Book: Сказки



Геннадий Долбин


Сказки

Одна игла

Было у матушки четыре дочки. Все умницы-разумницы, рукодельницы-затейницы, красавицы одна другой краше, но каждая – на свой лад. Первая – синеглазая, улыбалась редко, но строгая и справедливая была. Бывало, случись спор какой али забота трудная, так все рассудит честь по чести. Вроде и строг суд, а не обидно никому. Потому как – по совести. Вторая – голубоглазая, смешливая. Вечно болтала и хохотала без умолку. А уж непоседа-то! За кучу дел враз возьмется, а справиться со всем не может – одной-то не под силу, хорошо – сестры помогали во всем. Третья – зеленоглазая, волосы – чистый лен, а уж как песню затянет – всяк заслушается. И на сердце тепло и светло делается. Четвертая – кареглазая, волосы рыжие, словно пламя, ей бы радоваться, ан-нет – все грустит-печалится, а порой и заплачет горько, безутешно. Сестры ее утешают, а она все плачет и плачет, словно горе у нее. Иной раз улыбнется сквозь слезы и опять грустит-печалится.

Вот выросли дочки. Им бы замуж пора. А жениха такого, чтобы сердечко к нему тянулось – нет на примете. Так и живут – незамужницами. То один посватается, то второй, а дочки всем от ворот поворот дают. Матушка печалится: как же – годы-то идут, внучат бы понянчить да на руках покачать, пока сила в руках есть, пока старость не согнула спину, не выбелила волосы. Да куда там! Не люб да не люб. Вот и весь сказ.

– Неужель совсем на примете не держите никого? – спрашивает матушка.

– Отчего же, есть жених у меня, – молвила в ответ синеглазая дочь.

– Да и у нас есть, – остальные дочки отвечают.

– Так пусть сватов засылают!

На том и порешили.

Настал день субботний. В горнице светло, чисто. В печи – огонь, на столе, на скатерти узорной, яства горой. Ждут женихов сестры. Вот отворяется дверь, и на пороге жених – красавец писаный: высок, румян, лицом пригож, взор соколиный.

– Вот он, жених мой, матушка! – обрадовалась синеглазая дочь.

– Как же так! Мой ведь жених это! – воскликнула голубоглазая.

– Нет, мой! – возмутилась зеленоглазая.

– Нет, мой… – молвила кареглазая дочь, заливаясь слезами горючими.

Небывалое дело! Жених-то один, а невест – четыре.

– Сказывай, гость долгожданный. Поглумиться пришел али свататься? – спрашивает матушка.

– Свататься, – отвечает жених.

– Четыре дочери у меня. Все красавицы да умницы! К которой из них сватаешься?

Загрустил жених, посмурнел лицом. Молчит, взор соколиный в пол опустил.

Непрост выбор-то, ох не прост! Сердце-то трепещет, будто пичужка в силках, на волю просится.

– Равно любы мне все четверо, – молвит жених.

– Виданное ли дело, четырех зараз сватать! – сердится матушка.

И хочется ей прогнать взашей жениха непутевого, а внучков понянчить пуще того хочется.

– Мне-то, матери, они словно пальцы на руке: какой не кусни – равно больно. Ну да помогу я тебе. Дочери мои – рукодельницы, шить-вышивать мастерицы. Хоть и одна игла-то на всех, но вышьют они по платку узорному, и чья работа краше тебе покажется, ту и замуж возьмешь.

Сказано – сделано.

Села синеглазка вышивать. Дивится жених: по черному полю серебряной нитью затейливый узор идет, жемчуга в серебре так и горят! Красота неземная, несказанная!

А тут голубоглазка за вышивку принялась. Так и мечется игла – стежок за стежком, а из-под иглы узор уж проступает – звонкий, смешливый, как и сама рукодельница. И столько в нем тепла, столько света!

