественном монастыре. Там научили меня владению жизненной энергией тела и духа. Человек, освоивший великую науку ци-гун, даже без оружия может побеждать вооруженных противников.

Дмитрий недоверчиво посмотрел на странного человека.

— Если ты владеешь такой великой наукой, Рашид, то почему же не стал богатым и знаменитым? Ведь здесь за твою науку многие готовы будут дорого заплатить.

— Но я не имею права отдавать такое могучее оружие в чужие руки, ведь его могут употребить во зло. Да и никто мне не верит. Одни считают меня сумасшедшим, другие — колдуном, завладевшим волшебным кольцом джинна.

— Вот оно что… — Дмитрий остановился и взял Рашида за руку. — Не это ли кольцо хотели отнять у тебя двое верзил там, у галереи?

— Да, господин. Это обычное кольцо, простое и дешевое. Но мне оно дорого как единственная память о родном доме. Глядя на него, я вспоминаю мать и отца.

— А где сейчас твой дом?

— Нигде. Во время путешествия по пустыням и морям я потерял все, что имел. Один человек из жалости взял меня с собой в Константинополь, но он вскоре умер, а его глупые наследники выгнали меня из дому, сказали, что им не нужен такой старый и худой слуга.

— В самом деле глупые. Они не разглядели твоих способностей.

— О, господин, ведь я еще разбираюсь в лекарствах и ядах, знаю астрономию и поэзию, умею заставить преступника раскрыть правду, не прибегая для этого к пыткам. Даже умею иногда читать чужие мысли. Я пришел в Фессалонику с надеждой, что на такой многолюдной ярмарке найду умного человека, который меня оценит. И вот, наконец, так и случилось.

Слова Рашида о необыкновенных способностях Клинец не воспринял всерьез, посчитав их свидетельством стариковской хвастливости и желания поскорее найти себе прибежище. Оглянувшись на неотступного спутника, он со вздохом сказал:

— Я бы рад взять тебя на службу, Рашид, но еще сам не знаю, как сложится моя судьба. Здесь, на ярмарке, есть важное дело для меня и моих друзей. Кстати, мне еще надо их разыскать, мы шли сюда разными улицами.

— Не обращай внимания на меня, господин, — сказал Рашид. — Делай, что тебе надо, решай свои дела, а я буду рядом.

— Ты так хочешь у меня служить? — удивился Дмитрий.

— Да, ты мне нравишься, я чувствую в тебе добрую силу.

Клинец пожал плечами и ничего не ответил. Они как раз вышли за ворота и с холма окинули взглядом ярмарочную площадь. Палатки купцов тянулись рядами, между которыми был широкий проход для великого множества людей, снующих по ярмарке. Дмитрий понял, что в такой пестрой и разноязыкой толпе нелегко будет разыскать друзей и уж совсем невозможно — убийц, способных стать незаметными. Он растерянно переводил взгляд с одной группы людей на другую, различая по одежде и товарам греков, болгар, итальянцев, венгров, иверов[42] и многих иных приезжих из разных мест. Несколько раз мелькнули перед ним и плащи русских купцов. Но Шумилы и Никифора нигде не было. Дмитрий все-таки решил не сходить со своего возвышенного места, чтобы друзьям легче было его заметить. Скоро у него в глазах уже начало рябить от пестроты ковров и тканей, от бесконечного перемещения людей, вьючных лошадей и мулов. К шуму человеческих голосов присоединялось мычание и блеяние привезенных на продажу животных, лай собак, что сопровождали хозяев и охраняли их в дороге от волков и грабителей. И хоть на душе у Дмитрия было тревожно, он, как истинный купец, невольно залюбовался этой пестротой и изобилием и сказал, то ли обращаясь к Рашиду, то ли размышляя вслух:

— Со всего света купцы свозят товары… и ткани тут драгоценные, и фарфор из Китая, и редкие плоды, и чего только нет! Казалось бы: войны, бедствия, морские бури, опасные дороги; сохранить товар трудно, — но ухитряются же! А все потому, что купцы — вольные люди, трудятся на себя, ради своей прибыли. А заставь их, как холопов, все отдавать хозяину либо чиновникам в казну, а себе оставлять лишь малость на пропитание, — и не будет на торгах изобилия и редких товаров.

— Совершенно с тобой согласен! — раздался сзади голос Никифора.

Обрадованный Клинец оглянулся, приветствуя нашедших его друзей. Шумило и Никифор с удивлением воззрились на оборванного спутника их друга, и Дмитрий туг же пояснил:

— Это восточный мудрец Рашид, он долго жил в Китае. Я познакомился с ним только сегодня, но уже решил взять его к себе на службу.

Грек и новгородец пожали плечами, но не стали обсуждать эту тему. Их больше волновало другое: они, как и Дмитрий, потеряли из виду ассасинов. Теперь, чтобы спасти положение, оставалось только одно: немедленно прорываться к эгемону и предупреждать его об опасности.

Но это казалось чистым безумием сейчас, когда эгемон, окруженный огромной свитой, шествовал от церкви Богородицы до церкви во имя Дмитрия. Люди перед городскими воротами волновались, становились на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы разглядеть торжественную процессию. Впереди, прокладывая дорогу, двигался отряд молодых воинов на арабских скакунах. За ними на небольшом расстоянии шел сам эгемон в окружении пышной свиты. Трудно было представить, чтобы убийцы дерзнули совершить нападение сейчас, при огромном стечении народа, пробившись сквозь ряды слуг и воинов. Впрочем, Дмитрий знал от Юсуфа, что фидаи часто делают из убийства настоящее представление, совершая его у всех на виду, в церкви или мечети, — особенно если убивают из мести или ради угрозы. Оставалось надеяться лишь на то, что для убийства за деньги они дождутся более спокойной обстановки.

Дмитрий внимательно вглядывался в лица людей из свиты. Он знал основную примету человека, к помощи которого следует прибегнуть, чтобы удостоиться внимания эгемона. Тарасий Флегонт, как обрисовал его Юсуф, отличался огненнорыжей шевелюрой и бородой, что делало его заметным в толпе.

Он имел младший придворный чин кандидата, но этого было достаточно, чтобы его, как представителя константинопольской знати, принимали при дворах самых видных наместников.

Именно к Тарасию Флегонту следовало пробиться с секретным посланием сирийского купца.

Беспокойно переводя взгляд с одного лица на другое, Дмитрий вдруг даже покачнулся, словно оступившись на ровном месте. Чуть позади эгемона шла молодая красивая женщина — его жена. Несмотря на ее пышные одежды и слой грима, Дмитрий узнал в ней ту, которую пять лет назад видел либо в простом платье, либо вовсе без всяких одежд. «Неужели?.. — подумал он, растерявшись. — Возможно ли такое совпадение? Но это она — Хариклея Цакон, сомнений нет. Что ж, она вполне способна нанять убийц. А я не смогу ее обличить. Ей нетрудно будет доказать, что мы знакомы, и она представит дело так, будто я клевещу на нее из ревности».

Теперь, узнав, как опасен враг, Дмитрий почти не верил в спасение эгемона. И все-таки надо было как-то действовать, что-то предпринимать… Рыжие кудри Тарасия горели на солнце, и не заметить их было невозможно. Дмитрий устремился вперед, к этому спасительному рыжему пятну.

Эгемон, между тем, уже вступил в храм, где началась торжественная служба. За ним последовала свита и простой народ. Нелегко было продраться сквозь толпу, которая давно уже караулила пышную процессию у стен храма. Когда Дмитрий, наконец, подобрался к Тарасию, под сводами церкви зазвучало прекрасное, совершенное по мастерству пение, исполняемое мужскими и женскими голосами. Пели монахи и монахини, стоявшие в левом крыле храма. Дмитрий понимал, что секрет этого чудесного хора — хорошая певческая школа и природой данные голоса, но на мгновение ему показалось, что поют ангелы, а не земные мужчины и женщины из плоти и крови. Такое же чувство нередко охватывало его на службе в Киевской Софии, где был столь же прекрасный хор… Дмитрий посмотрел на лица прихожан, просветленные восторгом веры. Казалось нелепым в такие торжественные минуты думать о суетных мирских делах, и все-таки ничего другого Дмитрию не оставалось. Он решительно тронул Тарасия за плечо. Кандидат недовольно оглянулся на незнакомца, посмевшего тревожить его во время праздничной службы. Дмитрий тут же показал ему письмо с печатью Юсуфа. Тарасий мгновенно узнал эмблему, и в глазах его сверкнул живейший интерес. «Прочти немедленно, — прошептал Клинец, наклонясь к самому уху Тарасия. Речь идет о жизни наместника».

Когда окончилась служба, Тарасий Флегонт уже знал содержание письма. Взгляд, который он бросил на Дмитрия, был исполнен тревоги и недоумения. Склонив голову к собеседнику, Дмитрий тихим голосом пояснил:

— В городе мы потеряли ассасинов из вида. Но я уверен, что они где-то здесь, совсем близко.

— А кто нанял убийц? — спросил Тарасий столь же тихо. — Кому мешает наместник? Юсуф побоялся доверить эту тайну бумаге.

Дмитрий выразительно посмотрел вслед группе наизнатнейших, среди которых сверкала в расшитом золотом наряде Хариклея. Тарасий либо не понял, либо побоялся понять этот взгляд.

— Надо спешить, — встревоженно сказал Дмитрий. — Нападения можно ожидать в любую минуту. Тарасий, ты должен сейчас же предупредить эгемона.

Они прошли вперед, догоняя знатную процессию.

— Погоди, — вдруг сказал кандидат. — Сию минуту он меня все равно не выслушает. Наместник немного хворает, и сейчас лекарь сделает ему кровопускание. А я как раз переговорю с начальником охраны, чтобы позволил мне войти в палатку.

Палатка, о которой шла речь, была приготовлена специально для эгемона, чтобы он по дороге от храма до своего городского дворца мог отдохнуть и выполнить предписанные медиком процедуры. Дмитрий увидел, как наместник и двое его приближенных поворачивают в сторону палатки, а вслед за ними направляются лекарь и цирюльник с бритвой и тазом. Провожая их глазами, Дмитрий насторожился. Что-то знакомое почудилось ему в облике гладковыбритого цирюльника. Да, фидай был с усами и бородой и одет совсем иначе, но все же… «Бог мой, отравленное лезвие!..»

В следующую секунду Дмитрий сорвался с места и с криком «Убийцы!» кинулся к палатке. Услышав его голос, ассасин решил ускорить выполнение своего мрачного дела и уже нацелился бритвой на жертву, — но тут рука Дмитрия отвела в сторону отравленное лезвие. Убийца бросился на неожиданное препятствие и сразу же полоснул Клинца по руке между локтем и запястьем. Дмитрий еще не успел осознать, что все кончено, что он теперь обречен, — а фидай уже лежал на земле, сбитый с ног каким-то непостижимым ударом Рашида. Но в последний момент ассасин, следуя законам своего ордена, успел провести лезвием себе по горлу.

Рашид бросился к Дмитрию и сдавил ему руку повыше раны.

— Скорее перетяни руку ремнем, а я отсосу яд! — крикнул он лекарю.

Из толпы выбрался Тарасий, а вместе с ним — молодая девушка с копной таких же рыжих кудрей, как у него. Наклонившись к раненому, девушка воскликнула:

— Надо срочно дать противоядие!

— Но где его взять? — с тоской спросил Рашид.

— Сейчас я за ним пошлю, оно в доме, где мы остановились.

— Держись, купец, — сказал Тарасий, с тревогой глядя в глаза Дмитрию. — Наместник даст тебе лучшего врача. Да и моя дочь Кассия разбирается в лекарствах.

— Я спасу своего господина! — твердо заявил Рашид.

Дальше Клинец уже ничего не разобрал. Голоса людей стали тихими и отдаленными, лица замелькали в убыстряющемся хороводе, а потом и вовсе покрылись темной пеленой. Последняя мысль в его затухающем сознании прозвучала, как надрывный крик смертельно раненной птицы: «Неужели все кончено и я больше никогда не увижу Анну?..»

Глава шестнадцатая

Загадочное преступление

Анна дотронулась рукой до оберега и ощутила что-то похожее на укол в груди. Некое таинственное чувство подсказывало ей близость несчастья.

Она посмотрела на окружающих. Интересно, а чувствует ли хоть кто-то из них подобную тревогу? Кажется, нет. Рядом с Анной спокойно шли Евпраксия и Феофан; по другой стороне улицы шагали, без конца пересмеиваясь и обнимаясь, Глеб и Берислава; впереди важно шествовали Тимофей и Завида. На слуг, идущих сзади, Анна не посмотрела. И так было ясно, что все, кроме нее, чувствуют себя спокойно, а то и весело.

И вдруг раздался громкий крик Завиды. Она, идя впереди, первая увидела то, что в следующую секунду испугало и других. Между двумя широкими кустарниками в пожухлой осенней траве ярким пятном алел роскошный плащ Глеба. Только надет он был на другого человека, да еще продырявлен ножом и запачкан кровью.

Рядом с убитым неподвижно лежала девушка, сжимавшая в руке окровавленный нож. Анна вскрикнула, узнав Надежду: в первую секунду ей показалось, что гончаровна тоже мертва. Такой же испуганный крик вырвался из груди Феофана. Только Евпраксия, умевшая держать себя в руках, не закричала, а, наклонившись над Надеждой, приподняла ей веки. Девушка была жива, но в обмороке.

Убитого перевернули с живота на спину. Это оказался молодой и по-своему привлекательный мужчина, который никому из присутствующих не был знаком.

— Вот что случилось с вором, укравшим мой плащ! — присвистнул от удивления Глеб.

Надежда вдруг застонала, схватившись за голову. Берислава выступила вперед и, указывая пальцем на убитого незнакомца и Надежду, принялась кричать:

— Все ясно, люди добрые! Мерзавка увидела красный плащ и со спины приняла этого человека за Глеба! Она еще вчера на рынке грозилась отплатить моему мужу за то, что он ее не полюбил! Вот и отплатила, да не тому! А когда поняла свою ошибку, то хлопнулась в обморок от досады. Убийца! Требую для нее княжеского суда!

— Справедливо, — подтвердила Завида. — Убийцу, который покушался на жизнь столь знатного человека, должен судить княжеский суд.

— В темницу ее, в темницу! — громче всех вопили Олбырь и Хвороща. Анне показалось, что эти двое выросли словно из-под земли, но ей некогда было о них задумываться.

Над головой Надежды нависла нешуточная опасность. Все улики были налицо. Даже Анна в первую минуту поверила в ее вину, решив, что ревность и отчаяние могли толкнуть бедную девушку на этот шаг.

Громогласные обвинения Бериславы и вопли холопов были слышны далеко, а потому очень скоро вокруг собралась толпа. Надежда, пришедшая в сознание, недоуменно оглядывалась по сторонам. Когда наконец до девушки дошло, в чем ее обвиняют, она со слезами принялась клясться и божиться, что ни в чем не виновата, что убитого видит впервые в жизни и не знает, кто вложил нож в ее руку. Берислава приказала двум холопам схватить девушку и отвести ее в темницу до княжеского суда. Но тут Евпраксия, заслонив собой Надежду, повелительным голосом объявила:

— Нельзя бросать в темницу человека, если его вина не доказана! Вначале выслушайте оправдания этой девушки!

К требованиям выслушать Надежду присоединилась Анна, а затем Тимофей и многие люди из толпы.

— Я сидела дома, — дрожащим голосом заговорила обвиняемая, — сидела и даже не думала никуда выходить. Но потом ко мне явилась какая-то монахиня и сказала, что сама матушка Фекла зовет меня на исповедь. Я не посмела ослушаться и пошла вслед за монахиней. Мы дошли до этого самого места, — а дальше я ничего не помню. Очень болит голова. Может, меня ударили, чтоб я лишилась чувств?..

— Успокойся, дитя, — Евпраксия пощупала ей голову. — Да, у тебя действительно здесь шишка.

— Она могла набить шишку, когда упала, — вмешалась Завида.

— Скажи, Надежда, — продолжала Евпраксия, не обращая внимания на слова Завиды, — а раньше ты когда-нибудь видела эту монахиню? Она никого тебе не напомнила?

— Нет, госпожа. Да ее и разглядеть-то было трудно, она все время куталась в платок.

— Одно могу сказать с уверенностью: матушка Фекла за тобой никого не посылала, — заявила Евпраксия. — Стало быть, та женщина была не монашка, а чья-то холопка, которая получила задание выманить тебя из дому и привести сюда, на это самое место.

— Что ты хочешь сказать, сударыня? — возмутилась Завида. — На чьих холопов ты намекаешь? Неужели мы с дочерью затеяли бы такое сложное и кровавое дело только ради того, чтобы навредить какой-то жалкой горшечнице? Сама-то ты в это веришь?

Даже Анне доводы мачехи показались достаточно убедительными. Но и в виновность Надежды она не верила. Подняв вверх руку гончаровны, боярышня громко сказала:

— Посмотрите, люди, какие у Надежды маленькие руки! Да она и оружия никогда в руках не держала! Не могла она зарезать, не под силу ей это. Подумайте, разве легко убить человека ножом с одного раза и наповал? Ведь это не каждому мужчине удастся, тут опыт нужен.

Евпраксия одобрительно кивнула, раздались сочувственные возгласы и в толпе. Но тут громко прозвучал голос Бериславы:

— Известно, что когда девка во злобе, во гневе, то и сила неизвестно откуда берется. Должно быть, дьявол помогает.

— И потом, этот нож — не охотничий. Я уверена, что он кухонный и взят из Вышатиной избы, — добавила Завида.

Надежда тупо посмотрела на орудие убийства и не нашла в себе сил отрицать очевидное: это действительно был нож из ее родного дома.

Настроение толпы переменилось не в пользу обвиняемой. Анна, с тревогой наблюдая за всеми участниками действа, заметила, что Феофан, пользуясь всеобщим замешательством, что-то торопливо рисует на клочке пергамента. Она догадалась, что художник пытается запечатлеть черты убитого незнакомца.

Надежда, увидев, что ей мало кто верит, в отчаянии крикнула:

— Я не знаю, как получилось, что этот человек убит нашим ножом! Но, клянусь, я не убивала!

Глеб, очевидно, почувствовав каплю жалости к своей бывшей возлюбленной, неуверенно заметил:

— Этот человек — явно вор. Может, его убили собственные дружки, такие же воры.

Из толпы вышел молодой священник и, наклонившись над убитым, сказал:

— Погодите, а вдруг этот человек еще жив?

Он расстегнул рубашку незнакомца и, послушав сердце, хмуро покачал головой. Потом, взглянув на мертвеца еще раз, священник вдруг побледнел и содрогнулся. Анна догадалась, чем вызван его испуг: на груди покойника вместо креста висел на шнурке странный предмет, напоминавший козье копытце. Священник начал часто креститься, приговаривая что-то о слугах сатаны, а Евпраксия, рассмотрев зловещий амулет, тихо сказала:

— Да, это сатанинский знак. Похоже, здесь дело еще сложнее, чем я думала.

В этот момент расступившаяся толпа пропустила вперед Вышату и Орину. Кто-то из слуг Завиды позвал гончара и по дороге представил ему дело так, что Вышата уже почти не сомневался в виновности дочери. Орина горько рыдала, а Вышата кричал на сжавшуюся в комок Надежду:

— Мало тебе было одного греха, так ты теперь еще более тяжкий совершила? Если докажут, что убийца — ты, запомни: я от тебя отрекусь и дочерью считать не буду!

Завида тронула Вышату за плечо и почти ласковым голосом сказала:

— Честный гончар, все знают твою богобоязненность. Ты не виноват, что дьявол попутал несчастную девицу. Не бойся, князь милостив. Но до княжеского суда пусть Надежда побудет у нас в доме, там за ней хорошо присмотрят.

Гончар отшатнулся от Завиды и твердо заявил:

— Нет, до тех пор, пока вина Надежды не доказана, она еще моя дочь и будет жить в родительском доме. Я крепко ее запру и теперь уж никуда не выпущу.

— Так не годится! — закричала Берислава. — Отец может тайком увезти ее из Киева. Преступницу надо взять под стражу! Эй, Олбырь!

Но на пути холопа стали Евпраксия и Анна. С повелительным жестом дочь великого князя приказала:

— Никто не смеет тронуть эту девушку до суда! Она находится под покровительством нашего монастыря и настоятельницы матушки Феклы. Именем Феклы, а также именем моей покойной сестры святой Анны Всеволодовны я беру девушку под защиту и увожу в монастырь, где она будет находиться до княжеского суда. А я буду просить князя дать мне срок, чтобы собрать доказательства невиновности Надежды.

В эти минуты у бывшей императрицы был поистине царственный вид и голос, и никто не посмел ей перечить. Толпа расступилась, пропустив Евпраксию, которая крепко держала за руку испуганную Надежду. Следом шли, зорко посматривая по сторонам, Анна и Феофан. Берислава попыталась было послать холопов им вдогонку, но сам боярин Тимофей ее остановил.

Отойдя на достаточное расстояние от толпы, Евпраксия тихо спросила Феофана:

— Ну что, успел зарисовать?

Художник молча кивнул. Анна была удивлена: ей казалось, что Евпраксия даже не смотрела в сторону Феофана, когда он рисовал. Еще через несколько шагов княгиня вновь обратилась к художнику:

— Все у тебя готово для поездки в Вышгород?

— Что ты, государыня, какая теперь поездка! — вздохнул Феофан. — Буду просить протоиерея отсрочить мой отъезд до тех пор, пока с Надеждой все не прояснится.

— Наоборот: ты должен ехать немедленно, — возразила Евпраксия. — И не завтра, а сегодня же вечером. И не один, а с молодым учеником.

— С каким учеником? — не понял Феофан. — С Николой, что ли? Так он Григорию помогает, а не мне.

— Зачем с Николой? У тебя есть свой ученик. И зовут его… ну, хотя бы Серафим. Ангельская душа и живописец талантливый. А а Вышгородском храме работы много, ты без помощника не справишься. Понятно?

Феофан на мгновение оторопел, но потом все понял и с тревогой спросил:

— Думаешь, что иначе нельзя, госпожа?

— Думаю, нельзя. Надо ее спрятать так, чтобы точно не нашли. А наш монастырь — не такая уж надежная защита. Если князь заставит, то матушка Фекла сдастся и выдаст бедняжку.

— Надо мужское платье?

— Да. Ступай на рынок, купи одежду потемней и пошире. И следи, чтобы лицо у Серафима все время было измазано красками.

Феофан повернул к торговой площади, а женщины пошли в монастырь. Там их встретила взволнованная матушка Фекла, которой уже успели донести о происшествии. Нельзя сказать, чтоб игуменья была довольна поступком

Евпраксии, взявшей под защиту монастыря девушку простого звания, у которой в обвинителях оказались любимцы великого князя. Но, выслушав доводы Евпраксии, настоятельница милостиво разрешила Надежде остаться в обители до утра, пока не будет получено распоряжение князя или епископа.

Евпраксия привела Анну и Надежду к себе в келью, где вдали от посторонних глаз можно было посовещаться. Впрочем, говорили в основном боярышня и княгиня, а гончаровна плакала и молила Бога о милости.

— Ты хочешь отправить Надежду в Вышгород под видом мальчика-подмастерья? — сразу же спросила Анна. — А если ее узнают? Ведь переодевание в мужское платье — грех. Достанется не только ей, но и Феофану.

— Это грех не такой уж большой, и ради спасения невинной души он простителен. Надеюсь, никому не придет в голову искать ее в Вышгороде. И не так просто будет узнать девушку в перепачканном красками ученике. Да и потом, все равно нет другого способа спрятать ее подальше, пока мы с тобой будем искать правду о преступлении.

— Мы?.. — удивилась Анна. — Но кто нам позволит заниматься этим делом? Князь поручит все своим судейским.

— Да, нам с тобой никто не разрешит заниматься поисками правды. Но никто не сможет и запретить. Мы, благодарение Богу, не рабыни, а женщины знатные и образованные. Вот и употребим наши преимущества на благое дело.

Слушая этот разговор, Надежда снова заплакала и, став на колени перед иконой Богородицы, воскликнула:

— Клянусь, матерь Божья, если будет доказана моя невиновность, то я навсегда посвящу себя Господу! Если же вина с меня не будет снята, пусть смерть избавит мою грешную душу от земных мучений!

— Ну, хватит плакать, — сказала Евпраксия, поднимая девушку с колен. — Теперь тебе надо много силы, чтобы выстоять.

— Да, я буду стараться, — сказала Надежда, вытирая слезы. — Я приняла решение и надеюсь, Бог даст мне силы. Мирская жизнь теперь не для меня.

— Ладно, о твоем монашестве пока рано говорить, — заметила Евпраксия. — Сейчас тебе надо поесть и собраться в дорогу. Скоро придет Феофан с одеждой. Трудней всего будет незаметно вывести тебя из монастыря.

Однако умный Феофан это предусмотрел. Он явился в монастырь не один, а с молодым монашком, который принес матушке игуменье наборы четок в дар от своего иерея. Настоятельница тут же села писать благодарственное письмо, чтобы передать его через монашка. И пока спутник Феофана был занят ожиданием, художник и переодетая Надежда вышли из ворот обители. Евпраксия облегченно вздохнула: даже если кто-то следит за монастырем, вряд ли заметит подмену. Вошли двое и вышли двое. Причем одета девушка была точь-в-точь так, как молодой монашек, и роста они были примерно одинакового.

Теперь, когда Надежда была отправлена в безопасное место, можно было подумать о дальнейших действиях.

— Что будем делать, Евпраксия Всеволодовна? — с тревогой спросила Анна. — Ведь уже завтра матушка Фекла, и Завила, и сам князь станут спрашивать, где наша подопечная.

— А мы скажем, что и сами не знаем. Ночью сбежала неизвестно куда. Может, в лес. Может, даже с горя утопилась. Сдается мне, что сильно тревожиться они не станут. По-моему, Завида и Берислава уже сделали главное, а остальное им не так уж важно.

— А что для них главное?

— Кто знает… Для начала надо разобраться, почему убили именно этого человека.

— Что же тут загадочного? — Анна пожала плечами. — Вчера вечером у Глеба пропал плащ. Ясно, что тот человек его украл. Сегодня кто-нибудь из холопов Завиды — наверное, Олбырь — увидел плащ на воре, хотел отнять, завязалась драка, и Олбырь убил вора. И тут они с Хворощей решили свалить вину на Надежду. Хвороща под видом монашки привела Надежду прямо к трупу, а Олбырь сзади ударил девушку по голове. Дальше все ясно.

— Экая ты быстроумная, — улыбнулась Евпраксия. — По-твоему, все вышло случайно? А мне кажется, тут видна обдуманность. И убитый не похож на простого вора. И потом, разве стал бы вор разгуливать по городу в недавно украденном плаще?

— Да, для этого надо быть совсем уж простаком… — Анна задумалась. — Тогда, выходит, плащ надели на него уже после убийства?

— Но ведь рана на теле только одна и проделана через плащ.

— А если его вначале оглушили, потом надели плащ, а уж после зарезали?

— Загадок тут еще больше, чем показалось мне с первого взгляда. — Евпраксия глубоко вздохнула. — Вряд ли Завида и Берислава, при всем их коварстве, стали бы затевать такое рискованное дело только ради того, чтобы обвинить бедную Надежду. И все-таки я уверена, что они имеют к этому отношение. Вспомни хотя бы, что именно Завида незаметно повела нас по заросшей дороге, хотя к ярмарочной площади можно было пройти более удобным путем. Но ей надо было, чтобы мы прошли там, где лежал убитый. Она уже знала о преступлении. Знала и Берислава — недаром так быстро выпалила все обвинения против Надежды.

— Я тоже не сомневаюсь, что именно они подстроили убийство. И тоже, как и ты, спрашиваю: зачем? Неужели из-за бедной гончаровны?

— Может быть, разгадка кроется в личности убитого? — Евпраксия задумчиво полистала молитвенную книгу. — Если бы нам удалось узнать, кто этот незнакомец, — многое бы стало на свои места.

— Значит, ты считаешь, что это не простой вор?

— Я даже считаю, что это совсем не вор. Хотя и честным человеком его назвать не могу. Он, может быть, виновен во многих преступлениях, но не в обыденном воровстве.

— Ты говоришь загадками, матушка Евпраксия. Откуда знаешь, что он преступник? Из-за странного амулета у него на шее? Это знак сатаны, да?

— Еще не знаю, дитя мое, — вздрогнула Евпраксия. — Если бы дело происходило в католической стране, я бы сказала: да, этот человек участвует в черных мессах, а черное копытце для него — вместо креста. Но здесь, на Руси, нет сатанинских сект. Есть колдуньи вроде Кайдаловны[43], ведьмы с Лысой горы, есть степняки-язычники, есть волхвы, что до сих пор приносят жертвы старым богам. Но все это нечестивцы темные, не дошедшие, до истинной веры. А таких, которые узнали о Боге и сатане и выбрали при этом сатану, — таких святотатцев на Руси пока что нет. Отчего же такой знак у незнакомца? Может быть, он не русич?

— Но по одежде, да и по лицу он не похож на чужеземца.

— Кстати, его лицо… Надо бы расспросить людей: может, кто-то где-то его видел. Хорошо, что у нас есть рисунок Феофана. Я бы дала его тебе, чтобы ты сегодня же расспросила слуг в своем доме, — да боюсь, что Завида с Бериславой увидят и отнимут.

— Ничего, я покажу рисунок только надежным людям — Никите и Офимье. Выберу момент, когда никого вокруг не будет.

Анна внимательно рассмотрела изображение убитого незнакомца. Феофану удалось схватить самую суть необычного облика.

— Его можно было бы назвать даже красивым, — прошептала Анна, — но что-то зловещее есть в его красоте. И волосы так странно торчат в разные стороны, словно змеи.

— Это хорошо, что он приметный. Значит, те, кто его видел, должны запомнить. Что ж, Аннушка, теперь иди домой, иначе твое отсутствие вызовет вопросы и тебя будут искать именно здесь. При этом могут обнаружить исчезновение Надежды. Иди, а завтра с утра начнем действовать.

Дома боярышня старалась не разговаривать ни с кем, даже с отцом. Завида и Берислава вначале пытались расспросить ее о Надежде, но девушка так упорно отмалчивалась, что ее в конце концов оставили в покое. Прибежал Иванко, который очень досадовал, что его не взяли на ярмарку и он из-за этого не увидел интересную картину убийства. Вздорный братец стал поддразнивать Анну:

— А правду говорят, что убийца — твоя подруга? Поделом тебе, будешь знать, как дружить со всякими горшечницами!

Наконец, Анна изловчилась и больно дернула мальчишку за ухо. Он взвыл, попытался дать сдачи, а потом побежал жаловаться Завиде. Анна тем временем вышла из дому во двор и направилась к конюшням. Встретив там Никиту, показала ему рисунок. Увы, старый конюх не встречал похожего человека.

После этого Анна заглянула в поварню и, увидев Офимью, отозвала ее в сторону. Тут повезло больше: взглянув на изображение, Офимья наморщила лоб, почесала затылок и, наконец, медленно проговорила:

— Не знаю, он ли это был, но уж больно на него похож. И волосы такие же буйные. Третьего дня вечером крутился он возле нашего дома. Будто ждал кого-то или высматривал. Ну, я уж подумала, что это ухажер к какой-нибудь молодой служанке явился. Хотела даже его окликнуть, но тут меня позвала хозяйкина любимица Хвороща. Сама понимаешь, сударушка моя: если я ее не послушаю, она боярыне донесет, что старая Офимья бездельница и пора ее из дому гнать.

— Ничего, Офимьюшка, я не дам тебя в обиду, — пообещала Анна. — Ты ведь еще моей матушке служила.

— А как же! И тетушка твоя, и матушка при мне родились.

Анна с грустью посмотрела вслед старой служанке, которая была из тех немногих людей, что связывали ее с почти забытым детством.

Вечером, лежа в постели, девушка размышляла о загадочной фигуре незнакомца. Интересно, кого он высматривал в хоромах боярина Раменского? А может, вовсе не служанку, а саму Завиду или ее дочь? И вдруг память услужливо подсказала: мужчина в длинном темном плаще беседует возле дома с Бериславой. Анна видела его со спины, но сейчас вдруг отчетливо вспомнила буйные волосы, что выбивались у него из-под шапки.

Утром Анна с нетерпением дожидалась момента, когда можно будет пойти к Евпраксии и поделиться с ней своими догадками. В доме царила суета, Завида и Берислава переглядывались, шептались и без конца посылали куда-то слуг. Анна, стараясь ходить как можно тише, несколько раз проскальзывала мимо мачехи и сводной сестры и ловила обрывки их разговоров. Впрочем, ничего связного она не разобрала, но один раз ей показалось, что они произнесли имя «Якун».

Ближе к полудню разразился скандал: стало известно об исчезновении Надежды. Берислава кричала, что Анна и Евпраксия куда-то спрятали свою подругу-горшечницу. Завида и Тимофей с трудом успокоили расшумевшуюся молодицу. Анна постаралась всем своим видом показать, как обижена напрасными обвинениями. Высказав вслух все, что думает о Бериславе, она тут же накинула покрывало и убежала из дому, не обращая внимания на брань, которая неслась ей вслед.

Встретившись наконец с Евпраксией, Анна узнала, как продвигается дело. Рано утром — очевидно, Завида об этом похлопотала — от князя пришел в монастырь вирник и потребовал выдачи обвиняемой. Тут и обнаружилось исчезновение Надежды. Евпраксия заявила, что ничего об этом не знает, и сама отправилась к князю для объяснений. А поскольку Святополк хворал, вместо него с княгиней беседовал тысяцкий Путята — первейший любимец великого князя. Евпраксия доказала ему свою правоту и даже убедила дать ей время самой разобраться в загадочном преступлении. Как ни странно, но известный своим коварством Путята отнесся к Евпраксии благосклонно. Впрочем, она поняла, чем это объясняется: видимо, тысяцкий решил не портить отношения с сестрой Мономаха, ибо здоровье Святополка внушало ему опасения, что скоро киевский стол может перейти к другому князю.

Путята, нелюбимый киевлянами, хорошо понимал, что высоким положением обязан только своему покровителю, без которого не то что власть, а и саму жизнь сохранить тысяцкому будет нелегко. Путята был одним из самых хитрых советников, давно нашептавших князю получать деньги от ростовщиков, которые, в свою очередь, требовали от Святополка вольготных условий для своей наживы. Самым выгодным делом ростовщики считали торговлю рабами и с помощью княжеских любимцев подталкивали Святополка к военным походам для захвата все новых пленников. Меньше всего эти военные походы нужны были простым людям, давно роптавшим на Святополка и его алчных советников.

Возможно, предчувствуя перемены, Путята заранее решил мостить дорожки к новым покровителям. Как бы там ни было, но от имени великого князя он высказал почтение и доверие сестре Мономаха. Теперь Евпраксия могла не опасаться нападок и помех со стороны Завиды.

Анна рассказала наставнице и о своих наблюдениях, и о словах Офимьи. Больше не оставалось сомнений, что убитый незнакомец как-то связан с Бериславой. Ясно было и то, что ни она, ни Завида никогда не признаются в этом знакомстве.

— Кажется, уже кое-что становится понятным, — заметила Евпраксия. — Незнакомец, которого, возможно, зовут Якун, чего-то хотел от Бериславы. Она на время успокоила его обещаниями. Чтоб избавиться от вымогателя, Завиде и Бериславе ничего не оставалось, как подстроить убийство. При этом они нашли способ свалить вину на Надежду. Вначале Берислава учинила скандал на рынке, чтобы при всех обвинить Надежду в ненависти к Глебу. Затем тайком от мужа подарила вымогателю плащ, в котором тот спокойно разгуливал, не подозревая, что вещь краденая. Дальше дело завершили верные холопы Олбырь и Хвороща.

— Матушка Евпраксия, да ты лучше всех судейских! — воскликнула восхищенная Анна.

— Погоди меня хвалить. Я, может, ошибаюсь. Мы должны разведать главное: кто этот незнакомец и чем он был опасен Бериславе. Вчера никто из толпы его не узнал, — стало быть, он в Киеве совсем недавно. Вы с Офимьей видели его возле дома два дня тому назад. Но эти два-три дня он должен был где-то прожить, остановиться на ночлег. Значит, поиски надо начать с постоялых дворов. У нас есть рисунок Феофана, мы знаем возможное имя незнакомца. Это уже немало. Если прибавить к тому, что на груди вместо креста он носил сатанинский амулет, который кто-нибудь мог заметить… Хотя вряд ли. Такие знаки не выставляются напоказ.

Евпраксия задумалась. Задумалась и Анна, но ее мысли были связаны с душевным смятением. Неодобрительные слова наставницы об амулетах посеяли холодок сомнения в сердце девушки. Она не смогла долго выдержать и обратилась к Евпраксии со сбивчивой просьбой:

— Помоги мне, Евпраксия Всеволодовна, разобраться в одном вопросе. Скажи, все ли амулеты волхвов не угодны Богу? Может быть, есть такие, которые можно носить рядом с крестом?

— Ты носишь амулет? — сразу же догадалась Евпраксия. — Наверное, старинный матушкин оберег?

— Нет, он у меня появился совсем недавно, — ответила Анна, краснея.

— Тебе подарил его Клинец?

— Да, в знак благодарности. Он сказал, что этот конек с солнечным узором — старинный оберег его семьи.

— И такой оберег обращен к светлым силам. Русичи издревле почитали знаки солнца, древа жизни и великой богини земли Берегини. А уж конек всегда считался охранителем дома. Помнишь старую сказку о девочке-сироте, которой изображение коня-солнца заменяло родных?

— Значит, я могу носить этот оберег рядом с крестиком? — обрадовалась Анна и показала наставнице заветную деревянную фигурку.

— Конечно, можешь, — улыбнулась Евпраксия. — Это хороший, добрый знак, и он не противоречит Богу. Ведь многие божества древних русичей сочетаются с христианскими.

Громовик Перун похож на Илью-пророка, Велес — на Власия, а солнечный конный бог Хоре — на Георгия Победоносца.

— А ведь верно… — прошептала Анна и взглянула на солнечного конька, которого редко решалась рассмотреть при свете дня. И вдруг испуганный крик вырвался у нее из груди: ей показалось, что деревянная фигурка изменила цвет. — Что это?.. Что это, матушка Евпраксия?.. Я готова поклясться, что оберег сильно потемнел. Может быть, с Дмитрием случилось несчастье?.. Да, да… Я хорошо помню, как вчера, когда мы шли на ярмарку, мне будто что-то кольнуло в сердце… Я потом подумала, что это из-за Надежды. Но, может быть, это оберег подсказал мне, что Дмитрий в беде?..

— Успокойся, успокойся. — Евпраксия обняла девушку и погладила по голове. — Тебе все это показалось. Ты наслушалась сказок. Поверь, что даже самый лучший оберег не может рассказать о человеке, который находится за много великих верст отсюда. А страхи твои доказывают лишь то, что Дмитрий тебе дорог и ты беспрестанно думаешь о нем. Ведь так?

Анна не нашла в себе силы отрицать правду и молча кивнула, стараясь подавить подступившие слезы.

— Отвлекись от мрачных мыслей, Аннушка. Господь даст силы Дмитрию одолеть все тяжкие испытания. Думай сейчас о нашем с тобой деле. И помни: людям, которые спасают чью-то жизнь, помогает Бог.

Скоро Анна и Евпраксия уже шли по улице, направляясь к ближайшему на их пути постоялому двору.

Они ходили по Киеву до темноты, но ни на одном постоялом дворе или в странноприимном доме не нашлось человека, который узнал бы убитого незнакомца по словесному описанию или рисунку.

Расставаясь, договорились с утра возобновить свои поиски. Но теперь уже оставались дворы на окраинных концах Киева либо вообще за городом.

— А что, если он останавливался не на дворе, а в избе какого-нибудь своего знакомого? — предположила Анна. — Тогда найти его будет невозможно. Не обойдем же мы весь Киев. Да и знакомцы его могут не признаться.

— Думаю, что все-таки кто-то где-то его видел. Не мог он прожить два-три дня в Киеве, не оставив никакого следа. И еще я уверена: этот человек действовал один, без помощников, ибо ни с кем не хотел делиться своей тайной. Поэтому вряд ли он искал здесь знакомых, а скорее всего, остановился на самом неприметном постоялом дворе.

Когда на следующий день Анна и Евпраксия шли по малолюдной части Подола, боярышне почудился сзади странный шорох. Она оглянулась, но ничего подозрительного не заметила: деревья, кустарники, сваленные в кучу бревна недостроенной избы. Видимо, просто ветер шелестел в опавших желтых листьях. Но через несколько шагов чуткое ухо девушки снова уловило странные звуки. Теперь Анна оглянулась еще быстрей — и успела заметить темную фигуру, метнувшуюся за ствол огромного дуба. Девушка шепотом сообщила о своих наблюдениях Евпраксии, и они бегом устремились к ближайшему строению — это была изба кузнеца. Удары молота, раздававшиеся из кузни, свидетельствовали о том, что здесь не безлюдно и можно поискать защиты от преследователя. Решив понаблюдать за дорогой, женщины присели возле тына. И скоро неизвестный вышел из-за дерева, беспокойно оглядываясь по сторонам. Издали во мгле осеннего дня его плохо было видно, но зоркие глаза Анны все-таки разглядели Олбыря.

— Завида послала его следить за нами, — прошептала девушка.

Дождавшись, когда Олбырь повернет назад, Анна и Евпраксия вышли из своего укрытия и направились к Копыреву концу. Они начали поиски с севера, от Подольских ворот. Обойдя два постоялых двора, приблизились к третьему, на южной окраине Копырева конца.

— Нельзя нам ходить по городу без сопровождения, — вздохнула Евпраксия. — Это моя ошибка. За себя я не боюсь, но тебя не хочу подвергать риску. Завтра же возьмем с собой Никиту и еще кого-нибудь из слуг.

— Не тревожься, матушка Евпраксия, — сказала Анна, стараясь успокоить и свою наставницу, и саму себя. — Что может произойти? Ну, проследит за нами Олбырь. Это лишний раз доказывает, что Завида и Берислава связаны с этим делом. Потому и посылают своего холопа для слежки.

— Кто знает, только ли для слежки, — прошептала Евпраксия.

Последний из постоялых дворов Копырева конца имел вид довольно подозрительный, и Анна с Евпраксией, приближаясь к нему, закутали лица платками. Теперь их можно было принять за странствующих монахинь. Войдя в избу хозяина, они, уже ни на что не надеясь, показали ему рисунок Феофана и спросили:

— Не встречал ли ты, добрый человек, этого вора? Он недавно украл нашу церковную утварь и бежал неизвестно куда. Может, он останавливался на твоем дворе? Он молодой, довольно высокий, и у него волосы торчат в разные стороны.

Хозяин — заросший бородой детина — внимательно рассмотрел рисунок, потом позвал свою хозяйку и спросил у нее:

— Смотри, Чернава, не тот ли это лохмач, который вчера разгуливал в красном плаще? Я так и думал, что он вор. Монахини говорят, будто он церковь обворовал.

— Точно, вор, — подтвердила Чернава. — И еще блудливый. Всех моих девок перелапал.