Взялась за иглу зеленоглазка, и потек узор изумрудный, певучий, а по зелени – цветы: васильковые, лазоревые, алые, розовые. Глаз не оторвать от дива такого!

Четвертая дочь принялась платок свой вышивать. Золотой узор, багряные завитки да по синему фону… Мудрено выбрать-то! Красота-то небывалая!

Рассердились сестры, рассорились. Друг на дружку не глядят, отворачиваются. Ни одна другой ни в чем уступить не желает.

Так и осталась матушка без внучат желанных. Спорят дочери, чье шитье лучше, остановиться не могут. По три месяца в году каждая из сестер новый платок вышивает краше прежнего, прежде чем передать иглу сестрице своей. А жених ветром от одной к другой мечется – не знает, которую выбрать…


КОНЕЦ

Каменный ключ

Есть у меня сказка одна про жизнь, да про смерть, да про каменный ключ. Слыхал, нет? Сказки любишь? Ну, тогда слушай…

Далеко-далеко на западе, где горы подпирают вершинами небесную твердь, жил один король… Хотя почему, собственно, один? Вовсе не один он жил: и дворец у него был, и слуги, и богатые земли с крестьянами. Феодал – словом. Однако ж запомнил люд его как самодержца свирепого, своевольного. И войны воевал король этот не раз. И всегда с победой домой возвращался. С добычей богатой. И вот, воротившись с очередной войны, король учинил пир во дворце своем. На пиру, как водится, принял лишнего. И думает: «Уж сколь силен и могуч я, сколь непобедим, что ни один враг меня в бою не одолел, а лишний кубок вина – с ног валит! А пойду-ка я, пожалуй, спать после трудов-то ратных». Поднялся король из-за стола, окинул взглядом суровым баронов своих. Да так, что у тех кусок поперек горла встал. И, сказав «Пейте и гуляйте во славу мою!», удалился в свои покои.

Уснул король, и снится ему сон, будто пошел он войной на дерзкого соседа. А как было не пойти? Ведь неправедной торговлей с иноверцами богатеет сосед день ото дня, а дань не платит. Ну не дерзость ли? И вот уж войско соседа разбито, а сам сосед словно заяц стрекача задал. Но знает король, что от его вороного скакуна еще никто не уходил. И верно – догнал он врага своего, сверзил с коня на землю, меч верный к горлу приставил. Всматривается король в лицо врага и что же видит он? То не враг ненавистный на земле простерт, а сам король, и его собственный меч, носитель славы предков, ему лютой смертью грозит.

Проснулся король. Капли хладного пота со лба утерев, кликнул слугу преданного и отдал приказ:

– Сей же час позвать мудрецов да толкователей снов, ибо сон видел я и знать желаю, что сей сон означает.

Двенадцать мудрецов явились к королю. Поведал король им свой сон. Разводят старцы руками, бородами словно козлища трясут, а сна разгадать не могут.

Разгневался король, велит мудрецам головы рубить: «Не мудрец тот, кто сна растолковать не способен!»

Тут выходит вперед один из старцев и говорит:

– Не боюсь я смерти, владыка – за одним столом со смертью сидел, пил-ел, разговоры разговаривал…

– Что за вздор ты несешь! – возмутился король. – Где ж видано, чтобы с самой Смертью за столом сидеть, да разговоры вести?

– Не осмелился бы я лгать государю своему, – сказал мудрец. – Смерть – моя крестная мать.

Властным жестом руки отослал король всех прочь, повелел лишь старцу остаться.

И поведал мудрец королю историю свою. Послушаем же ее и мы.


Рассказ мудреца


Давно, государь это было. Отец сказывал. Матушка моя родила меня в глухую полночь. И, как заведено в роду нашем, после рождения младенца отец непременно выйти был должен из дома и первого встречного упросить стать новорожденному крестным отцом или крестной матерью. Обычай сей соблюдался свято, ибо иначе неисчислимые беды становились уделом ребенка. Вышел отец за порог, не чая кого-нибудь встретить порою ночной. Думал, что будет бродить до утра он в поисках тщетных. Но вдруг, с удивленьем встретил отец мой женщину в черных одеждах, что шла навстречу ему.

– О, госпожа, прошу, не пугайся! – воскликнул отец. – Я не вор и не грабитель! Я честный человек, и умоляю выслушать меня!

– Говори, – незнакомка сказала.

Когда же отец поведал женщине о нужде своей, засмеялась она и спросила:

– Да ведаешь ли ты, кого встретил? И о чем просишь! Ведь я – Смерть.

– Зачем ты обманываешь, госпожа? Умоляю, уважь мою просьбу и будь крестной матерью моему сыну!

– Не веришь? Идем со мной, и я покажу тебе…

Сколько и как они шли, про то не ведаю. Привела Смерть отца к пещере, открыла каменную дверь и внутрь вошла. Вошел и отец вслед за нею. И видит он – светло как днем в той пещере! Повсюду расставлены хрустальные светильники, и в каждом из них огонек горит и желтое масло плещется. И так этих светильников много и стоят они так часто, что и ступить-то боязно. Вдруг невзначай разобьешь или опрокинешь.

– В каждом светильнике, – сказала Смерть, – судьба человеческая. И масло в них непростое. То масло жизни. Кончается масло, гаснет пламя – кончается жизнь. И тогда прихожу я.

Испугался отец. Слова вымолвить не может, а Смерть спрашивает:

– Все еще хочешь видеть меня крестной матерью сыну твоему?

Отец кивнул в ответ.

– Быть по сему, – сказала Смерть, и в тот же миг оказались они на пороге нашего дома.

В доме подошла Смерть к постели матери моей, коснулась руки ее, и мать умерла. Заплакал отец.

– Я ведь в твой дом шла, когда ты меня встретил, – сказала Смерть отцу. – Ибо закончилось масло жизни в светильнике супруги твоей.

Потом окрестили меня, и Смерть стала моей крестной матерью. Уходя, Смерть сказала:

– До сего дня ни одному смертному не была я крестной. Знайте, что младенец вырастет и проживет долгую жизнь. Когда же век его будет близок к концу, пусть придет он ко мне, откроет дверь каменным ключом и войдет. Тогда сможет долить он свой светильник маслом жизни доверху, и вернется к нему молодость и здоровье и проживет он вторую жизнь. Таков дар Смерти своему крестнику. Отдай сей каменный ключ от чертогов моих сыну, когда подрастет. Пусть носит его не снимая…

Сказав так, вышла за дверь. С той поры ни разу не видел я Смерти. Но сегодня утром пришла она в дом мой, сказав, что почти опустел мой светильник. И чтобы я поспешил. Что из любого светильника смогу я масло жизни в свой перелить. Но я отказался.

Засмеялась Смерть:

– Твоя воля. Сейчас я уйду, и тотчас король призовет тебя. Сон его знаю я…

Сказала так и ушла.

– Почему, почему же, старик, ты отказался?! Почему же отверг ты сей дар драгоценный?

– Я прожил прекрасную жизнь, – ответствовал старец, – и не смогу забрать чужую жизнь, чтобы продлить свою. Не в бессмертии мудрость, а в милосердии.

– Нет, не мудрец ты, а старый дурак! Ну, так и подыхай – дураком!

В гневе отсек король мудрецу голову благородным мечом, носителем доблести предков. Поднял с мертвого тела каменный ключ и крикнул стражу.

Наутро собрался король в путь далекий. Решился он Смерти чертоги найти. Но ропщут бороны: «Нельзя оставлять без наследника королевство, как сможем мы трон твой пустой защитить!»

Свиреп и жесток был король, но знал он, что требование баронов разумно. Женился король, и в положенный срок родила королева сына.