— Его имя Якун? — спросила Анна.

— Нет, — покачала головой хозяйка. — Он назвался Хотен Блудович.

— Ну, это имя он взял из скоморошной песни, — усмехнулась Евпраксия. — А откуда он к вам приехал, не знаете?

— Как не знать, знаем, — ответил хозяин. — У нас останавливались торговцы из Юрьева[44], так говорили, что он с ними по одной дороге ехал. Но кто таков, они не ведают. Сказывали, что он, наверное, из торчинов, потому что никогда не крестится.

Анна и Евпраксия переглянулись.

— Все сходится, — прошептала боярышня. — Значит, живет он где-то вблизи тех мест, откуда родом…

Она не успела назвать имя мачехи, ибо в этот момент взгляд ее скользнул по маленькому оконцу избы — и тут же девушка испуганно вздрогнула: через двор шел с дубинкой в руке Олбырь. Не было сомнений, что он выследил «монахинь» и теперь, пользуясь отдаленностью пустого в этот час двора, собирается расправиться с ними. А с хозяином договорится, подкупив его.

Все же на мгновение девушке удалось опередить холопа: когда он входил в дверь, она воскликнула, указывая на него:

— Это тоже вор, дружок того вора!

Олбырь замахнулся на нее дубинкой, но Анна быстро отступила за печь. Хозяин, возмущенный разбойным нападением в его собственной избе, ударил Олбыря по голове тяжелым ухватом. Холоп Завиды зашатался и рухнул на пол.

Евпраксия тут же отсыпала хозяину пригоршню монет и сказала:

— Спасибо тебе, добрый человек, за помощь, Бог тебя благословит. А этому разбойнику не верьте, он и вас может обворовать.

— Пусть только попробует, я шуток не люблю, — заявил хозяин.

Анна и Евпраксия поспешили покинуть постоялый двор. Понимая, что Олбырь может скоро прийти в себя и вновь кинуться им вдогонку, они не шли, а бежали. Остановились только возле церкви Святой Ирины. Отдышавшись, возблагодарили Бога за свое спасение. Здесь, в людном месте, поблизости от Софийского собора, можно было не опасаться наглого нападения.

— А ты умеешь постоять за себя, Аннушка, — улыбнулась Евпраксия. — Не зря тетя дала тебе суровое воспитание.

Анна не обратила внимания на похвалу и с тревогой спросила:

— Что теперь будем делать?

— Будем готовиться к поездке в Юрьев.

Глава семнадцатая

Тайные обряды

Более пятнадцати лет прошло с тех пор, как Боняки Тугоркан, мстя русским князьям за убийство знатных половчан Итларя и Китана, дотла разорили и сожгли Юрьев. С тех пор город, тесно примыкавший к селениям Черных Клобуков, постепенно отстраивался заново и обзаводился новыми укреплениями.

Епископом в Юрьеве уже несколько лет был Даниил, известный своим путешествием в Иерусалим, которое так славно описал он в «Хождении игумена Даниила». Об этом главном событии своей жизни епископ готов был говорить бесконечно, особенно если попадались просвещенные слушатели, — а таких, увы, имелось совсем немного в небольшом пограничном городе. Князь Мономах, назначая Даниила в Юрьев, учел прошлый опыт паломника в сооружении оборонительных крепостей. Недаром же Даниил со знанием дела объяснял достоинства «столпа Давидова». Такой пастырь нужен был в городке, что как страж стоял на границе со степью.

В этот день Даниил был особенно оживлен и красноречив, ибо не часто встречались ему такие просвещенные и приятные собеседники, как Евпраксия Всеволодовна и Анна Раменская.

Неспешно текла речь Даниила, и для Анны истинным наслаждением было слушать о пути его в Палестину и о прославленных местах Святой земли. В уютной, натопленной горнице епископских покоев девушка отогревалась душой и телом после опасного путешествия под холодным осенним ветром и дождем.

Опасности начались еще в Киеве, до отъезда. Надо было представить дело так, будто Анна и Евпраксия собираются ехать вовсе не в Юрьев. Дознайся Завида об истинной цели путешествия, она бы нашла много способов этому помешать. Было сказано, что Анна со своей наставницей едут в Переяславль. Себе в провожатые они взяли Никиту и двух верных Евпраксии людей, некогда служивших в дружине Мономаха. Еще была опасность, что Олбырь расскажет Завиде о случае на постоялом дворе, и тогда мачеха уж точно догадается о намерениях Анны. Но Олбырь явился в дом только через два дня после происшествия. Он был побитый, оборванный и почти потерял память. Завида так толком и не дозналась, где же он побывал.

Анна и Евпраксия, проехав для вида в сторону Красного Двора, словно бы направляясь к перевозу, затем повернули на запад и по Васильковской дороге поспешили к Юрьеву. Ноябрь выдался дождливый, а потому ехать им пришлось в крытой повозке, хотя обе они были отличными наездницами, предпочитавшими одолевать расстояния верхом.

Пронизывающий ветер и долгая тряска на ухабах совсем измучили путешественниц, и, когда поздним вечером они прибыли в Юрьев, рассказывать что-либо гостеприимному епископу у них уже не было сил. Отложив разговор о цели своего путешествия до утра, они могли только слушать хозяина, попивая отвар из меда и целебных трав, которым он потчевал их после сытного ужина.

Два года назад Анна уже видела Даниила в Билгороде и слышала его беседу с игуменьей Евдокией. Но тогда она еще не воспринимала так живо его рассказы о далеких землях. Теперь же все, что было связано с путешествиями, вызывало у Анны особый интерес.

Даниил, конечно, тоже узнал племянницу матушки Евдокии и даже отметил, что девушка повзрослела и похорошела.

— Помнится, тетушка хотела сделать из тебя монахиню, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Но при твоей красоте тебе нелегко будет на это решиться. Небось, женихи одолевают?

— Нет у меня никаких женихов, — ответила Анна, краснея. — Лучше расскажи еще о Палестине, владыко. Растут там деревья, которые называются «пальмы»?

— Конечно. Даже наименование «паломник» связано с тем, что посетившие Палестину привозят с собой на родину пальмовую ветвь. Также там растут маслины, смоквы, персики и множество других плодоносных деревьев. И еще пшеница и ячмень там родят изрядно.

— А хороша земля палестинская?

— Как же может быть не хороша та святая земля, где Христос претерпел страсти ради нас грешных! Хороши города Иерусалим, Иерихон, Вифлеем. Хороши озера Тивериадское и Мертвое. А река Иордан хоть и мутная, но со сладкой водой. И напоминает реку Сновь, что возле Чернигова: такая же быстрая, извилистая, один берег крутой, а другой пологий. А церкви там мраморные и на мраморных столпах, с мозаиками дивной красоты.

— В киевских храмах тоже красивые мозаики, — заметила Анна.

— Да, о киевских и новгородских храмах знают и в Палестине, — с гордостью сказал Даниил. — Иерусалимский король Балдуин меня расспрашивал о нашей земле. Он сказал, что уважает посланца Руси, и с почетом провел меня через толпу паломников. Я и в город Тивернаду смог попасть только благодаря тому, что примкнул к войску Балдуина. А иначе опасно было бы: на дорогах разбойники-сарацины поджидают.

— А что, все сарацины — разбойники?

— Нет, конечно. Среди них много умелых земледельцев, прекрасных зодчих. И воины они отважные. Но вера у них другая, вот и воюют с христианскими рыцарями. Но я так думаю, что боги между собой всегда договорятся, а на войну и убийства людей подбивают дьявольские силы.

— И часто дьявольские силы воплощаются в людях, которые из войны извлекают выгоду, — вздохнула Евпраксия.

— Правда твоя, государыня, — подтвердил епископ. — Я тоже думаю, что ни Христу, ни Аллаху такие люди не угодны. И уж совсем не угодны Богу предатели, которые ради своей корысти наводят врагов на родную землю. Недаром же и Олег Тмутараканский поплатился за такое предательство. Был я на острове Родос, где Олег два года прожил в плену. Так вот, этот остров…

Анна, при всем интересе к рассказам паломника, чувствовала тяжкую усталость, и у нее помимо воли начинали слипаться глаза. Однако, боясь обидеть епископа, девушка из последних сил подняла готовые опуститься веки и проговорила:

— Как ты интересно рассказываешь, владыко. Слушая тебя, словно воочию видишь все чудеса далеких земель.

— Да, говорят, что есть у меня такой дар, — не без гордости подтвердил епископ. — Ведь сколько было паломников — среди них даже бездельников много, убегавших от своих работ, — но никто не сумел так написать обо всем, как я. Вот и в моей свите были люди просвещенные: Сдеслав Иванкович, Горослав Михалкович, братья Кашкичи, — а никто из них о своем хождении не рассказал как следует. Нет у них такого дара. Правда, был тогда со мной еще один молодой купец Дмитрий, — так вот если бы он взялся за перо, то у него бы, наверное, получилось.

— Дмитрий? — невольно переспросила Анна, и ее сонное состояние как рукой сняло.

— Да, сын славного дружинника Степана Клинца, — подтвердил епископ. — У Дмитрия тогда горе великое случилось: в бою под Зарубом предательски убили его отца, вскоре от лихорадки умерла мать, а брат ушел молиться на Святую гору Афон. Как же было не взять парня в Иерусалим, где он мог просить у Господа утешения? Дмитрий был хорошим путешественником: выносливым, бодрым, смелым. Настоящий русский купец. А вы его знаете, сударыни?

Анна смутилась, и Евпраксия ответила за себя и за нее:

— Я его знаю, да и Анна видела однажды.

— Говорят, его князь Святополк не жалует? — спросил епископ. — Дошли до меня слухи, что будто Дмитрия хотели насильно женить на дочери княжеского любимца, а он взял да и сбежал. Было такое?

— Трудно сказать… — Евпраксия пожала плечами. — Непонятная была история. Но то, что князь Святополк хотел Дмитрия сгноить в тюрьме, — это правда.

— Такого, как Дмитрий, ни в тюрьме, ни в плену не удержишь, да и под венец не поведешь, — заметил Даниил. — Такие вольные птицы в клетках не живут.

— Даже если это клетка любви? — с улыбкой спросила Евпраксия.

— А что ты хочешь сказать, сударыня? — оживился собеседник. — У Клинца было какое-то любовное приключение, да?

— Сама я точно не знаю, а слухам верить не хочу, — ответила Евпраксия неопределенно.

— На него это похоже, — улыбнулся Даниил. — Конечно, не при добродетельной девице будет сказано, но у Клинца даже во время нашего путешествия вышла такая история, что он с нами до конца не добыл, уехал на три месяца раньше.

Анна стиснула руки на коленях, стараясь не выдать своего интереса к этой истории. Евпраксия, отлично все понимая, сама обратилась к епископу:

— Расскажи, владыко, что тогда произошло с Дмитрием. Пусть и Анна послушает, ей полезно знать о сложностях мирской жизни. Кто ее научит? Ведь она при живом отце почти сирота, ты же знаешь.

Даниила не пришлось долго уговаривать. Поистине дар рассказчика был у него в крови.

— Что ж, история поучительная, — сказал он, важно разглаживая седеющую бороду. — Пожалуй, можно ее послушать и молодой девице. А уж я постараюсь рассказать со всей возможной деликатностью. Так вот, иерусалимский король Балдуин женат на армянской княжне. А среди служанок этой княжны была тогда некая Хариклея — гречанка родом из Мореи[45]. Отец ее когда-то провинился перед тамошними правителями и бежал в Антиохию. После его смерти дочка попала в услужение к армянской княжне, а после замужества своей госпожи приехала вместе с ней в Иерусалимское королевство. Надо сказать, что девица Хариклея была весьма красива, но добродетелью не отличалась. Многих мужчин она сводила с ума своими чарами. Так вот, увидела эта самая Хариклея Дмитрия Клинца — и решила его прибрать к рукам. Очень уж он ей понравился. Дмитрий, конечно, тоже в таких делах не промах, но не позволяет собой вертеть. Не знаю, что там между ними произошло, да только охладел он к той девице. А она как раз собралась возвращаться в Грецию, где у нее богатый родственник объявился. Она и Дмитрия за собой звала, но он не соглашался. Тогда Хариклея попросила его проводить ее в порт, а там подсыпала ему в вино какой-то дурманящий порошок и, когда Дмитрий заснул, велела матросам отвезти его на корабль. Очнулся Дмитрий уже в пути. После я узнал, чем все закончилось. Очень Дмитрий рассердился на Хариклею, кричал, буянил. Девица ведь задумала найти в Греции богатого и знатного мужа, а Дмитрия держать при себе как любовника. Но наш Клинец не хотел был для нее ни мужем, ни любовником. Хариклея рассердилась и решила в отместку обвинить Дмитрия в воровстве и передать его в руки царьградских стражников. Но ему удалось от нее скрыться. Он нашел пристанище в монастыре Святого Маманта в предместье Царьграда, где издавна останавливались русские купцы. К счастью, дело было весной, и купцы, перезимовав в Царьграде, как раз собирались отплывать обратно. Вот с ними-то Дмитрий и вернулся на Русь.

— А Хариклея? — невольно вырвался вопрос у Анны.

— Не знаю, что стало с Хариклеей. Но, думаю, эта девица высоко шагнет. Не удивлюсь, если она окажется даже в императорском дворце.

— Как?.. Бывшая служанка и распутная мошенница? — возмутилась Анна.

— А что удивляться? — Даниил пожал плечами. — У ромеев ведь были императрицы из цирковых танцовщиц и трактирных прислуг. Например, Феодора и Феофано. Многие императрицы не отличались добродетелью. Слава Богу, у нынешнего императора Алексея хорошая жена, а дочь Анна — еще и весьма ученая девица, пишет историю правления своего отца. Вот и я недавно закончил писать о Шаруканском походе…

Даниил снова перешел на разговор о своих рукописных трудах. Но в этот момент он заметил, как голова Евпраксии упала на грудь, а глаза закрылись, и понял, что гостьи давно нуждаются в отдыхе. Пожелав им спокойной ночи, епископ позвал служанку и велел ей проводить знатных путешественниц в опочивальню, где для них была приготовлена постель.

Рассказ Даниила всколыхнул в Анне те мысли, которые давно, но смутно ее тревожили. Теперь же она впервые с полной ясностью задумалась о женщинах в жизни Дмитрия. Она представляла их: порочных и добродетельных, богатых и бедных, образованных и простых, добрых и злых, но обязательно — красивых и привлекательных. Много ли их было? Любил ли он кого-то из них по-настоящему, всем сердцем?.. Скоро легкие волны сна унесли Анну от этих мыслей, и ей пригрезилось то, чего она никогда не видела наяву: море, горы, пальмы, дворцы с мраморными колоннами, морские корабли. Море в ее сне было похоже на широкий разлив Днепра с невидимым вдали берегом, а корабль напоминал большую ладью с парусом. И этот корабль-ладья уносил Дмитрия по волнам моря-Днепра все дальше от берега, на котором стояла Анна…

Она проснулась поздно. Евпраксия к тому времени успела рассказать Даниилу о загадочном преступлении, следы которого ведут в Юрьев.

После утренней молитвы и трапезы разговор возобновился уже в присутствии Анны.

— Думал я над твоими словами, Евпраксия Всеволодовна, — сказал епископ. — Если этот незнакомец с сатанинским знаком — из Юрьева, то мы дознаемся о нем. Но ведь такие знаки носят отступники от латинской веры, которые служат черные мессы. А откуда здесь этому взяться? Может, кто-нибудь пришлый научил? Не знаю… Вот язычники, слыхал я, устраивают тайные сборища в роще возле озера. Люди поговаривают, что эти поганцы около своих идолов творят блудодейства и приносят жертвы. До сих пор никто не смог поймать их на месте, но теперь уж я возьмусь… В иных краях, бывало, люди ударялись в язычество потому, что бедность их заедала, и они думали, будто идолы и волхвы им помогут. Но здесь, под Юрьевом, сейчас никто не голодает, слава Богу. Земли у нас плодородные, пастбища обильные. Да и бояр я всегда наставляю, чтобы смердов не обирали и в озлобление не вводили. Одна беда — степь близко, кочевники рядом. Но ведь и от них у нас заслоны имеются. Да и потом, поганые поганым — рознь. Среди наших торков, например, много еще язычников, но обряды у них мирные, без жертв и блуда, без сатанинских знаков. А тут… Да, вижу, что пора распутать этот змеиный клубок.

Скоро епископ собрал нескольких монахов и, посовещавшись с ними, начал действовать. Во все подозрительные места были отправлены монахи и стражники. Особое внимание привлекло сельцо Выря, возле которого были замечены странные сборища. Даниил обратился за помощью и к юрьевскому воеводе, но тот откликнулся не слишком охотно.

— Позвольте и мне высказать свои догадки, — обратилась Анна к Даниилу и Евпраксии. — Ведь, как я уже говорила, За- вида, моя мачеха, родом из этих мест. И, сдается мне, она никогда не была настоящей христианкой. Надо бы дознаться, из какой она семьи. Возможно, Завида и Берислава приезжали сюда навещать своих родственников? Ты говоришь, отец Даниил, что воевода не хочет тебе помогать распутать это дело. Так, может, ему что-то известно, но он скрывает? Вдруг и его Завида подкупила?

— А ведь девушка дело говорит, — заинтересовался епископ. — Помнится, мне как-то доносили, что какая-то странная не то боярыня, не то боярышня наведывалась в Юрьев. Поговаривали, что на свидание к полюбовнику приезжала.

Я послушал, да и забыл. Надо бы теперь расспросить подробно.

На другой день из Выри были приведены двое язычников, уличенных в отправлении поганских обрядов. Вначале они ни в чем не хотели признаваться, но под угрозой побоев и пыток рассказали о месте ночных сборищ в роще у озера. Посмотрев на рисунок Феофана, они не сдержали удивления и разом воскликнули: «Да это же лохматый Якун!» Но о Завиде и Бериславе язычники ничего не могли рассказать. Они знали, что к Якуну приезжали женщины, но имена и звания этих женщин были им неизвестны.

Чтобы разведать всю правду, киевские гостьи и епископ поехали в сопровождении охраны к селу Выря. Разбираться в запутанном деле пришлось несколько дней. В роще был найден окровавленный идол, возле которого лежали кости и черные перья. Местные жители отличались угрюмостью и неохотно отвечали на вопросы. Правда, упоминали о некоем Биндюке Укруховиче, который когда-то жил в этих местах, но потом превратился в волка и убежал далеко в северные леса. Очевидно, многие язычники относились к загадочному оборотню с приязнью. Кто-то вбил им в голову видеть в Биндюке своего будущего защитника. В избах местных жителей нашлись жезлы с черными птичьими головами на конце, волчьи шкуры и маленькие уродливые куклы.

— Какие зловещие предметы! — удивлялась Анна. — В детстве нянюшка рассказывала мне о старых верованиях, но там не было ничего мрачного. Наоборот, она говорила, что те боги и домовые охраняют, берегут людей.

— В каждой вере есть светлые и темные божества, а люди между ними выбирают, — сказала Евпраксия. — Русичи почти всегда поклонялись светлым богам, духу добра — берегине. Но вот эти язычники выбрали духов зла. Они считают себя оборотнями и поклоняются навьям.

— Что, навьи?.. — Анна вздрогнула. В этом слове для нее с детства таилось нечто запредельно-ужасное, о чем она и знать боялась.

— Да. Так называются души злых мертвецов, покаранных силами природы — утопленников, либо убитых молнией, съеденных волками. Навьи в виде страшных черных птиц летают по ночам в бурю и дождь на злых ветрах. Их крик означает смерть. Двадцать лет назад навьи якобы появлялись в Полоцке. Люди прятались от них в домах, заслонялись оберегами. Навьи принесли с собой болезни, засуху, пожары, войны.

— И как же можно поклоняться такому злу?

— Я тоже не понимала, живя у Генриха, как можно поклоняться сатане. Но, видно, так устроен мир: добро укрепляется в борьбе со злом.

По Уставу Владимира совершение языческих обрядов считалось преступлением, а потому идолопоклонников тут же взяли под стражу. На допросах они недолго отпирались и раскрыли подробности своих ночных игрищ. Евпраксию потрясло сходство этих обрядов непросвещенного язычества с черными мессами образованной европейской знати.

— Бог мой! — воскликнула она, схватившись за голову. — Эти дремучие потомки кочевников, не знающие, что такое антихрист и число зверя, почему-то используют сатанинские символы и обряды! Те же ночные оргии, разврат у подножия идола, кровавые жертвы, зловещие знаки… Как, откуда к ним это пришло? Ведь в старых верованиях русичей не было таких мерзких. обрядов. Хоре. Дажьбог, Сварог, Велес — светлые, честные боги. Кто же так испортил этих язычников?

— Дьявол вездесущ, — вздохнул епископ. — Он проникает не только в искушенные умы объятых гордыней правителей, но и в темные головы язычников. Одна надежда — темных можно просветить. Уж если даже в далеком и дремучем Суздальском крае Мономах внедрил христианство, то с кучкой язычников под самым Юрьевом я справлюсь, наведу порядок.

Среди участников тайных сборищ были и женщины. Они оказались гораздо словоохотливей мужчин. Именно от них Евпраксия вскоре узнала, что у Якуна была любовница из знатных киевских боярышень. По описанию все сходилось на Бериславе. Очевидно, Якув пользовался успехом у женщин, ибо о его знатной любовнице они говорили с ревнивой неприязнью. Оказалось, что киевская боярышня вначале приезжала в Юрьев с матерью, чтобы проведать родственников. Но затем, познакомившись с Якуном, она стала сама сюда наведываться, и вскоре любовник приобщил ее к ночным сборищам. Девице это понравилось, они с Якуном были заводилами во всех обрядах. Через какое-то время боярышня задержалась у родственников, чтобы тайно родить ребенка, отцом которого был Якун. Новорожденного она оставила в Юрьеве, а сама, оправившись от родов, вернулась в Киев. Потом она приезжала к Якуну все реже и реже, и вскоре прошел слух, что боярышня выходит замуж. От такого известия Якун пришел в неистовство. Вначале он пьянствовал и буянил, а потом решил отправиться в Киев и вернуть свою неверную любовницу.