Вновь собирается в дальний путь король – каменный ключ от чертогов Смерти холодит ему грудь. Говорит королю королева:

– Мал еще, государь, сын твой, чтобы вести в бой твоих баронов. Слишком много врагов у тебя, государь, алчущих богатств и земель твоих.

Гневно блеснул король очами, но смирился, узрев правоту королевы.

Минули годы, вырос королевич отважным и сильным. Король души в нем не чаял. И вот, как-то раз на охоте за быстрой ланью понял король, что стар он. И глаза уже не так остры, и рука не так тверда, как когда-то. И впервые за долгие годы ощутил холод каменного ключа на груди своей. Увидел королевич, что тяжкие думы омрачили лицо отца:

– Что печалит тебя, государь, отец мой?

– Осталось у меня одно незавершенное дело, сын, – молвил король, повернул коня и поскакал во дворец.

В третий раз собрался король в дорогу. Давний сон не дает ему покоя.

Долго, долго скитался король, спрашивал многих, но никто не ведал пути к чертогам Смерти. Отчаялся король: «Я прошел чрез леса и горы, прошел всю землю от моря до моря и ничего не нашел. Заночую-ка в этом лесу, а наутро – домой отправлюсь».

Настала ночь, но печальные думы не давали уснуть королю. Вдруг видит король, в круг света костра бесшумно ступила фигура женщины в черных одеждах:

– Не меня ли ты ищешь? – спросила.

Уразумел король, кто его гостья, и ответил:

– Тебя, ведь одна лишь ты знаешь сон мой.

– Знаю, но думала я, что за столько лет ты и сам постиг его смысл. То был вещий сон. Сон означает, что сколь бы долгим не был твой путь, в конце его ты умрешь от собственного меча. Это твоя судьба, и изменить ее невозможно.

– Постой же, Смерть! – воскликнул король, – Каменный ключ теперь у меня! Твой крестник отверг сей дар, не понимая цены его. Но я эту цену знаю!

– Идем, коли так, – промолвила Смерть.

И вот уж они пред пещерой, пред тяжелою каменной дверью.

– Открывай же, – сказала Смерть, – ибо только смертный, открывший мои чертоги каменным ключом, сможет отыскать свой светильник среди прочих.

Открыл король дверь ключом, осторожно ступил на порог, огляделся и твердо вперед шагнул. Расступились хрустальные светильники с пути его. Вдали, в глубине пещеры, увидел король свой светильник и узнал его. Подошел, смотрит, а масла жизни в нем лишь пятая часть осталась.

– Что ж медлишь, – молвила Смерть, – из любого светильника вправе ты перелить масло жизни в свой.

Уверенно руку король протянул, выбирая светильник пополнее. Перелил он масло из него в свой. Погасло пламя жизни в опустевшем светильнике.

Но что это? Чувствует король, что не помолодел и на год, не вернулась к нему былая сила.

– Обманула?! – вскричал король в гневе.

– Зачем? – удивилась Смерть. – Светильник твой полон. Молодость и силы вернутся в свое время.

Видит король, что стоит он один возле уже угасающего костра, и близится ночь к завершенью.

Долго ли возвращался король в свое королевство, не могу сказать. Но вернулся. Вышли навстречу ему королева с сыном. Бросился сын в объятья отца, но лишь обнял и тут же пал бездыханным. Чувствует король, как молодая кровь заструилась по его жилам, как расправились плечи и понял тогда он, чьим был светильник, масло которого забрал он недрогнувшей рукой. Познал король цену жизни и великое горе. Выхватил король доблестный меч своих предков, той же недрогнувшей рукой пронзил свое сердце и умер.

Тут и сказке конец. Верно? Ах, да! Конечно! Каменный ключ. На груди короля он остался. А может, кто и взял его, не ведаю. Кто-то, кто еще не познал цену жизни…



Кот-философ

Жил был кот Васька. Большой, рыжий, толстый, морда здоровенная, наглая, глаза зеленые, хитрые. Спал кот на диване, не гнушался сметанкой, да и против рыбки тоже ничего не имел. Как только хозяйка положит ему в миску парочку рыбешек, так он тут же к ним со всем уважением. Раз-раз – и нету. Разговаривать Васька не умел, но зато он умел думать. И думы у него были особые – кошачьи: от чего, например, зависит количество рыбок, что кладет ему в миску хозяйка, то ли от погоды, а то, может, от того, сколько птичек пролетит с утра мимо окна? Конечно, по большей части думы у кота были гастрономические и, вероятно, такими бы и остались до глубокой старости, если бы не случай.

В погожий воскресный денек жмурился кот на подоконнике, нежась под солнечными лучами. Он догадывался, что такие ванны полезны для кошачьего здоровья и пользовался всяким удобным случаем, чтобы совместить приятное с полезным: сосчитать птичек, пролетающих мимо, и погреться на солнышке. «Определенно мойва, – мечтательно думал Васька. – Целых три штуки… Жирные, сочные рыбки. А может, и все четыре». Но тут в прихожей щелкнул дверной замок – это хозяйка вернулась с рынка. Встретить ее нужно было непременно, чтобы напомнить о себе, потеревшись о ноги: вот он я, несчастный, голодный. Жду, люблю, встречаю.

Главное, чтобы хозяйка прониклась страданиями и чаяньями хвостатого любимца, и тогда непременно, как по волшебству, в миске появится свежая отливающая серебром рыба. «Вечно ты путаешься под ногами!» – сердится хозяйка. «Чего это она?» – удивленно думает Васька, попутно вспоминая свои «старые грешки». Но нет, то давно уже в прошлом, а теперь цветочные горшки с фиалками стоят на своих местах: ни один из них не перевернут, обои целехоньки – ни единой зацепочки, и вообще кругом идеальный порядок! «Не буду мешать» – решил кот и степенно проследовал на кухню. Там он уселся возле пустой миски, мудро решив подождать, пока хозяйка образумится… «И чего она там возится?»

– Ах, ты моя миленькая! – воркует хозяйка.

«Что такое?!» – недоумевает Васька, – «Пойти посмотреть, что ли? С кем это она там так ласково разговаривает?»

Увидел кот, да так и обомлел: хозяйка на диванчике сидит, на руках мышь здоровущую держит. Сама мышь белая, глазищи злые, красные, а хозяйка ее наглаживает как родную.

– Мя-аа-у! – возмущенно подал голос Васька.

– А ну-ка брысь отсюда, образина рыжая! – испуганно вскрикнула хозяйка. – Нечего тут глаза таращить! Вон как перепугал малышку. Брысь, я сказала!

Слово «брысь» Васька усвоил еще в свою бытность котенком: если хозяйка говорит «брысь», значит лучше бежать без оглядки куда подальше, спрятаться и не высовываться. Но не в этот раз. Сегодня кот был абсолютно уверен, что ни в чем не виноват, нигде не набедокурил, поэтому оскорбленный в лучших чувствах Васька вернулся на кухню и запрыгнул на подоконник. Впервые в жизни он смотрел в окно равнодушно: птички ли там, бабочки или крылатые ракеты – ему было все едино. «А ведь только вчера называла меня Васенькой, пушистиком и толстячком, а сегодня – рыжей образиной. Эх, люди, люди… Ты к ним со всей душой, а они что? Предатели!»

Когда хозяйка, наконец, опомнилась и пришла восстанавливать мир при помощи мойвы, Васька был уже спокоен и духом и телом, и только вздрагивающий кончик хвоста выдавал всю глубину кошачьей обиды.

– Ладно тебе, не дуйся! – сказала хозяйка. – Вот ведь ревнивец какой, и кто бы мог подумать!