Наконец-то все разрозненные нити загадочного преступления сплелись воедино.

— Ну и хитра моя мачеха! — восклицала Анна, шагая взад-вперед по горнице. — Как она все рассчитала, чтобы выручить Бериславу! Избавиться от Якуна и при этом обвинить дочкину соперницу — ведь это все равно что двух зайцев сразу убить. Сколько ловкости и коварства! Но и у нас теперь есть оружие против этих ведьм, правда, Евпраксия Всеволодовна?

— Может быть… хотя ни в чем нельзя иметь уверенность, — задумчиво сказала Евпраксия. — Трудно будет доказать вину Бериславы. Она от всего станет отпираться: и от бесовских игрищ, и от связи с Якуном, и даже от ребенка.

— Но ведь у нас есть доказательства!

— Надо еще подумать, когда и кому эти доказательства предъявить. Сразу идти к князю — значит, вступать с врагами в открытую борьбу. Завида тогда на все пойдет, чтобы доказать, будто мы клевещем, а язычники нами подкуплены. Наверное, правильнее будет сперва все открыть Тимофею Юрьевичу и Глебу, а там пусть они решают, выносить сор из избы или нет. Мы же в обмен на наше молчание поставим свои условия. Да, пока надо действовать так… Но если что-то неверно рассчитаем, то наши доказательства могут пропасть вместе с нами. Я даже думаю, что не следует тебе и дальше участвовать в этом деле. Напрасно я тебя приобщила. Мне надо было самой…

— Нет, матушка Евпраксия! — горячо возразила Анна. — Если и дальше отступать перед злом, оно все больше будет набирать силу. Нет, я ни за что не уйду в тень. Я хочу быть, как те люди, которые не боятся борьбы за правду.

Евпраксия поняла, что говоря о «тех людях», Анна, конечно же, думает о Дмитрии. Бывшая императрица мысленно посетовала на несправедливость судьбы, так далеко разогнавшей по житейскому морю две души, достойные друг друга.

После совещания с Даниилом было решено поступить следующим образом. Евпраксия и Анна возьмут с собой в Киев четырех свидетелей нечестивых обрядов — двух мужчин и двоих женщин, — которые наиболее охотно и толково обличали Бериславу и Якуна. Также повезут они письмо епископа с подробным изложением всего, что удалось выяснить при расследовании и допросах. По пути из Юрьева в Киев женщин будет сопровождать монастырская охрана, ибо у Даниила имелись большие опасения насчет местного воеводы, который вполне мог помешать поездке свидетелей в Киев.

Прибыв в стольный град, Евпраксия и Анна не сразу явились на глаза враждебной стороне. Переночевав в монастыре, утром они спрятали в надежном месте двух свидетелей, а затем с двумя другими и в сопровождении Никиты и трех монахинь отправились к дому боярина Раменского.

Ноябрь выдался на редкость холодным и ветреным. Была только середина месяца, но уже ударили морозы, в воздухе кружились колючие снежинки, предвещая скорую метель. Путешественницы успели основательно продрогнуть по дороге из Юрьева. Но теперь, преодолевая порывы ледяного ветра, что гулял по киевским улицам, они почти не чувствовали холода: волнение и предстоящая борьба заставляли кровь быстрее струиться по жилам.

И, как оказалось, Анна и Евпраксия волновались не напрасно. Сколь бы ни окутывали тайной они свои действия, все же кто-то успел оповестить Завиду и Бериславу, Сделал ли это посланец от юрьевского воеводы или кто-либо из монахинь Андреевского монастыря, — но только Завида и Берислава уже были предупреждены и успели подготовиться к приему гостей.

Боярин дремал, одурманенный сонным зельем. Глеб куда-то уехал по поручению князя. Едва Анна и Евпраксия вошли на порог, как сопровождавшие их монахини были ловко оттерты холопками Завиды в другую комнату, где для них приготовили угощение. Свидетелей из Юрьева тут же окружили трое верных молодцов Завиды и, если бы не конюх Никита, их бы тоже удалили в другую комнату, как и монахинь.

— Что это значит, Завида? — строго спросила Евпраксия. — Похоже, ты собралась взять под стражу наших людей?

— Нет, сударыня, просто я хочу, чтобы при разговоре нам никто не мешал, — был ответ. — Зачем знатным женщинам присутствие каких-то подозрительных оборванцев?

— Эти, как ты говоришь, оборванцы — важные свидетели, — заявила Евпраксия. — Они помогут нам разоблачить перед князем истинных виновников убийства Якуна.

— Какого Якуна? — насторожилась Завида.

— Того, в убийстве которого обвинили бедную Надежду. Разве ты не знача, что его так зовут?

Берислава, слушая разговор, молчала, но враждебность, с которой она смотрела на Анну и Евпраксию, была красноречивее всяких слов. Взглянув на нее, Анна поняла, что Берислава будет сражаться насмерть, лишь бы избежать разоблачения и позора. И в тот же миг Анна вдруг почувствовала странный озноб и ломоту во всем теле. Ей даже пришло в голову, что это враждебный взгляд Бериславы так сильно на нее подействовал.

Между тем Завида сладко-вкрадчивым голосом проговорила:

— Откуда же мне знать имя убитого, если я его в тот день увидела первый и последний раз?

— Неужели? — усмехнулась Евпраксия. — Это тем более странно, что он жил под Юрьевом, недалеко от твоих родственников. А у твоей дочери даже есть ребенок от Якуна.

Негодующий крик Бериславы пронзительно прозвучал под высокими сводами боярских хором. Она готова была броситься на своих разоблачительниц с кулаками, и только властный жест матери ее остановил.

— Значит, вы с Анной ездили вовсе не в Переяславль, — прошептала Завида, и глаза ее сузились в колючем прищуре. — Что ж, я догадывалась о вашей хитрости.

— А я догадывалась о вашей нечестивости! — воскликнула Анна, не сдержавшись. — Я всегда чувствовала, что в вашей жизни есть какой-то черный грех. Теперь я точно знаю, что вы с Бериславой служите дьяволу.

— Погоди, Аннушка, — остановила ее Евпраксия. — Дьяволу они, может, и не служат, ибо не знают, что это такое. Но вот отвратительные языческие обряды совершают. И это преступление куда страшней, чем наличие любовника и тайного ребенка, подброшенного родичам. За любовника и ребенка Бериславу будет укорять только обманутый муж, а вот за участие в нечестивых обрядах ее будет судить митрополит, а с ним и великий князь.

— А если я скажу князю, что все это клевета? — спросила Завида, пронизывая Евпраксию взглядом. — Он поймет, что к чему. Известное дело: падчерица всегда ненавидит мачеху и завидует сводной сестре. А ты, сударыня, стараешься навредить людям, которые верно служат Святополку, а не твоему брату. И не тебе обвинять других в нечестивости, когда твои грехи всему миру известны.

— Не смей так говорить с Евпраксией Всеволодовной! — вскинулась Анна, чувствуя все нарастающую внутреннюю дрожь, от которой стучали зубы.

Завида повернулась к падчерице и тяжело, неподвижно посмотрела ей в глаза. Анна с трудом выдержала этот взгляд.

— Не тебе указывать, с кем и как мне говорить, — заявила мачеха негромко, но с угрозой в голосе.

— Спасибо за защиту, Аннушка, — сказала Евпраксия. — Но будь спокойна: твоя мачеха ничем не может меня оскорбить. Я в своих грехах покаялась и давно за них расплатилась. А вот тебе, Завида, и твоей дочери расплата еще предстоит. Как бы ты ни влияла на князя, а против явных доказательств и он не сможет возразить.

— Доказательства? — с усмешкой переспросила Завида. — А какие у тебя доказательства? Ваши с Анной слова — не больше, чем пустые наветы. То, что мы с дочкой приезжали когда-то к родичам, — не грех. Но ни на бесовских игрищах, ни рядом с Якуном вы Бериславу не видели.

— Да, мы сами не видели, но у нас есть свидетели, которые могут рассказать о мерзких обрядах с блудодейством и кровавыми жертвами.

— Свидетели? Какие свидетели, где они? — Завида уже откровенно смеялась.

Анна и Евпраксия оглянулись и одновременно вскрикнули: привезенные из Юрьева очевидцы куда-то исчезли. Это исчезновение не заметил даже верный Никита, который тоже отвлекся, слушая разговор. Анна снова почувствовала сильный озноб, и глаза на миг заволокло горячим туманом. Только Евпраксию коварство Завиды не обескуражило. Подняв брови и гордо вскинув голову, она свысока посмотрела на противницу и насмешливо сказала:

— Ловка ты, боярыня Завида. Но твоя змеиная хитрость — еще не ум. Не надейся утаить шило в мешке, все равно прорвет. Неужели ты думаешь, что эти свидетели у нас единственные? Имеем еще двоих в Киеве. А уж в селении Выря под Юрьевом целая ватага найдется. Или ты надеешься, что твой знакомый воевода им всем рты позатыкает? Но есть еще письмо епископа Даниила. И сам он, если надо, приедет и все расскажет князю и митрополиту.

С большим трудом Завида скрыла досаду и, бросив предостерегающий взгляд на готовую сорваться дочь, сказала:

— Этот старый болтун игумен Даниил твоим братом поставлен, и для великого князя Святополка он важности не имеет.

— Ты бы поостереглась так говорить о моем брате и об отце Данииле, — заметила Евпраксия. — Не знаешь ведь, как завтра судьба повернется.

Завида немного помолчала, а потом вдруг сказала примирительно и со вздохом:

— Не понимаю я тебя, сударыня. Ты же знатная госпожа, давно живешь при монастыре. Какое тебе дело до мирских распрей? Почему ты слушаешь наговоры всяких глупых девок — таких, как моя падчерица или та горшечница? Зачем хочешь испортить жизнь мне и Бериславе? Ведь мы зла тебе не причинили, мы тебе не враги.

— Вы враги потому, что зло у вас в душе, и вы не хотите его искоренить, а сеете повсюду, — ответила Евпраксия.

Анна, повинуясь безотчетному порыву, подалась вперед и стала рядом со своей старшей подругой. Тогда и Берислава сорвалась с места и, уперев руки в бока, закричала на Анну и Евпраксию:

— Значит, вы ищете войны, да? Так вы ее получите!

Евпраксия краем ока успела заметить, что слуги Завиды обступили их с Анной со всех сторон. Тогда спокойным, ровным голосом она сказала:

— Если бы мы хотели войны, то не пришли бы сюда, а прямиком направились бы к князю или митрополиту и все бы им доложили. Но нам нет охоты затевать против вас тяжбу. Вы свое еще когда-нибудь получите. А мы сюда явились, чтобы с вами договориться.

— Матушка Евпраксия!.. — в недоумении воскликнула Анна и, почувствовав внезапную дурноту, пошатнулась.

— Да, дитя мое, договориться, — твердо повторила Евпраксия и поддержала Анну под локоть.

— О чем договориться? — разом спросили Завида и Берислава, переглянувшись.

— А вот о чем. Я обещаю за себя и за Анну не выдавать ваших тайн никому, особенно князю и митрополиту, а также Тимофею Юрьевичу и Глебу, которых вы сегодня так ловко удалили. Но вы за это должны снять всякие обвинения с Надежды.

— Неужели вы согласны договориться с нами за столь малую плату? — недоверчиво покосилась Завида. — Чую в этом подвох, сударыня. Кому нужна простая девка Надежда, которая, говорят, уже утопилась?

— Для вас она простая девка, а для меня — живая душа. Даже если Надежды уже нет на этом свете, пусть хоть ее бедные родители узнают, что их дочь невиновна.

— Но кто виновен? — Завида переглянулась с Бериславой и Хворощей. — Хотя, пожалуй, гончаровна действительно ни при чем. Недавно мы узнали, что дело было так. Олбырь увидел на воре плащ Глеба, затеял с ним драку и убил. Надежда случайно шла мимо, увидела зарезанного человека и упала в обморок. А Олбырь, чтобы отвести от себя подозрения, вложил ей в руку нож. Но потом Олбырь где-то подрался, и у него отшибло память, поэтому сам рассказать он ничего не сможет.

— Хорошо, пусть будет так, — согласилась Евпраксия. — Теперь посылай своего тиуна вместе с Никитой к княжескому вирнику, чтобы они доложили ему правду об убийстве.

Когда это указание было выполнено, Евпраксия потребовала еще:

— Теперь разбуди Тимофея и приведи его сюда. Еще позови наших монахинь. И ключника позови, и сторожей… И при всех объяви о невиновности Надежды.

— Вижу, сударыня, ты заботишься, чтобы я выполнила свою часть договора, — поняла Завида. — А где же у нас уверенность, что вы с Анной не обманете?

— Мы могли бы записать свой договор на бумаге, но ведь вы же с Бериславой не знаете грамоты. Так что придется вам поверить мне на слово.

— А если ты нарушишь обещание? — не унималась Завида.

— Я внучка Ярослава Мудрого, при котором была составлена «Русская Правда», и мое слово что-нибудь да значит! Могу дать клятву, что буду молчать о вашем прошлом, если вы вернете доброе имя Надежде и не станете вредить своими зельями Анне и ее отцу. Перед Богом клянусь! — Евпраксия перекрестилась. — Так что же, Завида? Веришь ты моему слову, согласна на мирное соглашение или хочешь войны?

— А ты ручаешься за Анну, игумена Даниила и других? — осторожно спросила Завида.

— Анна все поймет не хуже меня. А для епископа главное — навести порядок в своей епархии, просветить язычников. Я обо всем ему напишу.

Дальше все происходило довольно быстро. В присутствии монахинь и сонного еще Тимофея Завида повторила свой рассказ об Олбыре и Надежде. Затем Евпраксия распрощалась с хозяевами и, взяв за руку поникшую Анну, ушла вместе с ней из боярского дома. Когда они оказались за воротами, их догнал Никита и сообщил, что княжескому вирнику уже доложено о невиновности Надежды.

— Что ж, теперь я спокойна… пока, — прошептала Евпраксия.

— Но зачем, зачем ты согласилась молчать о преступлениях Завиды и Бериславы?.. — с тоской в глазах спросила Анна.

— Еще не время обвинять их открыто. Они пока сильны и опасны. Если бы мы с тобой настаивали на обвинениях, то вряд ли нам дали б уйти за пределы боярского дома. Да и в монастыре нам бы не было покоя. Покуда надо подождать. Главное, что Надежду мы спасли. А оружие против козней у нас теперь имеется.

Взглянув на Анну, Евпраксия заметила, что девушка сильно дрожит, а глаза ее лихорадочно блестят.

— Что такое, Аннушка? — испугалась она. — У тебя как будто лихорадка.

— Не знаю… сама не пойму… Озноб меня бьет, а руки и ноги будто кто-то выкручивает. И какой-то жар изнутри…

— Не простыла ли ты в дороге? — встревожилась Евпраксия. — Тебе надо поскорее согреться и попить горячих отваров.

Между тем Завида и Борислава. выпроводив гостей и слуг, уложив в постель Тимофея, остались наконец одни.

Дочь металась по горнице, а мать неподвижно стояла у окна, поглядывая на улицу.

— Ненавижу!.. Ненавижу, будь они прокляты!.. — в ярости повторяла Берислава и стучала кулаком по стене. — Теперь они будут нас держать в руках, приказывать нам! Ладно бы еще эта княгиня, но Анна!.. Нет, клянусь, я отомщу им за унижение! Они не смогут больше нам угрожать, попрекать прошлыми грехами!

— Подожди, дочка, не горячись. Нашим врагам недолго торжествовать, поверь. Уж я-то знаю, я заглянула им в глаза.

— Да? И что ты там увидела, матушка? — оживилась Берислава.

— То, что Евпраксия не жилица на этом свете, я давно поняла. Сколько ей осталось, точно не скажу, но едва ли она протянет до весны. Однако не это главное. Я увидела, что и Анна может скоро умереть. В нее уже вошла болезнь — сильная, быстрая, как сполох огня.

— Неужели правда? — обрадовалась Берислава, но тут же нахмурила брови. — А если она все-таки не умрет? Тогда, клянусь, я найду способ от нее избавиться!

Завида не ошиблась: болезнь действительно разгоралась в Анне быстро, как костер. С каждым шагом жар все больше охватывал ее тело, застилал туманом голову. Перед входом в монастырскую церковь девушка вдруг покачнулась и, ступив на порог, потеряла сознание. Евпраксия и монахини едва успели подхватить ее, чтобы она не ушиблась.

Когда Анну перенесли и уложили в постель, у нее уже начался горячечный бред. Испуганная Евпраксия, шепча молитвы, наклонилась над девушкой и услышала, как среди бессвязных слов и стонов вдруг совершенно явственно и даже громко прозвучало: «Дмитрий, Дмитрий!..»

Глава восемнадцатая

В доме наместника

«Анна, Анна!..» — повторял Дмитрий в бреду. И друзья его, обмениваясь взглядами, без слов понимали, что не могло быть блажью то, что грезится человеку даже на смертном одре. Много дней Клинец метался между жизнью и смертью на постели в богатом доме эгемона. И постепенно смерть стала отступать. Пришла минута, когда его друзья и лекари смогли наконец вздохнуть с облегчением, понимая, что Дмитрий спасен. Лекарей было трое: врач эгемона Василий, Кассия — дочь Тарасия Флегонта и Рашид. Сам наместник не раз приходил справляться о здоровье своего спасителя.

Дмитрию еще предстояло узнать, что происходило вокруг него, начиная с той минуты, когда он упал без чувств возле палатки эгемона.

А дело было так. Пока Рашид с помощью Василия отсасывал яд, не позволяя смертоносному зелью глубоко проникнуть в кровь и дойти до сердца и головы, Шумило и Никифор схватились с мелькнувшими в толпе ассасинами. Увидев неудавшееся покушение и самоубийство фидая, шпионы пытались скрыться, но русичи вовремя их заметили и криками предупредили стражу эгемона. Понимая, что задержать убийц надо не только ради мести и наказания, но и для собственной безопасности — дабы некому было доложить о подробностях неудачи повелителю ассасинов, Шумило и Никифор дрались отчаянно. Через несколько мгновений к ним на помощь пришли люди наместника, и лишь благодаря большому перевесу сил убийц удалось связать.

Тут же стража оцепила всю площадь, не допуская толпу к палатке, в которую был перенесен Дмитрий и вошли все основные участники действия. Рашид, Василий и Кассия склонились над раненым, а испуганный наместник в окружении охраны пытался разобраться, что же произошло. Вперед выступил Никифор и коротко изложил суть дела, а Тарасий Флегонт показал письмо купца Юсуфа, небезызвестного эгемону.

— Но кто, кто так хочет моей смерти, что заплатил за нее этим убийцам?! — в отчаянии воскликнул совсем растерявшийся правитель Фессалоники.

В эту страшную минуту у постели умирающего друга Никифор забыл об осторожности и шепнул на ухо эгемону имя нанимателя убийц. Наместник отшатнулся и сделал протестующий жест, но сказать ничего не успел: в палатку быстро вошла бледная даже сквозь румяна Хариклея.

— Супруг мой, как я испугалась! — воскликнула она, бросаясь к эгемону. — Ты не ранен?

— Нет, — ответил он, сдержанно отстраняясь от жены. — Я не ранен благодаря этому храброму человеку и его друзьям.

Когда наместник кивнул в сторону Дмитрия, Хариклея тоже туда посмотрела и едва сдержала удивленное восклицание. Она узнала Клинца и поняла, что ее бывший любовник смертельно ранен. Пару мгновений Хариклея стояла, прижав ладонь ко рту, а потом резко повернулась к связанным, окруженным стражей ассасинам и закричала:

— Убийцы, изверги, будьте вы прокляты!

Невесть откуда у нее в руке появился длинный и острый нож, который она, быстро рванувшись вперед, приставила к груди одного из ассасинов. Воспитанник безжалостного ордена не боялся смерти; он тут же сделал резкое движение навстречу Хариклее, — и в следующую секунду нож вонзился ему в грудь.

В два прыжка Шумило и Никифор оказались рядом со вторым ассасином, заслоняя его от стремительной фурии, а Тарасий схватил Хариклею за руку и заставил ее выронить нож.

— Как ты смеешь, ничтожный кандидат, мелкая сошка?! — в ярости Хариклея не выбирала выражений. — По какому праву ты остановил мою руку, готовую покарать преступника? Ведь эти мерзкие псы едва не убили моего мужа!

— Прошу прощения, госпожа, но эти псы — всего лишь наемники, — сдержанно ответил Тарасий. — Если все они будут убиты, то некому будет рассказать, кто же заплатил им за убийство вашего супруга.

— Я не верю, что эти разбойники способны говорить правду! — все так же яростно воскликнула Хариклея.

— Ничего, пытка развяжет ему язык, — сказал наместник и внимательно посмотрел на жену. — А ты не догадываешься, дорогая, кому могла понадобиться моя смерть?

— Ну что ты, господин мой… — глаза Хариклеи беспокойно забегали, — что ты, я не верю, будто кто-то желает тебе зла. Ты такой добрый, такой высокородный человек… Скорее всего, эти разбойники-сарацины просто ярые враги нашей веры — вот и решили убить тебя как раз в день святого покровителя Фессалоники.

Видно было, что ее слова заставили эгемона колебаться, и он уже не очень уверенным голосом заметил:

— Ладно, послушаем, что преступник скажет, когда задело возьмется палач.

— Эти люди не боятся пыток, — вмешался Никифор. — Ассасин скорее может оклеветать невинного человека, чем сказать правду.

Между тем слуга Кассии принес противоядие, и Рашид с Василием, расцепив зубы раненому, влили ему в рот целебную жидкость. Теперь, сделав для своего нового хозяина все, что пока было можно, Рашид повернулся к связанному ассасину, которого стража наместника уже приготовилась отвести в тюрьму и передать в руки палачей.

— Подождите, высокочтимые господа! — воскликнул Рашид, бросаясь к ногам эгемона. — Не надо пыток, они не помогут узнать правду! Клянусь, я заставлю его рассказать то, что вам нужно! Это входит в науку, которую я изучал далеко на Востоке. Позвольте мне поговорить с этим убийцей, посмотреть ему в глаза!

Вначале наместник опешил от неожиданной выходки престарелого оборванца, но потом, встретившись взглядом с этим странным восточным человеком, правитель города стал постепенно соглашаться с его доводами. Последнюю точку в сомнениях эгемона поставила рыжеволосая Кассия, воскликнувшая:

— Я верю этому старику, он много знает и умеет!

Только Хариклея пыталась протестовать против вмешательства восточного человека, но эгемон ее не послушал.

Рашид подошел к ассасину и, пристально глядя ему в глаза, стал делать странные, то неуловимо быстрые, то плавные движения руками. Убийца побледнел, дыхание его участилось, по телу пробежала дрожь. Видно было, что он пытается бороться с чужой сильной волей, но терпит поражение в этой борьбе. Завороженные зрители следили за поединком. Никто не заметил, как Хариклея подняла свой нож, оброненный при вмешательстве Тарасия.

Наконец, Рашид добился полного подчинения противника и, не спуская с него взгляда, громким, отчетливым голосом спросил:

— Кто заплатил за убийство наместника?

Ассасин дернулся и, посмотрев немигающими глазами на Хариклею, тоже отчетливо ответил:

— Его жена.

— Нет, не слушайте! — взвизгнула Хариклея. — Они с этим стариком сговорились! Как ты можешь им верить, мой господин?

Но ответ ассасина, совпадавший с предостережениями Никифора, был слишком убедительным для эгемона. Потрясенный до глубины души, наместник молчал, низко опустив голову. Молчала и свита. Только одна Хариклея продолжала бурно протестовать. И вдруг ассасин, глядя прямо на нее, повторил:

— Ты заплатила за убийство.

— Лжец! У тебя нет доказательств! — крикнула Хариклея.

— Я докажу… — начал было он, но договорить не успел: жена эгемона стремительным прыжком кинулась к ассасину и ударила его ножом.

Тотчас стражники схватили ее с двух сторон, и вскоре по распоряжению наместника она была увезена в крепость-тюрьму.

Так все происходило в тот день, когда жизнь Дмитрия повисла на волоске. Из палатки его перенесли в городской дворец эгемона и поместили в одной из больших комнат. В другом ее углу расположились Шумило, Никифор и Рашид.

Восточный мудрец уже был не тем бродягой, которого одни принимали за колдуна, другие — за сумасшедшего. Теперь его способности были оценены самим правителем города, и Василий даже опасался, что эгемон захочет сменить личного врача. Но Рашид твердо заявил, что не покинет Дмитрия до самой смерти — его или своей. Впрочем, в выздоровлении раненого господина верный слуга был уверен даже в самые тяжелые минуты.

Навещать больного часто приходила Кассия — весьма образованная девушка, сведущая во врачевании. Узнав, что спаситель эгемона — русич, она не удивилась, поскольку уже имела знакомых родом из Руси. В Константинополе она была вхожа в круг ученых женщин, которых поощряла сама дочь императора Анна Комнина. Среди этих женщин, возглавляемых образованной патрицианкой Ириной, выделялась Евпраксия-Зоя — жена племянника императора. Эта юная и красивая женщина была внучкой князя Владимира Мономаха. Евпраксия-Зоя увлекалась врачеванием, изучала лечебные травы и даже собиралась когда-нибудь написать медицинский трактат. Интерес к врачебному искусству сблизил Кассию с Зоей, тем более что знатная дама родом из Руси не была высокомерной и как равную принимала Кассию — дочь младшего придворного чина. Знакомство с княжной и ее окружением развило в Кассии уважительный интерес к далекой загадочной стране.

Еще в палатке эгемона, взглянув на Дмитрия и его друзей, девушка поняла, что среди трех выходцев из Руси один — грек, хотя давно живущий вдали от своей первой родины. В те минуты, когда Дмитрия уносили из палатки, Кассия успела шепнуть Никифору:

— Ты смельчак, грек из Руси: не побоялся сразиться с убийцами и сказать правду эгемону о жене.

Никифор посмотрел на хорошенькую рыжеволосую девушку и удивился:

— Откуда ты знаешь, что мы из Руси и что я по рождению грек?

— Я очень наблюдательна, и в этом, может быть, моя беда, — невесело усмехнулась Кассия.

На том их разговор прервался.

Но после они еще не раз беседовали у постели раненого, и по мере выздоровления Дмитрия эти беседы становились все более длительными и оживленными. Даже Шумило-Калистрат, слушая их, понемногу осваивал отдельные слова незнакомой речи.

Немало новостей будоражило Фессалонику, пока Дмитрий находился без сознания. Город бурлил после страшных событий, которыми завершился главный городской праздник. Узнав имя спасителя эгемона, горожане молили святого Дмитрия, как патрона чужеземного героя, не оставить своего подопечного.

Наместник пользовался уважением горожан, потому что умел поддержать мир в своем крае и ввел некоторые послабления для земледельцев. К тому же его рачительность и покровительственное отношение к купцам обеспечивали достаточное изобилие товаров на рынках, что, в свою очередь, способствовало снижению цен. По отцовской и материнской линии эгемон принадлежал к знатным и древним родам, а потому с ним всегда считались в Константинополе. Император, узнав о покушении, направил в Фессалонику письмо, в котором выражал сочувствие наместнику и благодарность людям, предотвратившим убийство.

Хариклея понимала, что против нее ополчился и простой народ, и императорский двор. Она готова была постричься в монахини, уехать на заброшенный остров, — лишь бы остаться в живых. Но вскоре она узнала, что помилования ей не дождаться, а побег из крепости невозможен. Тогда, убоявшись пыток, Хариклея приняла яд, который был у нее в перстне.

Юсуф недаром обещал Дмитрию награду. Эгемон решил щедро отблагодарить своих спасителей, тем более что событие вышло слишком громким, известным всему городу, — а стало быть, и благодарность градоначальника должна была этому соответствовать.

В день, когда Дмитрий пришел в себя, возле его кровати дежурили Кассия и Никифор. Шумило-Калистрат после бессонной ночи заснул на скамье в углу, а Рашид, способный вообще не спать сутками, отлучился для изготовления нового лекарства.

Открыв глаза, Дмитрий услышал рядом с собой тихий разговор. Из-за прозрачного полога, окутывавшего изголовье кровати, ему плохо было видно говоривших. Но через несколько мгновений он узнал Никифора, а о его собеседнице догадался по рыжей копне волос, выдававшей дочку Флегонта. Никифор и Кассия не откидывали полог и не замечали, что больной пришел в себя, а он был еще слишком слаб, чтобы позвать их. Да Клинцу и не хотелось прерывать разговор, который его заинтересовал. Он снова прикрыл глаза и стал слушать. Говорила Кассия:

— Да, странная история у твоего друга… Просто не верится, что такое бывает. Отказаться от невесты, а потом все время думать о ней, повторять в бреду ее имя…

— Только не забывай, Кассия, что я рассказал тебе о Дмитрии и Анне по секрету. Он очень обидится, если узнает, что я выдал его тайну.

— Не беспокойся, болтливость не входит в число моих пороков.

— А разве у тебя есть пороки, Кассия? — в голосе Никифора сквозь обычную для него насмешливость прозвучала странная теплота.

— Судя по отношению ко мне мужчин, я вся состою из пороков, — засмеялась девушка. — И не смотри на меня с таким удивлением. Скоро ты и сам заметишь, что я отпугиваю от себя мужчин. Но думаю, так у меня на роду написано. Даже имя мне дали судьбоносное.

— Что ты имеешь в виду? То, что твое имя означает «шлем» и кажется слишком суровым для женщины? Но у тебя на голове такой прекрасный шлем из червонного золота…

— Скажи еще, что из божественного огня, — хмыкнула Кассия. — Не надо меня хвалить, Никифор, ведь я хорошо знаю, что мои рыжие волосы многих настораживают, кажутся плохим признаком. Но, говоря об имени, я имела в виду не его значение, а судьбу самой известной из всех Кассий.

— Самой известной? А это не ты ли сама?

— О, моя слава едва ли меня переживет. А девица, о которой я упомянула, жила в Константинополе около трехсот лет тому назад и прославилась сочинением стихов и церковных песнопений. В этом я вряд ли с ней сравняюсь, а вот ее женскую судьбу, увы, могу повторить.

— Что же у нее за судьба?

— Когда ей было двадцать лет — как мне сейчас, — мать императора Феофила устроила для сына смотр первых красавиц империи, и Кассия была среди них. Говорят, именно она понравилась Феофилу, и он, как некий Парис, подошел к ней с яблоком. Но Кассия на свою беду была образованна и независима. Ее свободная речь и меткие остроты отпугнули жениха, и девице пришлось идти в монастырь, где она искала утешение… в чем?

— Может, в философии, как Боэций, находясь в тюрьме?

— Нет, для этого она была слишком живой и острой на язык. Кассия развлекалась сочинением блестящих эпиграмм, в которых высмеивала глупцов и невежд. Кстати, на императора Феофила она намекнула весьма тонко и язвительно:

Ужасно выносить глупца суждения;

Ужасней, коль почетом наделен глупец.

Но если он — юнец из рода царского,

Вот это уж доподлинно «увы и ах!»

Никифор и Кассия вместе рассмеялись, потом после короткого молчания он сказал:

— Так ты уверена, что тоже отпугиваешь мужчин своей образованностью и острым языком? А что, если ты просто пока не встретила достаточно умного человека, способного тебя оценить? Конечно, он может оказаться не богатым и не знатным…

— Уж не себя ли ты имеешь в виду? — фыркнула Кассия.

— А что в этом смешного? — в голосе Никифора даже прозвучала обида. — Я-то, кстати, как раз из знатного рода, хотя и давно обедневшего. Но если эгемон исполнит свое обещание и выплатит награду или выхлопочет мне приличную должность при дворе, то я… могу считаться вполне завидным женихом.

Никифор и Кассия снова вместе рассмеялись. И тут Дмитрий наконец набрался сил и подал голос:

— Девушка, не верь этому бродяге, какой из него жених…

Очень скоро радостными криками Никифора и Кассии дом эгемона был оповещен о том, что раненый герой очнулся. Через несколько минут возле кровати Дмитрия уже собрались Шумило, Рашид, Василий и Тарасий Флегонт. Дмитрий, преодолевая слабость, улыбался этим людям, каждый из которых внес свою лепту в его спасение и выздоровление.

Чуть позже в комнату явился сам наместник. Он побледнел и осунулся за эти дни. Предательство красавицы жены стало для него тяжким ударом. Когда были допрошены доверенные слуги Хариклеи, эгемон многое узнал о прошлом и о тайных связях супруги, и это повергло его в еще большее уныние. Он женился на Хариклее Цакон сразу после того, как овдовел. Теперь же ему открылась правда и о смерти первой жены, наступившей опять же не без участия Хариклеи. Наместнику оставалось только корить себя в душе за необъяснимое легкомыслие, подтолкнувшее в свое время к женитьбе на женщине, о которой он так мало знал.

Но, как бы там ни было, эгемон не показывал своих тайных мук и решил до конца исполнить долг благодарности. Выразив радость по поводу выздоровления своего спасителя, он сообщил ему, что готов выдать достойную награду в любой форме: деньгами, ценными вещами либо предоставлением высокой должности. Дмитрий был еще слишком слаб, чтобы рассуждать, и наместник, предложив ему несколько дней подумать, вскоре ушел.

Дмитрий, хоть пока и не дал ответа, но про себя сразу решил, какую выберет награду. Он не будет просить денег, ибо тех диргем, которые дал ему Юсуф, вполне хватит, чтобы закупить товары и нанять матросов. Он попросит у наместника корабль, на котором можно будет поплыть к берегам Тавриды. И еще он попросит охранную грамоту, по которой ему предоставлялось бы право безопасной и беспошлинной торговли с Русью. Купец с такой грамотой обретал покровительство императора, и его не мог безнаказанно тронуть даже сам великий князь. Дмитрий понимал, что для получения хрисовула — грамоты, подписанной императором и скрепленной золотой печатью, — надо будет ехать в Константинополь и добиваться приема в императорском дворце. Но он также знал, что эгемону, как человеку могущественному и состоящему в родстве с императором, нетрудно будет представить своего спасителя ко двору. Дмитрий не намерен был скромничать и довольствоваться малым, ибо слишком многое в его судьбе зависело от того положения, на которое он теперь мог рассчитывать благодаря своему мужеству.

Жизнь снова набирала силу, а вместе с жизнью к Дмитрию возвращалась присущая ему бодрость и смекалка. Он быстро понял, сколь многим обязан Рашиду, и подивился странной судьбе, так вовремя пославшей встречу с этим невероятным чародеем. Он помнил удар Рашида, уложивший фидая. Ему рассказали о магии восточного мудреца, заставившего ассасина открыть правду. Узнал Дмитрий и о том, что именно Рашид был его главным целителем, предотвратившим смерть от отравленного лезвия. Дмитрий даже почувствовал неловкость оттого, что в день знакомства с Рашидом не поверил его словам о необычайных способностях.

При первой же возможности Клинец горячо поблагодарил своего спасителя — и тут же заметил слезы на его глазах. Пожилой мудрец был растроган благодарностью.

— Теперь никто не сомневается в твоих редких талантах, Рашид, — сказал Дмитрий. — Тебя больше никогда не обзовут ни безумцем, ни колдуном. Сам высокородный наместник с радостью возьмет тебя на службу и будет хорошо платить.

— Нет, у меня уже есть хозяин, — возразил Рашид. — Ты первый в городе отнесся ко мне с добротой, и я этого не забуду.

— Спасибо тебе за верность, Рашид. Но ведь я не так богат и могуществен, как наместник, и у меня беспокойная жизнь.

— Ты хочешь сказать, что такому старику, как я, требуется лишь спокойствие и сытость? Нет, господин мой Дмитрий, я еще способен преодолевать бури. И тебе помогу справиться с твоими печалями.

Дмитрий вспомнил разговор Никифора и Кассии и подумал, что Рашид тоже мог догадаться о сердечной тайне, связанной с именем «Анна». Клинцу стало неприятно от мысли, что неподвластный разуму бред так предательски выдал его затаенные чувства.

— Пожалуй, со своими печалями я справлюсь сам, — сказал он, нахмурясь.

— Напрасно ты думаешь, господин, будто я лезу к тебе в душу, — заметил проницательный Рашид. — Есть высокие печали, которые облагораживают человека и могут быть только его личным достоянием. Но есть печали низкие, от которых надо поскорее избавляться. Я научу тебя побеждать врагов, разрушать коварные козни, одолевать препятствия. Ты убедился, что немощный с виду старик умеет очень многое? «Дух рассекает камни», — говорили мои учителя. Победа над противником — это победа над самим собой, преодоление собственных слабостей и недостатков.

— И я смогу развить в себе такие же способности, какими обладаешь ты? — удивился Дмитрий.

— Всего я обещать не могу. Надо учиться много лет по десять часов в день, чтобы освоить великую науку борьбы. Она требует вечного кипения духа. Стоит ослабить огонь в груди — и кипяток превратится в простую воду… Не знаю, сколько времени Бог отпустит мне на твою учебу. Но думаю, что даже за короткий срок ты успеешь чему-то научиться…

Разговор был прерван вмешательством новгородца. Он хоть и не понимал греческого, но догадался, что Рашид говорит с Дмитрием о секретах воинского искусства. Подойдя к собеседникам, Шумило попросил друга:

— Клинец, узнай у старика, может ли он и меня научить своим хитрым ударам?

Рашид понял вопрос без перевода и сообщил Дмитрию:

— Скажи Калистрату, что твои друзья — это и мои друзья. Я готов учить их, как и тебя. Но они не смогут освоить эту науку в той же мере, что и ты, ибо в твоей груди больше огня.

Слова Рашида показались Дмитрию туманными и непонятными, но сейчас ему не хотелось ломать голову над загадками.

Пребывание в доме наместника было не лишено всяческих удобств, и, тем не менее, оно уже начало тяготить Дмитрия. Ему хотелось поскорее освободиться от пут своей слабости, обрести прежнюю силу и, вырвавшись на простор, мчаться к заветной цели. Здоровье Дмитрия быстро пило на поправку, чему способствовала его волевая натура, а также укрепляющие снадобья, которыми поили купца Рашид и Кассия.

Почувствовав себя достаточно крепким для путешествия, Дмитрий заговорил с наместником о своем желании получить корабль и охранную грамоту императора. По поводу корабля эгемон сразу ответил четким согласием, а вопрос о получении хрисовула он сам решить не мог. Но его ответ обнадежил Дмитрия:

— Я скоро собираюсь ехать в Константинополь. Ты уже окреп и можешь отправиться вместе со мной. Там и похлопочем о твоей грамоте.

Поездку Дмитрий ждал с нетерпением. Но чем лучше он чувствовал себя телесно, тем чаще его душу посещала тревога. Минутами, трогая то место на груди, где когда-то висел оберег, он вдруг начинал бояться, что с Анной случилось несчастье.

Глава девятнадцатая

Выздоровление

Пространство вокруг то непомерно расширялось, то сжималось до тесноты, то закручивалось в огромную воронку. Откуда-то издалека слышались обрывки странных голосов, тонувшие в волнообразном шуме. Иногда сквозь горячечный туман пробивался свет сознания, но вместе с этими проблесками возникала и боль, которая железным обручем сдавливала голову. Потом свет стал появляться все чаще, а боль — все реже. Минутами Анна уже ясно понимала, что лежит в монастырских покоях, а над ней склоняются какие-то лица. Но рассмотреть их она не могла, потому что голова ее беспокойно металась по подушке, а глаза застилались зыбкой пеленой.

И вдруг однажды утром Анна с безумной радостью ощутила, что жива. Ей хотелось закричать об этом на весь мир, но силы подать голос не хватало. Она молча лежала с открытыми глазами и слушала, как где-то за ее изголовьем переговариваются двое близких ей женщин.

— Видно, крепко засел у нее в голове этот купец, даже в бреду его вспоминает, — сказал голос Надежды.

— Не только в голове, но и в сердце, и в душе у нее один только Дмитрий, — отвечал голос Евпраксии. — И она у него в душе и в сердце, я уверена. Но где он? Куда занесла его судьба? Будь он рядом — не сомневаюсь, что Анна скоро была бы здорова.

— Присядь, матушка Евпраксия. Ты сама больна, только что не в лихорадке. Ты побледнела сильно, и круги под глазами.

— Это сердце… Оно болит, и оттого мне не хватает дыхания. Со мной и раньше так бывало, но в последнее время все чаше.

— Может, это те ведьмы тебе наколдовали?..

— Может быть, хотя я мало верю в колдовство. Просто после такой жизни, какая была у меня, только совсем бесчувственный человек мог остаться здоров.

Евпраксия села на скамью возле кровати — и тут же увидела, что Анна открыла глаза. С радостным восклицанием княгиня бросилась к своей подопечной:

— Аннушка, милая!.. Ты пришла в себя? Господи, благодарю тебя, что спас ее!

— Матушка Евпраксия… — прошептала Анна одними губами и сделала усилие, чтобы улыбнуться.

По другую сторону кровати тут же оказалась Надежда и, склонившись к подруге, поцеловала ее в лоб. Анна ощутила на своем лице влагу слез и, подняв взгляд на гончаровну, увидела заплаканные ореховые глаза и дрожащие губы. Надежда была странно, непривычно одета во все темное. Она казалась бледней, чем раньше, но несмотря на слезы и бледность, лицо ее словно светилось изнутри.

— Аннушка, наконец-то… — тихо проговорила гончаровна, погладив боярышню по растрепанным, слипшимся от пота волосам. — Наконец-то Бог пересилил злые чары. Теперь ты быстро пойдешь на поправку.

Растроганная искренней радостью подруги, Анна только и смогла прошептать:

— Надежда… как хорошо, что ты здесь.

Гончаровна вздохнула и после долгого молчания с грустной улыбкой произнесла:

— Нет больше Надежды. Есть сестра Наталья.

— Ты приняла постриг?.. — догадалась Анна.

— Да. Вы с матушкой Евпраксией, храни вас Бог, доказали мою невиновность, а я исполнила обещание, данное Богородице. Мирская жизнь теперь не для меня. Мне нужны только духовные радости, молитвы и покаяние.

— Как это грустно! — вырвалось у Анны. — Не ты должна каяться всю жизнь, совсем не ты…

— Нет, именно я, — со спокойной уверенностью заявила Надежда. — Истинным грешникам помогает дьявол. А те, кто, как я, не созданы для греха, но его совершают, — тем даже самый малый грех не прощается. Нельзя быть слегка грешной. Или ты от Бога, или от дьявола. Если от Бога — молись о спасении.

Удивленная строгой зрелостью этих рассуждений, Анна вопросительно посмотрела на Евпраксию. Мудрая дочь Всеволода только вздохнула:

— Что ж, Надежда по-своему права. Да и нельзя ей иначе. В родительском доме ее замучили бы упреками. Замуж после такой огласки выйти трудно, да она и не хочет. А монастырь — это все-таки защита. И Вышата против монашества дочери не возражал.

В дверном проеме появилась фигура Феофана. Евпраксия и Надежда стояли спиной к двери и не видели его, но Анна заметила сразу. Художник услышал слова Евпраксии и помрачнел. Потом, подняв глаза от пола, он перевел взгляд на больную и тут же радостно воскликнул:

— Боярышня Анна очнулась? Слава Богу!

Евпраксия и Надежда оглянулись, приветствуя появление друга. Какое-то время все трое говорили о лекарствах и о скором выздоровлении боярышни. Но Анна видела, как старательно Феофан избегает задерживаться взглядом на Надежде. Боярышня догадалась, что художник так и не излечился от своей неразделенной любви, хотя не признается в том даже самому себе. Феофан за это время окончательно принял монашество и теперь постоянно жил в Федоровском монастыре поблизости от Андреевского.

Вскоре пришла матушка Фекла в сопровождении двух монахинь. Она тоже искренне радовалась выздоровлению больной и обратилась к Богу с благодарственной молитвой. Феофан сообщил, что принес укрепляющее снадобье, изготовленное по рецепту знаменитого врача из Лавры Агапита. Матушка Фекла посоветовала Евпраксии и Феофану заварить для больной напиток, а сама ушла и увела с собой монахинь и Надежду, которую звала теперь сестрой Натальей. Уходя, игуменья пообещала тут же послать человека в дом боярина Тимофея, чтобы сообщить ему хорошую новость о дочери.

Пока Евпраксия и Феофан готовили отвар из снадобья, Анна, чувствуя слабость и головокружение, прикрыла глаза. По-видимому, своим лекарям девушка показалась спящей, потому что они вскоре тихо заговорили между собой.

— Ах, Феофан, Феофан… — вздохнула Евпраксия. — Почему же ты позволил Надежде стать монахиней? Ведь ты ее так любил… любишь и сейчас, я знаю… И ей с тобой интересно.

— Ей со мной интересно, это верно, — согласился Феофан. — Она не раз мне говорила, что я для нее — лучший друг и советчик, любимый брат. Вот и все. Но мужчину во мне она никогда не замечала.

— Ты же был с ней почти месяц в Вышгороде. Неужели за это время не смог пробиться к ее сердцу? Ведь вы оба — художники.

— Да, она художник, а потому любит красоту, как и я. И красоту не только духовную… Разве можно меня, урода, хотя бы отдаленно сравнить с князем Глебом? Он красив, как картинка, умеет одеваться к лицу. И он умеет любить, а я… я любил только в мечтах.

— Но у него подлое сердце и низкий ум, — возразила Евпраксия. — Он трус, малодушный предатель, и еще поплатится за это.

— Может быть. Но ведь подлость и трусость не написаны на лице, а под красивым нарядом не видно пороков.

— Если бы Надежда полюбила твою душу и талант, то не замечала бы внешних недостатков.

— Нет, госпожа… Это только в сказках под личиной чудища скрывается заколдованный царевич. Стоит прекрасной девушке пожалеть доброе чудище — и к царевичу возвращается его истинный облик… Но в жизни не так. Красавица и чудовище никогда не будут вместе… Я ей только друг. Мы с ней одновременно приняли постриг. Теперь мы как брат и сестра.

Анна почувствовала жалость к Феофану и такую досаду на несправедливость судьбы, что не смогла сдержаться и подала голос:

— И почему в этом мире счастье дается людям не по заслугам?

Евпраксия и Феофан оглянулись на нее с удивлением. Рука художника дрогнула, и он едва не пролил целебное питье на пол.

— Но мне кажется, Феофан, — продолжала Анна, — что и ты, и Надежда, и другие несправедливо обиженные люди еще будут счастливы где-то в другом, более совершенном мире.

— Наверное, ты права, боярышня, — согласился художник. — Может, потому Бог и создал меня таким уродливым, чтобы я лучше понял тщету усилий найти счастье в этом грешном мире. Мое предназначение здесь — совершенствовать дух, забыв о потребностях тела и мирской суете. И сестра Наталья тоже это поняла.

«А я не такая святая, — вдруг подумала Анна. — Я хочу счастья здесь, в этом грешном мире. Что же мне делать, если не могу отказаться от мечты о земной любви?»

Евпраксия и Феофан, поддерживая голову Анны, напоили ее лекарствами. После этого молодой инок ушел, пообещав навестить больную вечером.

— Какой хороший юноша, — вздохнула Анна. — Если бы красота души могла преобразить тело!

— Может быть, он еще будет счастлив… по-своему, как счастлива я, — сказала Евпраксия. — Сейчас он пишет икону к Рождеству и перед началом работы несколько дней постился, чтобы полнее отрешиться от всего земного. Эго тоже великая радость — творить духовную красоту.

— И я так думала, матушка. Но теперь, вернувшись к жизни после смертельного недуга, я вдруг поняла, что мне нужны не только духовные радости. Я живая и хочу жить. Разве это плохо?

— Нет, дитя мое, это прекрасно, — улыбнулась Евпраксия. — Ты ощутила жажду жизни и, значит, скоро поправишься, наберешь силу. А теперь прежде всего тебе надо поесть.

Евпраксия вышла, чтобы распорядиться насчет еды, и вскоре вернулась в сопровождении молодой послушницы. Они принесли кисель, молоко, хлеб, творог и яблоки. Кисель из отрубей овса и пшеницы, приправленный медом, никогда не был любимым напитком Анны, но Евпраксия объяснила, что он помогает окрепнуть, и девушка послушно выпила полную чашку. Анне хотелось как можно скорее вернуть утраченные силы, встать на ноги и почувствовать себя здоровой, способной бороться за счастье.

Больная ела медленно, преодолевая слабость и неохоту, а потому трапеза затянулась надолго. Когда с едой было покончено, в монастырские покои вбежал запыхавшийся боярин Тимофей. Весть о том, что дочь наконец очнулась, застала его во время завтрака. И хотя Завида порывалась еще попотчевать мужа на закуску медовым напитком, он не стал задерживаться ни одной лишней минуты, сразу же побежал в монастырь.

Во время болезни Анны отец навещал ее реже, чем ему хотелось, ибо все время что-нибудь мешало: то его собственная непонятная слабость, то недомогания и жалобы Завиды, то неожиданные поручения великого князя.

Взглянув на отца, как всегда изможденного с виду, Анна снова ощутила дочернюю жалость. Но теперь, когда сама она так много преодолела, к этой жалости примешивалось еще другое чувство: решимость заставить отца стать сильнее, сбросить колдовскую сеть, которой опутала его Завида. Пока Анна еще не была готова к такому разговору, но знала, что, как только встанет на ноги, будет бороться за отца и заставит его очнуться от наваждения.

Боярин Тимофей хорошо запомнил тот день, когда Анна и Евпраксия явились в его дом после долгой поездки. Он, хоть и был под действием расслабляющего зелья, не мог не заметить смятения в глазах Завиды и Бериславы, когда они с неожиданной покорностью выполняли указания Евпраксии, оправдывая ими же обвиненную Надежду. Он понял, что княгиня чем-то держит их в руках — возможно, угрозой разоблачения. Тимофей и раньше догадывался, что в прошлом жены и падчерицы была какая-то постыдная тайна, а в тот день его догадка превратилась в уверенность. Но когда, преодолев сонную слабость, он кинулся за объяснениями к Евпраксии в монастырь, новое несчастье едва не сбило его с ног: Анна внезапно и тяжело заболела. Увидев, как дочь горит и мечется в бреду, Тимофей позабыл обо всем на свете, из головы его вылетели мысли о разоблачении Завиды и Бериславы.

И вот теперь, когда опасность наконец миновала и боярин мог возрадоваться, что его горячие молитвы достигли цели, вместе с облегчением явилась и тяжесть — неотвязные мысли о темном, грешном и колдовском, что было вокруг него.

Анна, словно догадываясь, какой груз лежит на сердце у отца, вдруг прижала его руку к своей щеке и воскликнула:

— Батюшка, теперь я ничего не боюсь! Теперь мы с тобой вместе все преодолеем! Вот сейчас перед Богом даю слово, что больше никогда и никому не позволю тебя обманывать!

Эта юная горячность дочери так растрогала Тимофея, что он даже прослезился. На какой-то миг из памяти выплыло прекрасное лицо Елены, и он, улыбаясь сквозь слезы, сказал:

— Дочка, радость-то какая! Сейчас я видел, как матушка твоя покойная осенила тебя своим благословением. Значит, она тебе поможет одолеть все невзгоды.

— Видишь, отец, какая я счастливая: на небе матушка обо мне заботится, а здесь, на земле — Евпраксия Всеволодовна, которая мне как вторая мать, и Надежда Вышатина, которая мне как сестра.

— Да, верно… — вздохнул боярин. — Чужие люди тебя выхаживали, в то время как в родном доме родной отец…

— Не кори себя, Тимофей, — вмешалась Евпраксия. — В твоем доме не все рады, что твоя дочь выздоравливает, а потому находиться ей там небезопасно.

А в доме боярина Раменского и вправду кое-кто был весьма огорчен известием об улучшении здоровья Анны.

Так совпало, что Берислава, которая уже месяц жила с мужем в отдельном доме, в тот день пришла в гости к матери. Когда посыльный от игуменьи Феклы сообщил новость боярину, Завила и Берислава услышали это известие одновременно. Они побледнели и переглянулись, а когда боярин ушел, обнялись и долго стояли неподвижно. Наконец, Завида ободряюще похлопала дочку по плечу и сказала.

— Что ж, милая, ничего страшного в этом для нас с тобой нет.

— Как же нет, как же нет? — воскликнула Берислава и быстро заходила по комнате взад-вперед. — Она и раньше мне мешала, а теперь стала и вовсе невыносима! Или ты забыла, что ей все известно? Теперь она сможет держать нас в руках, ставить нам свои условия!.. Как могло получиться, матушка, что ты, при твоем могуществе и уме, не смогла найти нужных людей в Андреевском монастыре?

— Дочка, ты забываешь, что там Анну все время опекали. Евпраксия за ней ухаживала и горшечница Надежда, которая теперь стала монашкой. Да и потом, игуменья Фекла совсем не то, что игуменья Гликерия. Она такая строгая и неприступная, такая истовая богомолка, что с ней ни о чем не договоришься. И порядки в монастыре соблюдаются, каждая монахиня на виду, никого не подкупишь. Монастырь-то святоша Всеволод строил для своей дочери Анны, которую еще называли Янкой. Так вот эта Янка была такая праведница, вроде нашей игуменьи Евдокии, что на двадцать лет вперед воспитала своих монахинь.

— Вот бы и Анне остаться в этом монастыре на всю жизнь, — прошептала Берислава. — Пусть бы там молилась, постилась и нам не мешала. Тогда и приданое не пришлось бы ей давать. Нам с Иванком больше бы досталось.

— Не забывай, дочка, что есть еще наследство от Елены, которым мы никак не можем завладеть. Если Анна пострижется в монахини, эти деньги достанутся монастырю. Если выйдет замуж, то…

— Мы могли бы завладеть, когда б Анны не стало! — воскликнула Берислава и топнула ногой от досады. — Все бы перешло к Тимофею и Иванку. Нет, эта болезнь не должна была так легко ее отпустить!

— Но Анна жива, и тебе надо с этим смириться.

— Матушка, я вот что подумала… — горячо зашептала Берислава. — Ведь Еленино наследство где-то же хранится? Где, в виде чего? Кто, кроме Анны, об этом знает?

— Игуменья Евдокия была хитра и наверняка хорошо припрятала.

— Да, но Анна-то совсем не хитра и не знает жизни. А если как-нибудь ее уговорить дать деньги в рост, чтобы приносили доходы? Может, подсказать князю Святополку — пусть пришлет к ней своего самого хитрого ростовщика. Главное, чтобы она раскрыла, где и в чем, а там уж мы найдем способ… Ведь ростовщики и судейские нам знакомы лучше, чем ей.

— Не забывай, дочка, что она девица хоть и неопытная, но ученая. Может, у нее об этом наследстве есть какая-нибудь грамота, подписанная князем. Да и защитники у Анны найдутся: та же Евпраксия за нее вступится и еще попросит помощи у Мономаха. И Тимофей за свою дочку станет горой.

— Но ведь ты говоришь, что Евпраксии недолго осталось жить? А Тимофей… его-то ты сумеешь умаслить.

— Не торопись, дочка, всему свое время.

Берислава подошла к окну и, выглянув наружу, увидела Глеба, медленно идущего через двор в сопровождении тиуна. Мысль о том, что Анна владеет тайной, способной разлучить ее, Бериславу, с красавцем мужем, показалась нестерпимой. Дочь Завиды в ярости сжала кулаки и пробормотала сквозь зубы:

— Я подожду, но недолго. Все равно не смирюсь с тем, что Анна знает мою тайну… и при этом еще богаче меня! Нет, не бывать ее верху надо мной! Не смирюсь никогда! Пусть не ждет покоя!

Боярин Тимофей и раньше догадывался о вражде жены и падчерицы к Анне, но старался не замечать этой неудобной правды, о которой не раз твердила ему мать Евдокия. Теперь же, беседуя в монастыре с Евпраксией и Анной, он узнал об истинных причинах клеветы, что так долго окружала имя дочери. Евпраксия также намекнула ему о тайной приверженности Завиды и Бериславы гнусным языческим обрядам. Теперь, опасаясь за жизнь и здоровье Анны, ее отец уже не мог закрывать глаза на очевидное. Все чаще он стал задумываться о будущем дочери, боясь, что в случае его смерти она останется без защиты. Было только два способа надежно пристроить девушку: замужество и монастырь. Когда Анна стала выздоравливать, боярин заговорил с ней об этом:

— Дочка, пора уже подумать о твоей дальнейшей жизни. Я здоровьем не крепок, а других родных у тебя нет. Завида же — что греха таить! — так и не стала хорошей мачехой. Когда-то я думал выдать тебя за племянника моего старого друга. Но Берислава его перехватила, и теперь я знаю, отчего так вышло. Ну, да Бог с ним. Однако же есть и другие люди, которые годятся тебе в мужья. Вот, например, боярин Всеслав Жирохович — родственник тысяцкого Путяты. Он давно тебя заприметил и все пытается завести со мной разговор о тебе. Или богатый купец Намест Кашкич из Смоленска. Видел тебя еще во время осенних торгов, но крепко запомнил. Недавно опять приехал в Киев и уже поговаривал о сватовстве. Чем не женихи? Кашкич, правда, вдовец, но по годам еще молодой, из себя видный. А Всеслав — тот внешностью поскромней, но зато родовитостью превосходит. И это ведь только самые смелые из женихов, другие пока еще просто, наверное, не решились…

— Довольно, отец! — перебила его Анна. — Не нужны мне никакие женихи. И слышать о них не хочу.

— Значит, ты выбираешь монастырь?

— Не знаю. Дай время подумать.

— Но ведь пора решать, давно пора.

Евпраксия была свидетельницей этого разговора и поспешила на выручку Анне:

— Не торопи свою дочь, боярин. Она еще не окрепла, и ей нужен покой.

После увещеваний отца Анна впервые задумалась о возможном замужестве, которое в скором будущем ей могут навязать. Она уже совсем не хотела быть монахиней, но, представляя себя женщиной, женой, Анна видела рядом только одного мужчину — Дмитрия. Он часто стал являться ей во сне, и содержание этих снов было таково, что она никому не решалась их рассказать. Вспоминая днем свои ночные видения, Анна невольно краснела и опускала глаза. Теперь, моясь в бане, она подолгу внимательно изучала свое тело и понимала при этом, что тетушка за такое купание строго бы наказала.

Оберег, который когда-то показался Анне зловеще потемневшим, теперь снова обрел свой прежний цвет, и этот знак вызывал в сердце девушки неуемную радость. Она уже не сомневалась, что Дмитрий жив и здоров, и молила судьбу поскорее дать весточку о нем.

На Святки Анна почувствовала себя достаточно здоровой и решила пойти в Софийский храм помолиться Оранте, которую, по примеру матушки Евдокии, считала своей заступницей. Евпраксия и Надежда отправились вместе с ней. Проходя мимо церкви Федора Тифона, они увидели Феофана, занятого оживленной беседой с двумя монахами, по виду приезжими. После обмена приветствиями Феофан тут же представил женщинам своих собеседников:

— Отец Паисий и отец Лука сегодня прибыли в Киев после долгого путешествия. Они привезли к Крещению Господню икону со Святой горы Афон. И хотя зимой путешествовать трудно, но икону и церковные книги они доставили в полной сохранности.

— Бог нам помог, — скромно заметил отец Паисий.

— Это купцы ждут весну, чтобы возвратиться на Русь по морям и рекам, — сказал отец Лука. — А мы, смиренные иноки, решились и на сухопутное путешествие. Из Царьграда через болгарские и валашские земли на лошадях добрались до южной окраины Галицкого княжества, а там уж на санях по первопутку. Четверо нас было, но один по дороге преставился, а другой захворал, лечится нынче в монастыре.

Монахи перекрестились и немного помолчали, опустив глаза.

— А придунайские кочевники вас в пути не обижали? — спросила Евпраксия.

— А что с нас возьмешь, мы ведь не купцы и не бояре, — ответил отец Паисий. — Да и половцы в это время года не больно разъезжают, сидят по своим зимовьям.

— Наверное, много чудес увидели вы в путешествии, святые отцы, — с невольной завистью сказала Анна.

Тут уж монахи заговорили наперебой. Вначале отец Паисий рассказал о Святой Горе, вершина которой находится между землей и раем, о неугасимой лампаде и чудесном паникадиле в Афонском храме. Поведал и древнее предание об Афоне, который в языческие времена назывался Аполлониадой и был знаменит огромной статуей Аполлона. Когда Матерь Божья отправилась на Кипр, на море разразилась буря, корабль прибило к каменным берегам Афона — Аполлониады. Но как только Богородица сошла на эту землю, кумир рассыпался в прах.

Затем отец Лука принялся рассказывать о константинопольских храмах, из которых прекраснейшим был Софийский, построенный по воле императора Юстиниана, пожелавшего превзойти самого Соломона с его иерусалимским храмом. Упомянули монахи и о монастыре Святого Маман- та, издавна служившем местом приюта для купцов из Руси.

— А кого из киевлян вы там повстречали? — спросила Евпраксия.

Лука назвал имена нескольких купцов, а затем Паисий добавил:

— Еще в последний день, уже как отъезжали, встретили мы в Царьграде Дмитрия Клинца.

Анна вздрогнула, а Евпраксия и Надежда насторожились, но монах, не заметив этого, продолжал:

— Дмитрия мы раньше не видели, но знакомы с его младшим братом, который побывал на Афоне перед нами. А в Царьграде дошли до нас слухи, что Дмитрий Клинец испытал много злоключений. В Солуне он спас от убийц тамошнего правителя, но сам при этом был ранен отравленным ножом, долго болел. Однако потом поправился и вместе с солунским наместником прибыл в столицу. Говорят, император собирается пожаловать его какой-то грамотой. Но с самим Дмитрием мы познакомиться не успели. В тот день, когда он приехал в Царьград, мы уже оттуда уезжали.

Кажется, путешественники рассказали обо всем, о чем могли, и Феофан вовремя заметил, что они еще не отдохнули с дороги. Проводив их в монастырь, он затем вернулся обратно и вместе с женщинами пошел к Софийскому храму.

День был морозный, но безветренный. Ковер снега искрился в скупых лучах холодного зимнего солнца. Святочная неделя ощущалась во всем. Даже самые бедные из киевлян в эти дни веселились. Песни про Коляду, поединки ряженых, гадания, озорные игры молодежи являли причудливую смесь христианства с самыми светлыми сторонами славянского язычества. Люди, не избалованные жизнью без войн и бедствий, радовались каждой возможности повеселиться в мирной обстановке.

Это разлитое в воздухе веселье заражало и Анну, хотя она впервые после болезни вышла за пределы монастыря и еще чувствовала легкое головокружение. Надежда заботливо поддерживала ее под руку, старалась укутать, но Анне совсем не было холодно, напротив — ее щеки горели. Она ощущала внутренний жар, что было совсем неудивительно: ведь после стольких месяцев неизвестности наконец-то получена долгожданная весть! Дмитрий жив, и это было самым главным. На его долю выпало много злоключений, и это объясняло, почему он до сих пор не вернулся в Киев. Анна встретилась взглядом с Евпраксией, и по радостному блеску глаз они без слов поняли друг друга.

И все-таки одно сомнение, как легкая тень, ложилось на душу Анны. Слова монаха о том, что Клинец будет принят при императорском дворе, почему-то отозвались в ней тревожным эхом. Она вдруг почувствовала себя ненужной, ничтожной в сравнении с тем величием и великолепием, которое, возможно, сейчас окружает Дмитрия в просвещеннейшей столице христианского мира. Вспомнит ли он о незатейливой киевской девушке там, где сможет увидеть знатнейших патрицианок и утонченных фрейлин императрицы? До сих пор он не мог вернуться в Киев, а теперь захочет ли?

В Софийском храме ее взгляд невольно потянулся к росписям лестничной башни, ведущей на хоры. Там были изображены сцены на константинопольском ипподроме. Колесницы, акробаты и музыканты казались почти живыми, схваченные художником прямо в движении. Яркими красками выделялась в центре росписи императорская ложа, в которой находился сам василевс в сияющей короне и придворные. Боярышня знала по рассказам учителя-грека о той роли, которую играл ипподром в жизни византийской столицы.

С трудом Анна отвела взгляд от росписей башни и в душе повинилась перед Орантой за то, что здесь, в Божьем храме, оказалась захвачена суетными мыслями.

Но при выходе из церкви девушка еще раз невольно оглянулась на картины византийской жизни и про себя вздохнула: наверное, там, в далеком и блестящем Царьграде, Дмитрий сейчас веселится…

Глава двадцатая

В Константинополе

Дмитрий, наблюдая за неистовством трибун на ипподроме, не первый раз подивился тому искусному расчету, с которым уже много веков была устроена жизнь в ромейской империи. Все здесь подчинялось строгим и незыблемым законам, все — от дворцового церемониала до места и времени закупки сырья беднейшим ремесленником — контролировалось на каждом шагу. Все цеха, торговые лавки, питейные заведения могли в любой момент быть осмотрены чиновниками, службу которых проверяли другие чиновники. Над составлением деловых бумаг трудилась коллегия тавулариев, работа и оплата которых также была расписана на много лет вперед. Ничто здесь не было упущено, оставлено на самотек. Но вместе с тем правители империи понимали, что должно быть русло, по которому изливались бы накопленные в душах страсти, желание побуйствовать, посмеяться над сильными мира сего и высказать свое недовольство действиями властей. Таким руслом как раз и служил ипподром, где простые члены димов имели возможность лицезреть императора, обратиться к нему через своих вождей — димотов, а также угадать его и других высших сановников в комическом исполнении мимов-лицедеев.

Дмитрия немного забавляло, что две самые влиятельные византийские партии (димы) еще в древние времена возникли именно на ипподроме и даже названия получили по цветам одежды цирковых возничих. «Голубые» венеты были партией крупных землевладельцев и аристократов, а «зеленые» прасины — богатых купцов. Впрочем, рядовые члены димов не были ни богаты, ни знатны, но руководители-димоты часто и не без успеха использовали их в борьбе с императором и его двором.

Колесницы неслись по кругу, зрители шумели, вскакивали, стучали ногами, и порой только ров, разделявший трибуны, мешал враждующим партиям наброситься друг на друга. Дмитрий, как лицо из свиты эгемона, должен был принимать сторону «голубых», но, будучи купцом, он в душе сочувствовал «зеленым». Впрочем, Клинцу не так уж было важно, кто победит, он просто любовался конными состязаниями, которые действительно являли красивое зрелище. Ему, сыну другой земли, где не было сковывающих правил и церемоний ромейской империи, из всего увиденного в Константинополе самым близким оказался этот неистовый бег квадриг, уносивший воображение к широкой приднепровской равнине, по которой мчались всадники и повозки.

Дмитрий пришел на ипподром в надежде увидеть императора Алексея Комнина, который был интересен купцу и сам по себе, и потому, что мог изменить к лучшему его судьбу. Но, увы, императора на этот раз не было на ипподроме, он болел. Вместо него любопытные зрители могли лицезреть императорского сына Иоанна — несомненного наследника престола.

Дмитрий давно был наслышан о плохом здоровье Алексея. Император, в свое время сумевший отстоять империю от кочевников, избавиться от незваных гостей — крестоносцев, теперь тратил много сил на борьбу с турками, предвидя в них будущих губителей империи. Сейчас Дмитрия особенно раздражало отсутствие Алексея, и он досадовал и на болезни, и на турок, поскольку то и другое отодвигало его визит к императору.

Эгемон пообещал своему спасителю, что в ближайшее время поговорит о нем с квестором[46], которого хорошо знал, попросит поскорее решить вопрос о хрисовуле. Еще эгемон собрался ввести Дмитрия в круг придворных и представить его самому императору. То, что Дмитрий был простым русским купцом, не являлось помехой для его общения с византийской знатью, поскольку смелость, образованность и видная внешность порой не меньше родовитости ценились в ромейской империи, где даже императорами часто становились люди из низов.

Теперь Дмитрий считал своим везением то обстоятельство, что ассасины пытались убить эгемона прямо в разгар праздника. Если бы он не спас градоначальника на виду у всей толпы, — кто знает, стал ли бы спасенный так подчеркнуто и щедро благодарить своего спасителя. Но широкая огласка, участие восточного мага в разоблачении злодейства, а также совпадение имен русича и патрона Фессалоники придавало событию нечто мистическое, и потому даже при императорском дворе многие заинтересовались Дмитрием.

Задумавшись, Клинец не заметил, как рядом с ним словно из-под земли возник маленький юркий человечек и, вытащив из-под плаща письмо, незаметно протянул его Дмитрию. Купцу не надо было смотреть на послание, чтобы догадаться, от кого оно: сладко-терпкий запах, которым была надушена бумага, говорил сам за себя. Дмитрий знал владелицу этих духов очень близко. Молодая и красивая патрицианка, жена старого, больного и, наверное, глупого сановника оценила достоинства и мужественную красоту русича, едва лишь он появился в Константинополе. Встречаясь с ней тайком в каком-то старом доме, Клинец временами презирал сам себя за то, что потребности тела заставляют его предавать собственные чувства.

На этот раз патрицианка назначила свидание днем. Она не была свободна, а потому могла встречаться с любовником, только когда выпадал удобный случай. Дмитрию некстати было терять день, но все-таки он пошел, досадуя в душе на несовершенство человеческой природы.

По дороге Клинец заглянул в дом, где ему была предоставлена комната, которую он делил с Шумилой-Калистратом и Рашидом. Он сообщил им, что вынужден срочно отлучиться, а потому сегодня не сможет заниматься вместе с ними. Новгородец и восточный маг сразу догадались, что причиной отлучки была женщина. Но Калистрат только усмехнулся, а Рашид, пожевав губами, с непонятным выражением лица изрек:

— Что ж, если так требует твоя природа — значит, иначе ты пока не можешь.

«Пока не могу? — раздумывал Дмитрий, шагая по улице. — Неужели старик думает, что я когда-нибудь так увлекусь его учением о борьбе, что смогу пересиливать мужские желания? Или он имел в виду другое? Конечно, ведь старик был рядом, когда я бредил, и знает, что предмет моих истинных желаний для меня недоступен».

Заниматься искусством борьбы Рашид начал с Дмитрием и Калистратом сразу по приезде в Константинополь. Иногда к ним присоединялся и Никифор, но его эти занятия не особенно увлекали. Так случилось, что молодой грек даже поселился отдельно от друзей. Никифору с помощью Тарасия Флегонта удалось отыскать в Константинополе какого-то дальнего родственника, и тот дал ему приют в своем доме. Никифора это жилье устраивало скорее всего потому, что находилось поблизости от дома Флегонта. Не составляло труда заметить, что Никифор теперь предпочитает общество Кассии любому другому. Дмитрий и Калистрат вначале подшучивали над другом, говорите, что он хочет стать завидным женихом и потому хлопочет о должности при дворе. А Никифор, который раньше направо и налево пускал стрелы своего остроумия, теперь молчал и скромно улыбался. Становилось ясным, что вечный насмешник на этот раз сам потерял голову.

Задумавшись об увлечении друга, Клинец только вздохнул: увы, для него самого счастье было не так возможно и достижимо, как для Никифора.

Дмитрий шел мимо дворцов знати, храмов, фонтанов, театров — и снова уже не в первый раз восхищался великолепием города, в котором красота архитектуры сочеталась с прелестью природы.

И все-таки сердце щемило при мысли о Киеве, и память рисовала родной город светлым, широким, прекрасным — прекрасней самого Константинополя. Здесь, в ромейской столице, было тепло, и, хотя часто накрапывал дождь, Дмитрий шел легко одетым, — совсем не так, как пришлось бы одеваться в эту пору на Руси. Но морозная и снежная приднепровская зима казалась ему милее теплой и дождливой византийской.

Население Константинополя было так велико, что его хватило бы на несколько городов. Здесь люди, живущие на разных улицах, не были даже отдаленно наслышаны друг о друге, что первое время казалось непривычным для выходцев из Руси. Значительную часть населения составляли чиновники, крупные землевладельцы, предпочитавшие жить в столице, богатые торговцы и ростовщики, челядь императорского двора. Для всей этой огромной массы людей, которая сама ничего не производила, везли хлеб из Египта, скот из Фракии, вина, фрукты и ткани из Сирии, меха, серебряные и костяные изделия из Руси. Замечательные константинопольские ремесленники славились искусным изготовлением предметов роскоши и обслуживали двор и высшую знать.

Центром всей жизни столицы и империи был императорский дворец. Власть за много веков так устоялась, что породила сложнейший, застывший в своем величии этикет. Все здесь было исполнено внешнего блеска, но под пышным облачением скрывались хитрейшие, замешанные на крови интриги.

Дом любовницы был уже близко, и Дмитрий внимательно огляделся по сторонам, дабы убедиться, что за ним нет слежки. На какое-то мгновение ему даже захотелось, чтобы возникла помеха свиданию. Но все было спокойно. Усмехаясь, Дмитрий подумал, что эти византийские женщины, живущие в гинекеях[47], удивительно изобретательны, когда речь идет о любовном приключении. Как странно, что в империи, где все подчинено незыблемым правилам, все подконтрольно, женщины ухитряются быть столь распутны и искусны в интригах. Может быть, им служит примером особое положение ромейских императриц? Да, здесь не раз женщины самостоятельно управляли государством. Значимость императрицы подтверждалась даже церемонией ее коронации, которая всегда предшествовала брачной, подчеркивая получение августой власти от Бога, а не в качестве супруги властителя. Ромейские императоры нередко выбирали себе в супруги женщин из простых сословий. Каждая красивая женщина считалась достойной титула «благочестивой августы, царицы, любящей Христа». Может быть, именно участие императриц в государственных делах придавало столько страсти и блеска императорскому двору.

В этот раз любовница впервые оказалась недовольна Дмитрием и спросила его:

— Что с тобой сегодня? Ты как будто не здесь, не со мной, а где-то далеко. Тебя что-нибудь тревожит?

— А тебя ничто не тревожит? — ответил ей тем же вопросом Дмитрий.

— Только твоя рассеянность, а больше никто и ничто, — улыбнулась женщина.

— А как же твой муж? О нем ты никогда не вспоминаешь?

— Ах, вот ты о чем. — Она вдруг язвительно рассмеялась. — Ну, если ты боишься мужей или отцов, то нечего тебе и встречаться со знатными женщинами. Ступай в квартал Афродиты, там много лупанаров с гетерами на любой вкус. Из-за них у тебя неприятностей не будет.

— Что ж, может быть, честнее утолять плотский голод с гетерами, чем кого-то обманывать, — прошептал Дмитрий словно про себя.

Но патрицианка услышала и рассердилась:

— Значит, ты так мало меня ценишь, что стал задумываться об обмане? Ты спишь со мной, а мечтаешь о другой женщине, признавайся? Ты любишь кого-то? Кто она, где?

— Она далеко, — вздохнул Дмитрий. — Я много месяцев ее не видел.

— И ты думаешь, что она все это время хранит тебе верность? Наверняка у нее давно уже появился другой мужчина, и, возможно, не один.

— Замолчи! — крикнул Дмитрий, резко отстранившись от прильнувшей к нему любовницы. — Замолчи, ты не знаешь, о чем говоришь!

Он ушел, не попрощавшись. Уже начинало темнеть, но Дмитрий, привыкший пробираться в этот сад и вовсе ночью, хорошо знал дорогу. Он прошел между деревьями к забору, но калитка оказалась заперта. Маленький юркий человечек, который обычно ее отпирал, куда-то исчез. Не успел Дмитрий оглянуться, как на него набросились двое. Ростом они были с самого Клинца и имели оружие. У Дмитрия же с собой был только кинжал, да и тот один из нападавших, подскочив сзади, успел вытащить.

— Вы люди патриция? — спросил Клинец, быстро отступив к забору.

— Да. А ты вор, пробравшийся в его дом, — сказал один из охранников, приставив саблю Дмитрию к груди. — Мы можем убить тебя на месте или предать суду.

В один миг в голове у Дмитрия прокрутились последствия его легкомысленного прелюбодеяния. Наверное, этот патриций — крупный дворцовый сановник, от которого многое зависит. Если предать дело огласке, то ни эгемон, ни квестор не смогут Дмитрию помочь, и не видать ему ни грамоты, ни корабля, а возможно, — и свободы. Выход был один — скрыться, оставшись неузнанным. В это решающее мгновение мысль сработала четко. Дмитрий вспомнил слова Рашида: «Человек — одушевленное оружие. Человеческое тело все состоит из естественных видов оружия, направляемых разумом и волей». Клинец пока еще мало чему был научен, но даже те скудные познания, которые успел передать ему Рашид, сейчас пригодились. Дмитрий усвоил, что в бою с несколькими вооруженными противниками главное — быстрые и безостановочные круговые движения. Резко отклонившись и присев, он затем перекрутился вокруг своей оси и ногой выбил из руки противника саблю, которую тут же подхватил сам. Краем глаза успев заметить над собой оружие другого противника, Дмитрий молниеносно опустился на землю и, перекатившись, сбил нападавшего с ног. И дальше, не останавливаясь, не давая противникам опомниться, он саблей ранил одного, резким ударом по затылку оглушил другого и тут же скрылся в садовых зарослях. Нельзя было терять ни секунды, ибо охранники могли позвать на помощь. Дмитрий схватил стоявшую под деревом скамью, прислонил вертикально к забору, сделал по ней два шага вверх, затем спрыгнул вниз — и очутился на улице. К счастью для него, вокруг было безлюдно. Он почти бегом миновал опасный участок, свернул в одну сторону, затем в другую и, наконец, попал в оживленный квартал, где можно было затеряться в толпе.

Теперь Дмитрий почему-то уже не замечал красот византийской столицы; зато в глаза ему бросалось обилие нищих и бездомных, которые теснились у подножия колонн и статуй, под навесом портиков и галерей. Среди этих оборванцев был рабочий люд, не имевший средств даже на жалкую каморку, но были и ловкие, объединенные в своеобразный «цех» попрошайки, чей дневной заработок имел не каждый трудяга-ремесленник.

Завернув в бедный квартал, где дома беспорядочно громоздились друг на друга, Дмитрий с трудом пробрался по грязной, заваленной отбросами улочке. Простой народ ютился в высоких и очень узких домах, в которых были десятки крошечных каморок. Плотно прижатые друг к другу дома не пропускали на улочки дневной свет. Ходить здесь было небезопасно из-за многочисленных грабителей, которых не останавливала даже ночная стража.

Миновав наконец этот малоприятный квартал, Дмитрий вышел на более широкую улицу, потом на площадь, дошел до центральной части города, где в рядах Артополиона располагались булочные, пекарни, лавки и таверны. Съев на ходу лепешку и запив ее вином, Дмитрий огляделся вокруг и с облегчением вздохнул, чувствуя, как постепенно к нему возвращается спокойствие. Теперь он шел неторопливо и рассуждал про себя о будущем. Происшествие в саду патриция показалось ему знаком свыше, указующим на необходимость менять свою жизнь.

Поистине, за грехи всегда следует расплата, и цена ее могла оказаться слишком велика, неизмеримо больше, чем запретное удовольствие, после которого в душе остается лишь пустота. Наверное, чтобы жить в ладу с самим собой, надо научиться обуздывать греховные соблазны. И это выполнимо, если верить Рашиду, который твердит о безграничных возможностях человека к совершенству — духовному и телесному.

Услышав призывный женский голос, Дмитрий поднял глаза от земли и с удивлением посмотрел вокруг себя. Задумавшись, он не заметил, как забрел в квартал Афродиты, в центре которого возвышалась статуя этой богини, выбранной здешними обитательницами своей патронессой. Женщины, которых на Руси назвали бы гулящими и продажными, здесь именовались более благозвучно — гетерами или куртизанками. Впрочем, свое тело предлагал на продажу не только женский пол; встречались и кокетливые юноши с накрашенными лицами. В «варварской Скифии» это показалось бы диким, но здесь было заведено еще с античных времен. Брезгливо отстранив от себя настойчивую жрицу Афродиты, Дмитрий свернул в сторону и пошел не останавливаясь. Встреча с продажной любовью вблизи грязного лупанара еще больше всколыхнула в его душе тоску по той заветной гавани, которую он, незадачливый моряк, однажды пропустил.

Было уже совсем темно. Вдали, через промежуток между крепостными стенами, Дмитрий заметил кусочек моря, блестевший в лунном свете, корабельные фонари и силуэты мачт. Там был порт, у причалов которого купец видел днем множество судов. Когда-нибудь — а Дмитрий верил, что это будет скоро, — он отплывет от Константинопольского порта на своем корабле. Жаль, что Черное море зимой не пригодно для плавания, — а то можно было и не ждать весны. Клинец вздохнул и, оторвав взгляд от манящего горизонта, направился к своему жилью.

Утром Дмитрий сообщил Рашиду и Калистрату, что с этого дня не будет тратить время на пустые и греховные развлечения, а займется только наукой борьбы, укрепляющей дух и тело.

Было решено на этот раз отправиться за город, чтобы там, на просторе, вдали от городской толпы, без помех заняться обучением. Дмитрий и Калистрат выбрали предместье недалеко от монастыря Св. Маманта, где можно было встретить оставшихся на зиму русских купцов. Купцы приехали в Константинополь осенью с товарами и княжескими грамотами, а потому им полагалось из императорских запасов пропитание на шесть месяцев — хлеб, вино, мясо, рыба, овощи. По давней договоренности князей с кесарями купцы-русичи имели право беспошлинной торговли. Но жить они должны были в предместье, а в городскую крепость им разрешалось входить лишь небольшими группами и только в одни ворота.

Дмитрий с досадой подумал о том, что он, в отличие от этих купцов, будет не в Византии с охранной грамотой киевского князя, а на Руси с хрисовулом ромейского императора. В который раз Клинец мысленно ополчился на подлость, коварство и другие людские пороки, из-за которых он вынужден искать покровительства у чужого царя.

Вскоре Дмитрий и Шумило заметили нескольких купцов-киевлян. Поприветствовав земляков, разговорились с ними о своих приключениях, о торговле, о жизни в Царыраде. Купцы рассказали, что выехали из Киева поздно, незадолго до Рождества Богородицы, а потому плавание было трудным, осеннее море штормило, но они рискнули, так как предстоял выгодный торг. Дмитрий, скрывая волнение, спросил их о последних киевских новостях, и едва удержался от радостного восклицания, когда в числе прочих сведений купцы сообщили о женитьбе князя Глеба на дочери всем известной боярыни Завиды.

Потом они еще говорили о трудностях жизни в Константинополе, о жульничестве местного торговца-откупщика, поставлявшего им негодный хлеб из проросшей пшеницы, о лихоимстве чиновников, налагающих запреты на покупку каждого лишнего куска драгоценных греческих тканей, да и о многом другом. Но Дмитрий их уже не слушал. Известие о свадьбе Глеба и Бериславы настолько его обрадовало, что все остальное сейчас казалось ему не столь уж важным.

На занятиях он выполнял все указания Рашида охотно, не зная усталости, с удовольствием ощущая силу и ловкость своего тела. Друзья вернулись в город только после того, как очень сильно проголодались.

Но даже по дороге Рашид продолжал излагать им свое учение:

— В бою освобождайтесь от оков пустого умствования. Видели вы, как пьяный падает с повозки? Он никогда при этом серьезно не ударится и, уж тем более — не покалечится. А все почему? Потому что боязнь увечья, думы о жизни и смерти его не тревожат и, сталкиваясь с землей или камнем, он не сжимается от страха. Но если такую прочность человек обретает от вина, то такую же должен обрести от природы. Ничто не может повредить мудрому, живущему в единстве с природой.

— Значит, все, что от природы, — хорошо? — с любопытством спросил Дмитрий. — А разве не надо исправлять то плохое, что есть и в природе, и в самом человеке?

— Мудрецы, у которых я учился, утверждали, что мир един и не делится на доброе и злое, красивое и уродливое. Света не может быть без тьмы, инь не может быть без ян, ибо ян — это небо, а инь — земля.

— Что? — вместе спросили Дмитрий и Калистрат.

— Я объясню вам это после ужина и отдыха, когда ваши души и тела опять наберутся сил и будут готовы воспринять новое.

Приподнятое настроение, в котором пребывал Дмитрий, не укрылось от Рашида и Калистрата, хотя они промолчали об этом. Но когда пришло время возобновить беседу о таинственном учении, восточный мудрец в иносказательной форме затронул сокровенные чувства молодого русича. Он стал рассказывать о борьбе сил инь — мягкого, темного и холодного, с силами ян — жесткого, светлого и горячего:

— В борьбе проявление сил ян — это наступление, удары, твердость, а сил инь — податливость, увертливость, уклонение от удара. Если слабый дерется с сильным, он должен обратить силу противника против него самого. Когда женщина сражается с мужчиной, она должна противопоставить его ян свою инь.

— Значит, инь — это женское начало, а ян — мужское? — спросил Клинец.

— Да. Оружие женщины — это видимая податливость, временное отступление с тем, чтобы заставить противника поразить пустоту, а в ответ ударить его в самое уязвимое место.

— Но разве мужчина и женщина должны бороться, а не сближаться? — удивился Дмитрий.

— Между мужчиной и женщиной идет вечная борьба, но в этой борьбе — их неразрывное единство.

Простодушный Калистрат-Шумило воспринял слова Рашида о борьбе мужчин и женщин буквально, а потому с недоверчивой усмешкой заявил:

— Не может такого быть, чтобы женщина с помощью увертливости могла одолеть мужчину. Плетью обуха не перешибешь.

А Рашид с загадочной улыбкой ответил:

— Но сказал мудрец: «Слабый одолевает тех, кто сильнее его, и сила его неизмерима». Если у женщины ничего не останется, кроме ее слабости, она все равно может победить. Я расскажу одну главу из восточного сказания, где повествуется об этом. Молодой богатырь Сухраб ехал сражаться с врагами, и на пути его был пограничный замок, который он решил захватить. Когда Сухраб победил могучего начальника стражи, дочь местного правителя, храбрая девушка-воин по имени Гурдафарид, облачилась в доспехи, вскочила на коня и помчалась навстречу вражескому богатырю. Недолго продолжалась битва, ибо Сухраб был намного сильней. Но, когда он уже накинул на противника аркан, все внезапно изменилось: с девушки слетел шлем, и Сухраб застыл на месте, изумленный тем, что его противник — женщина. Когда же Гурдафарид обернулась к нему лицом, он восхищенно воскликнул: «Ты воин отважный: твоя красота острее меча и надежней щита». А Гурдафарид, притворившись покорной, обманула витязя и исчезла. Долго тосковал и буйствовал Сухраб — бессильный перед любовью богатырь:

Вчера я думал — в плен ее возьму,

Но сам я пленник, — видно по всему…

Увы, недостижимо далека

Теперь она. А мой удел — тоска…[48]

Дмитрий отвернулся и повторил про себя: «Увы, недостижимо далека»…

Друзья устали после трудных, требующих полной отдачи сил занятий, и вечером Калистрат очень быстро уснул. Дмитрий же перед сном не удержался и спросил наставника:

— А чем закончилась история богатыря Сухраба?

— О, история эта закончилась весьма печально, — вздохнул Рашид. — Коварные правители заставили биться между собой двух равных по силе богатырей — Рустама и Сухраба. Противники не знали друг друга, а между тем Сухраб был сыном Рустама. Так случилось, что он вырос вдали от отца и о казался во враждебном стане…

— Да это же совсем как в сказании про богатыря Илью Муромца и его сына Сокольника! — воскликнул Дмитрий.

— Верно. Народы разные, а сказки похожи.

Глава двадцать первая

Открытая вражда

— Народы разные, а сказки похожи, — заметила Евпраксия, дослушав до конца протяжную речь певца-сказителя, что выступал неподалеку от Десятинной церкви.

Он рассказал, сопровождая свой рассказ игрой на гуслях, историю богатыря Ильи Муромца и его сына Сокольника. Люди, собравшиеся послушать, побросали в шапку певца мелкие монеты и стали потихоньку расходиться. Евпраксия и Анна заплатили больше всех, и сказитель поблагодарил их с глубоким поклоном.

По дороге в церковь Анна спросила:

— А что, матушка Евпраксия, и у других народов есть сказки, похожие на эту?

— Да. В Германии мне рассказывали легенду о древнем витязе Хильдебранте и его сыне Хадубранте. А еще в Регенсбурге, где есть монастырь Святого Якова, основанный монахами-купцами из Ирландии, я услышала ирландское сказание о Кухулине и его сыне Конлайхе. И вот видишь ли — и в германской, и в ирландской, и в нашей былине рассказывается история о поединке отца и сына, которые не знакомы друг с другом. Во всех этих сказаниях сын рождается в чужой стране от встречи героя с чужеземной женщиной.

— А почему в разных странах эта история так похожа?

— Когда-то в древности у всех народов женщины были в большем почете, чем сейчас, а потому дети всегда принадлежали к материнскому роду и могли жить отдельно от отца. Может, в этой истории о поединке сына с отцом как раз и отражено то время, когда женский род был не менее важен, чем мужской.

— Неужели было такое время?

— Конечно. В древних сказаниях германцев, например, есть девы-воительницы, которые не зависят от мужчин и порою сражаются с ними на равных.

— А у нас сейчас не так, — вздохнула Анна. — Даже половчанки свободней русских дев. Все былины о вольных поляницах — это о них, дочерях степей. А мы должны сидеть в теремах или монастырях и не можем шагу ступить по своей воле.

— Что-то ты слишком все омрачаешь. — Евпраксия внимательно посмотрела на девушку. — Отчего такая печаль в глазах? На кого ты обижена?

— Больше всего я обижена на тот обычай, по которому девушки не могут сами собой распоряжаться. Вот сейчас отец по наущению мачехи вознамерился выдать меня замуж, хотя я этого совсем не хочу.

— Почему ты думаешь, что по наущению Завиды? Отец сам хочет устроить твою судьбу. А Завида, я думаю, как раз наоборот желала бы видеть тебя монахиней, чтобы приданое за тобой не отдавать.

— Это за постороннего человека она меня не хотела бы выдать, а за своего будет всячески подговаривать.

— За своего? — Евпраксия даже остановилась от удивления. — Кто же это у Завиды на примете? Почему ты мне раньше не сказала?

— Еще не знаю кто, но чувствую: Завида с Бериславой уже что-то замыслили. Никогда они со мной не примирятся — слишком многое мне о них известно. И подозрительно также то, что мачеха в последнее время называет меня девушкой на выданье, одной из лучших киевских невест. С чего бы это?

— Да, это странно слышать от Завиды. Но вообще-то она права. — Евпраксия улыбнулась. — Ты действительно одна из самых видных невест в Киеве. Есть богаче тебя, знатней, но нет красивей и разумней, уж в этом я уверена.

Анна прижала ладони к церковной ограде, посмотрела вверх и сказала тихо, словно про себя:

— Бог свидетель: я могу быть невестой только одного мужчины на свете. Кроме Дмитрия, мне никого не надо.

— Так я и знала, — прошептала Евпраксия. — Пойдем, попросим Бога, чтобы он соединил тебя с твоим суженым.

Хор Десятинной церкви славился в Киеве. Его руководитель — доместик Стефан был и сам мастером знаменного пения и умел подбирать певцов для осмогласия[49]. Слушая божественные звуки, Анна уносилась куда-то ввысь, к блаженным пределам, где расцветало счастье, невозможное на земле. Душа ее была переполнена, в глазах блестели слезы восторга.

И вдруг тихий стон и слабое пожатие руки вернули ее к действительности. Она оглянулась и, холодея от испуга, увидела бледное лицо и посиневшие губы Евпраксии. Анна подхватила свою наставницу под руку и стала медленно выводить ее из церкви.

На прохладном воздухе Евпраксии стало немного лучше, и она, с трудом переводя дыхание, смогла проговорить:

— Сердце… Надо бы мне полежать и выпить настой мяты.

— Сейчас, матушка… Монастырь наш недалеко. По короткой дороге меньше поприща[50] будет. А если тебе очень плохо, так давай здесь посидим или зайдем в теремный двор.

— Ничего, я дойду до монастыря. Вот так, потихоньку…

Матушка Фекла, увидев помертвевшее лицо Евпраксии, тут же распорядилась послать за врачом — учеником самого Агапита, и велела поместить больную в лучшей монастырской комнате. Прибежала кем-то оповещенная Надежда, и вдвоем с Анной они переодели и уложили свою наставницу.

Когда пришел врач, Надежда, отозвав Анну в сторону, тихо ей прошептала:

— Не иначе как ведьмы наслали порчу на матушку Евпраксию. От них надо держаться подальше.

— Может быть… — вздохнула Анна. — Но я-то куда денусь? Ведь в одном доме с ними живу.

— Уйти тебе надо, любой ценой уйти, — заявила Надежда. — Живи в монастыре, если не хочешь замуж.

— Я и так все время в монастыре пропадаю. Отец уже недоволен, да и матушка Фекла вроде бы начинает коситься. Не знаю, что и думать… Но чувствую: Завиде зачем-то надо вернуть меня в дом.

Словно в подтверждение этих слов через какое-то время в монастырь явилась Хвороща и вкрадчивым голосом сообщила боярышне, что ее зовут домой.

Анна переглянулась с Надеждой, потом перевела взгляд на Евпраксию Всеволодовну, которая после лекарства погрузилась в сонное забытье. Чтобы не тревожить больную, девушки вместе с Хворощей вышли в сени и там продолжили разговор.

— Тебя твоя хозяйка прислала? — спросила Анна. — Зачем я ей понадобилась? Передай, что здесь я нужнее: государыня Евпраксия заболела, надо за ней ухаживать.

— А что ты скажешь, боярышня, когда узнаешь, что и твой отец заболел? — холопка Завиды хитро прищурилась. — Ведь боярин Тимофей тебе родней, чем эта государыня.

Плохо скрытая дерзость Хворощи раздражала Анну, и она спросила сквозь зубы:

— Отчего же батюшка заболел? Не от Завидиных ли напитков?

— У моей госпожи все напитки целебные, — заявила преданная холопка. — А твой батюшка на голову жалуется: болит, дескать, и кружится, а перед глазами круги плывут. Боярыня его уложила, хлопочет над ним, как над малым дитем.

— Да, уж она хлопочет… — пробормотала Анна.

Сообщение холопки не на шутку ее встревожило. Оставив Евпраксию Всеволодовну на попечении Надежды, боярышня отправилась домой.

Тимофей уже встал с постели и, хотя жаловался на недомогание, был в здравом уме и даже не выглядел расслабленным. Напротив, какое-то напряжение угадывалось в его лихорадочных глазах, покрасневшем лице и порывистых жестах.

Когда Анна осталась с отцом наедине, он упрекнул ее:

— Совсем ты меня забыла. Монастырь тебе дороже родного дома.

— Но ты ведь знаешь, отец, в чем причина. Не могу я с Завидой в одном доме жить.

— Вижу, что мне вас примирить не удастся… А сил и здоровья у меня становится все меньше. Вот почему хотел бы видеть тебя под чьей-то защитой. Ведь если умру — ты останешься одна.

— Отец, ты уже говорил об этом не раз. Но подожди немного, подожди. Я еще не приняла решение.

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась Завида. Быстрым и цепким взглядом окинув падчерицу, она обратилась к Тимофею:

— Видишь, как мало твоя дочь почитает родной дом и родного отца. Пусть я ей не мила; что ж, такая моя доля. Мачеха, как бы ни старалась, никогда не заменит родную мать. Но тебя-то она должна пожалеть? Но Иванко ей ведь кровный братец? Так нет же: за чужой женщиной ходит, а не за родным отцом. А простая горшечница ей милей родного брата.

Чувствуя, как холод пробегает по телу от пронизывающего взгляда мачехи, Анна резко ответила:

— Иванка ты и твои холопы совсем испортили своим воспитанием. А батюшка потому болеет, что ты у него силы забираешь.

— Я?.. — глаза Завиды расширились. — Да что же ты такое говоришь?! Как я могу забирать у него силы?

— А как навьи забирают у живых людей! — выпалила Анна и обняла отца, словно заслоняя его от невидимого зла.

Завида стала громко возмущаться, но Тимофей молчал и старался не смотреть в ее колдовские глаза. Тогда, увидев, что на этот раз чары не подействуют, Завида вышла из комнаты, отложив объяснение с мужем до более удобного момента.

Но через несколько минут ее внимание перешло на другие вопросы. В дом влетела Берислава, а вслед за ней приплелся недовольный Глеб. Анна поневоле услышала пронзительный голос сводной сестры и даже разобрала ее первые слова:

— Глеб совсем замучил меня своими ревнивыми подозрениями! С тем не заговори, тому не улыбнись…

Но предусмотрительная Завида быстро увела дочь и зятя подальше от опочивальни Тимофея.

Анна с откровенной неприязнью посмотрела вслед мачехе.

— А может, зря ты против Завиды так озлоблена? — спросил Тимофей, тяжело вздыхая. — Может, напрасно подозреваешь ее во всех грехах?

— Батюшка, не старайся меня с ней примирить! — резко ответила Анна. — И не смотри на меня с такой надеждой, я ничего не могу обещать. Завида привязала тебя с помощью злых чар, но я-то ее вижу насквозь.

— Иногда мне тоже видится в ней что-то нехорошее, — признался боярин. — Но потом она опять становится такой доброй, ласковой, заботливой. Ну как ей не поверить? Вот ты ее ругаешь, а она о тебе хорошо отзывается. Говорит, что ты лучшая киевская невеста, что тебе нужен достойный жених — богатый, могучий.

— Еще не хватало, чтоб она мне искала женихов! — возмутилась Анна. — Забыл разве, что это именно по ее наущению меня ославили на весь Киев как сумасшедшую уродину?

— Завида уверяет, что она в этом деле ни при чем, — сказал боярин неуверенно. — Злых языков повсюду хватает… Но теперь Завида так тебя расхваливает, что и за пределы Киева слава пошла. Говорят, какой-то богатый родственник издалека собирается к ней приехать, чтобы только на тебя посмотреть. Да и боярин Кашкич опять о тебе спрашивал, все не хочет из Киева уезжать…

— Погоди, отец… — Анна ощутила холодок неприятного подозрения. — О каком родственнике Завиды идет речь? Зачем он здесь нужен?

— Да я вовсе и не собираюсь привечать его в нашем доме. Пусть останавливается у Бериславы или в гостином дворе. Какое мне дело до него? Но ведь запретить приехать не могу.

— А как зовут этого незваного родственника?

— Кажется… Биндюк Укрухович.

Анна невольно вздрогнула и отвернулась, чтобы скрыть от отца свой испуг. Мгновенно в ее памяти возник и окровавленный идол в чащобах возле Выри, и страшный рассказ язычников о Биндюке Укруховиче, что превратился в волка и убежал в северные леса. Не было сомнений, что родственник Завиды и таинственный оборотень из сказок ее темных земляков — одно и то же лицо.

«Боже мой, не хватало еще, чтобы Завида привела к нам в дом это чудовище!» — мысленно ужаснулась Анна и, стараясь не выдать своего волнения, принялась уговаривать отца лечь отдохнуть. Тимофей вначале этому противился, но потом что-то в лице Анны его насторожило, и он сделал вид, что уступает ее доводам. Уложив отца в постель и дав ему напиться настойки боярышника, она тихо вышла из опочивальни, плотно притворив за собой дверь.

Анна была настроена на самые решительные действия, лишь бы не допустить в свой дом еще одного представителя Завидиной родни.

Увидев в конце коридора быстро удалявшуюся Хворощу, Анна пошла вслед за ней и не ошиблась: холопка действительно спешила к своей госпоже. Постучав условным стуком в дверь, за которой Завида беседовала с дочерью и зятем, Хвороща немного постояла в ожидании. Потом дверь открылась, оттуда выглянула Завида и быстро дала холопке какое-то указание. Когда Хвороща удалилась, Анна вышла из своего укрытия и приблизилась к двери. Она услышала низкий, грудной голос мачехи. Отдельных слов разобрать было невозможно, хотя чувствовалось, что Завида пытается в чем-то убедить собеседников. Потом ее прервал громкий, недовольный голос Глеба:

— Недаром говорят, что на истоптанной дорожке трава не растет! Полгода живем, а она все еще не в тягости!

— Тут не моя вина! — пронзительно крикнула Берислава. — Это ты способен только наряжаться да красоваться!

— Молчи, бесплодная смоковница! — прервал ее Глеб. — Не девицей я тебя взял!

В следующий момент кто-то резко дернул дверь на себя, и Анна, не удержав равновесия, влетела вовнутрь, почти столкнувшись с Завидой.

Трое собеседников удивленно воззрились на нежданную слушательницу.

— Чего тебе здесь надо?! — возмутилась Берислава. — Следишь за нами? Подслушиваешь?

Не обращая внимания на ее выкрики, Анна обратилась к Глебу:

— Ты прав насчет истоптанной дорожки, князь. Да только ведь сам такую выбрал. Чистую душу не оценил, так живи теперь в грязи. А что до бесплодной смоковницы — тут ты ошибаешься. Она уже плодоносила от…

— Молчи, полоумная! — крикнула Берислава, бросаясь на сводную сестру.

Но Анна быстро отступила за спину Глеба и, прикрываясь князем как щитом, выпалила скороговоркой:

— Тот убитый в твоем плаще был Якун, любовник Бериславы, нечестивый язычник. Поезжай в сельцо Выря под Юрьевом, там ты многое узнаешь.

Только вмешательство Завиды и Глеба предотвратило драку, в которую готова была вступить разъяренная Берислава.

— Что ты словно взбесилась? — подскочила Завида к Анне, пока Глеб удерживал жену. Вкрадчивость, обычно присущая мачехе, враз слетела с нее, будто шелуха. — Мы ведь договаривались не мешать друг другу! Или ты хочешь войны?

Во взглядах, которыми обменивались мачеха и падчерица, теперь уже была откровенная, ничем не сдерживаемая вражда.

— Чего ты добиваешься? — шипящим голосом повторила Завида.

— Я добиваюсь, чтобы ты перестала вредить моему отцу и мне, — заявила Анна. — Но ты не унимаешься. Еще родственничка своего зовешь на подмогу. Так вот, Завида. Если твой злодей Биндюк сюда приедет, я всему Киеву расскажу, что вы с Бериславой — поганые язычницы! А отцу открою глаза на твою тайную связь с великим князем! Хватит терпеть такой позор!

В этот миг рядом раздался тяжкий, горестный стон, и все разом оглянулись. На пороге стоял боярин Тимофей. Трясущейся рукой он пытался опереться об угол стены, ртом судорожно хватал воздух, а в глазах его застыло беспомощное выражение. Анна испуганно вскрикнула и подбежала к отцу. Ее собственных сил не хватило бы, чтоб удержать его от падения на пол, но тут ей на помощь пришел Глеб. Вдвоем они кое-как уложили боярина на скамью. Глеб, видимо вспомнив, что Тимофей приходится лучшим другом его дядюшке, почувствовал жалость к боярину и вместе с Анной пытался привести его в чувство.

Завида набросилась на падчерицу с упреками:

— Вот до чего ты отца довела, змея подколодная! Казнись теперь, кайся! Если он умрет, это будет на твоей совести!

— Нет, на твоей! — вскинулась Анна. — Его сразила правда о тебе! Он не выдержал позора!

— Какой позор, какая правда? — низким от гнева голосом воскликнула Завида. — Кто поверит твоим наговорам? Ты ведь всегда меня ненавидела! Меня и мою дочь!

В это время боярин открыл глаза и заплетающимся языком пробормотал:

— Елена… помоги мне… дай руку…

Речь его постепенно стала затухать, лицо скривилось, а через минуту Анна с ужасом обнаружила, что отец не двигает правой рукой и ногой. Это поняла и Завида. С пронзительным криком: «Тимофея разбил паралич!» она кинулась бежать по коридору, сзывая слуг. Берислава помчалась вслед за ней.

Оцепеневшая от горя Анна осталась рядом с отцом. Когда прошел первый приступ отчаяния, она подняла глаза на Глеба и тихо попросила:

— Ступай в Андреевский монастырь, скажи обо всем матушке Фекле. У нее там сегодня был лекарь — ученик самого Агапита. Пусть пришлет его сюда.

Глеб растерялся от ее просьбы, смущенно пробормотал:

— Не могу я пойти в женский монастырь…

— А, понимаю… — вздохнула Анна. — Стыдно тебе туда идти. Вдруг Надежду увидишь.

— А чего мне стыдиться? Разве я виноват, что мир так устроен? Сын князя не может жениться на дочери гончара.

— Не знаю… Но, говорят, великая княгиня Ольга была дочерью простого лодочника.

— Никто не может меня осуждать!.. — воскликнул Глеб с каким-то жалким упрямством.

— Не хочешь сам идти в монастырь, так пошли туда Офимью, — попросила Анна и, склонившись над отцом, стала растирать его бессильно повисшую руку.

Вскоре набежали слуги и перенесли Тимофея в опочивальню. Через какое-то время пришел лекарь, а с ним и матушка Фекла. Осмотрев боярина, ученик Агапита только вздохнул и, переглянувшись с игуменьей, покачал головой. Анна вся похолодела, угадав этот молчаливый приговор.

Теперь она оказалась прикована к боярскому дому болезнью отца. Девушка знала, что родитель ее обречен, видела, как постепенно затухает в нем жизнь, все реже пробиваясь наружу проблесками сознания. Боязнь потерять одновременно и отца, и Евпраксию порой приводила ее в отчаяние, но перед мачехой Анна старалась не выглядеть жалкой и растерянной.

Завида привселюдно показывала свое горе, плакала и громко причитала. Но в те минуты, когда они с Анной оставались вдвоем возле постели Тимофея, мачеха вдруг становилась спокойной, даже кроткой, и вкрадчивым голосом старалась разговорить падчерицу. Казалось, она напрочь забыла о той открытой вражде, с которой совсем недавно набросилась на Анну.

Девушка догадывалась, что какой-то корыстный интерес заставляет мачеху играть в дружелюбие, но, поглощенная уходом за отцом, Анна не имела ни времени, ни сил, чтобы задуматься о намерениях Завиды.

Однажды поздним вечером мачеха вновь подсела близко к Анне. Тимофей прерывисто и тяжело дышал, иногда бормотал что-то невнятное и левой рукой судорожно теребил одеяло и свою одежду. Видя его состояние, девушка понимала, что в любой день и час может наступить агония. Наверное, понимала это и Завида, потому что вдруг сказала:

— Неизвестно, когда его душа отойдет. Но ему было бы спокойней умереть, если б он знал, что его дочка пристроена.

Анна с неприязненным удивлением покосилась на мачеху.

— Да, да, — продолжала Завида. — И не смотри на меня гак враждебно, я тебе добра желаю, поверь. Ведь ты дочь моего любимого мужа. Тебе, как молодой и неопытной девушке, нужен друг и советчик. Если ты будешь все время пропадать в монастыре, то не заметишь, как эти жадные монахи и монахини приберут к рукам все твое наследство. А вот если бы ты вышла замуж за умного человека, он бы твое наследство не растерял, а приумножил. И отцу бы от этой мысли спокойней стало…

— Так вот ты о чем думаешь! — громким шепотом прервала ее Анна. — Отец последние дни доживает, а ты у его смертног