Ревнивец подошел к своей миске лишь под покровом ночи. Мойва не сверкала, а тускло тлела в свете уличного фонаря заветренными боками. «Не бог весть что, – решил Васька, – но не оставлять же врагам!» В том, что враги повсюду, рыжий кот не сомневался ни минуты. Покончив с мойвой, Василий крадущейся походкой прошел в зал. Наверное, эту комнату правильней было бы назвать гостиной. Диванчик, пара мягких кресел и журнальный столик с хрустальной пепельницей. Зачем она там стояла, Васька не понимал, ведь раз пепельница, значит, в нее полагается стряхивать пепел? Когда к хозяйке приходила пара школьных подруг, журнальный столик превращался в своеобразное место дислокации – к нему подтягивались оба кресла и даже табурет из кухни, на него водружались чайник, вазочки с вареньем и печеньем. Потом хозяйка говорила: «Ну, нет, курить мы здесь не будем. Курить пожалуйте в туалет, а то мы весь зал табачищем провоняем». И пепельница перекочевывала в туалет, а после ухода гостей возвращалась на прежнее место.

У противоположной стены «зала» большим усатым тараканом стоял телевизор. Временами он издавал шум, и по нему бегали черно-белые пятна. Будучи котенком, Василий наблюдал за мельканием пятен, но став взрослым, потерял к ним интерес. Что имела в виду хозяйка, говоря: «у меня цветной телевизор», рыжий кот не мог себе даже представить, потому что зрение у всех кошек черно-белое. Но зато все кошки видят ночью ничуть не хуже, чем днем. Поэтому Василий, едва войдя в «зал», сразу увидел клетку.

«Наверное, хозяйка до ночи тискала свою «малышку», – думал кот.

«Малышка» не спала. Толстая белая мышь стояла на задних лапках, ухватившись цепкими передними за прутья клетки и ритмично шевелила усами, нюхая воздух.

Василий знал, что такое быть запертым. Еще в бытность крошечным котенком его закрывали в туалете, в темноте. «Вот, как привыкнешь делать свои дела в коробочке, будешь ночевать в комнатах. А так – мало ли что ты натворишь, пока я сплю» – оправдывалась хозяйка. Тогда Василий протестовал и скребся, мяукал. Сперва жалобно и пронзительно, а под конец, хрипло и едва слышно. Хозяйка оставалась непреклонной. А вот мышь страдала молча. Грустно и жалко шевелила она усами, всматриваясь в темноту.

«Бедняжка, – подумал рыжий кот, – заперли тебя». Василий тут же позабыл про свои обиды и решил познакомиться с «малышкой» поближе, потянувшись к клетке носом.

Боль была умопомрачительная! Взвыв, Василий с прокушенным носом отскочил от клетки. «Малышка» хватала лапками воздух сквозь прутья, но дотянуться до кота не могла.

Щелкнул выключатель, и зал-гостиную затопил желтый свет электрической люстры. Василий чихал и тер лапками нос, размазывая капельки крови.

– Картина ясная, – сказала хозяйка, убедившись, что с ее драгоценной «Малышкой» ничего не случилось, – в другой раз не будешь к ней соваться. Так тебе и надо!

С той ночи характер Василия сильно изменился. Он стороной обходил клетку, перестал ластиться к хозяйке. Погладить себя давал, конечно, но чтобы сам… Вытянется на спинке диванчика и неотрывно смотрит на «малышку». Пусть понервничает!

Так минуло три года. А потом «малышка» умерла. Хозяйка горько ее оплакивала, потом завернула трупик в платок и куда-то унесла. А вернувшись, посмотрела на Ваську и сказала:

– Что, Васька, остались мы без Малышки?

И рыжий кот вдруг понял, что если нельзя победить врага, надо постараться его пережить. Обязательно чтобы пережить! И пока хозяйка гладила его по голове, кот-философ думал: «Ничего, гладь себе, гладь. Тебя я тоже переживу».





home | my bookshelf | | Сказки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу