Book: Золотая медаль



Золотая медаль

Олесь Донченко

Золотая медаль

Золотая медаль


Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

А. С. Пушкин

1

Помахивая тугим портфелем с книжками, Марийка Полищук вышла на улицу.

В лицо ей так и ударил свежий погожий день поздней осени — с веселым холодком, с терпким дыханием голых скверов, с неласковым солнцем.

Марийка глубоко вдохнула прохладный воздух, глянула вверх, где в зеленом небе, вспыхивая крылом, виражировал миниатюрный самолет, и засмеялась внутренним счастливым смехом. В нем было ощущение молодости, буйный приток юной силы, для которой, кажется, нет ничего невозможного, чтобы осуществить мечту.

Девушка быстро шла широким тротуаром, и ее фетровая вишневого цвета шляпка то исчезала, то снова выныривала в потоке пешеходов.

На углу улицы она полюбовалась новым многоэтажным домом-дворцом с замечательной облицовкой, а проходя через сквер, посаженный весной, с удовлетворением отметила, что молодые тополя и каштаны изрядно подросли за лето.

Родной город менялся прямо на глазах: там — новый дом, там — сквер, там вокруг площади высажены сорокалетние липы. Это волновало, радовало Марийку, она готова была, как девочка, восторженно хлопать в ладони перед красивым бассейном в новом сквере, перед фонтаном, которого еще неделю назад не было.

В бассейне кружилась желтая и красная листва: маленькие листочки в бесконечном вихре гонялись друг за другом, а солидный кленовый лист медленно выплыл из их круга и деловито пришвартовался у каменной стенки, словно достиг, в конце концов, тихой гавани.

До школы недалеко, но Марийка спешила, чтобы еще успеть сфотографироваться для паспорта.

Проходя мимо большого книжного магазина, все же на минуту перед витриной задержалась, рассматривая новые книжки.

Книжки! Это был невыразимо прекрасный, захватывающий мир, который раскрылся перед Марийкой еще в детстве, после первого прочитанного рассказа. Год от года он ширился, Марийка мчала сквозь него, как птица, в сиянии солнца, в голубизне южных морей, ослепленная блеском снеговых шапок неприступных гор. Со временем ощущение полета затмили другие ощущения, более сложные, более глубокие, в сердце навсегда вошли герои из произведений великих художников — одни из героев стали любимыми, другие вызывали неприязнь. И не было больше той радости, когда на столе появлялась новая книга или открытка с любимыми портретами Пушкина, Чехова, Шевченко…

Марийка торопливо достала блокнот, карандаш, записала несколько названий новых произведений, выставленных в витрине, и быстро пошла дальше.

По дороге она забежала к своей подруге Юле Жуковой. Отец Юли работал токарем на тракторном заводе, мать хозяйничала дома, присматривала двух восьмилетних мальчиков-близнецов, Юлиных братьев.

Жили Жуковы в коммунальной квартире, на втором этаже. Марийка вошла и увидела такую картину: за столом сидел Павел Иванович, отец Юли. Положив руки на стол и опираясь на них подбородком, он быстро мигал ресницами и виновато взирал на дочь, а та сердито его отчитывала. В руках у нее был потрепанный портфель с книжками — собралась идти в школу.

Она глянула на Марийку, кивнула головой и снова обратилась к отцу:

— Что вы себе думаете? Вам же на работу идти, а вы на ногах не стоите!

Отец оправдывался:

— Мне во вторую смену, дочка. Я еще успею… успею проспаться… Вот сейчас лягу, дочка.

Он сделал попытку встать, покачнулся и снова сел.

Марийка с сожалением глянула на подругу, на ее мать, которая с чем-то молча возилась в уголке. Такие сцены в этой семье происходили не впервые.

Когда Павел Жуков приходил домой пьяный, он старался никому из домочадцев не смотреть в глаза, был тише воды, ниже травы. Но это не спасало его от сурового разговора с дочерью. Этих разговоров он больше всего боялся, и всегда давал торжественные обещания, но проходила неделя-вторая, и эта история повторялась снова.

— Как вы товарищам в глаза смотрите? — с негодованием говорила Юля. — Вы хотя бы подумали обо мне. Знаете, до чего дошло? Если кто-то при мне вспоминает про вас, я краснею.

Когда отец бывал пьян, Юля обращалась к нему на «вы», и это «вы» звучало, наверное, очень оскорбительно для Павла Жукова, так как было холодным, осуждающим. Марийка видела, как он втягивал голову в плечи, но не мог спрятаться от гневных слов дочери.

Вдруг, что-то вспомнив, Жуков махнул рукой и выпрямился.

— Не позволю, чтобы ты краснела! Подожди, дочка, вот я…

Он всхлипнул и положил голову на стол. И всхлипывая, и смежая глаза, все еще с горечью бормотал что-то. А протянутая на столе рука его, рука рабочего-труженика, с широкой ладонью и черной въевшейся пылью, — шевелилась, и пальцы тоже шевелились, сгибались и разгибались, словно продолжали разговор.

На улице Марийка сказала:

— Я тебе очень сочувствую, Юленька! Сочувствую. Я никогда не смогла бы так строго разговаривать со своим отцом.

— Так как у тебя нет отца, — горячо ответила Жукова. — И он у тебя был, наверное, не такой, как мой.

— А все же ты с ним жестко разговариваешь. В самом деле — жестоко!

Юля горько улыбнулась:

— Ты так думаешь? А он разве не жестокий? Я очень мучаюсь, Марийка, что мой отец — бракодел и прогульщик. Ты же знаешь — о нем не раз писали в заводской многотиражке, говорили на собрании. Ну, на какое-то время он подтянется, исправится. А потом снова срывается.

Юля безнадежно махнула рукой.

Некоторое время подруги шли молча, потом Полищук спросила:

— Ты… ты не любишь его?

— Отца? Люблю, Марийка, — искренне сказала Юля. — Поэтому и больно так. И маму очень жалко, и Митю с Федьком.

Большое ателье, где хотела сфотографироваться Марийка, сегодня было закрыто, и поэтому подруги повернули в боковую улицу, ведущую на базар. Здесь зашли в небольшую фотографию-пятиминутку.

— Нам и надо, чтобы за пять минут, — засмеялась Марийка, — иначе мы опоздаем в школу.

— Садитесь, девочки, — засуетился фотограф, молодой, красногубый, с маленькими усиками. — Никто вас так не снимет, как я. Съемка первоклассная. Вот сюда, прошу.

— Мы уже не девочки, — сказала Марийка.

— Извините. А как же вас? Не барышни же? Хотя меня часто называют кавалером. Красивое слово. Я люблю красивые слова. Вот, например: шмен-де-фер! Музыка! Вас не учат этой науке? Да. Квитанцийку выпишу сам: кассирша сегодня заболела. А теперь прошу сюда. Головку немного набок. Для деловой карточки можно без улыбки.

Закончив фотографировать, он элегантно шаркнул башмаками и бросился подавать Юле пальто. Она не заметила, как фотограф, будто случайно, погладил ее руку.

— Это еще что? — воскликнула девушка.

Марийка увидела, как лицо подруги покраснело от возмущения.

Юля помахала в воздухе рукой так, будто обожгла кожу, потом, порывисто повернувшись на каблучках, резко бросила фотографу через плечо:

— Карточек не делайте! Не трудитесь! Мы за ними не придем!

Подхватив под локоть Марийку, она быстро вышла. На улице Юля на миг остановилась и спросила:

— Ну, что ты скажешь? Наверное, что я жестоко «простилась» с этим фертиком?

Марийка удивленно посматривала на подругу.

— Правду сказать, ты слишком резко… Всего ждала от тебя, но не думала, что ты так можешь сказать человеку. «Карточек не делайте! Мы за ними не придем!» Это же, Юля, что ни говори, обидно для него…

— Очень тебе признательна! Ты «всего ждала» от меня. Например?

— Всяких энергичных и решительных поступков.

— И не ошиблась. А что же, пальчиком ему погрозить: «Ай-ай, как вы смеете?» Нет, это безобразный человек!

На школьном крыльце стоял Виктор Перегуда.

— Привет нашим знаменитым десятиклассницам! — произнес он.

— Благодарю, только почему ты здесь стоишь? — удивилась Юля. — Ведь сейчас начнется урок!

— Да, через семь минут. Я стою здесь и жду, так как еще издали увидел вас и беспокоюсь, чтобы вы не опоздали. В особенности о вас, уважаемый секретарь комитета комсомола.

— Благодарю! Но почему в особенности обо мне? Разве в моем характере опаздывать?

— Именно поэтому и беспокоюсь о вас. Чтобы вы, так сказать, до конца выдержали марку!

— А вот, друзья, как мы сегодня выдержим марку на контрольной по тригонометрии? — засмеялась Марийка.

— За вас не знаю, — сказал Виктор, — а за себя ручаюсь. У меня есть талисман счастья. Не верите? Волосок с гривы берберийского льва, который я подобрал в Цирковом манеже. Могу половину дать вам, я не жадный.

Вдруг, как вихрь, сзади налетела стройная девушка с длинными пушистыми ресницами и бровями шнурочком, как у куклы. Она по-мальчишески толкнула в спину Виктора, мимоходом хлопнула ладонью по плечу Марийку, закричала:

— Бездельники! Болтают здесь! Сейчас урок начнется!

— Софа! Смилуйся! — схватился Виктор за спину. — Так и искалечить можно.

У Софы поблескивало на груди несколько спортивных значков, она очень дорожила ими и гордилась правом носить их, особенно значком парашютиста — голубым, с раскрытым парашютом.

Все четверо весело пошли раздеваться.

Софа Базилевская первой сняла на ходу пальто и убежала из раздевалки. Юле показалось, что Виктор слишком внимательно посмотрел ей вслед, и стало почему-то досадно. И почему-то вспомнилось, что Базилевская — лучшая волейболистка и что ребята считают ее очень красивой девушкой.

Жукова подумала: «Что же в ней красивого? Лицо куклы? Брови, которые она, наверное, выщипывает?»

2

Урок истории в десятом классе подходил к концу.

Юрий Юрьевич уже успел вызвать нескольких учеников и теперь объяснял новый материал.

Учитель говорил негромко и просто. Речь его лилась легко и непринужденно. В его голосе угадывались десятки неожиданных и живых интонаций, он умел с первых слов завладеть вниманием всего класса, и уроки его были интересными и всегда казались ученикам короткими.

Есть педагоги, для которых работа в школе с течением времени превращается в рутину, их уроки приобретают обычные, заученные формы и застывают в них, как холодное литье. И ученики на таком занятии тоже остаются холодными, их не волнует то, что равнодушно рассказывает учитель, и одна у них мысль: скорее бы звонок!

Юрий Юрьевич Голубь учительствовал свыше тридцати лет, но каждый новый урок был для него источником творчества. Он ненавидел равнодушных ремесленников и прививал ученикам мысль, что человек должен быть творцом в любой профессии.

Преподавая десятиклассникам историю, старый учитель-коммунист был у них вместе с тем, начиная из седьмого класса, классным руководителем.

Как выросли эти ученики! Им было уже тесно за школьными партами, они напоминали птенцов, которые вот-вот должны вылететь из гнезда. И именно теперь, когда его воспитанники учились в школе последний год, Юрий Юрьевич в особенности остро ощущал свою ответственность за их будущее.

Он любил их родительской суровой любовью и знал, что и они его любят, хотя часто позволяют себе проказы, которые доставляют ему неприятности и огорчают. В конце концов, это были большие дети, в которых серьезность еще соседствовала с озорством. Но его забавляли и трогали их откровенность, честность, страстность, коллективизм и дружба.

Многие из них поверяли ему свои горе и радости, просили совета, рассказывали о тайнах, делились заветными мечтами. Это было радостной наградой за долгие годы работы.

Но кое-кто из учеников вызывал у него глубокое беспокойство. Разговаривая, например, с Лидой Шепель, слушая ее ответы на уроке, он будто видел перед собой деревянный манекен портного. Шепель могла с удивительной сухостью рассказывать про наиболее волнительные события, и казалось, ее интересовало только одно: какую оценку поставит учитель.

Юрий Юрьевич внимательно присматривался к ученице и знал, что назревает серьезный разговор с нею и что конфликт между Шепель и всем классом неминуем. Он ждал этого разговора, был готов к нему, с каждым днем убеждался, что Лида сама приближает «взрыв».

А такие ученики, как Мечик Гайдай, всегда прилизанный, подчеркнуто аккуратный в эффектном галстуке — предмете особых забот, наводили на печальный вопрос: к какой деятельности готовит себя Гайдай? Какие у него идеалы, мечты?

Сегодня на уроке Юрий Юрьевич рассказывал об образовании и культуре в России перед буржуазно-демократической революцией в феврале 1917 года. Далеко не все то, о чем он говорил, можно было найти в учебнике. Никто из учеников не знал, что вчера до поздней ночи он готовился к этому уроку.

А впрочем, «готовился» — явно не то слово. Для него это был творческий процесс, который вызывал и вдохновение, и наслаждение. Как и у настоящего художника, были у него тяжелые часы неспокойных раздумий, болезненных поисков, острого недовольства своей работой.

Юрий Юрьевич детально разработал план урока, подобрал нужную для темы литературу, записал целый ряд вопросов, которые наталкивали бы учеников на самостоятельные выводы. Приготовил несколько диаграмм, нашел копию картины художника Богданова Бельского «У дверей школы». На отдельном листе написал заметки собственных воспоминаний о первых годах своего учительствования.

Свой рассказ он так и начал воспоминаниями, как восемнадцатилетним юношей приехал учительствовать в село на Полтавщине и как местный поп шпионил за молодым учителем. Отец Мефодий подговаривал школьного сторожа подслушивать, о чем учитель рассказывает ученикам и всегда ли перед уроками читается молитва господняя.

— Ну, а сторож, дедушка такой был, все мне передавал до последнего слова!

Юрий Юрьевич лукаво улыбнулся, снял пенсне, протер платочком и посмотрел против света на стеклышки. Близорукими глазами глянул на класс и так, прищурившись, с улыбкой, какое-то мгновение стоял молча, будто стараясь ярче восстановить в памяти картины прошлого.

— И этот же дедушка-сторож, звали его Мироном, однажды отчебучил такую штуку. Пришел к попу и говорит: «Ой, батюшка, что сегодня наш учитель о вас в классе рассказывал! Дайте, батюшка, чарочку, а то у меня в горле пересохло — так спешил я вас известить о том скорее!» Отец Мефодий — представляете, как это он наливает деду одну рюмку, другую. Пухлые руки дрожат, глаза разгорелись: «Быстрее, быстрее же говори, какую хулу он на меня возводил!» Дед Мирон выпил, покачал головой: «Ой, настоящая хула, что и говорить! Собственными ушами слышал. Сякой-такой батюшка! И такой, и переэдакой!» У отца Мефодия лопнуло терпение: «Какой же? Какой? Или может, у тебя и язык не поворачивается произнести?» — «Ой не поворачивается, батюшка! Как начал, как начал: святой, говорит, наш батюшка отец Мефодий, преподобный! За всех нас перед богом день и ночь поклоны бьет, поэтому у него и нос такой синий, об пол расплющил! И мы, говорит, должны любить его и уважать, так как он наш заступник перед самым царем Небесным! Его душеньку, говорит, давно уже ждут в раю ангелы, даже устали дожидаться! Такое-то рассказывал о вас наш учитель!» А у меня, никогда и речи о попе не было!

Юрий Юрьевич, так же лукаво улыбаясь, надел пенсне.

— Словом, отец Мефодий остался ни при том, ни при сем. С одной стороны — разочарование, с другой — приятно. Но лучшие чувства у батюшки победили, и он решил отблагодарить меня, выхлопотав надбавку к месячному жалованию: вместо двенадцати рублей, я стал получать тринадцать.

В классе прошелестел смешок.

На первой парте подняла руку Нина Коробейник, пухленькая и невысокая девушка, лучшая в классе ученица:

— Извините, Юрий Юрьевич, я хочу спросить: вы не отказались от этого поповского подарка? Я бы, например…

Класс взорвался дружным смехом, не дал ей договорить.

Юрий Юрьевич развел руками:

— К сожалению, у меня тогда еще не было такого, знаете, высокого сознания… И вдобавок это продолжалось недолго: через полгода, по доносу того же отца Мефодия, меня чуть не упекли туда, где козам рога правят. За что? А батюшка как-то узнал, что я читал школьникам стихи Тараса Шевченко!

Теперь учителю уже легко было перейти и к цифрам, и к диаграммам, которые характеризовали состояние образования в дореволюционной России. Показал он и картину «У дверки школы». Удачно поставленным вопросом вызвал учеников на спор — удался ли художнику его замысел?

Тему картины легко было связать с рассказом о народных талантах, которые в те беспросветные времена не имели ни признания, ни поддержки, и учитель рассказал про Мичурина и Циолковского, о трагической судьбе экспедиции Седова…

Пенсне поблескивало то тепло, то строго. Когда Юрий Юрьевич волновался или сердился, за стеклышками метались синие молнии. С треугольничком русой бородки и в своем неизменном пенсне он был похож на Чехова.



— Юрий Юрьевич! Можно?

Учитель изумленно глянул на Лиду Шепель. Она редко обращалась с вопросами.

— Я не понимаю, — сказала ученица, — вы сегодня нам много рассказали такого, чего нет в учебнике. Как же быть? Вы на следующем укоре будете спрашивать об этом? Все ли надо учить?

Снова весь класс взорвался смехом.

Только Юрий Юрьевич, насупив брови, молча ждал, пока настанет тишина. За стеклышками пенсне что-то сверкнуло и потухло, снова сверкнуло коротко, как вспышка спички.

— На свой вопрос, Шепель, вы только что получили дружный ответ всего класса. Я вас очень прошу, подумайте как следует, что означал этот единодушный смех ваших одноклассников. Подумайте… Садитесь!

Этот небольшой эпизод не мог избавить учителя от ощущения, что в классе натянута певучая струна — на каждое слово она откликалась живым трепетом. Радостно прислушивался к ней Юрий Юрьевич, читая на лицах учеников их мысли.

3

Юля Жукова тоже ощущала эту невидимую струну — контакт, образовавшийся между классом и учителем, ей тоже было радостно и за своих товарищей, и за Юрия Юрьевича.

Ученица, наверное, и сама не знала, как любит свой класс. Здесь была ее вторая семьи, и не верилось, что через несколько месяцев придется навсегда проститься со школой.

Жукова напряженно слушала Юрия Юрьевича и время от времени быстро записывала в тетрадь какое-либо его выражение или мысль. Она старательно изучала скоропись и делала записи стенографическими знаками.

Кое-кто из подруг и товарищей незлобиво подшучивал над ее увлечением стенографией, которую во время каникул она выучила почти своими силами. Юля в ответ пожимала плечами и поднимала вверх черные кривые брови.

— Как можно не понимать, сколько эти «иероглифы» экономят людям времени на конспектировании? И в особенности студенту или организатору!

Уроки Юрия Юрьевича были для Юли наслаждением. Она старалась понять, чем они ей так нравятся, какими чарами владеет учитель. Ученица записывала его речь, отдельные предложения или мысли, которые ее чем-то потрясали. Дома, расшифровывая стенографические записи, вдумывалась в них, анализировала каждое слово.

Нет, ничего необыкновенного в рассказе учителя не было. И девушка делала вывод: дело в том, что Юрий Юрьевич мастерски рассказывает, да и материал где-то берет интересный…

Юля склонилась над тетрадью, и в этот миг к ее локтю легонько прикоснулась Марийка Полищук, сидевшая рядом. Марийка глазами указала на соседнюю парту. Жукова глянула, и знакомое неспокойное чувство шевельнулось в сердце. Снова эта Лукашевич!

4

Варя Лукашевич приехала из другого города и в школу пришла уже тогда, когда начался учебный год. Она была очень тихая, скромная и красивая девушка с глубокими темно-синими глазами и длинными ресницами. Но не этим, конечно, она обратила на себя внимание классного коллектива. В ее поведении было много непонятного, даже странного. До сих пор она ни с кем не сдружилась, у нее не было ни единой подруги. Весь класс удивляло и смешило то, что она всем ученикам и ученицам, даже Лиде Шепель, с которой сидела на одной парте, говорила «вы». Она избегала разговоров, и бывало, что за весь день никто от нее не слышал и слова. На переменках ее можно было увидеть где-то в уголке, одинокую, погрузившуюся в какие-то мысли. После уроков Лукашевич первой спешила из класса, и все понимали, что она хочет идти домой сама, без спутников.

Мечик Гайдай сразу же заявил о новой ученице:

— Товарищи, если она не шизофреничка, то просто — псих!

— Не согласна, — сказала Нина Коробейник. — Возможно, она решает какую-то космическую проблему и все время витает в заоблачных высях!

— В таком случае, почему она получила двойку по астрономии? — спросил Мечик.

Больше других заинтересовалась новой ученицей Юля Жукова.

Лукашевич в самом деле часто и глубоко задумывалась, даже на уроке, и в такие минуты, вероятно, забывала, что она в классе.

Юля заметила, что бывали дни, когда Лукашевич что-то очень волновало. Тогда Варя еле досиживала до конца последнего урока и первой почти бегом выскакивала из класса.

Куда она спешила?

Жукова узнала, что мать девушки давно умерла. Отец у нее был портным и тоже умер несколько месяцев назад. Тогда девушка и решила покинуть родной город и поехать к своей тетке, которая жила перепродажей на «толчке» старых вещей.

Обо всем этом Лукашевич рассказывала коротко, скупо, вернее — только отвечала на вопросы.

Сначала Юля решила, что перед нею придавленная горем девушка, но скоро убедилась, что это не так. Лукашевич ни на что не жаловалась, глаза ее излучали спокойное и даже ласковый свет, от всей ее худой фигуры веяло чем-то нежным, детским.

— Ты была пионеркой? — спросила Юля.

— Нет.

— А почему?

Лукашевич ответила просто и чистосердечно:

— Некогда было. Без матери жить, и надо было все самой…

— А в комсомол никогда не думала поступать?

Варя молча отрицательно покачала головой, потом тихо прибавила:

— Я не активная.

Жукова улыбнулась:

— Это от тебя зависит. А скажи, Варя, почему ты такая?..

— Какая?

— Ну, нелюдимая, молчаливая, слова от тебя не услышишь. Почему ты никогда не поговоришь с подругами?

— Не знаю, — сдвинула плечами Лукашевич.

— Ну, как это — не знаешь? Куда ты, например, иногда так спешишь после уроков?

И здесь Лукашевич сразу изменилась. Куда и девалось ее спокойствие. Она быстро заморгала веками, метнула на Юлю непонятный взгляд, и на лице у нее появилось выражение нетерпеливого желания скорее закончить этот разговор.

Жукова молчала, ожидая ответа. Но молчала и Варя. Тогда Юля тронула ее за плечо:

— Варя, почему ты не хочешь сказать мне?

Лукашевич глянула глубокими синими глазами и тихо промолвила:

— Не надо спрашивать… Я этого не скажу…

И вот сегодня Варя Лукашевич снова куда-то очень спешила. Жукова увидела, как она, не ожидая окончания урока, впопыхах, чтобы не заметил учитель, складывала под партой книжки в старый портфель. Видно было, что Лукашевич уже совсем не слушает Юрия Юрьевича, охваченная одним желанием, чтобы скорее закончился урок и можно было бежать из школы.

Юля не знала, что и думать. Впервые она встретилась с ученицей, поведение которой было для нее, секретаря комитета комсомола, совсем не понятным. Больше всего удивляло то, что Лукашевич сторонилась коллектива. Вот уже почти месяц, как она появилась в школе, и никто из десятиклассников не знает, какими интересами живет новая ученица, какие у нее мечты, какие мысли, с какими людьми она встречается вне стен школы.

Не успел Юрий Юрьевич выйти из класса, как Варя Лукашевич выскочила из-за парты и бросилась к двери. Но Жукова остановила ее:

— Варя, пойдем вместе.

Лукашевич вздрогнула от неожиданности и, прижав обеими руками портфель с книжками к груди, промолвила:

— Нет… нет… Мне в другую сторону, совсем в другую…

— Мне тоже — в другую, — попробовала пошутить Юля, — итак, вместе и пойдем.

— Да нет, говорю же, что мне с вами не по пути, — так же впопыхах, немного испуганно бросила Варя.

— Ну, хорошо. Но почему ты меня называешь на «вы»? Мы же с тобой одноклассницы, подруги. Разве ты до сих пор не привыкла к нам? Ты домой?

Лукашевич на миг запнулась:

— Я? Ну да, да… Домой, домой!

И она побежала длинным коридором.

К Юле подошел Виктор Перегуда.

— Юля, ты, надеюсь, домой? В таком случае нам по пути.

Жукова улыбнулась:

— Ценю твое общество, только сейчас я хотела бы иметь другого попутчика.

— Кто же он? Можно знать?

— Наша новая одноклассница. Лукашевич. Очень досадую, что с нею мне «не по пути».

— Что она? — почему-то нахмурился Перегуда.

— Тебе, как секретарю комсомольского бюро класса, это надо бы знать лучшее — «что она». Представь, что завтра Лукашевич подаст заявление о вступлении в комсомол.

— Кто? Эта молчальница? Не думаю. Да и поздновато уже для нее.

— Тем более ты должен был поинтересоваться ею как следует.

Жукова на миг задумалась и сказала:

— Если хочешь, чтобы нам было по пути, пошли сейчас к ней.

— К Лукашевич?

— Да.

— Ой, ой, это на Шатиловке! Коцюбинского, девять.

Юля насмешливо глянула на него:

— К сожалению, мы не имели возможности найти для ее тетки квартиру где-то ближе.

Виктор вздохнул.

— В конце концов, это не так и далеко, — промолвил он. — Ведь мы поедем троллейбусом?

— До парка. А там пройдемся. Тебе давно уже следовало бы побывать у нее дома.

— Месяц — это не такой уж долгий срок. Присматривался к ней, изучал.

— Ну, и изучил? — улыбнулась Жукова.

Перегуда глянул в ее темные глаза, в которых играли искорки, и весело засмеялся:

— Конечно. Так же, как и ты.

Они быстро оделись, пожелали доброго здоровья старенькой гардеробщице Агафье Кирилловне и вышли из школы.

5

— О, девчонки, гляньте, наша Юленька времени не теряет! — шутливо сказала Марийка Полищук. — Где же она имеет больше успехов: на личном фронте или на комсомольском?

Марийка звонко крикнула вдогонку Виктору и Жуковой:

— Юля, вернись. Виктор заведет тебя на кривую дорожку!

Жукова издалека оглянулась, что-то ответила и махнула рукой.

Марийка возвращалась из школы со своей подругой Ниной Коробейник. К ним присоединилась и Лида Шепель, высокая и тонкая, как камышинка. В классе ее звали между собой «воблой». В очках и в черном платье, немного манерная, Лида была похожа на старорежимную классную надзирательницу. Но прозвище Шепель получила не только за внешность. Она была «сухарем» по характеру. Читала только те произведения, которые «проходили» по программе, участия в кружках не принимала. Когда ей однажды предложили вступить в спортивный кружок, Шепель сняла очки, покрутила в руках и ответила:

— Спорт не в моем плане… И вообще — не он будет меня кормить под старость.

За педантичность, за манеру поучать в классе ее не любили.

Десятиклассники учились во вторую смену и возвращались из школы уже вечером.

Был листопад, деревья давно чернели голыми ветками, но дни стояли удивительно погожие, и старики говорили, что давно не помнят такой теплой осени.

Марийка Полищук любила эти осенние вечера в большом городе, преисполненные приглушенного шума трамваев и машин, эти улицы в гирляндах электрических ламп, полутемные скверы с одинокими скамейками, отблески фар на черном граните памятника Шевченко.

Она дернула за руку Нину Коробейник и остановилась.

— Нина, глянь вверх. Почему звезды над городом кажутся такими невероятно далекими и почему они такие большие и так низко светят над полями и лесами?

Девчата минуту вглядывались в небо.

— Где же Полярная звезда? — спросила Нина.

Низенькая толстушка Нина рядом с высокой и худой Шепель казалась еще ниже и круглее.

— Пожалуйста, хоть на улице не устраивайте урока астрономии, — отозвалась Шепель. — Кстати, в моей профессии мне едва ли придется иметь дело с небесными светилами.

Нина засмеялась:

— А что если тебе случится проектировать межзвездный корабль? Представь, что тебя вызовут в Москву. «Уважаемый инженер Лидия Шепель, правительство поручает вам очень ответственную задачу. Вы должны сконструировать атомный ракетоплан для полета на Луну».

— Я откажусь, — серьезно промолвила Шепель. — Я скажу, что моя специальность — земные машины. И потом, — прибавила она, — для такой задачи есть другие специалисты, например, твой отец.

— Лида, как ты выбирала себе профессию? — спросила Марийка.

Она взяла Шепель за руку и с любопытством приготовилась слушать ее ответ. Девушку остро волновал этот вопрос. Еще в девятом классе она напрасно старалась определить, к какой работе чувствует наибольший интерес. Ей хотелось быть то выдающимся зоологом, исследователем природы, то агрономом-селекционером, как ее мать, то геологоразведчиком. В любой из этих профессий было столько привлекательного, столько возможностей принести наибольшую пользу своему народу, что Марийка совсем терялась, не зная, на чем остановить выбор.

В последние месяцы она увлеклась астрономией. Первые уроки по этому предмету сначала показались ей сухими. Неизвестно зачем, казалось, надо было постигать премудрость нахождения звезд на небе, изучать все эти созвездия Большого и Маленького Пса, Лебедя, Лиры, Орла, Ориона… Но с каждой новой страницей учебника, с каждым новым уроком «астрономички» Людмилы Прохоровны перед девушкой раскрывался захватывающий, преисполненный неразгаданных тайн необъятный мир. И вместе с тем приходило глубокое понимание большого практического применения астрономической науки в жизни.

Полищук написала на эту тему содержательный доклад, начав его описанием беспримерного перелета Чкалова через Арктику. Такой перелет был бы невозможен, — подчеркивала ученица, — без астрономических методов ориентирования. Она писала об астрономии, как о науке, которая освободила человека от предрассудков, вступила в борьбу с религией, помогла человеку познать законы природы, чтобы покорить ее.

Доклад имел большой успех у десятиклассников, и Людмила Прохоровна перед всем классом похвалила ученицу за прекрасную подготовку. Товарищи стали ради шутки величать Марийку «астрономом», она тоже отвечала им шутками, но все чаще возникала у нее мысль — а почему бы и в самом деле не посвятить жизнь этой науке.

Вся жизнь — легко сказать! Такое решение нельзя было принимать сразу, надо было еще глубоко подумать над этим.

И Марийка думала. Она спрашивала себя, найдет ли в себе столько воодушевления, чтобы вся жизнь любить эту науку, чтобы отдать ей все силы. А что если наступит разочарование? Что может быть страшнее профессии, которую не любишь!

Марийка немного завидовала этой «вобле», которая уже твердо избрала себе будущую специальность, — она будет работать инженером, будет строить машины.

Лида ответила не сразу.

— Гм… Как я выбирала профессию? Здесь, мне кажется, у любого может быть свой метод. Да, да, метод. Я сознательно употребила это слово, и тебе, Нина, незачем улыбаться.

— Нет, нет, — заверила Коробейник, чуть сдерживаясь, чтобы не захохотать. — Наоборот, я внимательно слушаю, как и Мария.

— И мой метод, — говорила дальше Шепель, — я считаю самым лучшим. Я исхожу из соображения, что профессию надо выбирать ту, в которой сейчас острее всего нуждается государство. Само собой понятно, что если удачно изберешь дефицитную профессию, можно и славы скорее достичь, и вообще…

— Что — вообще? — дернулась Нина.

— Ну, все другое. Занять хорошее место в обществе. А собственные желания здесь не имеют особого значения. Ты можешь восхищаться, скажем, астрономией, но это не значит, что из тебя выйдет выдающийся астроном и что астрономы — наиболее нужная и дефицитная профессия в нашем государстве.

Нина снова дернулась, чтобы что-то сказать, но Шепель остановила ее:

— Молчи, я еще не высказалась до конца. И вот я начала размышлять над этим вопросом и пришла к выводу, что в эпоху наступления на стихийные силы природы всего нужнее соответствующая техника. Заступами не выроешь исполинских каналов. Нужны мощные машины. И вот я окончательно определила свое производственное кредо. Вам известное это слово?

— Хватит, все ясно, — в конце концов не выдержала экспансивная Нина Коробейник. — Но я никак не соглашаюсь с твоим «методом»! Ты предлагаешь просто какое-то… бухгалтерское средство, хотя и бухгалтер — тоже полезная специальность… Нет, Мария, ты только вдумайся, что она сказала!

— Не кричи, пожалуйста, — закрыла уши Шепель. — Мы на улице, и вообще я не люблю эффектных речей!

— Ты говоришь, — с задором возражала Нина, — что выбор профессии — это холодный расчет, а не дело сердца. Неправильно, Шепель! Профессия избирается на всю жизнь, и поэтому надо, чтобы она была любимой, чтобы ты горела на своей работе! В любимой работе ты будешь создавать, а в вынужденной, случайной останешься ремесленником!

Марийка горячо поддержала Нину:

— А что если у человека дарование, талант? Пусть это будет даже обычная благосклонность, любовь — скажем, к педагогической работе. Неужели этот человек должен стать не педагогом, а ветеринаром только по той причине, что ветеринары у нас, как ты выражаешься, — дефицитная профессия? Что ты на это скажешь, Лида?

— Давайте изменим тему, — зевнула Шепель. — Я остаюсь при своем мнении. И вообще, это скучно.

Они подошли к клубу, где над главным входом десятки цветных лампочек освещали красное полотнище с большими буквами: «Избирательный участок № 34».



Нина тяжело вздохнула.

— Завидую вам, — сказала она. — Скоро вы будете здесь голосовать. А я немного опоздала родиться. Всего на три месяца. Ну, разве не досадно!

На двери висело объявление, что сегодня в помещении агитпункта для избирателей будет прочитан доклад, а после него демонстрироваться кинофильм «Мусоргский».

— Пойти бы! — подумала вслух Марийка. — Давайте посмотрим фильм! Как вы? Мне стыдно признаться, но я так мало знаю про этого композитора.

И, сказав это, Полищук вспомнила, что на завтра надо сделать много уроков и, кроме того, будет контрольная работа по алгебре. Вспомнила, наверное, об этом и Нина, так как нерешительно промолвила:

— Если бы это накануне выходного дня. Знаешь что, Мария? Пойдем на «Мусоргского» в воскресенье, в кинотеатр! Пойдешь с нами, Лида?

— К сожалению, Мусоргский не ответит за меня на физике, — сухо сказала Шепель.

Марийка глянула на Нину, встретилась с нею глазами. И обеим почему-то стало неловко за Лиду.

6

Марийка долго думала о споре с Лидой Шепель. На первый взгляд ее слова справедливы: профессию, мол, надо избирать только такую, какая нужнее народу. Но почему, в конце концов, Шепель думает, что нам больше всего нужны только строители машин? А кто помог строителям получить образование, кто научил их строить машины? Учитель! Если так, значит, профессия педагога еще нужнее! Все дело в том, что у нас нет ненужных, бесполезных профессий.

Новая мысль поразила Марийку: не равнодушна ли Шепель вообще к любой профессии? Разве холодному сердцу не все равно, где работать: педагогом ли в школе, инженером ли на заводе? Да это уже и работой нельзя будет назвать…

Марию удивляло, что Шепель так ограничивает круг своих интересов. Разве можно так жить? Конечно, физику надо знать хорошо, но как можно советской девушке, комсомолке, не интересоваться политикой, искусством? Вспомнилось, как однажды Юля Жукова спросила у Шепель, читает ли она газеты. Шепель ответила:

— Ведь у нас каждую субботу проводится политинформация, я в курсе политических событий. Кроме того, это моя комсомольская обязанность читать газеты.

Марийка поймала себя на том, что задумалась и не сделала ни одного урока. Очень удивительно: как только она раскрывает учебник, сразу же появляется какая-то посторонняя мысль, какая-то мечта и мешает сосредоточиться. Вспомнила, что между пятерок (их так мало!) и четверок у нее затесалась даже тройка по украинской литературе. И до сих пор эту тройку она не исправила. Досадно — ведь она, Мария, имеет полнейшую возможность знать литературу. А вот в прошлом году она получила тройку даже на экзамене…

В чем же дело? Что мешает ей иметь пятерки по всем предметам?

Девушка с удивлением подумала, что никогда раньше не задавалась этим вопросом. Почему она до сих пор не задумывала над этим так серьезно, как теперь? Почему? Может, она незаметно для себя стала совсем взрослой?

Наверное, это так и есть. Впервые в этом году она будет иметь право избирать депутатов в Совет. И экзамены в этом году будут у нее особенные — экзамены на аттестат зрелости.

Знакомый стук в дверь, знакомые шаги. Мама!

Евгения Григорьевна пришла веселая, возбужденная. Дочь сразу догадалась, что у матери случился какой-либо большой успех.

— Марийка, чая! Ой, как хочу душистого, крепкого чая! А впрочем, я сама, сама!

Но Марийка уже побежала на кухню, зашипел газ, и когда через несколько минут она вернулась с дымящимся чайником, на столе уже стояли стаканы, сахарница и тарелка с кексом.

— О, кекс! — воскликнула Марийка. — Да еще и лимонный, мой любимый! Мама, ты что? Зарплату получила? Сегодня же только двенадцатое.

— Соседка долг отдала. Возьми этот кусочек, с поджаренной корочкой. Ты же любишь. У меня сегодня, дочка, хороший день. Подожди, сейчас все расскажу…

Дочь лукаво посматривала на мать, знала, что сейчас услышит от нее рассказ о каком-то удивительном зерне или об успешном опыте с новым сортом ржи.

Евгения Григорьевна работала научным сотрудником в институте генетики. Она вывела сорт засухоустойчивой пшеницы, которой на юге Украины уже было засеяно тысячи гектаров колхозных полей. На все лето мать выезжала с дочерью за город, где были исследовательские участки института.

Для Марийки это было наилучшее время. Они снимали уютную комнату в селе, на берегу небольшой речки, заросшей ивняком и камышом. За исследовательским полем на горизонте синел лес. К нему было пять километров, но Марийка часто ходила туда полевой тропой между высокими хлебами.

Любила она заплывать на шаткой лодчонке в камышовые чащи и там, затаившись, наблюдать, как на мелком плесе учатся нырянию дикие утята, как гоняются друг за дружкой длинноногие водные курочки, как деловито странствует куда-то черепаха или плывет, подняв вверх головку с желтыми пятнышками, старый уж.

Девушка вела дневник природы и в младших классах с увлечением собирала коллекции мотыльков, насекомых, составляла гербарий. Еще и сейчас можно найти между страницами книжек засушенный листок папоротника или какой-то цветок, а над этажеркой до сих пор висит искусное гнездо ремеза — пушистый шар с двумя входами: как рассказал девочке какой-то рыбак, это верный признак, что ремез и ремезиха поссорились.

Наверное, за это увлечение природой Нина Коробейник прозвала свою подругу Мавкай. (Тогда Нина впервые прочитала «Лесную песню» Леси Украинки).

Интереснее было на исследовательских участках, где работала иметь. Колосья с белыми марлевыми шляпками казались гребешками пены на игривых волнах. А как интересно было слушать рассказ матери о странных преобразованиях злаков, о гибридах, каких до сих пор не знала природа!

Целыми днями мать была в поле между колосьями, загорелая, в соломенной широкополой шляпе. В белом фартуке и с блестящим пинцетом в руке она была похожа на врача.

Марийка с чувством уважения и гордости следила за ее настойчивой работой. Чрезвычайное трудолюбие матери иногда вызвало у дочери удивление. Марийка спрашивала у себя: какая же внутренняя сила руководила матерью, что принуждало ее целые ночи просиживать в лаборатории с лупой в руках над кучкой колосков или зерна?

Неудача с каким-то опытом сообщала Евгении Григорьевне еще больше упорства и настойчивости. В такие дни она забывала, что надо есть, спать…

— Ну, мама, рассказывай, — не выдержала, в конце концов, дочь, когда мать села за стол и, обжигая губы, хлебнула из стакана. — Я уже знаю, по тебе вижу, что ты торжествуешь победу.

— Сейчас и ты будешь торжествовать со мной, Марийка! Хотя до окончательной победы еще далеко.

Она отодвинула стакан и, сияя глазами, чуть сдерживая радость, начала рассказывать:

— Ну, ты же знаешь, что в прошлом году я высеяла наилучшие зерна пшеницы моего нового сорта. Три тысячи зерен отобрала собственными руками — самых лучших, с замечательными признаками. Когда появились всходы, тысячу наиболее кустистых я осторожно пикировала и пересадила на грядку, как рассаду, только немного глубже, чтобы появился дополнительный корень. Ты почему так смотришь на меня?

— Мамочка, сколько у тебя терпения, настойчивости!

— А я может и рассказываю тебе это для того, чтобы ты училась работать с вдохновением. Одним словом — как поэты пишут стихи. Но слушай, слушай. Рассада раскустилась чудесно — тридцать пять стеблей с одного корня. А колосочки — каждый длиннее двадцати сантиметров! Рассчитала урожай — сорок центнеров с гектара. Ты это понимаешь?

— Понимаю, мам. Но что произойдет с новой пшеницей не на грядках, а в поле, когда ее начнут сеять?

— Подожди. Надо закрепить в ней кустистость и отборное зерно, чтобы это наследовалось в обычных условиях, понимаешь? А торжествую я потому, что была массовая проверка всходов с полученных летом семян. Ну, и оказалось, что они кустятся, как никакие другие всходы. Два ростка я нашла с такой корневой системой, будто она развилась из пикированной рассады. И вот, дочка, я думаю, что где-то через три-четыре года наша Родина будет иметь кустистую пшеницу!

Она встала и, забыв о чае, начала ходить из угла в угол — наверное, у нее появилась какая-то новая мысль. Потом повернулась к дочери, промолвила.

— Ну, довольно. Сейчас — о другом. Как твои дела, дочка? Светят планеты? Как Марс, Меркурий?

— Не светят, а отражают солнечный свет.

— Важная поправка. А я это, Марийка, купила по дороге томик Пушкина. Хочу перечитать. Мне сегодня особенно хочется хороших стихов.

Она развернула наугад книжку и прочитала:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живи,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

— «Души прекрасные порывы», — задумчиво повторила Марийка. — И у меня есть порыв, я тоже хочу все силы отдать Отчизне. Но я словно в тумане. Мамочка, я до сих пор не знаю, в чем мое призвание. Это меня мучает. Последние месяцы в школе, а дальше — какую специальность избрать?

— Ты, кажется, уже переменила десяток профессий? — серьезно спросила Евгения Григорьевна. — А как астрономия?

Марийка колебалась.

— Пришла к выводу, что астронома из тебя не будет? — улыбнулась иметь. — Пусть это тебя не волнует, Марийка. Не каждый избирает себе профессию сразу. Еще взвесишь, прислушаешься к велению сердца, побываешь в институтах на днях «открытых дверей» для будущих студентов.

Марийка вздохнула.

— Хорошо тебе, мама! Опыты твои идут хорошо, ты теперь будешь спать спокойно.

Евгения Григорьевна и Марийка сели на диван, дочь прислонилась к матери, как маленькая девочка.

— Да, спать надо… для здоровья, — сказала мать. — Но я когда-то подсчитала, сколько времени тратит человек на сон, и мне стало жутко. Если спать шесть часов ежесуточно, то за месяц это будет сто восемьдесят часов. За год — подожди, это будет составлять… две тысячи сто шестьдесят часов, или… или 90 суток… Подумай, каждый год человек спит три месяца! Ужас!

— А это в самом деле страшно, мам! — промолвила Марийка, и ее карие влажные глаза потемнели. — Что можно было бы сделать за три месяцы! Три месяца каждый год!

— Надо продлить жизнь человека, — сказала Евгения Григорьевна. — До сотни лет, это — как минимум. А то и до полтораста. Проблема долголетия, дочка!

— Проблема долголетия!

Марийка вдруг встала и начала ходить по комнате из угла в угол, как это часто делала мать.

Евгения Григорьевна со сдержанной ласковой улыбкой наблюдала за дочерью.

— Марийка, я все же думаю, — сказала она, — что основная проблема у тебя сейчас — учиться и учиться. И так, чтобы тебе самой не было стыдно перед собой. Ну, и перед матерью…

Марийка покраснела. Она вспомнила о тройке по украинской литературе. Наверное, мать и намекает сейчас на эту проклятую тройку.

— Мамочка, я знаю, что мне мешает в учебе, — рассудительно промолвила дочь. — Я не умею фиксировать свое внимание. Сидя над учебником, вдруг начинаю думать о другом, внимание переключается, и тогда читаю механически, ничего не воспринимая.

— Замечала это у тебя. Внимательность — признак силы воли. Ведь…

— Итак, я безвольная?

— Силу воли можно в себе воспитать. Только надо этого очень захотеть.

— Я думаю, мам, что прежде всего надо поставить перед собою цель. Моя цель — быть отличницей в учебе. И надо заставить себя быть внимательной, чтобы достичь этой цели. Мам, вот увидишь, я найду в себе силу воли! Найду!

Она снова упрямо зашагала из угла в угол.

— Я часто думала над тем, — продолжала дальше Марийка, — каких усилий стоило человечеству, чтобы достичь в науке какой-то истины. Ну, чтобы создать новую теорему, открыть новый физический закон. Или чтобы проникнуть в тайну планеты, выяснить деятельность человеческих органов. Часто на это уходили десятилетия. А здесь, в школе, нам подают все эти знания, все достижения науки готовенькими — бери их, постигай. Какой же надо быть неблагодарной невеждой — я сейчас не найду другого слова, мам, — чтобы плохо учиться! Знаешь, нам часто повторяли учителя: «Вы учитесь, чтобы принести пользу Родине». И странно, эту простую истину я по-настоящему осознала только год ли два тому назад. Как это тебе нравится? А вот сегодня я шагнула еще дальше, я уже серьезно ищу причины, которые мешают мне учиться на пятерки. Я уже стала взрослой, мам?

Обе засмеялись. Марийка снова села возле матери, обняла ее за плечи. Тем не менее быстро спохватилась.

— Мам, я сейчас же сажусь за стол. Попробую сосредоточить все внимание, всю силу воли.

Евгения Григорьевна задумчиво смотрела куда-то в сторону. Дочь перехватила ее взгляд.

На этажерке стоит фотография. Это — отец. Марийка не помнит его. Он умер давно, Марийке тогда и года не было.

— Он был очень хороший? — спрашивает дочь. — Ой, я так наивно спрашиваю!

— Был? А, да, да… Был. Страшное слово. Хороший, дочка. Подожди, я тебе купила подарок. Ну-ка, примеряй!

Евгения Григорьевна подала дочери туфли. Марийка укоризненно глянула на мать:

— Ты же себе хотела купить! У тебя же плохонькие.

— Со следующего месяца куплю и себе. Не все сразу. Я давно хотела купить тебе такие. Ты только взгляни какие!

Но Марийка смотрела на лицо матери — оно было невыразимо прекрасное, светилось любовью и радостью. Даже круги мелких морщин у глаз казались сияющими лучиками.

— Мамочка, все ли мамы такие, как ты?

У Марийки в глазах стояли слезы нежности и растроганности. Она взяла мать за руку и приникла к ней щекой.

* * *

Марийка села готовить уроки, а Евгения Григорьевна легла на диван и укрылась теплым пледом. Ей вдруг стало холодно, по коже поползли мурашки.

«Что со мной? — подумала. — Не схватила ли я малярию? Ведь так было и позавчера»…

Но дочери она ничего не сказала.

7

В небольшом уютном особняке, в глубине сада, огороженного каменной стеной, жил известный конструктор пассажирских самолетов Роман Герасимович Коробейник.

Сегодня он не ездил на завод и целый день сидел над чертежами. Какая-то важная деталь захватила его. Он никого не принимал, выключил телефон и только раз ли два сам звонил в конструкторское бюро.

Иногда он отрывался от кальки, и тогда Нина, занимающаяся в соседней комнате, слышала тяжелые медленные шаги. После возвращения из школы, она еще не видела отца: ей хотелось сказать ему несколько слов, но нельзя было перебивать его важную работу.

Окно Нининой комнаты выходило в сад. На дворе поздний вечер, и девушка, время от времени отвлекаясь от тетради, вглядывается в черные стволы акаций и кленов, едва освещенных электричеством.

Но не деревья видит она в эти минуты. Перед нею возникают, как живые, веселые лица школьников… Она была сегодня в пятом классе, где будет работать пионервожатой. Ее окружили мальчики и девочки в красных галстуках, засыпали вопросами, на которые она не успевала отвечать. Потом неожиданно послышался громкий смех — смеялась вся говорливая гурьба школьников.

Нина, ничего не понимая, растерялась. Почему они смеются? Ведь никто ничего смешного не сказал…

Она оглянулась и увидела мальчика с нарисованными мелом длинными усами. Очевидно, он корчил за ее спиной смешные гримасы.

— Как тебя зовут? — спросила Нина, но мальчик, вытирая обеими ладонями мел, убежал из класса.

— Это же Сухопара! — ответили за него школьники таким тоном, будто ничего странного не было в том, что делал их товарищ. Неужели их новая вожатая не знает Сухопары?

Да, Сухопару она не знала, но не раз слышала, что пятый класс — наиболее плохой по поведению.

Нина сама попросилась на комсомольском комитете, чтобы ее назначили вожатой отряда.

— А ты знаешь, — спросила Жукова, — Юрий Юрьевич против того, чтобы десятиклассникам давать такие поручения? Что если ты станешь хуже учиться?

Нина вспыхнула:

— Я? Хуже буду учиться? Но ты тоже десятиклассница, а секретарь комитета комсомола!

— Ну, я — неизменный секретарь! — засмеялась Юля. — И это, правда, не сказывается на моей учебе.

— Я думаю, — сказала Нина, — это лишь пойдет мне на пользу, как будущему педагогу.

— Ну хорошо. Надо только посоветоваться с Юрием Юрьевичем. Если он согласится…

Юрий Юрьевич не возражал. В этом деле нужен индивидуальный подход, а Коробейник — лучшая ученица в школе, отличница, и к тому же сама просит послать ее вожатой. Пусть поработает. А во второй половине учебного года можно будет, если она захочет, освободить ее от этой работы.

Тем не менее, правду сказать, когда Нину назначили вожатой в пятый класс, она забеспокоилась:

— А справлюсь ли я в пятом? Разве нет «более легкого» отряда?

Юля Жукова, хмуря и без того низкие брови, спросила:

— А какой же отряд ты считаешь «легким»? Где нечего делать? Именно в пятом и интересно будет, и полезно. Там в самом деле надо хорошо поработать, не скрываем этого от тебя. Сейчас в пятом нет вожатой — и вообще, кого же и послать туда, как не тебя?! Конечно, будем помогать. Будешь держать связь с классным руководителем, у них там Зинаида Федоровна.

Нина одного не сказала на комитете, скрыла то, что больше всего ее беспокоило: будут ли дети слушаться такую смешную, низенькую толстушку? «Что будет, когда я стану педагогом? — думала девушка. — Уже сама фигура учительницы должна вызвать у школьников уважение. А я буду перекатываться перед классом от доски к столу»…

И все-таки рассказала об этих мыслях Юле.

— Кто тебе сказал, что ты смешная? — возмутилась Жукова. — Смешно то, что ты говоришь такую ерунду! Уважать тебя будут за твою работу, а не за рост. Сумей с первых шагов завоевать себе авторитет, это очень важно.

На завтра Нина назначила пионерский сбор. Девушке хотелось сразу же заинтересовать школьников, чтобы работа в отряде была для них радостным праздником.

«Можно сделать карту пятилетки, — размышляет Нина. — Протянуть шнур, вкрутить маленькие цветные лампочки. Мальчики любят возиться с электричеством. Сухопаре надо дать такое пионерское поручение, чтобы оно по-настоящему захватило его».

Но что его может захватить?

Вспомнила, как ее в младших классах интересовал школьный театр. Что если бы поставить какую-то пьеску?

«Электрифицированная карта и школьный театр», — записывает Нина в тетрадь.

Ей приходит в голову идея устроить вечер, посвященный Крылову, инсценировать басни. Дети будут изучать роли, будут шить костюмы…

Нина быстро подняла голову. Ей показалось, что в темное окно кто-то постучал — легонько, кончиками ногтей. Нет, не показалось. К оконному стеклу прислонилось улыбающееся девичье лицо.

— Марийка! — И Нина уже бежит открывать дверь.

Марийка входит раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Снимает просто на стул пальто и шляпку.

— Не хотела стучать, — объясняет она. — Твой же отец дома, работает? Ничего, что я так поздно? Не могла, Ниночка, не могла не прийти! Так захотелось поговорить с тобой…

Нина любила свою подругу. Все в ней было таким знакомым и милым — и влажные глаза, и каштановые тяжелые косы, уложенные на голове короной, и вишневого цвета шляпка, и привычка внезапно задумываться посреди разговора.

— Ты же знаешь, я тебе всегда рада! — сказала Нина.

— Как все-таки странно, — промолвила Марийка, думая о другом. — Странно, что я до сих пор не знаю «секрета» твоих постоянных пятерок. И даже никогда не спрашивала тебя об этом. А ведь твои успехи в учебе не сами к тебе пришли? Не сами же, Нина? Не родилась же ты отличницей? Наверное, тебе нелегко быть первой в классе?

Нина сделала гримасу.

— Нелегко? Почему же ты так думаешь? Может, кому-то действительно бывает тяжело. Но я… Ты же знаешь, что у меня способности от природы. Мой отец — талантливый конструктор, ну и… Я думаю, что от него унаследовала способности. Отец тоже прекрасно учился…

Марийка молча смотрела на подругу. Будто Нина ничего плохого не сказала. В самом деле, она очень способная. Но Марийке чему-то стало неловко за Нину, за ее слова. Что-то нехорошее было в ее тоне. Почему она так нескромно говорит о своих способностях?

Марийка энергично тряхнула головой:

— Ой, нет! От природы, говоришь? Пусть так. Но я не верю, что тебе так уж легко дается учеба. Ты же, я знаю, работаешь…

— Не суди по себе, — небрежно бросила Нина. — Работаю, Мавка, правильно. Но тебе, допустим, приходится по пять часов сидеть над уроками, а мне — два! Разница!

— Разница! — улыбнулась Марийка. — А все-таки, если бы ты еще более настойчиво работала…

— «Что бы из тебя было!» — смеясь, докончила Нина.

— А мне наука так легко не дается, — продолжала, вздохнув, Марийка. — Знаешь, Нина, мне кажется, что у каждого человека в жизни бывают какие-то моменты — часы или месяцы, — когда человек в чем-то становится другим.

— «Некоторые», «в чем-то», — улыбнулась Нина, — все так загадочно и туманно.

— Нет, ты подожди, Нина, не перебивай. Я хочу сказать, что у человека в жизни бывают поворотные моменты, когда вдруг исчезает та или иная черта характера, а появляется новая. У одних людей причиной этого становится какое-то большое событие, понимаешь — такое событие, которое заставляет оглянуться на свой пройденный путь, ну, а у других… как вот у меня… у меня просто твердое решение, что так дальше нельзя…

— Марийка, дорогая, я абсолютно ничего не понимаю.

— У меня, Нина, случился тоже такой поворот в жизни. Я, наверное, стала по-настоящему взрослой. Внутренне созрела, понимаешь?

— Кое-что в твоей философии проясняется, начинаю понимать.

— Конечно, это произошло не вдруг, я думала над этим и раньше. Но в конце концов настал момент, когда я все увидела с особой ясностью. Какое, например, я имею право учиться «серединка на половинку», не используя всех своих возможностей? Мы же должны прийти на смену старшим, как строители нового мира, как творцы. Кто мне, комсомолке, дал право получать тройки? Я часто, часто думала: молодогвардейцы, Олег Кошевой, Зоя, не колеблясь, жизни отдали за счастье Родины, а я не могу заставить себя хорошо учиться! Пока что это же единственное, чего от меня требует Родина. Нет, ты только вдумайся в это! Ведь, в сущности, я — не настоящая комсомолка, не такой должна быть комсомолка!

Нина внимательно слушала, ее розовое личико становилось все более серьезным.

— Что же ты решила? — спросила она.

— Быть в первых рядах отличников, — сверкнула глазами Марийка. — Как это тебе нравится? С сегодняшнего дня воспитывать в себе силу воли, это — раз, положить предел разгильдяйству в своей работе, напрочь выскрести из своего существа лень, это — два.

— Я думаю, что тяжелее будет закалить силу воли, — серьезно промолвила Нина. — Для этого надо бороться с самой собою. Знаешь, отец мне рассказывал, будучи подростком, он раз и навсегда решил стать инженером-конструктором, строить самолеты. И он все время видел перед собою эту цель, боролся за нее.

Нина подошла к окну и опустила штору. В комнате стало уютнее. Настольная лампа под синим шелковым абажуром, этажерка с книгами, мягкая тахта, присутствие любимой подруги — все это настраивало на искренний разговор.

— Что же, может, и аттестат с золотыми буквами получишь? — улыбнулась Нина. — А, Мавка? Ты разве не знаешь, что аттестат с золотыми буквами дают тем, кто получает золотую медаль? У кого серебряная, тому дают аттестат, напечатанный серебряными буквами. А всем остальным — обычные аттестаты, синие.

«Ну, меня ты все-таки не догонишь! — вдруг мелькнула у Нины скрытая мысль. — И навряд, чтобы тебе дали золотую медаль!» И она невольно покраснела от таких мыслей.

— Я об этом не думала, — просто ответила Марийка. — Мы же не ради медали учимся! А дадут — не откажусь. Главное — цель.

— Цель! — сказала Нина с особой, глубокой ноткой в голосе, будто говорила о чем-то чудесном. — Цель у всех нас одна… Мы будем создавать ценности для народа. Но профессии у нас будут разные. И здесь можно ошибиться, Марийка, в оценке своих способностей. Ты знаешь, что я хочу стать писательницей. Но иногда вдруг возникает очень болезненная, Мария, тревожная мысль: а есть ли у меня литературное дарование? Что если я обычная неудачница? Ну да, неудачница, которая только вообразила, что может писать?

Марийка глянула на подругу, и сердце вдруг кольнула острая жалость — такое растерянное и такое несчастное было лицо у Нины. Тотчас вспыхнуло искреннее желание помочь ей разобраться в сомнениях.

— Ниночка, у тебя же глубокое влечение к литературе! Это же — дело твоего сердца, как ты сама когда-то говорила!

Подруги уселись с ногами на широкой тахте.

— Видишь, Мавка, — сказала Нина, — писатель не сразу становится писателем. Вот Чехов был врачом, Горький всю Россию обошел, прежде чем начал писать. Надо иметь еще какую-то профессию, пока станешь настоящим писателем. Я пойду в университет, буду педагогом. И если… если у меня нет писательского дара, навсегда останусь только педагогом.

— Ты как-то с печалью говоришь об этом, Нина, — заметила Марийка. — Быть педагогом — это же прекрасно!

Нина задумалась.

— А вот я… — говорила тихо, — ощущаю, что главное для меня — писать. А быть учительницей… Понимаешь, Мария, это меня не забирает до конца, до глубины сердца. И я буду писательницей! Нет, ты послушай, как это звучит: писательница Нина Коробейник!

— Надо, чтобы произведения звучали, — заметила Марийка.

— Будут звучать, — уже с уверенностью сказала Нина. — Пойми, что я просто не могу не писать.

Вдруг она вскрикнула:

— Ой, отец!

Роман Герасимович стоял на пороге и беззвучно смеялся. Нина сорвалась с места и подскочила к отцу:

— Отец, подслушиваешь? Это так делают порядочные люди? Да?

— Не подслушивал, а просто слушал, честно открыв дверь. Кто же тебе виноват, что ты не заметила меня! Ич, как уютно устроились! Ну-ка, пустите и меня. Пустите, пустите. Может, и я немного вам пригожусь. Так как же? Есть у тебя дар или нет?

— Ну, говорю же, подслушивал!

— А разве у вас какие-то секреты? Слышу — разговор о выборе профессии, о писательском таланте. Будто никаких секретов. Иначе бы я скромно затворил дверь.

Роман Герасимович, большой и немного неуклюжий, сел между дочерью и Марийкой.

— Ну, Марийка, выйдет ли из моей дочери писательница? Загадка, правда? А ты, Нина, попробуй самая себя разгадать. Как у тебя, любовь к слову — глубокая? Знаешь, такая, чтобы всю душу в плен взяла! Ну, ну, загляни в себя. Формула здесь простая: любовь и двужильная работа. Вот скажу о себе: я — опытный конструктор, но пришлось восемнадцать раз переделывать одну деталь самолета. С каждым разом деталь улучшалась, и все-таки не удовлетворяла меня. И вот только сегодня я, кажется, нашел то, чего не хватало.

Роман Герасимович крепко погладил ладонью побритую голову и встал с тахты. Он был весел, взволнован.

— До чертяки приятная вещь работа! Понимаете ли вы, дорогие мои, что это наслаждение? Ах, что за наслаждение, милые мои девочки!

— А как же у вас было, Роман Герасимович? — спросила Марийка. — Как вы стали конструктором?

— У меня с первого раза. Глянул — и полюбил. Навеки! Мне было пятнадцать лет. Еще был жив мой отец. Между прочим — бухгалтер одного издательства, и не ремесленник, а талантливый бухгалтер, цифры у него жили и говорили. Так вот, под Киевом мне случайно пришлось увидеть, как юные авиамоделисты запускали свои модели. И увлекся навеки. Организовал в школе кружок авиамоделистов, и пошло, и пошло… Конечно, не только — розы. Были тяжелые переживания, колючки, и просто — в сердце, в сердце! Хотя уже стукнуло, помню, тридцать лет, а плакал. Да что говорить! Это тогда, когда на испытании нового образца самолета погиб пилот. Самолет тот был моей конструкции. Работал над ним дни и ночи, со страстью, с энтузиазмом. А прошла мимо внимание какая-то мелочь, и вот — смерть летчика! Значит, творчество — это не только сердце, но и мозг, железный, безошибочный мозг!

С очевидной радостью он посматривал на дверь, за которой лежал на столе чертеж детали.

В конце концов не выдержал и пошел в кабинет. Но на пороге обернулся.

— У меня на этот счет свое мнение. Я говорю, что нет людей без талантов! У каждого человека обязательно есть какое-то призвание, талант! И часто, очень часто сам человек не знает, к чему у него есть склонность! И я не вижу, между прочим, большого различия между призванием и творческой работой. Во всех профессиях! Есть сапожник и сапожник. Первый — творец, второй — ремесленник. Почему? Потому, что ему надо было стать столяром, краснодеревщиком! Он такую бы мебель делал, что хоть на выставку, а он взял в руки шило и дратву! Бить надо за такие ошибки!

— Разрешите, Роман Герасимович, — сказала Марийка. — А если у человека были такие обстоятельства, что он должен был пойти против своего призвания?

Роман Герасимович вскипел:

— Какие обстоятельства? Никаких обстоятельств! Вы знаете, что такое пойти против своего призвания? Талант за-гу-бить! Собственный талант закопать в яму и придавить могильной плитой! А это уже преступление! Преступление и против себя, и против государства! Государству нужны таланты! И они должны прежде всего рождаться на нашей земле, в нашей стране, а не за океаном, где над каждым талантливым человеком висит петля. Ну, вот… И еще вот что. Глядите — за спорами о выборе профессии нахватаете троек. А то еще и двойка подкатится! Десятиклассницы!

Когда Роман Герасимович ушел, Нина наклонилась к подруге и тихо, словно доверяя секрет, сказала:

— Мавка, я пишу рассказ. Ничего, ничего не скажу сейчас — ни о сюжете, ни о теме… Закончу — прочитаю. А завтра у меня, знаешь, пионерское собрание. Правду сказать — боюсь. Что если я им не понравлюсь? Опыта же у меня никакого. Ой, ты не представляешь, что это за класс! Учителя не знают, что с ним делать.

— Ты преувеличиваешь.

— Возможно, но так говорят. Там я уже познакомилась с одним озорником. Мне и интересно, хочу испытать свои способности к воспитанию, и страшно провалиться, не оправдать доверия комсомольского комитета. Эти школьники могут мне такую обструкцию устроить! Ну, просто не понравлюсь им, не заинтересую, не сумею подойти. Начнет какой-нибудь зачинщик, за ним — второй, третий. Был бы у меня хотя бы рост приличный. А то я и на десятиклассницу не похожа.

— Рост — ерунда. Не гренадером же ты готовишься стать? Ты, Ниночка, на коллектив опирайся. Это же — пионеры.

— Хороший совет, благодарю. Только как я его сумею применить? У них была вожатая, они над ней просто издевались.

— Гляди, чтобы ты не растерялась, не смущалась. А то авторитет потеряешь.

Нина засмеялась.

— Сначала авторитет надо заработать, а я, хотя убей, не знаю, как это делается.

— Нет, комитет правильно сделал, что послал тебя в пионерский отряд пятого класса. Я сама была за это.

— Ой, я забыла что ты — член комитета.

— Ты будь справедливой, Нина: туда надо девушку серьезную, умную.

— Благодарю за комплимент, только я таки по-настоящему боюсь провалиться. Какая же из меня тогда комсомолка? Перед собой стыдно.

Как-то несмело она положила обе ладони на плече Марийке и снова тихо, почти шепотом, спросила:

— А ты хочешь, чтобы я рассказала сейчас сюжет своего рассказа?

— Ниночка, что за вопрос? Конечно, хочу, мне очень интересно. Но почему только сюжет? Ты прочитай рассказ.

— Его еще нет. Я хочу сначала увидеть все события в своем воображении, а тогда уже писать. Герои мои — ученицы десятого класса. Ну, слушай.

Нина удобно уселась на тахте. Закрыв глаза, какой-то миг молчала, собираясь с мыслями.

— Я коротко. В десятом классе учится девушка. Мать ее преподает в этом классе тригонометрию. Звать учительницу, скажем, Ольга Семеновна. Она очень требовательна, четверку и то тяжело у нее заработать. Тройками и двойками так и сыпет. А как только вызовет свою дочь, так и ставит ей пятерку. Дочь каждый раз прекрасно решает задачи. По другим предметам и тройки у нее, а может, даже и двойки есть… Только по тригонометрии — всегда пятерка.

Здесь и началось. Ученицу игнорируют, так как решили, что мать заранее предупреждает ее, какую задачу спросит. Тебе не нравится?

— Нет, я слушаю.

— Ну, вот. Ученица ощущает неприязненное отношение к себе одноклассниц. И вот однажды — чудо! Она не смогла ответить урок! Ни одной задачи не смогла решить! Класс замер. Все ждут, что будет дальше. А Ольга Семеновна, сама крайне удивленная, спрашивает: «Что с тобой? Ведь тригонометрия — твой любимый предмет. Тебе следовало бы поставить двойку, но я ничего не ставлю, так как тригонометрию ты знаешь и, наверное, сегодня ты просто недомогаешь».

Здесь произошло неожиданное: ученица заплакала и гневно обратилась к матери, может и ногой топнула: «Ставь двойку! Не имеешь права не ставить!»

Мать растерялась, разволновалась, — что же, думает, здесь произошло? В классе, знаешь, тишина такая, что слышно, как муха жужжит. Начинает Ольга Семеновна расспрашивать дочь, и здесь все обнаруживается. Ученица, в самом деле, всегда хорошо готовилась к урокам и сегодня просто специально не ответила, чтобы «заработать» двойку и вернуть утраченную дружбу своих одноклассников. Вот и все… Ну, как тебе?

Марийка молчит. Нина всматривается в лицо подруги, и сердце у нее начинает неприятно ныть.

— Марийка, — повторяет Нина осевшим голосом, — как я… придумала?

Марийка резко повернулась.

— Да, именно придумала, — произносит она с ударением на последнем слове. — В самом деле, придумала. Так как в жизни такого не могло быть.

Нина молча смотрит на подругу. Она привыкла к тому, что Марийка всегда говорит правду в глаза. Но так хотелось, чтобы сегодня эта правда была другой, чтобы подруге понравился замысел рассказа. Сколько Нина его вынашивала в мыслях! Разве не бывало так, что, проснувшись ночью, девушка уже не могла заснуть до утра, так как вдруг вспоминала о своем будущем произведении, и его герои тесным кругом обступали в ночной тишине кровать. Тогда Нина видела их лица, слышала каждое слово, и звучал сквозь слезы гневный голос ученицы, которая требовала от матери поставить ей двойку.

— Видишь, Нина, — говорила дальше Марийка, — я не могу поверить в такую историю. Неужели десятиклассницы могли серьезно подумать о заговоре матери-учительницы и дочери? Разве же мать не желает добра своей дочке? А если желает, то наверно хотела, чтобы у дочери были настоящие знания. Ниночка, дорогая, не сердись на меня, но почему читатель должен верить твоей выдумке, если в действительности все было, наверное, совсем по-другому, совсем проще!

— Как же было? — тихо спросила Нина, ощущая — сейчас разрушается то, что уже стало ей близким, то, что она строила с такой любовью и настойчивостью.

— Нет, никто из учеников не мог подумать, — говорила сосредоточенно и серьезно Марийка, — что мать, учительница тригонометрии, сговорилась с дочерью. На самом деле, наверное, думали, что мать помогает дочери по этому предмету. Да, так оно и было. Если бы такая глупая мысль о заговоре матери и дочери и пришла в голову какой-то ученице, то ее никто бы не поддержал. И потом — не верю я истерике, которую устроила в классе ученица. Она, наверное, нашла бы другие средства убедить своих одноклассниц в том, что они напрасно стали ее игнорировать.

— Какие же? — так же тихо промолвила Нина, убеждаясь, что сюжет ее ненаписанного произведения уже распался.

— Какие средства, спрашиваешь? Да просто сказала бы подругам: «Какого черта вы выдумали? Ну-ка, спрашивайте меня сами, я вам любую задачу решу!»

Марийка замолчала, немного подумала и заговорила снова:

— А почему твоя ученица, вместо плакать в классе и требовать поставить ей двойку, не рассказала прежде матери обо всем? «Вот, мол, что думают подруги о пятерках, которые ты мне, мам, ставишь!» Так, Нина, наверное, произошло бы в жизни. Но я знаю, почему ученица ничего не сказала своей матери.

— Почему?

— Потому, что тогда не было бы рассказа. Кроме того, мне кажется, что если твоя героиня так чудесно знала тригонометрию, то, наверное, и по другим предметам успевала. А если у нее были четверки и пятерки еще и по другим предметам, то никто бы из ее подруг даже не подумал бы о заговоре с матерью.

Нина шумно вздохнула.

— Знаешь, Марийка, у тебя такие логические замечания… Если я буду когда-то писательницей, то ты будешь литературным критиком. Мне еще надо все обдумать. Все, тобой тут сказанное. Вот ощущаю, что твои слова будто и правдивые. А отказаться сразу от того, с чем сроднилась, что выносила в сердце, очень тяжело… Думается, что и такой случай, как у меня, мог бы произойти…

— Как же может произойти, если он… Ну, как тебе сказать? Просто выдуманный, фальшивый. А ты напиши о чем-то настоящем из жизни нашего класса. Вот, например, о нашей «вобле»!

Нина подумала:

— Не знаю, Марийка, напишу ли про «воблу», а о пятом классе, наверное, у меня будет интересный материал.

У нее не выходило из головы все то, что сказала Марийка о сюжете ее будущего рассказа. Хотелось все обдумать в одиночестве, посоветоваться еще с кем-то.

А что если Марийка ошибается?

Неожиданно где-то в дальнем закутке сердца возникла неприязнь к подруге. Захотелось сказать Марийке что-то колючее, обидное. «Вот сейчас скажу ей, — подумала Нина, — что я лучше нее учусь, я — отличница, а она критикует меня, поучает!»

Но это чувство и эта мысль были такими мутными, такими оловянными, тяжелыми, что угнетали сердце. И Нина только болезненно вздохнула.

* * *

И чем больше в одиночестве думала Нина о том, что подруга раскритиковала ее будущее произведение, тем сильнее был ее внутренний протест. Критика казалась искренней и убедительной, но девушку не оставляло ощущение, что на самом деле Марийка в чем-то ошибалась. Нину мучило то, что она не может найти возражений Марииным словам.

«Работать дальше над сюжетом или бросить?»

Ответа не было, не было и силы выбросить из головы «надуманный, фальшивый сюжет». Да фальшивый ли он? Разве Марийка не могла ошибиться?

Впервые поняла Нина, как глубоко «залезло» в ее сердце желание писать, творить. Не желание, а уже страсть — острая, волнительная… Легко сказать самой себе: «Выбрось этот сюжет из головы». Но как выбросить, если он врос в плоть, пустил корни? Теперь его надо вырвать с кусочком сердца…

— Какая ерунда! — вслух сказала Нина и подошла к окну. Стволы деревьев толпились у веранды. Где-то за стеной на улице пошатывался фонарь, и казалось, что деревья тоже качаются, не стоят на месте.

— Какая ерунда, я все это преувеличиваю!

Девушка ногтем легонько постучала по оконному стеклу. Может, так же стояла около черных оконных стекол ученица-десятиклассница из будущего рассказа. Да, она стояла и думала, что ее подруги жестоко несправедливы к ней, и не знала, как снова войти в их круг…

8

На площади Дзержинского Юля Жукова и Виктор Перегуда сели в троллейбус, направлявшийся вверх по Сумской улице. Не успел Виктор и слова сказать, как Юля взяла два билета.

— Подожди, что же это такое? — запротестовал Виктор. — Ты не признаешь меня за кавалера?

— Терпеть не могу этого слова. А еще больше не люблю, когда кто-то платит за меня.

— Но, Юля, это же такая мелочь.

— Не в этом дело, Виктор, — шутя, сказала Жукова. — Почему парень должен платить за девушку? А я хочу сама платить за парня!

— В таком случае пусть каждый платит за себя, — улыбнулся Виктор, — чтобы никому не было обидно. А то… Будто я не… не кавалер!

— Снова!

— Извини, забыл. Я это слово употребляю условно.

Они сошли возле городского парка. Осенним, влажным листопадом дохнул на них вечер.

— Пойдем через парк, — предложила Жукова, — а там сразу же за стадионом и улица Коцюбинского.

Она подошла к киоску и купила два бутерброда.

— Подкрепись, Виктор, — протянула один парню. — Знаю, что ты, так же как и я, вола бы съел.

— Снова! — пожал плечами Перегуда. — Нет, это оскорбительно! В таком случае я перед тобой в долгу.

— Попробуй только! — грозно промолвила Юля, с аппетитом поедая бутерброд.

Они шли главной аллеей парка. Тускло светили фонари, по обочинам дремали старые каштаны, а за ними, куда не доставал электрический свет, скучивались темные молчаливые деревья. Юля сбоку посмотрела на Виктора. Он шел медленным, но размашистым шагом, его кепка сдвинулась на затылок, от чего козырек задрался вверх и открыл широкий упрямый лоб. Какие-то тени перебегали по его лицу — может, от ветвей каштанов, может, от легкого качания фонарей.

Нежное и вместе с тем странное чувство шевельнулось в Юле: будто она впервые увидела этого парня, его волевой подбородок, разрез умных карих глаз. И ее почему-то очень растрогало, когда он легким движением коснулся локтя, предупреждая, чтобы она не споткнулась о камень. Юля словно впервые заметила крутые дуги его бровей и удивилась, что они поблескивают при электричестве, как антрацит.

Девушке очень захотелось в эту минуту услышать его голос, будто она никогда не слышала его раньше, и было очень интересно, что он скажет.

Но Виктор молчал. Неожиданно он остановился.

— Юля, ты слышишь? Ветер пробегает по верхушкам. Вслушайся!

Жукова прислушалась и услышала далекий глухой гул. Он приближался, закачались верхушки деревьев, застучали голые ветви, а через мгновение ветер начал отдаляться. Но где-то далеко-далеко уже родилась новая волна…

— И знаешь, — продолжал Виктор, — мне кажется, Шепель сказала бы: «Пусть шумит. Что мне от того?»

— «На завтра нам не задавали про ветер», — прибавила Юля. — Правда же?

Он засмеялся.

— Я сейчас, не знаю почему, вспомнил о Шепель. Это у нее — такая целеустремленность, которая отвергает все постороннее, или ограниченность?

— Разве можно назвать посторонней жизнь? — пылко откликнулась Жукова. — Шепель не живет, а существует. У нее все разложено по полочкам.

— Может, это высшая степень организованности? — вслух подумал парень.

— Это высшая степень сухого педантизма. «Гончарова я сейчас читать не буду, так как мы его еще не проходим; кто открыл Антарктику — меня не интересует, так как я не собираюсь туда ехать!» Это — организованность?

— Конечно, нет, — согласился Виктор. — Я только стараюсь понять эту натуру, для того чтобы найти, чем повлиять на нее. Что у нас за коллектив будет, если мы не сумеем ее перевоспитать! Ты — секретарь комсомольского комитета школы, ты думала над этим, Юля?

Золотая медаль

— Ты — секретарь комсомольского бюро класса и должен думать так же, как и я, — отпарировала Жукова. — А во-вторых — я не только думала, а и действовала. Помнишь карикатуру на Шепель в стенгазете? Поверь, это заставило девушку задуматься. А отношение к ней класса, а разговоры с нею Юрия Юрьевича, а… Нет, Шепель преодолевает свой характер. Ну, конечно, это делается не сразу, хотя мы и помогаем ей в этом. И скажу правду тебе, Виктор: от нее еще можно ждать всяких сюрпризов и даже не очень приятных. Все-таки мы еще как следует не подошли к Шепель, она еще далека от нас.

Юля и самая не понимала, как произошло, что они с главной аллеи повернули в сторону и оказались на тихой уединенной тропе. А может, и тропы никакой не было, так как они брели куда-то наугад, взявшись за руки. Опавшая мокрая листва не шелестела под ногами, лишь ветер гудел над верхушками деревьев и издалека долетала музыка из громкоговорителя.

Они вышли на лужайку с высокими березами. Белые стволы словно вытекали из густой полумглы и казались таинственными и печальными.

Не сговариваясь, Юля и Виктор стали под старой березой, опершись о нее плечами. Было влажно, теплый туман кисеей наползал на лужайку. И какая-то ночная птица беззвучно сорвалась с ветви и мелькнула над головами.

Виктор молча перебирал в своей руке теплые пальцы девушки. Он слышал ее близкое дыхание, и ему хотелось, чтобы эти минуты молчания тянулись без конца.

Юля вглядывалась в лицо парня, во тьме казавшееся ей загадочным и незнакомым, а сам Виктор был будто другим Виктором, которого она до сих пор не знала.

Вдруг его лицо словно выросло и оказалось просто перед ее глазами.

— Юля! — шепнул он самым дыханием и несмело обнял ее за плечи.

Она тихо отстранилась.

— Что ты, Витя?

Он снова взял ее руки и молча гладил их ладонью. Она была у него такая тепла, широкая и немного шершавая от работы. Юля припомнила, как упорно копал он ямки, когда школьники садили на пустыре сад.

Где-то высоко вверху, в ночном небе, возник рокот самолета и поплыли огоньки.

— Витюсь, видишь?

Юля никогда так не называла его раньше. Теплая волна колыхнулась в груди.

— Я когда-то мечтал стать летчиком, еще в пятом классе. Подумай, Юля, какая благородная и отважная профессия! А потом убедился, что, например, быть сталеваром, как мой отец, — это такой же благородный труд. Не было бы сталеваров — не было бы и летчиков. Верно же?

Жукова не ответила. Болезненное воспоминание укололо сердце. Она вспомнила о своем отце.

Виктор понял, почему молчит Юля, он знал все про ее семью.

— Ничего, — тихо промолвил, — в конце концов, он же должен понять. А что, он до сих пор пьянствует?

Она доверчиво положила ему на плечо руку.

— Теперь уже не так, как раньше. Видно, он и сам с собой борется. Но… вот вчера снова… Ну, как он после похмелья стоит у станка? Представляю: руки дрожат, взгляд мутный. Где уж тут выполнять норму! Есть некоторые «приятели», которые тянут его с собой пьянствовать. Стыдно за него! Если бы ты знал, Витя, как я намучилась!

Никогда еще Юля не говорила Виктору о своих семейных делах, об отце. Парень знал про ее семью от других. А сейчас искренние и печальные слова девушки вызвали у него желание помочь ей, сделать так, чтобы ничто не омрачало ее жизнь. Впервые сегодня Виктор увидел ее другой — не Жукову, секретаря комитета комсомола, а Юлю, свою одноклассницу, с ее болью и простыми проникновенными словами.

Ему хотелось сказать Юле, что с сегодняшнего дня он будет ее наилучшим другом, но разве до сих пор они не были друзьями? «Надо не словами, а делом помочь ей, — подумал он. — Только как это сделать?»

Парня растрогала мысль, что в самом деле он может помочь Юле, может пойти к ее отцу, поговорить с ним, может даже пойти на завод…

— Юля, я часто представлял… представлял, что мы с тобой где-то встретились вдвоем… Как вот сейчас.

Он подождал, ничего ли не ответит Юля. Но девушка молчала, и он продолжал дальше:

— Мечтал, что скажу тебе какие-то особые, необыкновенные слова… А вот сегодня… А вот сегодня… просто не найду, что тебе сказать.

— И не надо ничего говорить, Витя.

— Почему? — испугался он и заглянул ей в лицо.

Она улыбнулась и успокаивающе провела рукой по его щеке.

— Юля, ты уже давно, давно мне нравишься, — горячо зашептал он, ободренный ее улыбкой, светом ее глаз, который видел даже в густой тени. — Ты заметила это? Я скрывал свои чувства за шутками, а только и думал о том, что вот увижу тебя.

Юля нежно погладила его высокий лоб.

— Мне кажется, — сказала она, — будто я знала, знала, что ты скажешь мне такие слова. Вот у меня сейчас странное чувство, будто тебя долго-долго не было. Будто я тебя везде искала. И вот сейчас ты возвратился ко мне… Мне всегда хотелось быть с тобой. Но я не задумывалась… не знала, почему это так…

— А теперь знаешь?

— Знаю, Витюсь.

Она взяла его за руки.

— Витя, скажи мне… Мне казалось, что Софа…

— Софа?

— Что ты не совсем равнодушен к ней.

Она говорила несмело, будто боялась услышать досадную правду и вместе с тем словно извинялась, что спрашивает о такой ерунде.

— Ой, что ты выдумываешь? Никогда, никогда она мне не нравилась.

— Правда? — радостно вырвалось у нее.

— Правда, Юленька. Я даже удивлялся — что в ней ребята находят?..

— Правда?

— Ну, ясно. Ты даже не думай об этом…

Вдруг Юля пришла в ужас:

— Ой Виктор, что мы делаем? Про Лукашевич забыли!

— Это лучше, что мы немного задержались, — Лукашевич успеет прийти домой.

Жукова отрицательно покачала головой:

— Думаю, что она не домой спешила.

На окраине парка у встречной женщины спросили, где именно улица Коцюбинского. Нашли дом № 9. За высоким забором темнели ветки деревьев. На воротах белела какая-то табличка. Виктор в темноте еле разобрал: «Злые собаки».

На стук, в самом деле, отозвался осипший пес. Потом послышались шаги, и какая-то женщина отворила калитку.

— Варя Лукашевич живет у меня, — басом сказала она, — только ее нет, еще не приходила из школы.

Жуковой хотелось зайти в дом, увидеть обстановку, в которой живет Варя, но женщина не собиралась приглашать их.

— А может, мы ее подождем? — спросила Юля.

— Нет, она придет поздно, — отрубила женщина. — Скажите, что ей передать и кто вы такие будете?

— Мы из ее класса, — сказала Жукова. — А не знаете, где она теперь?

— Я у нее отчета не спрашиваю, — пробасила женщина. — Знаю только, что если задерживается, то возвращается поздно. Вы ее не дождетесь.

С этими словами она ушла.

— Не очень радушная тетка! — вздохнул Виктор. — Ее бы в самодеятельный хор, бас хороший.

— Я так и думала, что она спешила не домой, — задумчиво сказала Юля про Лукашевич.

Но никто из них — ни Юля, ни Виктор — не жалели, что потратили время на сегодняшнюю прогулку.

* * *

Ночью Нина проснулась.

За черным окном воет ветер. Острый когтик то и дело царапает по оконному стеклу — то осторожно и уныло, то назойливо и тревожно.

Что ему надо?

В неожиданной тишине между порывами бури он царапает жалобно, тоненько, даже попискивает, как мышь. Наверно, это колючка акации. Голое дерево протянуло из сада ветвь и стучит ночами в окно.

Нина представляет, какая холодная осенняя ночь на дворе, представляет черные стволы деревьев и снова натягивает почти на голову пушистое одеяло. Какое счастье лежать в такую ночь в уютной и теплой постели! Девушка хочет заснуть, но подъехала машина, свет фар мелькнул по стене. Немного спустя звякнул ключ, и в прихожей скрипнула дверь.

Это приехал с завода отец. «Ах, бедный, бедный папа! Как поздно он возвращается домой!»

И она начинает думать об отце, о себе, о школе. Все-таки она очень счастливая. Нет, мало так сказать, — просто ужасно счастливая! Отца ее знает вся страна, сама она лучшая ученица, и не только в десятом классе, но, наверное, во всей школе. У нее замечательные подруги: Юля Жукова, Марийка… Ну, конечно, они учатся хуже Нины, так как у нее способности, острая память, с нею никто не сравнится. Она-таки ужасно счастливая! Именно так: ужасно счастливая!

И вдруг мысль оборвалась. Колючка уже здесь, в сердце.

Счастливая? Ой, нет, у нее есть свое болезненное переживание.

Кочан! Коротышка!

Просто противно, противно быть такой низенькой, пухленькой. Еще хотя бы на несколько сантиметров стать выше!

Не надо думать об этом. Не это главное. И Марийка так говорит, и Юля. А может, они не искренни, может, в душе украдкой жалеют? Так невыносимо, когда тебя кто-то жалеет!

Нина закрывает глаза и старается представить себя школьницей с удовлетворительными оценками; отец ее — простой токарь, еще и пьяница, как у Юли.

Это было бы страшно, просто страшно!

Пусть что угодно, пусть она будет котигорошком в квадрате, только бы быть первой ученицей, чтобы педагоги говорили о Нине Коробейник, как о первом кандидате на золотую медаль! Ну, и, конечно, чтобы быть дочерью известного авиаконструктора…

Припоминается недавний разговор с Марийкой. Ну зачем было рассказывать ей сюжет? Она что, такой уж большой знаток литературы?

Что если и в самом деле нет у нее, Нины Коробейник, никакого таланта? Сразу же в сердце девушки возникает против этой мысли острый протест. Нет, у нее есть призвание! Все ей говорили об этом. Еще в пятом классе она писала стихи, и как их хвалили! Она должна быть писательницей! Слышишь, Марийка? Слышите, дорогие подружки?

За окном рванул ветер, победно царапнул острый когтик по черному оконному стеклу…

9

Юрий Юрьевич знал, что Нина Коробейник хочет или рассказать, или посоветоваться с ним о чем-то очень для нее важном. Нина ничего ему не говорила и, кажется, ничем не обнаружила своего намерения. Но учитель был уверен, что сегодня или завтра Коробейник непременно обратится к нему.

Возможно, он заметил это намерение ученицы по ее поведению. После первого урока она поспешно подошла к нему, и остановилась в нерешительности. Она, определенно, заговорила бы, но подошли подруги, и девушка отступила, так как, наверное, не хотела о чем-то говорить при свидетелях. Казалось, она искала возможности поговорить с классным руководителем наедине.

На большой перемене Юрий Юрьевич нашел Коробейник в физкультурном зале и позвал ее.

— Нина, мне кажется, вы что-то хотели сказать? Что у вас?

Коробейник удивленно посмотрела на учителя с немым вопросом: как он узнал?

— Ведь я не ошибся? Правда? Пойдемте сядем. Или лучше пройти в комсомольскую комнату, там сейчас никого нет.

Когда закрылась дверь комнаты, Нина, волнуясь, рассказала Юрию Юрьевичу о своем намерении написать рассказ из жизни десятиклассников и о том, как Марийка Полищук раскритиковала сюжет.

— Я много размышляла над ее замечаниями, — неловко говорила Нина, — и ни к какому выводу не пришла. Понимаете, Юрий Юрьевич, я чувствую, что Полищук в чем-то права, и вместе с тем не могу согласиться, что сюжет мой такой ошибочный, такой надуманный, что надо его бросить совсем и придумать новый. И я… я решила рассказать вам… Я очень коротко…

Юрий Юрьевич внимательно выслушал ученицу.

— Хорошая тема, — промолвил он с радостными нотками в голосе, — это тема дружбы, коллектива! Ученица идет даже на то, чтобы получить двойку, только бы не остаться вне коллектива. Хорошо, Нина, хорошо! И совсем не надо бросать сюжет. Попробуйте усовершенствовать его. Надуманное — выбросьте, а взамен возьмите что-то жизненное, правдивое. В десятом классе такая ситуация в самом деле будет выглядеть надумано, и Полищук частично права. Но кто вам мешает взять, скажем, пятый класс, пусть у вас будет учительница арифметики.

— В самом деле, — воскликнула Нина.

— Далее, пусть девочка расскажет своей матери об отношении к ней подруг, но мать пусть не обратит на это внимания. Вот у вас будет еще одна деталь, которая сделает события в рассказе реальными. И так продумайте все, найдите новые детали, новые коллизии, чтобы никакой фальши не осталось. А как же, следует поработать. Хотя написать рассказ — большой труд, Нина!

Юрий Юрьевич вглядывался в глаза ученицы, словно хотел узнать, глубоко ли проникают ей в душу его слова, воспринимает ли она их.

— Хорошо было бы вам побывать на занятиях в литературной студии, — сказал учитель. — Есть, знаете, такая студия для начинающих при Союзе советских писателей.

— Как? В студии? — сладко и тревожно отозвалось сердце.

Нина не могла представить, что она пойдет в литстудию, которой руководят писатели, увидит людей, произведения которых читает весь народ.

Учитель заметил ее замешательство и улыбнулся.

— А что, я верю в ваши литературные способности. Те ваши рассказы, которые я читал в школьной стенгазете, совсем неплохие. Это первые литературные опыты, но в них уже есть живой огонек. Если хотите, я поговорю о вас в Союзе. Только мне хотелось бы, чтобы вы по-настоящему поняли, какое это могучее идейное оружие — слово! Я так думаю, Нина, что, наверное, нет такого другого оружия по своей силе. И знаете, написать хорошую книгу — это сравнимо с трудовым подвигом. Если вас не пугает самоотверженная напряженная работа, дерзайте! А я всегда буду рад вам помочь.

Нина вышла из комнаты окрыленная. Она еще будет работать над сюжетом и напишет рассказ, с героями которого уже крепко сдружилась. Она побывает на занятиях литстудии, которой руководят настоящие писатели!

С этим чувством большой радости Нина пошла на пионерский сбор в пятый класс — впервые пошла, как вожатая отряда.

Она даже забыла о своих опасениях, забыла о существовании Николая Сухопары и других озорников, от которых можно было ждать коварных выходок.

В коридоре Нину встретила Зинаида Федоровна, руководитель пятого класса. Это была светлоглазая женщина с такой кроткой и хорошей улыбкой, что любому, кто разговаривал с нею, становилось на сердце уютно и спокойно. Эта улыбка словно освещала ее уже немолодое лицо какой-то весенней радостью, и Нина поняла, что учительница специально ждала ее, чтобы ободрить и вдвоем пойти на собрание.

Из двери класса выглянул какой-то ученик, за ним — второй, и в один миг исчезли.

— Дежурные, — сказала, улыбаясь, Зинаида Федоровна, — вас ждут. Хорошие дети, я уверенна, что вы найдете с ними общий язык. Важно сразу сдружиться.

Она открыла дверь, и Нину вдруг снова охватило недавнее волнение. Какими-то не своими, деревянными ногами она вошла в класс, ощущая себя низенькой толстушкой.

Учительница представила Нину.

— Это ваша новая пионервожатая, вы ее знаете, она уже приходила к нам. Звать ее Нина, она учится в десятом классе и в этом году будет сдавать экзамены на аттестат зрелости. Придет время, и вы тоже сдадите последний экзамен и проститесь со своей школой.

Легкая грусть зазвучала в голосе Зинаиды Федоровны, ласковыми глазами осмотрела она притихших детей и продолжала говорить:

— Вы даже и не заметите, как быстро промелькнут ваши школьные года. Пусть же каждый из вас даст себе слово, что будет образцовым пионером и будет учиться так, чтобы ни один день в школе не прошел бесследно. Чтобы не пришлось сетовать перед последним экзаменом на свою невнимательность на уроках, на плохое поведение. Желаю же вам, дети, интересной работы, любите и уважайте свою новую вожатую!

Она вышла из класса, и Нина осталась одна с тремя десятками ребят и девочек, которые любопытными глазами следили за каждым ее движением.

Первые слова, которые сказала Нина, показались ей чужими, будто не она их произнесла, а кто-то посторонний. Но с каждой минутой девушка становилась смелее, яснели ее мысли, и скоро неприятное чувство какой-то скованности совсем прошло.

Удивительно было, что не кто-то другой, а именно Николай Сухопара, вернул Нине уверенность и твердость. Едва вожатая начала говорить, как на задней парте возник шум. Оказалось, что Сухопара тянет за руку какую-то девочку, а та раскраснелась, молча сопротивляется.

— Что случилось? — вырвалось у Нины. — Зачем… зачем ты ее тянешь?

Сухопара, и глазом не моргнув, ответил:

— А почему она села возле меня? Сидит здесь… Мешает.

Нина рассердилась, но, сдерживаясь, спокойно спросила:

— А ты подумал о том, что она тоже пионерка, твоя одноклассница?

— Ну, так и что? — дерзко бросил Сухопара и уже специально еще раз дернул девочку.

— Оставь ее и сядь на первую парту! — приказала Нина.

Но мальчик и не пошевелился.

— Не пойду, мне и здесь хорошо, — промолвил он, посматривая исподлобья на вожатую.

— Ты нам будешь мешать работать, — сказала Нина, — иди на первую парту.

Она уже знала — Сухопара не послушается, и сейчас случится что-то такое, что вдруг принизит ее, сделает смешной перед всем отрядом.

— А вы не учительница, чтобы приказывать! — парировал Сухопара и с независимым видом сел на свое место на последней парте.

В классе вдруг залегла тишина. Нина глянула на детей и со страхом прочитала в их глазах не сочувствие к себе, не осуждение грубияна, а выражение острого любопытства — что, мол, теперь сделает новая вожатая?

Это была критическая минута. Нина собрала всю силу воли, чтобы ничем не обнаружить волнения.

— Зачем мне приказывать? — промолвила она. — Если будешь мешать, тебя утихомирят твои товарищи, пионеры. Вы же все хотите, чтобы работа в отряде была интересной и полезной? Чтобы никому не было скучно?

— Хотим! — сказал кто-то из пионеров.

— Слышишь, Сухопара? Ты цепляешься к девочке, а учишься, наверное, хуже ее?

Среди детей будто повеял ветерок, и Нина с радостью ощутила, что напряженность исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— У него и двойка есть! — ответило несколько голосов.

Сухопара пробормотал:

— Ну и пусть!

Нина обратилась в девочке:

— Как тебя звать?

— Оля Лукошко.

— Вот что, Сухопара: чтобы ты никогда Оли Лукошко не трогал! Договорились? А сейчас давайте решим, как нам работать.

Сухопара остался на своем месте, на последней парте, но Нина ощутила, что он посрамлен и что ей помогли в этом пионеры, в которых еще минуту назад, казалось, она не найдет поддержки.

Председателем совета отряда был Ефим Кочетков — стройный худой мальчик с быстрыми движениями, которого все товарищи почему-то называли Юша. Он был в высоких сапожках, носил штаны галифе и гимнастерку, наподобие военной.

— Разрешите обратиться, — сказал он Нине. — Так у вас же, наверное, есть готовый план, как нам работать?

Нина хотела уже развернуть свою тетрадь, куда записала все, что надумала провести в отряде. Но в последний миг сказала:

— Никакого плана у меня нет. Это было бы совсем неинтересно. Мы сами сейчас составим план, чтобы работа в нашем отряде была наилучшей!

Сначала воцарилось молчание. Видно было, что пионеры привыкли всю работу в отряде проводить по готовым планам вожатых. Потом началось перешептывание, кто-то поднял руку, за ним второй, третий, и будто прорвалась плотина — одно за другим посыпались предложения.

— Мы хотим, — сказал Юша, — чтобы у нас был кружок юных мастеров, как во Дворце пионеров. Там очень интересно! Там и модели самолетов делают! И глобус сделали как настоящий, только очень большой. Я сам видел.

В эту минуту жалобно звякнуло перо, вогнанное в парту. Кто-то засмеялся, а несколько голосов крикнули:

— Ну-ка, ты! Коровайный! Запрячь перо!

Тот, кого назвали Коровайным, скорчил смешную гримасу, но, увидев, что никто не смеется, вдруг схватился и сказал:

— А меня почему не спрашиваете? Я хочу пойти посмотреть, как печатают книжки. Мой отец в типографии работает. Я только один раз в типографии был. Еще бы пошел. Там тоже интересно!

— Хорошо, — сказала Нина. — Запишем: типография.

Коровайный сел, намеренно громыхнув крышкой парты. «Тише!» — прикрикнули на него.

Одни из пионеров хотел пойти на экскурсию в зоологический сад, другие предлагали устроить вечер загадок и отгадок — такой вечер, чтобы «очки» зачислять. Некоторые желали лепить из глины, еще кто-то предложил поставить пьесу. Оля Лукошко сообщила, что она умеет делать фокусы. Ее отец научил, и один фокус такой, что его еще никто-никто не разгадал, а если Сухопара кривится и не верит, то пусть сам увидит…

Нина украдкой посматривала на Сухопару. А что же он предложит? Что его интересует?

Казалось, его ничто не интересовало. Он сидел, надувая щеки, и, наверное, хотел, чтобы вожатая увидела, как он на нее обиделся. И только однажды, когда Юша говорил про юных мастеров, мальчуган повернулся, прислушиваясь.

Нина обратилась просто к нему:

— А ты, Николай?

Сухопара схватил себя ладонями за щеки, глубоко вдохнул воздух — видно было, что он не ждал этого вопроса и растерялся. Но через мгновение с безразличием махнул рукой:

— А что я? Ничего!

— Как — ничего? — настаивала Нина. — Ты же знаешь, что «ничего» — это пустое место.

— Вот и будет пустое место со всего этого, — промолвил мальчик. — Наговорили много, а никто ничего не сделает.

— А это от нас самих зависит, Николай, — сказала Нина. — Мы же для себя составляем план. А для тебя тоже есть очень интересная работа.

И обратилась к отряду:

— Давайте поручим Сухопаре сделать карту!

На миг воцарилась тишина, и пока ее никто не нарушил, Нина быстро говорила дальше:

— Карту больших гидростанций — на Волге, на Днепре… Это будет особая карта: нажмешь кнопку, и вдруг вспыхнет на ней свет — гидростанция! Одна, вторая, третья! И эту карту, которую сделает Сухопара, мы выставим в школьном вестибюле, чтобы все школьники, вся школа видела, как работает наш отряд!

Нина не договорила и замолкла, так как в ту минуту что-то произошло в классе. Что? Она не смогла ответить на это. Никто еще не промолвил и слова, молчал и Сухопара, такой себе колючий, ежистый мальчуган. Почему же, почему же Нине показалось, что он встал за партой, и на весь класс прозвучал его восторженный голос: «А у меня и лампочки есть маленькие! От фонарика! Подойдут?» Наверно, наверно у тебя найдутся такие лампочки, Николай, и ты, наверное, уже думаешь, где взять провод и с кем ты будешь делать карту, и ты уже, наверное, видишь ее готовой — замечательную карту, на которой вспыхивают яркие фонарики!

Только глаза увидела Нина в ту минуту — горячие, увлеченные глаза мальчика Сухопары, и поняла, что в них блестит отсвет живых мальчишеских мыслей, и, если бывает, что светит сердце, то, наверное, тот свет был сейчас на лице Николая…

Нина замолчала. А мальчик неожиданно промолвил спокойным и даже равнодушным голосом:

— А что, можно и сделать!

И этот голос совсем не выражал того, что на самом деле переживал Сухопара!

Нина не удержалась и засмеялась, извиняя нему неискренность.

— Знаю, что карта будет замечательная! — сказала она. — Кто хочет мастерить вместе с Сухопарой?

10

Евгения Григорьевна в последние дни чувствовала себя не совсем здоровой, тем не менее сегодня ночью спала хорошо, и у нее снова появилось хорошее, приподнятое настроение.

Марийка слышала, как мать завтракала и пила чай, как одевалась и звякала ключами. Евгения Григорьевна спешила в институт, а Марийке еще можно было с часик поспать.

Мать на минуту остановилась возле дочкиной кровати. Марийка знала: вот только расплющит глаза — и увидит лицо матери, склонившейся над ней. И хотя сон еще крепко склеивал веки, девушка вдруг протянула руки и схватилась. Она обняла мать за шею, как бывало когда-то в детстве. Но разве и сейчас она, Марийка, не была для матери маленькой девочкой, которую можно поласкать?

— Мама, ты уже идешь? Я тоже сейчас встаю!

Марийка решительное сбросила одеяло.

— С сегодняшнего дня я встаю на час раньше! За месяц я выиграю тридцать часов, за два месяца — шестьдесят, за год…

Марийка не досказала и засмеялась.

Евгения Григорьевна впопыхах поцеловала дочь.

— Сумей же его умно использовать, этот час! Ну, а я бегу… До свидания, дочка!

— Поздно придешь? — позвала вслед Марийка. — Привет кустистой пшенице!

«Вот так и закаляется сила воли, — думала девушка, быстро прибирая комнату. — За месяц в самом деле набежит тридцать часов. Сейчас же сажусь за книжки».

Сегодня у Марийки были трудные уроки, в том числе тригонометрия, химия и физика, и она приготовила их еще вчера, оставив на сегодня украинскую литературу. Тройка по этому предмету не давала покоя.

Надо было выучить творчество Леси Украинки. Это можно было бы сделать, пользуясь учебником и произведениями писательницы. Тем не менее девушка хотела выйти за пределы учебной программы. Ей хотелось проследить, как влияла на творчество Леси Украинки русская литература, в частности Пушкин, Некрасов, Горький…

За стеной обозвалось радио. Что-то произнес голос диктора, потом заиграла музыка.

Марийка сжала виска кулаками. Скоро она и в самом деле заставила себя забыть все окружающее и вникнуть в работу. Лесю Украинку глубоко волновали произведения Горького!..

Тихо шелестят страницы. Стихи, поэмы. Кровью написанные строки… В них весь задор поэтессы, все ее окрыленное сердце, — оно, как горьковский Буревестник, призывает к борьбе…

Гей, блискавице, громова сестрице,

Де ти! Розбий злії чари!

Хай ми хоч раз заговоримо громом

Так, як веснянії хмари!

И снова другие мотивы, другие звуки вплетаются в музыку стиха. Слышишь, Мавка, как сладко играет Лукашева свирель?..

* * *

Учительнице украинской литературы Надежде Филипповне было, наверное, не больше сорока пяти лет, но в ее волосах была совсем седая прядь. Издалека казалось, что над ее лбом лежит снеговая полоска.

Надежда Филипповна приехала из другого города, школьники ее еще хорошо не знали, и Марийке было известно лишь, что эта женщина поседела после того, как во время Великой Отечественной войны трагически погибла ее семья. Об этом где-то узнала Юля Жукова и рассказала подругам.

Свои уроки учительница проводила с заметным волнением, и класс не сразу понял, что это волнение — от большой любви к литературе, к художественному слову. Но ученики сразу ощутили, что новая учительница очень требовательна и держит себя «с официальным холодком», как высказалась Нина Коробейник. (Именно этого «холодка» и опасалась Нина, когда обратилась за литературным советом не к Надежде Филипповны, а к классному руководителю).

Марийка Полищук была чуткой и впечатлительной девушкой. Седая прядь в волосах учительницы невольно вызывала в ее воображении страшные картины минувшей войны. Рисовалась Надежда Филипповна простоволосой, с черным платком в руках, на руинах дома, где погибли ее муж и дети. Ветер ерошит волосы, а женщина блуждает от одного каменного нагромождения к другому, отыскивая следы своих родных…

С Ниной Марийка даже поспорила.

— То, что ты зовешь «официальным холодком», — обычная суровость человека, который утратил самое дорогое, — доказывала Марийка. — Это не холодок, а глубоко затаенная боль.

Сегодня первый урок по украинской литературе, и именно перед его началом произошла неприятная история. Надежда Филипповна вошла в класс так тихо и незаметно, что ее увидели только тогда, когда она уже подходила к столу. Хотя звонок уже прозвенел, ученики еще не были на своих местах, в классе стояли шум, гам, смех…

Учительница глянула на класс и, вдруг развернувшись, пошла к двери.

Все произошло за какую-то минуту. Шум начал быстро стихать. Еще миг — и Надежда Филипповна вышла бы из класса. Но Нина Коробейник сорвалась из-за парты и подбежала к учительнице.

— Надежда Филипповна, — проговорила она громко, запинаясь от волнения, — вы обиделись? Извините нам, мы виноваты! Поверьте, это большее никогда не повторится!

Все почувствовали, как учительница тяжело вздохнула, глянула на Нину и рукой взялась за косяк, словно хотела опереться.

— Хорошо, — сказала она, — это никогда не повторится… Спасибо.

Она медленно подошла к столу и развернула журнал.

Стояла глубокая тишина — это «спасибо» взволновало класс. Учительница еще и благодарила — за что? Многие ученики не смели глянуть ей в глаза.

Нина ощутила, как сердце ее сжалось, и будто впервые увидела седую прядь на голове учительницы. Она была совсем белой, как серебряная изморозь.

Надежда Филипповна молча смотрела на класс, и неожиданно широкая улыбка осветила ее лицо. Словно ничего не случилось, спросила:

— Кто не выучил урок?

Все молчали.

— Я спрашиваю, — говорила она, — чтобы случайно не вызвать того, кто не выучил урок. Я это говорю вполне серьезно. Не хочется навлекать позор на такого ученика перед всем классом. Да и мне не придется за него краснеть.

Она помолчала. По классу промелькнул шелест, и снова все стихло.

— Хорошо, — сказала учительница. — Все выучили. Я рада за вас.

Встала Юля Жукова:

— Надежда Филипповна, а у нас при таком условии не разведутся бездельники? Это, значит, и двоек теперь ни у кого не будет?

— Понимаю вас, — серьезно промолвила учительница. — Но я учитываю, что это — десятый класс, выпускной, люди вы — сознательные. И потом — тот, кто не выучит сегодня, должен будет вместе с новым материалом ответить мне и прошлые задания. И в конце концов, выучить урок можно по-разному: на пятерку и на тройку. А кое-кому лишь может показаться, что он выучил…

Первой она вызвала Марию Полищук. «Так и знала, как предчувствовала», — мелькнула у нее мысль.

Марийка сама втайне удивлялась, с каким подъемом вышла отвечать урок. Она ощущала острую потребность высказаться перед всем классом, рассказать все то, о чем узнала сегодня утром, сидя над книжками. И если бы кто-то сказал Марийке, что ее подъем — всего лишь от уверенности в себе, так как выучила урок, хорошо справилась с домашним заданием, то ученица, наверное, запротестовала бы. Разве можно было назвать домашним заданием или обычным уроком ту глубокую и напряженную работу, которую она проделала?

Надежда Филипповна села за стол, подперла подбородок кулаками и приготовилась слушать. Но уже скоро заинтересованно повернула к Марийке голову, ее брови поднялись от приятной неожиданности. Так ей еще никто в этом классе не отвечал. Учительница сразу ощутила, что ученица не только с блеском усвоила урок. Нет, она рассказывала не языком учебника, а собственными взволнованными словами о том, что, наверное, передумала сама, что вычитала из других книг, и из ее рассказа обрисовывался полный очарования, живой образ писательницы — мужественной женщины, борца…

Когда Марийка заговорила о том, как представляла себе писательница счастья человека, Надежда Филипповна встала и, вся просветлев, будто помолодевшая, радостно продолжала слушать ученицу. А Марийка страстно говорила про «Надпись на руине», про «Осеннюю сказку», о светлой идее «Лесной песни», как Мавка на берегу сонного озера упрямо искала тропу к счастью…

Класс как-то удивительно притих. Мария Полищук, обычная десятиклассница, которая ничем не отличалась от других учеников, вдруг переступила какую-то невидимую черту и словно выросла на целую голову. И это было тем удивительнее, что она отвечала всего лишь обычный урок!

Марийка ощущала это напряженное внимание. Она глянула на класс, и ей бросилось в глаза заинтересованное белокурое лицо Нины.

Сжав губы, строго сведя брови, слушала Юля Жукова. Даже Мечик Гайдай, который большее интересовался танцами и модными галстуками, чем украинской литературой, тоже внимательно слушал.

Надежда Филипповна с сожалением глянула на часы и неохотно остановила ученицу: хотелось выслушать ее до конца. Но надо же вызвать еще и других.

— Вы очень хорошо отвечали, Полищук, — сказала учительница. — Я рада за вас.

Она взяла ручку и склонилась над журналом. Потом глянула на класс, улыбнулась:

— Пятерку вам, Полищук, ставлю особую. Она не похожа на другие. Вы здесь не просто урок ответили, а прочитали страстный доклад. И в моем представлении никак не связывается с сегодняшней пятеркой ваша прошлая тройка.

Надежда Филипповна прошлась по классу и остановилась возле парты, где сидела Лида Шепель.

— В прошлый раз я вас вызывала, — обратилась она к ней, — хочу и сегодня послушать. Прошу.

Шепель, не торопясь, встала — высокая, в черном платье, — и для чего-то сняла очки. Прищурив близорукие глаза, смущенно смотрела на учительницу.

Никто не знал, какая буря в эту минуту бушевала в ее сердце. Шепель была уверенна, что если на прошлом уроке ее вызывали, то сегодня можно быть вполне спокойной — не спросят. И поэтому она только один раз прочитала задание и то не совсем внимательно. Чувствовала, что ничего не сможет ответить.

— Надежда Филипповна, — промолвила она, — я решила воспользоваться вашим… вашим вопросом… К сожалению, я сегодня не совсем хорошо выучила урок.

Учительница изумленно подняла брови:

— Но не слишком ли поздно вы, Шепель, решили ответить на мой вопрос?

Классом прокатился легонький смешок.

— И к тому же мне не все понятно, — говорила дальше учительница. — Что, например, означает «не совсем хорошо»? Вы не знаете урок на пятерку или совсем не выучили?

Шепель замялась:

— Не выучила.

— Садитесь, — промолвила Надежда Филипповна. — Верю вам. Я хоть и вызывала вас на прошлом уроке, но ваш расчет, как видите, был не совсем точный.

Она глянула на Жукову.

— А вы беспокоились, что у нас теперь не будет двоек!

В классе снова ветерком пробежал смешок.

Юля Жукова настороженно насупилась: учительница вызвала Варю Лукашевич.

С тех пор как Юля с Виктором ездили к Варе и не застали ее дома, прошло всего три дня. Лукашевич так и осталась для Жуковой загадкой. Юля чувствовала, что эта девушка начинает ее нервировать.

«Еще этого не хватало! — сердилась на себя Юля. — Других поучаю, чтобы были выдержанными и владели собой, а у самой терпение лопнуло!»

Она следила, как Лукашевич тихо вышла из-за парты и, стараясь ни с кем не встречаться глазами, посмотрела куда-то поверх голов в противоположную сторону. Отвечала она тихим голосом, так что учительница вынуждена была попросить говорить громче. Урок Лукашевич знала слабенько и, отвечая, несколько раз с печалью взглянула на свое уютное место в уголке. Явное облегчение мелькнуло на ее красивом личике, когда, в конце концов, учительница разрешила ей сесть.

Здесь и произошел случай, совсем мелкий, который, однако, удивил весь класс, а больше всех Жукову, так как все, что касалось Вари, вызывало сейчас у секретаря комитета комсомола повышенное любопытство.

Идя на свое место, Лукашевич вынула из кармана платочек, и вдруг на пол посыпалось много фотокарточек — целая пачка.

Ужасно смутившись, девушка бросилась их собирать, ей помогали ученицы, сидящие рядом. Все произошло очень быстро, и через минуту Варя, красная, как цветок, уже сидел на своем месте. Тем не менее много учеников успели увидеть, что на всех карточках была сфотографирована Варя Лукашевич в разных местах и в разных позах.

После урока Юля подошла к ней.

— Я не знала, что ты любишь фотографироваться!

Варя подняла темно-синие глаза, снова густо покраснела.

— Я не очень люблю… И как я забыла их в кармане?

— Кто же тебя фотографирует? — допытывалась Юля.

Варя потупилась, совсем как маленькая девочка.

— Какая вы любопытная… Ну он — мой друг…


…Нина и Марийка прохаживались длинным коридором и разговаривали.

— Ты отвечала чудесно! — говорила Нина. — Слышала, что сказала Надежда Филипповна? Пятерку ты заслужила особую! Поздравляю, Марийка!

Нина хотела улыбнуться, но ощутила, что улыбка не выходит. Это немного взволновало девушку, но выручил Николай Сухопара, бежавший по коридору.

— Это тот озорник, — промолвила Нина, — о котором я тебе рассказывала. Сухопара. Только теперь он мне уже никак не страшный!..

11

Юля Жукова ощутила, что в ее жизнь вошла новая радость. Это произошло как-то неожиданно и совсем недавно, с того вечера, когда Юля ездила с Виктором к Лукашевич.

«Как странно, — думала о Викторе Юля, — еще недавно он был для меня обычным парнем, как и все, комсомольцем, товарищем. И вдруг что-то изменилось».


Золотая медаль

Нет, Виктор остался, конечно, и комсомольцем, и товарищем, но Жукова теперь думала о нем с нежностью и волнением. Он стал для девушки другим Виктором, которого она до сих пор не знала. Хотелось быть с ним вдвоем, поверять ему свои мечты, чувствовать к нему безграничное доверие, слушать его речи…

Юля в десятый раз вспоминала все подробности того вечера — и как она шла с Виктором аллеей парка, и как качались тени от фонарей, и как они вдвоем стояли, прислонившись к березе.

Припомнилось бледное лицо парня — в тот миг, когда он наклонился к ней и она почувствовала его теплое дыхание. «Зачем я сказала ему: „Что ты?“ — думала Жукова. — Что он хотел сделать? Бедный, как он послушно отклонился и не поцеловал».

Что же это? Это и есть любовь?

Как часто думала о ней Юля, с каким любопытством читала в книжках о переживаниях влюбленных, и тогда казалось, что любовь — внеземное чувство, о котором даже подумать страшно и сладко. Но то, что Юля ощущала к Виктору, было очень простое, совсем «земное» и безмерно трогательное, чем воображаемое или вычитанное из книжек о любви. И было в нем что-то такое, о чем девушка не могла бы сказать обычными словами — нетронутая чистота, цвет весенних яблонь, и радость, радость, которая, как буря, врывалась в грудь…

Юле казалось, что и она стала совсем другой, лучшей, и все вокруг тоже были такие хорошие, такие милые. Трогали даже черное платье Лиды Шепель и модный галстук Мечика Гайдая. Хотелось весь мир обнять, хотелось порывов, движения, полета.

Девушку мучило желание сказать о своем счастье лучшей подруге, вместе помечтать. Жукова больше всего дружила с Марийкой Полищук и с Ниной Коробейник. Весь класс знал, что это три неразлучные подруги, а острый на язык Мечик называл их «тремя грациями».

Нина и Марийка знали, что Виктору нравится Юля. Бывало, что и разговор об этом начинали, но Юля всегда с досадой махала рукой:

— А, хватит вам! Для меня он — такой, как все. И вообще у меня есть более важные дела.

Но вот сегодня после уроков Марийка заметила странный взгляд, которым обменялись Виктор и Юля. Чем именно странный, Марийка не смогла бы как следует объяснить, но сразу поняла, что «между ними что-то есть». Глянув друг на друга, и Виктор, и Юля вдруг стали весьма серьезными, склонились над партами и с притворной озабоченностью начали собирать книжки. И все это для того, чтобы скрыть свою неловкость. А когда сразу же после этого Перегуда подошел к Юле и они вдвоем вышли из класса, Марийка уже знала, что они «договорились глазами» идти вместе домой…

Обо всем этом Марийка рассказала Нине. Нина слушала с таким выражением лица, будто подруга рассказывала по крайней мере о том, что в зоопарке тигр выскочил из клетки.

Полищук засмеялась.

— Ниночка, ты так смотришь на меня, будто ничего не поняла!

Нина всплеснула руками.

— Что же это такое? Нет, это абсолютно невозможно: Юля Жукова и… любовь! Юля, такая энергичная, такая деловая на комсомольском комитете, секретарь, и вдруг…

Марийка снова весело засмеялась.

— А ты хочешь, чтобы она засохла, как наша «вобла»? Это же только Шепель, мне кажется, не способна ни на какую любовь!

— Мария, дорогая, я все это хорошо понимаю, но не могу представить, не могу!

Разговор этот происходил в комнате Нины Коробейник. И не успела Нина договорить свои слова, как неожиданно пришла сама Жукова.

Подруги встретили ее с радостью, и Юля заметила, что Нина какая-то настороженная. На ее лице Жукова легко прочитала и любопытство, и удивление, только непонятно было, чему она удивляется. И еще было у Нины такое выражение, будто она хочет вот сейчас же дотронуться пальцем до Юли, чтобы убедиться, она ли это.

Подруги тесно сели на диван, забрались на него с ногами, и Юля вдруг подумала, что и Нина, и Марийка уже знают про ее любовь.

— Вы знаете? — спросила она. — Откуда же? А я хотела рассказать…

Марийка обняла подругу.

— Юля, ты должна рассказать. Понимаешь — должна!

— Юлька, — вскрикнула Нина, — значит, что все — правда? Я не верила, не верила!

Она передернула плечами, как от холода.

Жукова улыбнулась — то ли горько, то ли как-то затаенно, задумчиво.

— Я самая себе не верила, — промолвила. — А вот случилось…

— Что? — осипшим голосом спросила Нина. У нее пересохло в горле.

— Не знаю. Будто и ничего особенного и вместе с тем такое значительное, важное для меня. Только я говорю это не для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Нина, не смотри на меня такими глазами, будто у меня изо рта гадюка лезет. Не для любопытства рассказываю. В эти дни я ощущаю такую радость, девочки, такую радость! Я никогда не знала, не представляла, как это бывает.

— Что? — снова хрипло обозвалась, будто каркнула, Нина.

— Любовь, — глухо произнесла Юля. — Я читала о первой любви, но она у меня или другая какая-то, или неправильно ее описали в романах.

— Говоры, рассказывай дальше, — с нетерпением попросила Марийка. — У каждого любовь бывает другой, вот и все. Каждый любит по-своему.

Когда Юля рассказала, как в темном парке, под березами, Виктор вдруг наклонился поцеловать ее, Нина закрыла лицо руками.

— Чего ты? — спросила Жукова.

— Я представила… представила этот миг.

Нина скатилась с дивана.

— Ну, была бы я на твоем месте! — вскрикнула она. — Какое он имел право? Впервые остались вдвоем, и он уже целует? А ты? Ты?

— У меня оборвалось сердце, и я сказала, что не надо. И он сразу же послушался.

— Посмел бы он не послушаться! — воинственно вскрикнула Нина.

— Но мне теперь очень жаль, что я так сказала.

Нина смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Жаль, — повторил Юля, — так как теперь он… даже за локоть боится мене взять.

Нина энергично махнула рукой.

— Ну вас! Я еще в этих делах, наверное, не все понимаю.

Она снова уселась на диван.

— Но я все-таки пришла бы в ужасное негодование! Я никому из ребят не дала бы поцеловать себя!

Марийка засмеялась.

— Подожди, вот и ты влюбишься.

— Наверно, придет время. Но сейчас… В кого?

Что-то вспомнив, Нина прыснула смехом.

— А в пятом или шестом классе, помнишь, я была влюблена. Была! Моей любовью был Владимир Дуров! Я плакала в подушку, мечтала о фантастических встречах с ним… Себя я видела в воображении известной на весь мир циркачкой, такой «королевой цирка». Но это же было совсем не то, что у тебя сейчас, Юля.

Она заглянула Юле в глаза, и ей показалось, будто вся душа подруги, все ее наилучшие мысли и порывы вдруг засветились в этих глазах. Что-то вздрогнуло у Нины в груди, она обняла Юлю и поцеловала в горячую щеку.

— Я так думаю, — мечтательно говорила Жукова, — что если он хороший парень, мы с ним очень крепко сдружимся. Это же самое главное, чтобы была такая большая, настоящая дружба. Чтобы и он, и я знали: случится какая-то неудача, горе — пополам! Счастье, успех, радость — тоже пополам. А что такое хороший парень? Чтобы он больше всего, даже больше собственной жизни любил свой народ, землю, на которой родился. А если он будет преданным патриотом Отчизны, он будет любить и труд, этот труд будет особенный, вдохновенный, так как он — для своего народа… Это — хороший парень!

Марийка встала, походила по комнате, остановилась и задумалась. Потом тряхнула короной каштановых кос.

— Как хочется быть такой, как ты сейчас нарисовала! — страстно говорила она. — Но скажи, скажи, Юля, чем мы, комсомольцы, отличаемся от некомсомольцев? Какими делами? Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. «Подавать пример в учебе, в дисциплине»… Все это так, все это — чудесно. Но мне, например, этого мало. Мало, Юля! Не могу втиснуть свое сердце в эту формулу!

— Хочешь великих дел, подвигов? — улыбнулась Юля.

— Знаю и это, — махнула рукой Марийка. — Скажешь, что великие дела начинаются с маленьким. А все-таки, все-таки — где наши прекрасные, вдохновенные комсомольские дела? Ты — секретарь комитета, скажи!

Жукова смотрела на подругу и тихо, укоризненно качала головой.

Вдруг Марийка разозлилась. Глаза сузились, стали продолговатыми, задрожал подбородок.

— Юля, ты не тряси головой, как бабушка. Я к тебе с мучением, а ты — с проповедями! Я не ученица первого класса, нечего читать мне прописные истины.

Нина соскочила с дивана:

— Мария, что ты? Ну, успокойся! Зачем ты так? Юля, ты молчи! Дорогие, не надо так, зачем?

Жукова медленно встала, отстранила Нину.

— Нет, почему мне нужно молчать?

Подошла к окну, оперлась руками о лутку. Заговорила тихим, ровным голосом:

— С мучением, говоришь? Это хорошо, что мучаешься, что ищешь ответ. Значит — хорошая ты комсомолка. Я… я горжусь, что ты — моя подруга! Сердце у тебя, Марийка, любопытное, тревожное. Комсомольское сердце. И все ты чудесно знаешь, все истины знаешь про большие и маленькие дела. (Какая-то молния вспыхнула при этих словах в зрачках Жуковой — золотая, смешливая). А все-таки чего-то не додумала! Что ты называешь маленьким делом? Что ты называешь, спрашиваю, будничным, серым, обычным, неинтересным делом? Вот теперь ты дай мне ответ!

Марийка молчала.

Тогда Жукова, чуть сдерживаясь, чтобы говорить так же спокойно и ровно, задыхаясь, глотая слова, страстно заговорила дальше:

— Овладеть душой человека, вывести ее на солнечную тропу, это, по-твоему, маленькое дело, нет в нем комсомольского подвига? Вот у нас в классе — Варя Лукашевич, идет она какими-то окольными путями, переулками идет, а мы до сих пор не можем помочь ей выйти на нашу комсомольскую магистраль! Или Шепель — однобокая, искалеченная воспитанием в семье, отец ее был самодур. Изменить ее характер, разорвать замкнутый круг, в котором она живет — это, может, маленькое, мелкое дело? Эх ты, Марийка! Сколько у нас замечательных комсомольских, непочатых дел, а мы часто не замечаем их у себя под боком, так как приставили к глазам подзорную трубу и смотрим в замечтавшуюся даль — ген-ген где-то ждут нас подвиги и большие дела!

Нина с горящими глазами одобрительно кивала головой.

— Правильно, Юля! Я понимаю тебя, понимаю. Вот у меня в отряде, в пятом классе — Николай Сухопара, жуткий задира, озорник. Если его выгнать из школы, из пионерского отряда, то из него вырастет хулиган. Но как вожатая, как комсомолка, я отвечаю за него. Не только перед комсомольским комитетом, но и перед всем государством отвечаю за Николая Сухопару! И я знаю, что он будет соколом, этот школьник, мы ему вырастим крылья. Крылья, Марийка! Это же наше комсомольское большое дело!

— Это — подвиг! — сказала Юля. — А мы этого часто не понимаем.

Марийка шумно вздохнула.

— Девочки, — сказала она, — как было бы радостно, чтобы мы всю жизнь могли собираться втроем, говорить, спорить. Дружить всю жизнь, поддерживать друг друга. Сейчас что у нас? Школа! Дают тебе готовенькую задачу — садись, обложись учебниками и делай урок. А в жизни, за дверью школы и института, будет все совсем иначе. Жизнь не будет давать нам готовеньких задач. Ко всему надо будет доходить собственным умом. Как мы тогда будем вспоминать нашу дружбу!

Она, волнуясь, пересекла комнату из угла в угол, повернулась на каблуках, резко махнула рукой.

— А все же это — не то, не то! Если тебя послушать, Юля, я тоже делаю одно очень большое комсомольское дело: я воспитываю в себе силу воли. И имею некоторые успехи. Я могу ответить урок так, как вы слышали — про Лесю Украинку… Могу заставить себя напряженно смотреть в одну точку — час, два, думая о чем-то важном… Не то, Юля, дорогая моя, не то, Ниночка! Мы спокойно жуем завтрак, обедаем, сидим над учебниками в уютной и теплой комнате. Мы не рискуем своей жизнью!

Она вплотную подошла к Юле и почти выкрикнула с болью:

— Не рискуем жизнью! А во всем мире какая идет борьба!

Юля Жукова нежно, как сестру, обняла Марийку. Заговорила так проникновенно и искренне, с такой любовью к подруге, что у Нины, которая забилась в уголок дивана, глаза наполнились слезами.

— Марийка, родная подружка, горячая ты моя, дорогая моя! Как я тебя понимаю, всю тебя понимаю, до последней клеточки. Мы бы не были комсомолками, если бы не думали о героических делах, если бы не готовились стать Зоей, Лялей Убийвовк. Но пойми же, что сейчас наши, на первый взгляд, обычные комсомольцы дела, — и борьба за отличные знания, за окончание школы с медалью, и работа вожатой, и лекция, и стенгазеты — приобретают большое, особое значение. Почему? Потому, что мы готовимся стать настоящими борцами за коммунизм. Подумай, Марийка: борцами за коммунизм, солдатами всемирной армии мира. Это, по-твоему, — маленькие, будничные дела? Нет, это великие дела, девочки. Ты говоришь, что мы не рискуем жизнью. Нет, мы рискуем жизнью таких, как Шепель или твой Николай Сухопара, если не сумеем перевоспитать их! А что, я не преувеличиваю. Они потом будут путаться под ногами, мешать нам.

Нина сорвалась из дивана с восторженным визгом:

— Юля! Я не могу! Ты — чудесная, Юлька!

12

Варя Лукашевич торопливо поужинала, помогла тетке помыть посуду, подмела пол и, то и дело посматривая на часы, начала переодеваться. Она надела свое лучшее платье, принарядилась перед зеркалом, аккуратно причесалась.

У тетки на столике лежала красивая брошь — зеленая бабка с золотыми глазами. Вари очень хотелось приколоть эту брошь себе на грудь, но попросить у тетки не осмелилась и только украдкой вздохнула.

Запыхавшись, девушка добежала до остановки троллейбуса, стремглав вскочила в раскрытые двери. Жорж, наверно, уже давно ждет. Что если он рассердится и уйдет?

От этой мысли Варе стало холодно. Почему так медленно катится троллейбус? Он же ползет как черепаха!

Как еще далеко! Четыре остановки осталось. А Жорж стоит на мосту, вглядывается в пешеходов, ищет ее глазами. Осталось проехать еще две остановки. Почему кондуктор так долго не отправляет машину? В конце концов тронулись-таки! Теперь — на следующей остановке выходить. А может, выскочить и побежать? Нет, троллейбусом таки быстрее!

С замирающим сердцем Варя остановилась на мосту, стала искать глазами Жоржа. Это — левая сторона. Тут, возле парапета, он должен ее ждать. Где же он? Неужели не дождался, ушел? Что если позвать его, позвать во всю силу, так чтобы заглушить грохот трамваев и сигналы машин?

Золотая медаль

Она встрепенулась, как птичка, когда Жорж неожиданно вынырнул из толпы и обнял ее за плечи.

— Фасонишь, Варварочка?

— Как это? Не понимаю.

— Чтобы кавалер тебя ждал?

— Извини, Жорж. Я и так сбежала с собрания. У нас было классное собрание.

Жорж скорчил гримасу:

— Собрание, класс… Не вижу практических перспектив. Ты в ресторане первого класса бывала? Нет? Так и знал. Сегодня, Варварочка, кино откладываем. Пойдем в «Ялту»!

Они заняли отдельную кабинку ближе к эстраде, где расположился струнный оркестр. Жорж заказал ужин и бутылку вина.

От вина и музыки, от черных, с бликом глаз Жоржа у Вари тихо кружилась голова, пылали щеки. Она видела только эти глаза и еще его красные губы, ощущала его ладонь, которая сжимала ее безвольные пальцы. Видела еще широкую пальмовую листву, и ей казалось, будто она в неизвестной южной стране, где нет ворчливой тетки, где только они вдвоем со своим дорогим, хорошим Жоржем.

А Жорж наклонился совсем близко, вот он обнял за талию, и говорит… Что он говорит?

Варя напрягает внимание, чтобы вдуматься в слова Жоржа.

— Мы, Варварочка, должны выехать отсюда. Куда? В богатый приморский город, где всегда полно курортников. Ты будешь принцессочкой и не будешь знать, куда девать деньги. Родственники пишут, что мне можно устроиться директором ателье. Директором! Ты должна дать ответ: да или нет? Если да, бросай школу, бросай тетку — адью! Долго не думай — друг я тебе или не друг?

Варе стало страшно от этих слов — почему, она и сама не знает. Может, потому, что надо бросать школу, а как тогда будет — неизвестно.

Она вспоминает тетку, ее попреки куском хлеба. Тетка тоже говорит: «Бросай школу и иди на базар, будешь иметь заработок. Не всем быть учеными».

Как сказал Жорж? «Да или нет!»? Если нет — снова будет тетка, и никогда не будет ни Жоржа, ни приморского города.

— Варварочка, ты не сомневайся, — страстно шепчет Жорж. — Люблю ли я тебя? Люблю горячо. Профессия у меня — лучшей не надо, живая копейка. О чем же разговор? Может, ты не любишь? Тогда — прощай, разойдемся, как в море корабли. А любишь — подумай, кто милее сердцу, с кем лучше: с дружком верным полететь или остаться? Только, чтобы головы не морочить. Извиняй, ждать не буду. Эх, Варварочка, какая житуха будет у нас с тобой! Незабудочка ты моя, Варварочка, сиротка на белом свете! Видела ли ты хотя раз белый пароход?

Все ближе и ближе лицо Жоржа. Красные губы, а над ними маленькие усики, будто нарисованные. А глаза — как два вишни, намазанные маслом. Оркестр гремит и гремит, шумит синее море, белый пароход отчаливает от пристани, виднеются белые платочки, Жорж подливает в бокал вина…

* * *

Юли Жуковой сказали, что ее зовет Юрий Юрьевич. Он ждал ее в кабинете директора.

Это было после уроков. Юля постучала и вошла. Она сразу поняла — произошло что-то чрезвычайное. Юрий Юрьевич мерил комнату большими шагами из угла в угол, здесь же сидела и Татьяна Максимовна, директор школы. Она сняла большие роговые очки и, тихонько постукивая ими о стол, следила за учителем.

Когда Юля вошла, Татьяна Максимовна сказала:

— Вот и Жукова, — и надела очки.

— Садитесь, Жукова, — пригласил Юрий Юрьевич, подошел к окну, какой-то миг легонько барабанил пальцами об оконное стекло и вдруг повернулся к Юле.

— Ну, совесть школы — комсомол, — сказал негромко, — Татьяна Максимовна и я хотим поговорить с вами. Дело в том, Жукова, что с одной из ваших одноклассниц может произойти несчастье.

Директор школы встала из-за стола и подошла к Юрию Юрьевичу. Седая и дородная, с коротко стрижеными волосами, с черным галстуком, Татьяна Максимовна была очень похожа на мужчину.

— Вы говорите — «может произойти». Возможно, что уже произошло.

Юлю пронзила неожиданная острая догадка: Варя Лукашевич!

— Скажу просто, — вел дальше классный руководитель, — нужна помощь комсомольского комитета и всего классного коллектива. Речь идет о Лукашевич.

Он выразительно глянул на ученицу, а ее охватили и большая тревога, и горячий стыд. Она до сих пор ничего не узнала о Варе!

Так вот чему Юрий Юрьевич начал: «Совесть школы — комсомол!» Это он обращался к ней лично, к секретарю комитета комсомола. Ей показалось, что это было сказано с глубокой иронией. Ведь правда: какая она «совесть», если прозевала беду у своей одноклассницы!

— Что случилось, Юрий Юрьевич? — почти выкрикнула Юля.

— Вы так не волнуйтесь, Жукова, — положил ей руку на плечо учитель. — Мне кажется, что все еще можно исправить. Для того и позвал вас. Лукашевич влюбилась в какого-то фотографа, и тот подбивает ее немедленно бросить школу, вступить с ним в брак и уехать отсюда. Бессмысленный поступок! Через каких-то полгода она получит аттестат зрелости. Бросить сейчас школу — преступление!

— Откуда… откуда вы знаете об этом? — сдавленным голосом спросила Юля.

— Сама Лукашевич обратилась ко мне — может ли школа выдать ей удостоверение. Ну, из разговора с нею я все понял. А этот фотограф — или дурак, или просто — негодяй.

«Это я — дура, — билась в Юле горькая и болезненная мысль. — Прозевала, прозевала, что творится с Лукашевич! Почему я не довела дело до конца, почему у меня не хватило настойчивости, чтобы раскрыть сердце товарища по учебе, чтобы она все рассказала мне сама?»

Но эти мысли не удручали Юлю. Наоборот, она напряженно искала выход. Девушка уже прикидывала, что именно должна сейчас сделать и что может сделать весь комсомольский коллектив. И то, что Лукашевич не была комсомолкой, только усиливало в мыслях ее, Юлину, ответственность за бессмысленный шаг в жизни, за большую ошибку, которую делает ее одноклассница. Эту ответственность Жукова переживала всей душой. Хотя никто ее не обвинял, никто об этом даже не намекнул, Юля чувствовала свою вину в каждом слове и Юрия Юрьевича, и Татьяны Максимовны.

— Вам надо повлиять на Лукашевич, — советовал Юрий Юрьевич. — Каким способом — подумайте сами. Но главное — взяться всем коллективом, чтобы девушка ощутила мнение всего класса, всех товарищей.

— Ваша задача значительно облегчается, — прибавила Татьяна Максимовна, — Юрий Юрьевич долго разговаривал с Лукашевич. Говорила с нею и я. Она дала слово, что пока что будет ходить в школу, по крайней мере до… до свадьбы. Вам надо узнать, что именно толкает Лукашевич на такой шаг. Полагаю, что не только любовь. Побывайте у нее дома, обязательно побывайте. Посмотрите, как она живет, что у нее за тетка, ну и что представляет собой… жених. Обсудите все это на заседании комитета комсомола, в классе.

Жукова стояла красная, взволнованная, насупив брови. Взволнованность эта, конечно, не могла укрыться от Юрия Юрьевича.

— Надо только спокойнее, Юля, — сказал он. — Если будете волноваться, не примете правильного решения. Ну, теперь отправляйтесь. Сегодня вы уже Лукашевич не увидите, да это и лучше. Ведь вам надо кое-что обдумать, надо сказать ей очень точные слова.

Жукова с благодарностью глянула на своего классного руководителя, ощутила родительскую теплоту в его голосе.

Она вышла из директорского кабинета, думая над тем, что сказал ей Юрий Юрьевич. Какие «точные слова» она может приготовить для Лукашевич? Почему не гневные, не осуждающие? А может, осуждающие слова и будут «точными»?

Только дома, уже перед тем как ложиться спать, Юля поняла, что классный руководитель совершенно верно определил ее будущий разговор с Лукашевич. Не сердиться, а говорить точными словами, чтобы они попадали в самое сердце. Чтобы Варя ощутила их справедливую критику. И говорить очень тепло и искренне!

На следующий день было воскресенье, и Жукова поехала на Шатиловку.

Сначала она хотела взять с собою Виктора, но раздумала. Надо поговорить с Варей наедине, как девушка с девушкой.

Юля даже приготовила план разговора, но поняла, что здесь никакие планы не нужны, надо только твердо знать, какими словами говорить…

Накануне всю ночь падал снег. В конце концов пришла зима.

Когда Юля вышла на улицу, снежинки еще кружили, деревья стояли белые и мохнатые, торжественно молчаливые. Серая ворона победно каркала на верхушке акации и сбивала снежную пыль.

Все вокруг помолодело. Смех, каждое слово звонко рассыпалось в хрустально-ясном воздухе, сирены машин казались музыкальными гамами.

Городской парк встретил Юлю величественной тишиной. И только голос диктора, читающего по радио последние известия, отдавался эхом. Но — странное дело — это не нарушало тишины, а только еще большее подчеркивало ее. Эхо мягко ложилось на белые заносы, терялось вдали.

Было еще рано, ни один школьник не прошел еще с лыжами или санками по заснеженным аллеям. На скамейках шапками лежал снег, и они казались от этого одинокими и забытыми.

Юле ужасно захотелось хоть минутку постоять у березы, под которой она стояла вдвоем с Виктором в тот памятный вечер. Она свернула с аллеи и побрела по нетронутому снегу вглубь парка.

Лужайка со старыми березами дремала в заносах. Голубые тени лежали на снегу. На сухом стебле, торчащем из-под снежного сугроба, качался щегол. Когда Юля подошла ближе, он, стряхну снег со стебля, полетел прочь.

Девушка нашла «свою» березу. Вокруг нее намело снеговой сугроб, подойти близко нельзя было. Юля простерла над заносом руку и кончиками пальцев погладила холодную бархатную кору. От легонького дыхания ветерка с ветвей посыпалась серебряная пыль и запорошила пальто.

Юля с нежностью вспомнила Виктора. «Что он сейчас делает? Наверно, учит уроки и не знает, что я вот стою под „нашей березой“»!

— Не думала, что я такая сентиментальная личность, — промолвила Юля и отряхнула пальто. Голос ее эфемерно прозвучал на пустой лужайке.

Ее поразила новая мысль: «А что если и у Вари с тем фотографом тоже такая любовь, если и у них есть березы и „свои“ заветные уголки в парке, и не произнесенные, но понятные для обоих слова?»

— Эге, такая горячая любовь, что немедленно бросай школу и езжай на пустынный остров! — снова вслух сказала Юля и решительное ушла с лужайки. Еще ни разу не встретившись с женихом Вари Лукашевич, Жукова уже ощущала к нему презрение и ненависть. Вспомнилось, с какими нотками иронии произнесла Татьяна Максимовна это слово — «жених».

Почему я так не люблю эти слова — «жених», «кавалер»? — думала Юля.

Она легко нашла высокий забор на улице Коцюбинского, ворота с табличкой, которая предупреждала про злых собак. «А может, злые собаки на цепи? Было бы хорошо зайти без предупреждения, неожиданно».

Жукова толкнула незапертую калитку, вошла, озираясь. Против крыльца, в уголке небольшого двора, стояла будка для собаки. Пес, наверное, привязанный.

Откуда-то донесся высокий девичий голос. Прислушалась. Кто-то пел в доме.

На цыпочках поднялась на крыльцо, вошла в сени. Невольно остановилась — за дверью выводила печальную песню девушка:

А молодість не вернеться,

Не вернеться вона…

Юля слушала, пораженная. Какой бархатный, какой волшебный голос. Кто же это? Певица, артистка?

Она забыла постучать, дернула дверь.

— Варя!

Посредине комнаты стоял стол, за ним сидели Варя и толстая женщина с постным лицом — определенно, ее тетка.

Юле чему-то так и врезалась в память эта минута. Как Варя глотнула песню, с ножницами в руках встала из-за стола, как у нее от неожиданности вытянулось лицо, как тетка глянула подозрительным взглядом, словно ощупала Юлю с головы до ног.

— Подружка, что ли? — басом спросила она.

— Ну да… С одного класса, — зардевшись, ответила Варя. — Садитесь.

Юля села и глянула на разложенные на столе куски ткани.

— Шьем в воскресенье, пусть бог простит, — сказала тетка. — Перешиваем мое платье вот ей, — кивнула на Варю. — Для племянницы, круглой сироты, не жалко. Ты это возчувствуй, Варя. Чего же руки сложила? Гостья посидит, говорить можно и за шитьем. А я сейчас пойду наведаюсь в магазин, вчера привезли такие хорошие макарончики, люди брали, а я прозевала.

Варя послушно начала кроить материю.

Еще под впечатлением Вариного голоса, который и до сих пор, казалось, переливался в комнате, Юля сказала:

— Я не знала, совсем не знала, Варя, что ты так поешь! У тебя же такой голос… Ты просто — талант!

— Голосок у нее очень приятный, — подтвердила тетка. — Как запоет, так аж за сердце ухватит. А платье пошить не способна. Не туда руки стоят.

— Спешно нужно новое платье? — спросила Юля.

— Нужно, — пробасила тетка. — Хороший человек случается. Мужчина с умом. Хоть и молодой, а знает цену копейке.

— Собираетесь замуж? — спросила Юля. — Вы вдова или как?

Тетка вытаращила глаза:

— Не я, а она, Варя, собирается замуж. Ей платье шьем. Мне хомута на шею не надо. Был у меня когда-то мужчина, знаю! Пил без просыпа да горшки бил. Я теперь, слава тебе господи, самостоятельна хозяйка: хочу — на базар, хочу — обед варю, хочу — в церковь иду. А захочу — ручки складу и так посижу.

— Что же, — улыбнулась Юля, — пусть лучше круглая сирота хомут надевает?

— Не все же такие, как мой был, — огрызнулась тетка, — за хорошим мужчиной женщина, как пышечка. Да и Варя — и красивая, и работящая.

— А как же школа? Тебе же, Варя, через полгода аттестат получать.

Варя молчала, низко склонившись над шитьем, за нее отвечала тетка:

— Варя правильно рассудила: сколько можно у людей на шее сидеть? За школой побежишь, хорошего мужчину потеряешь. Кто знает, когда такого другого найдешь. И тот аттестат, или как там его, ей не нужен: замуж выйдет — не аттестат будет присматривать, а мужа и деток. Правду я говорю, Варя?

— Правду, — прошептала Варя.

Юле хотелось ударить по столу кулаком, скомкать материю и швырнуть в уголок. Но она с подчеркнутым спокойствием промолвила:

— Не совсем правда, Варя. Или, верней, совсем неправда.

Тетка метнула на гостью колючий взгляд.

— Ну да, теперь слова старых людей не в чести. В песне одно поется, а на деле — другое.

— Смотря что за слова, — сдержанно промолвила Юля.

Тетка долго надевала пальто и шаркала калошами. Взяла корзину и на пороге вместо проститься протрубила:

— Раз-зумная оч-чень пошла теперь молодежь!

Юля осталась с Варей вдвоем. Минуту они сидели молча. Варя тяжело дышала и старалась не смотреть на одноклассницу.

«Почему она так? — думала Жукова. — Что у нее сейчас на душе? Она понимает, зачем я пришла, волнуется».

Юля встала, подошла к девушке и слегка, обеими ладонями, повернула ее лицо к себе. На Юлю глянули со страхом и непроизнесенной мольбой прекрасные синие глаза.

Сострадание и боль сжали сердце Жуковой. Чего тебе страшно, хорошая моя? О чем ты просишь меня? Ты боишься, что я грубым словом нарушу твою радость, которую ты лелеешь в груди? Затрону открытые раны?

— Со мной разговаривал о тебе Юрий Юрьевич, Варя, — тихо промолвила. — Рассказал все о твоем… твоем горе.

— Горе? — переспросила Варя.

— Ну, конечно же. Недоучиться, бросить школу — это большое несчастье. Когда твоя тетка говорила здесь так гадко об аттестате, у меня закипело в груди. Это же не просто себе — аттестат, бумажка. Это путевка в жизнь. Как жить, куда идти без путевки? Останется одно — печь, горшки, пеленки.

— А любовь? — Варя встала, и в зрачках у нее вспыхнули огоньки.

Жукова намеренно промолчала.

— А любовь? — вторично тихо повторила Варя.

— Ты его очень любишь? — спросила Юля.

— Не знаю… Я же только впервые… только впервые люблю. Я бы все время была возле него. Он очень ласковый. — Она улыбнулась. — Он говорит такие хорошие слова…

— Слова, Варя? А дела?

Лукашевич замигала длинными ресницами:

— Что дела?

— Дела его тоже хорошие, спрашиваю?

— Почему вы… ты спрашиваешь об этом? — снова с боязнью глянула девушка. — Я не понимаю.

— Варя, — сказала тогда Юля, — я верю, что ты влюбилась в него. Но он, он любит тебя?

— Любит! — с жаром воскликнула девушка. — Он хороший ко мне, слова у него такие…

— Ну, хорошо. Но мне совсем непонятно: почему ты хочешь бросать школу?

— Замужним же в школе нельзя, — простодушно сказала Варя. — А он хочет, чтобы сейчас записаться и уехать.

— А если ты не захочешь покинуть школу?

— Тогда он бросит меня, — вздохнула Варя. — Так и сказал: «Не морочь мне, говорит, голову со школой. Или школа, или я. Выбирай, говорит».

— Хорошие слова! Ласковые!

— Ты не смейся, — с укором глянула Варя. — А если он иначе не может? Знаешь, я читала, что любовь все путы рвет. Любовь ничего не признает, ничего не видит!

— Это ты ерунду читала, Варюша. Мне не хочется тебя обижать, тебе будет тяжело это слышать, только скажу одно: он тебя не любит! Никак, совсем не любит!

Лукашевич так растерялась, что не могла промолвить ни слова. Она обеими руками закрыла лицо и попятилась от Юли, как от чего-то страшного. Наткнулась спиной на стенку и словно прикипела к ней. И вдруг оторвала руки, глянула на Жукову горячим, пронзительным взглядом и стала словно совсем другой Варей.

— Когда ты пришла, — заговорила она, задыхаясь, — у меня почему-то так и екнуло сердце, будто ты мне беду принесла. Вот и в самом деле… Только откуда ты знаешь? Кто тебе поверит? Я была маленькой — отец меня бил. Осталась сиротой, кто мне сказал ласковое слово, кто приласкал? Тетка приютила, и за то спасибо, а все же попробовала бы ты у нее пожить!

Она подступала все ближе и бросала слова просто Юле в лицо:

— У тебя есть мать? Есть отец? Видишь, есть! А я без ласки выросла, только он приласкал, я от него узнала, что такое ласка! Что же ты мне говоришь здесь: «Не любит»! Не хочу я тебя слушать.

— Варя, ты спокойнее, — сказала Юля, — не волнуйся, так ты можешь принять неправильное решение. — И поймала себя на том, что повторила слова Юрия Юрьевича. — И все же послушай меня. Подумай сама: что это за любовь, если он принуждает тебя остаться без образования? Ты не будешь иметь даже аттестата об окончании десятилетки! Ты бы хотела учиться дальше? Вот, ты молчишь, наверно хотела бы. А он, твой фотограф, совершает над твоей душой насилие! Настоящая любовь все видит, настоящая любовь — нежная, чуткая. А ты говоришь — любовь слепая.

— Я думаю, что если любишь, то надо уступать друг другу.

— И вот ты решила уступить, оставить школу? А почему он не уступит тебе? Почему он не хочет подождать, пока ты сдашь выпускные экзамены? Почему он не думает о том, чтобы помочь тебе пойти дальше в институт?

Лицо у Вари передернулось, как от боли.

— У него самого образования нет. Всего несколько классов, — промолвила она.

— Варюша, — вела дальше Юля, — поверь, у меня сейчас к тебе такая нежность, будто ты моя родная сестра, и ты так неосторожно склонилась над глубокой ямой — не упади, Варюша! Он не любит тебя, он сам сказал тебе: или он, или школа! Что же это такое? Если ты останешься оканчивать школу, он бросит тебя? Так легко откажется от тебя! И это значит — любит! Нет, это — не любовь! Он любит только себя! Кого ты полюбила, Варюша? Присмотрись внимательнее! Больше я тебе ничего не скажу. Прощай! Нет, до свидания завтра в классе! Все твои одноклассники взволнованы, беспокоятся за тебя! А учителя? Вся школа думает о неразумной ученице Варе Лукашевич.

— Что же мне делать? — прошептала Варя, опустилась на стул и беззвучно заплакала.

13

Приближался день рождения Евгении Григорьевны, и было решено отметить этот скромный семейный праздник небольшой вечеринкой.

— Мама, кого же мы пригласим? — беспокоилась Марийка. — Прежде всего Юлю и Нину. Эти кандидатуры не обсуждаются. Ты знаешь, как нас называет вредный Мечик? «Три грации». Как тебе нравится? Причем, самой грациозной из нас он считает толстушку Нину.

— Может, ты хочешь его пригласить?

— Ой мам, ни за что. Да он бы не пришел, а прилетел. Мечик готов три дня ничего в рот не брать, лишь бы только побывать где-то на вечеринке, похвастаться модным галстуком или башмаками с большущим рантом. Нет, меня ужасно интересует, какую он себе изберет профессию. Неужели станет завом роскошной парикмахерской? Но для этого, кажется, не надо сдавать экзамены на аттестат зрелости.

Евгения Григорьевна изумленно подняла брови:

— Откуда у тебя такой сарказм?

— Ты — против?

— Отнюдь. Для таких, как ваш Мечик, это — наилучшее оружие. Но мне не нравится, когда показывают кукиш в кармане. Да-да, Мария, такие вещи надо говорить всем Мечикам в глаза.

— Еще как говорим! — воскликнула Марийка. — Прямо в глаза! И карикатуры рисуем в стенгазете, и куплеты пишем. Влияет, мама: раньше Мечик каждый день появлялся в новом галстуке, а теперь меняет их через день. Но модный галстук не поможет Мечику: мы его на вечеринку не пригласим! Если будет у нас Юля, то, конечно, надо, чтобы пришел и Виктор Перегуда.

— Почему это — «конечно, надо»?

Марийка слегка покраснела, и это не скрылось от глаз матери.

— Маленькая тайна? — улыбнулась Евгения Григорьевна. — Ну, хорошо. А если будет на вечеринке Марийка Полищук, то кого тогда, «конечно, надо» пригласить?

— Нет, мам, без шуток. Итак, «три грации», Виктор Перегуда… Кого еще?

— Из учителей ты думаешь кого-то приглашать?

Марийка вспыхнула радостью.

— Я хотела бы Юрия Юрьевича. Придет ли?

* * *

А Юрий Юрьевич сидел на своем любимом месте, в глубоком кресле у окна, ему было видно часть сквера со скамейками, газетную витрину, кондитерский киоск на углу улицы — все заснеженное первым снегопадом. Мохнатые снежинки кружили за окном, быстро надвигалась синяя полумгла, и в городе уже засияли вечерние огни.

Учитель жил в небольшой двухкомнатной квартире — одну комнату занимала сестра, работающая в аптеке провизором, а другая служила кабинетом и спальней ему самому. Жена учителя умерла еще в войну, а сын погиб в Берлине на второй день после победы — случайно попал на мину.

Его смерть отец перенес особенно болезненно. Он заперся в комнате, сел в кресло у окна и так просидел всю ночь. Когда утром, по обыкновению, он пришел в школу, все увидели, что виски у него поседели.

Юрию Юрьевичу было за пятьдесят. Хоть седина серебрилась в волосах, назвать его старым учителем можно было разве только потому, что он учительствовал уже свыше трех десятков лет. Он был молодой и сердцем, и телом, любил своих юных воспитанников, любил жизнь, природу, замечал в ней то, чего другие, может, не видели.

Коммунисты школы избрали его секретарем партийной организации. Он приступил к новым обязанностям с таким же задором, с каким воспитывал учеников или преподавал историю.

С первого дня школа начинала готовить учеников к экзаменам на аттестат зрелости. Юрий Юрьевич часто ловил себя на том, что завидует какому-нибудь мальчику с красным галстуком или подростку-комсомольцу. Это была особая, нежная зависть к юному поколению, которое будет жить при коммунизме. И он спрашивал себя: «Что ты сделал как коммунист и педагог для этих детей, какие новые черты характера ты привил им?»

Черты характера…

Из прошлого выступает лицо мальчика — светлоглазого, белокурого. Ничего необыкновенного в нем не было. Мальчик как мальчик. Наверное, и не отличишь его среди тысячи других. Но Юрий Юрьевич отличил бы. Антоша Стукач довел тогда до отчаяния. И не тем, что был отпетым проказником. Совсем нет. Он никогда не бесчинствовал, не бегал, как буря, по коридорам, не приходил в класс в изодранной сорочке, его затеи были хуже. Это он прицепил за ниточку вареник под потолком — как раз над столом, и во время урока этот вареник упал учителю на голову. Или подкладывал учителям под ноги «петарды», и они оглушительно взрывались.

Как-то на урок зашел инспектор из Наркомпроса. Это была солидная седая женщина. Вдруг из-под парты к ней быстро выползла черная гадюка. Женщина не знала, что это был только уж, и из испуга вскрикнула…

Ужа выпустил Антоша, ученик того класса, в котором руководителем был Юрий Юрьевич…

Терпение у учителя лопнуло. На педагогическом совете он добился, что Стукача исключили из школы.

Прошло десять или пятнадцать лет. И как-то в вагоне трамвая к учителю обратился молодой человек:

— Юрий Юрьевич, вы узнаете меня? Вспомните ужа в классе.

Это был Антон Стукач, теперь уже молодой ученый-зоолог…

Юрий Юрьевич со стыдом и болью вспоминает эту историю. Хорошо, что отец переехал куда-то и отдал Антошу в другую школу. А что если бы он махнул на сына рукой: «Ничего из тебя не выйдет!»

«Вспомните ужа в классе»…

Антоша мог бы прибавить: «И как вы меня выгнали из школы».

Не сказал этого, наверно потому, чтобы не сделать неприятное своему бывшему учителю.

Такую ошибку нелегко себе простить. А Юрий Юрьевич знал, что это была даже не ошибка. Нет, просто надоели выходки Антоши, и исключить из школы такого «трудного» ученика было легче, чем перевоспитать.

Этот случай стал уроком Юрию Юрьевичу на всю жизнь.

Учитель сидит и думает. Двадцать лет он в партии. Партия научила его осторожно и умно воспитывать каждого ученика, растить по-родительски, с чутким сердцем. Если бы они все пришли сейчас — те, кого он воспитал, выучил, — не поместились бы и в десяти таких комнатах. Встреча с ними могла бы состояться только в большом зале…

Они собрались бы со всей советской земли, с юга и с севера, с запада и востока — капитаны кораблей, ученые, инженеры, педагоги — такие, как и сам Юрий Юрьевич, — летчики, радисты, геологи, врачи, селекционеры… Все они честно, самоотверженно работают на своих постах. Но все ли они имеют черты характера, присущие новым людям?

Сидит Юрий Юрьевич в своем любимом кресле и думает:

«Нет, наверное, далеко не все. Ясные глаза и сердце еще омрачаются у кого-то из них жадностью, у других — завистью к успехам друга, у третьих — косностью. А еще кто-то стал бюрократом, а тот, смотри, — негодяем в быту»…

А всех же их знал Юрий Юрьевич еще учениками, они учились у него, он был их классным руководителем.

«Как же это случилось у тебя? — спрашивает себя учитель. — Как же ты, педагог и коммунист, мог не заметить в своих учениках тех пятен, которые искажают прекрасное лицо человека нашего времени? Ведь ты лепил их характеры, ты скульптор детских душ. И ты хорошо знаешь, что именно в детском возрасте легче всего привить лучшие, благороднейшие черты. Что ты можешь сказать на это? „Не у любого, мол, школьника можно заметить эти пятна. Они, знаете, возникают только с течением времени“. Неправда! Ты должен был их заметить! И вывод такой, что ты, Юрий Юрьевич, наверное, не работал до сих пор так, как требует от тебя партия. Не будь слишком скромным, ты — способный педагог. Но отдал ли ты все свои способности тому делу, которое тебе, как коммунисту, поручили партия и государство?»

Нелегко простелить светлую дорожку перед каждым своим воспитанником. А надо, чтобы она развернулась и легла под ноги, как чистый холст.

Когда три года назад Юрий Юрьевич впервые пришел в седьмой класс, он думал: «Молодое вино бродит, часто разрывает меха. Но с годами оно становится мудрее, усмиряется. Сейчас мне будет очень тяжело, надо иметь много терпения, осторожности и любви, чтобы вылепить характер молодого человека. Но придет время — теперешние ученики седьмого класса станут десятиклассниками, перед каждым из них реально встанет последний выпускной экзамен. Вот тогда я с чувством гордости смогу спокойно глянуть на дело своих рук».

И вот бывшие ученики седьмого класса стали десятиклассниками. У каждого из них формируется характер, у каждого есть черты, вдумчиво привитые учителем, школой. И не может, не может Юрий Юрьевич спокойно смотреть на дело рук своих. Как требовательный художник, который с мучением всматривается в очертания своего скульптурного произведения, находя в нем все новые и новые несовершенные детали, так с глубокой тревогой думает классный руководитель о своих воспитанниках.

Все ли он сделал для того, чтобы их дорога, в самом деле, была светлой, преисполненной страстным творчеством, ясными мыслями, горячей борьбой молодого, нарождающегося с плесенью старого, отживающего?

За вечерним окном суматошным роем кружат большие снежинки, попадают в лучистое сияние фонаря, вьются в буйном танце. Учителю видно, как над сквером, в бледно-зеленом небе, едва окрашенном розовой позолотой от затухающего заката, пролетают стаи черных грачей. Все они летят в одном направлении, стая за стаей, галка за галкой, осуществляя свой тайный вечерний облет.

Юрий Юрьевич беспокоится о Лукашевич. Он не знал ее раньше, она пришла в десятый класс среди учебного года, и судьба ученицы глубоко беспокоит учителя. Варя вступила в свое восемнадцатое лето. В таком возрасте легко сделать тяжелую ошибку. Что же он за педагог, за воспитатель, если разрешит девушке так серьезно ошибиться? Что же это за школьный коллектив, что это за школьные товарищи, если они не возьмут свою подругу осторожно за руку и не отведут от беды?

Хотя Жукова ничего не говорила Юрию Юрьевичу, но он знает, что сегодня она обязательно увидится с Лукашевич. Да, сегодня воскресенье, Жукова, определенно, уже была у Лукашевич дома. От этой мысли стало спокойнее на сердце. Учитель поднялся и включил свет. Он верил в Юлю, в ее отзывчивость, тактичность, в ее общительность. В классе, на уроке, учитель всегда наблюдал, как воспринимает его рассказ Жукова. Украдкой он думал: «Живой барометр настроения всего класса».

В двух больших аквариумах, обеспокоенные неожиданным светом, зашевелились сказочные экзотические рыбки и начали тыкаться в стекло. Аквариум — это была, как говорил Юрий Юрьевич, его «слабость». Между темными водорослями, среди миниатюрных гротов юркали стайки зелено-бронзовых меченосцев, важно плыл огненный вуалехвост, суетились нежные пецилии. В другом аквариуме жила пара колюшек, за которыми Юрий Юрьевич наблюдал с особым любопытством.

Учитель начал кормить эту цветистую рыбью мелкоту, осторожно высыпая, в аквариум сухую дафнию из маленького пакетика.

В прихожей прозвучал звонок. Наверно, это вернулась сестра с работы, Юрий Юрьевич отворил дверь. Перед ним стояла Юля Жукова.

В первую минуту учителю показалось, что случилась какая-то беда. «Лукашевич!» — молнией мелькнула мысль. Но, вглядевшись в лицо Юли, он сразу же успокоился.

— Мне очень стыдно, — промолвила Юля, — извините, Юрий Юрьевич, что беспокою вас даже в день вашего отдыха.

Она, наверное, приготовила это первое предложение по дороге.

Учителю хотелось, чтобы Жукова сейчас же рассказала все про Лукашевич, тем не менее он прежде всего пригласил ее раздеться, сам повесил пальто и только тогда, когда ученица села в его любимое кресло, спросил:

— Вы случайно не были у нашей юной невесты?

— Я пришла, чтобы рассказать вам. Возможно, это надо было сделать завтра. Но я не могла ждать завтрашнего дня…

Юля говорила возбужденно, весело. Она, наверное, спешила сюда, раскраснелась, а волнение прибавило ей еще больше румянца.

— Это прекрасно, что вы пришли именно сегодня. Говорите сейчас же: успех?

— Думаю, что да. А вот доказательств у меня нет никаких. Я лишь чувствую, что это — успех, хорошее начало. Варя мне ничего не ответила.

— Она и не могла вам сразу все сказать.

— Ну, конечно. Она его любит, Юрий Юрьевич, своего фотографа. Я знаю, как это бывает, как это…

Она вдруг ужасно смутилась и замолчала.

— И мне известно, что вы знаете, Юля, — улыбнулся учитель. — Вы же оба, хорошие мои, — и вы, и Виктор, — как на ладони. Будьте же мужественной, — пошутил, — смело смотрите фактам в глаза.

— У нас… у меня с ним дружба.

— Да, да, Юля! Большое чувство! Послушайте меня: живите чувствами большими, бойтесь всего мелочного. Как это унижает человеческое достоинство! А вот у того фотографа, думаю, есть некоторый расчет, коммерция. Я никогда его не видел, но представляю напомаженные волосы, аккуратненький пробор, маникюр. За этим, знаете — нуль, пустота.

Юрий Юрьевич вдруг стал серьезнее:

— А все же она как-то должна была отвечать, как-то реагировать?

— Варя? Она заплакала. И так тихо, как ребенок.

— Юля, это и был ответ! Это был настоящий ответ! Почему же вы сразу не сказали мне об этом?

Жукова пожала плечами:

— Она просто заплакала.

— Заплакала, так как восприняла ваши слова. Сомневается. Будет думать. До сердца дошло. А что вы думаете делать дальше? Не думайте, что уже отвоевали Лукашевич. Это только начало. Парикмахер ее так себе, без борьбы, не отдаст.

— Фотограф, Юрий Юрьевич. Я вам еще не сказала… Лукашевич чудесно поет, у нее прекрасный голос.

Учитель развел руками:

— Вот в самом деле — не сказали о важнейшем!

Жукова глянула удивленными глазами:

— Важнейшем?

Тогда учитель тихо, но выразительно промолвил:

— А вы хорошо подумайте, почему я так сказал. Вы поймете.

* * *

На газовой плите что-то ужасно скворчало, шипело, в кухне метались раскрасневшиеся «три грации». Марийка сбивалась с ног. До ужина оставалось каких-то два часа, а еще далеко не все было готово. Хотелось, чтобы к приходу гостей уже был накрыт стол.

Юля томилась над мороженым — оно чему-то очень медленно застывало. Нина проворно резала кружочками колбасу, резала сыр, открывала баночки с сардинами и шпротами, в конце концов, оцарапала в кровь пальцы и пошла к Евгении Григорьевне по йод. Но в этот момент зазвенел звонок в передней, и Нина, срывая на ходу фартук, побежала отворять. За нею вышла и Евгения Григорьевна.

Пришли первые гости — Витя Перегуда и Вова Мороз. Они вежливо приветствовали хозяйку с днем рождения и здесь же вручили ей свои подарки — хрустальную вазочку и небольшой натюрморт в масляных красках: на тарелке яблока и виноградная гроздь.

Картину рисовал сам Вова Мороз. Это был парень с непослушными волосами, с выпуклым лбом и широким носом, будто он расплющил его об оконное стекло. В школе Мороз давно получил славу художника и мечтал на будущий год пойти учиться в художественный институт.

Нина ахнула:

— Вова! Яблоки живые! Просто живые! Чудесный натюрморт, Вовка! Евгения Григорьевна, где вы повесите эту картину? Пошли! Надо на самом видном месте. Возле зеркала, хорошо?

Выскочила из комнаты и Марийка с консервной банкой в руках.

— Чего вы здесь встали? — позвала она. — Мамочка, Нина, приглашай!

Вова и Виктор сняли пальто и, подталкивая друг друга, несмело прошли в гостиную.

После этого звонок звонил уже раз за разом. Пришли две подруги Евгении Григорьевны из института генетики, пришла также ее коллега по работе, с которой она проводила опыты над кустистой пшеницей.

Марийка ждала Юрия Юрьевича. Ждали его и Нина и Юля. У каждой из них было о чем поговорить со своим учителем.

До восьми часов, когда решено было сесть за стол, оставалось десять минут, а учителя еще не было.

— Мам, неужели он не придет? — разочарованно промолвила Марийка. — Может, у него в самом деле какое-то неожиданное заседание или совещание. Ведь он — депутат районного Совета, у него, кроме школы, еще столько общественной работы. Вот предчувствую, что не придет.

Она постояла у окна, посмотрела на улицу и задумчиво пошла в гостиную. Витя рассказывал Юле и Нине, как встретил по дороге Мечика.

«Вы куда?» — спрашивает. «На вечеринку» — говорю. Он аж подскочил: — «На какую вечеринку? К кому? Счастливые! А я не знаю, куда себя приткнуть. Возьмите и меня, ребята!» — «Тебя же, — говорю, — не приглашали». А он: «Ничего, Марийка не выгонит!»

— Вот наглец! — вдруг вспыхнула Нина. — Ну пусть бы, пусть бы пришел! Я бы ему!

— Не знаю, — говорю, — насколько ты там желательный гость, Мечик.

— А он что?

— Вознегодовал ужасно. Считает, что его везде должны принимать с раскрытыми объятиями.

Все любовались картиной Вовы Мороза.

— Это с натуры? — спросила Евгения Григорьевна, — Узнаю боровинку.

Наконец пришел Юрий Юрьевич. Веселой гурьбой выбежали встречать его в прихожую. Учитель принес букет живых цветов.

Юля и Марийка помогли ему снять пальто, он вошел в прихожую, потирая от холода руки, свежий, гладко побритый, с подстриженной бородкой.

— Молодежный слет! — весело воскликнул он. — И все давние знакомые: Вова, Виктор, не говоря уже про наших комсомолок — будущих астрономов, писательниц…

Потом он взял за руку Марийку и, как маленькую, подвел к Евгении Григорьевне.

— Ваша дочь в последнее время делает успехи, которые нас очень радуют, — сказал он. — Да, да, Марийка начинает входить в число отличниц. Поздравляю вас!

Учитель искренне пожал Евгении Григорьевне руку.

Нина, стоящая рядом, почувствовала, что эти слова почему-то укололи ее. В течение вечеринки она несколько раз вспоминала их, убеждая себя, что такой похвале своей подруге она должна только радоваться.

Вскоре с веселой суетой все начали садиться за стол. Юрий Юрьевич сел рядом с Евгенией Григорьевной, возле него — Марийка, дальше — Виктор с Юлей, Нина с Вовой и прочие гости. На столе красовался большой пирог, утыканный веточками расцветшей вишни. Марийка давно их срезала в саду и держала в теплой воде, пока не расцветут.

Зацокали вилки и ножи, все налили вина и выпили за здоровье Евгении Григорьевны. Начался непринужденный, бодрый разговор.

Заговорили о выборе профессии. Эту тему незаметно, будто она возникла сама, поднял Юрий Юрьевич.

— Когда-то, — сказала Жукова, — была самая лучшая, самая благородная профессия — революционер!

— Да неверно, Юля, — возразил Юрий Юрьевич, — и совсем, знаете, это неверно! Почему — была? Это профессия не исчезнувшая, она не может исчезнуть на земле. Она только, так сказать, перешла в другие формы. А грандиозная революционная борьба в нашей стране за обновление земли, за коммунизм? Ведь каждый советский человек в этом понимании — борец, революционер-профессионал. Разве Мичурин — не революционер? А Стаханов?

Нина зааплодировала:

— Правильно, Юрий Юрьевич! Как у Франко чудесно сказано:

«Вічний революціонер — дух, що тіло рве до бою»…

— Согласна, согласна, — сказала Юля. — И как мне… как мне хочется стать настоящей революционеркой!

Последние слова были сказаны с такой детской искренностью, что все засмеялись.

— У моего отца хорошая профессия, — похвалился Виктор. — Сталевар! Двадцать лет работает возле электрической печи. Я часто бываю на заводе. Люблю смотреть, как варят сталь. Очень интересно! Опытный сталевар на глаз определяет температуру печи, по цвету расплавленной массы! А еще интереснее — когда льется ослепительный металл. Никогда не видели? Вагранка наклоняется все ниже, а сталь льется, льется, и вокруг дождь золотых искр! Чудесно! Все-таки наш век — век стали!

— Вижу, что у вас богатые впечатления, — сказал Юрий Юрьевич. — Может, они и определят вашу будущую профессию? Что ж, направляйтесь в металлургический институт. Куда вас зовут «души прекрасные порывы»?

Виктор сбоку глянул на Юлю, словно искал ее поддержки.

— Вы говорите — в институт? Разве это — обязательно?

— Вот и на тебе! — развел Юрий Юрьевич руками. — Твердо убежден, что обязательно.

У Виктора мелькнуло на лице странное выражение. Он хотел что-то сказать, но сдержался. Потом подумал и, снова посматривая на Юлю, промолвил:

— А знаете, Юрий Юрьевич, я еще окончательно не решил. У меня есть по этому поводу свои мысли…

Он покраснел и замолк, смутившись.

— Надо самому себя проверить, — сказала Юля. — Сразу не решишь. Серьезно надо, а не по-детски.

Тихонько она прибавила — так, чтобы услышал только Виктор:

— Хотя ты и есть мой большой ребенок…

Она прикусила язык, но было уже поздно — и как оно выскочило это словцо: «мой»? Хотела же просто сказать — ты большой ребенок…

— Юля, дорогая, повтори, — прошептал Виктор. — Правильно ли я услышал?

— Правильно, кроме слова «мой».

Виктор украдкой нашел под столом Юлину руку и благодарно пожал.

Юле было хорошо, уютно, и вместе с тем мягкая нежная грусть охватила душу. Было ли это тихое очарование первой любви — чистой и душистой, как цвет яблони, неясное ли предчувствие грядущей разлуки? Так изнеможенно и томно раскрываются на молодой яблоне бледно-розовые лепестки навстречу утру, а на дне цветка дрожит слезой хрустальная капля росы…

— Ясное дело, — сказал Юрий Юрьевич, — что профессию надо выбирать с горячим сердцем и светлым умом. Ах, дорогие друзья, у вас есть все возможности для этого. А вот когда я учился… И все же выбрал себе любимую дорогу. Нет у нас плохой профессии, всякая работа — прекрасная, если она согрета любовью.

Юрий Юрьевич рассказал интересные случаи из своей учительской жизни, вспомнил, что первым его учителем был поп — отец Богдан. На уроки он приходил с полными карманами гречки, на которую ставил на колени «нерадивых» учеников.

— А вы стояли, Юрий Юрьевич? — спросила Марийка.

— Пришлось. Я спросил у отца Богдана, на каком языке разговаривали в раю Адам и Ева. Как оказался, батюшка в этом вопросе был досконально осведомлен. «Разговаривали они церковнославянским языком, — сказал он, — а чтобы ты лучше запомнил, становись на колени!» И собственноручно насыпал на пол гречки. Как же она впивается в тело! До сих пор не могу забыть!

У Нины начался оживленный разговор с Вовой Морозом. Она доказывала, что хорошую картину может дополнять точное название и что здесь художнику не обойтись без помощи поэта или писателя. Вова же отстаивал мысль, что никаких названий картинам давать не надо, пусть названия дает сам зритель, пусть картина воздействует своим содержанием.

— А то что же у нас выходит? — говорил Вова. — Мы предупредительно пишем: «Это не корова, а закат солнца». Будто зрители сами не понимают, что перед ними в самом деле закат солнца.

— Подожди, — горячилась Нина, — а что ты скажешь по поводу такого названия картины, как, скажем, «Над вечным покоем»? Не церквушка, а именно «Над вечным покоем!» Название дополняет картину! И надо уметь найти такое название! Не «Грачи вьют гнезда», не «Весна», а «Грачи прилетели»! Не «Старики», а «Все в прошлом», не «Наводнение», а «Большая вода»!

Вове было приятно, что Нина вспомнила эти картины. Он доверительно рассказал ей о своих творческих планах.

— Мне хотелось бы сделать такое полотно, — мечтательно говорил Вова. — Представь себе, Нина: осень, дорога в поле, небольшая рощица, мостик через ручей. Наша родная, дорогая сердцу природа. У дороги, на опушке, стоит девушка с букетом желтых кленовых листьев. В небе журавлиный ключ, летящий на юг, и девушка белым платком машет ему вслед… Я так ярко вижу все это и обязательно напишу такую картину, как только стану взрослым.

Но Нина не улыбнулась на последние слова.

— Я тоже вижу, Вова, — почему-то тихо сказала она. — Вижу твою будущую прекрасную картину… Хочешь знать, какое я дала бы ей название? Хорошее название из песни «У вирий птахи відлітають». Каждый бы вспомнил слова этой песни, и это только подчеркнуло бы патриотическое содержание картины.

Нина подумала и прибавила:

— У меня есть еще хороший сюжет для тебя. Вот послушай. Во-первых — название картины «Приехала!» Одно слово. И все. Приезд знатного человека в колхоз по приглашению. Кто она? Наверно — известная писательница. Только что уехала машина. Людей — толпа, школьники с букетами цветов, женщину торжественно встречают. А она идет — гордая, с осознанием, что ее знают и любят сотни тысяч читателей, что это ради нее собралась такая толпа, для нее эти цветы, для нее играет оркестр…

— Приезд знатного человека в колхоз — это хорошо, — задумчиво произнес Вова. — А вот только мне не совсем нравится эта гордость, осознание, что все — ради нее.

— Почему? Естественное чувство. Талант вознагражден, талант приветствуют…

— Так-то оно так, только все-таки без гордого осознания лучше. Это же наша, советская писательница. Скромность… Я бы сделал совсем иначе.

Вова опомнился, что до сих пор говорил лишь о себе, ему интересно было узнать, чем занимается Нина. Парень знал о ее литературных опытах, он осторожно и деликатно расспрашивал, что нового она написала, что думает писать, и она, чувствуя к нему полное доверие, искренне рассказала о своих успехах и неудачах. Вова внимательно слушал, а потом сказал:

— Я думаю, что рассказ у тебя получится. Ты уже совсем четко видишь героев. Вот у нас, художников («у нас» само сорвалось у Вовы с языка), случается так: пишешь что-нибудь и сам видишь — не играет оно, не горит. Подумаешь — и дашь еще один мазок, еще какую-то черточку, — и вдруг вся картина так и оживет, будто солнце на нее брызнет. Это когда найдешь какую-то живую деталь, только непременно чтобы она была правдивой… Наверное, и в литературном произведении так. Правильно я говорю, Нина?

Вова взлохматил пятерней волосы — он, наверное, взял этот жест у кого-то из художников.

Нина смотрела на парня и думала, что с ним очень интересно разговаривать. Ему, наверное, можно будет и рассказ прочитать, он сумеет дать ценные советы.

После ужина Евгения Григорьевна сыграла на пианино свою любимую «Лунную сонату» Бетховена. Играла она взволнованно, с чувством, откинув назад голову, будто видела в эту минуту, как месяц плыл над садами, над приморским городом, как лунная дорога растопленным золотом текла к горизонту, в море…

Поочередно играли Марийка и Нина. Юля сидела в уголке, слушала. К ней подошел Виктор.

— Так люблю музыку, — сказала она, — а сама не умею играть. Я должна научиться, Витя.

— Зачем? У тебя же есть стенография!

— Не очень остроумная шутка.

— Я уверен, — промолвил Виктор, — что стенографию вообще скоро положат в архив, ликвидируют, как специальность. Ведь у нас есть замечательные магнитофоны.

— Представь себе, мне она отнюдь не мешает!

Юле стало досадно, что Виктор ничего не сказал о музыке и так неуместно перевел разговор на стенографию. А ей хотелось поговорить с ним о произведениях своих любимых композиторов, поспорить. Юля еще была под впечатлением «Лунной сонаты», которая почему-то вызывала у нее всегда одно и то же воспоминание из раннего детства.

Наверное, тогда ей было не больше пяти лет. Она проснулась среди ночи и увидела чье-то бледное лицо, заглядывающее в окно. Ей стало страшно, она крепко закрыла глаза, но и сквозь веки ощущала тихое свечение, словно прикосновенье легоньких пальцев. Страх прошел, и девочка снова увидела лунный лик и золотую дорожку на полу. Как стучало детское сердце, когда девочка встала с кровати и по той лунной дорожке подошла к окну и влезла на подоконник. Бледное, унылое сияние влекло все ее маленькое существо, она простерла вперед ручонки и здесь услышала испуганный крик матери…

Виктор наклонился, заглянул Юле в глаза и тихо, серьезно сказал:

— Извини меня. Я — дурак…

Она быстро взглянула на него, пораженная, что он сразу понял ее настроение. Досада развеялась, как облако, и нежная, теплая радость плеснула в душу. «Какой он чуткий, какой хороший! Дорогой, дорогой!..» Юля еще ни разу не говорила ему таких слов, но их можно было прочитать в ее глазах, и Виктор, наверное, прочитал.

— Юля! — шепнул он или, может, ей только показалось, что шепнул. И не сказал больше ничего, только ласковая грусть затуманила взор. Ему сейчас хотелось молчать и прислушиваться к тому, что звучало в сердце.

Нина выкатилась на середину комнаты, заплескала в ладоши:

— Танцы! Танцы!

Загрохотал стол, стулья сдвинули в угол, Марийка с силой ударила по клавишам, и Нина понеслась с Вовой Морозом, пристукивая каблуками, сияя глазами, раскрасневшаяся и счастливая. За ними во второй паре шел Юрий Юрьевич с Евгенией Григорьевной, и в скором времени уже все гости танцевали краковяк.

Юля с Виктором вступили в танец последними. Они танцевали очень внимательно и сосредоточенно, словно делали какое-то важное дело. Комната исполнилась стуком ног по паркету, смехом, звонкими восклицаниями, музыкой, и в этом радостном гаме и Юля, и Виктор молча переживали свою радость, скрытую от других и потому еще более дорогую каждому из них. «Тебе хорошо со мной?» — спросила Юля глазами, и Виктор ответил ей так же: «Как странно, мы — в веселой толпе, но сейчас мы только вдвоем и большее нет никого».

Тем временем Юрий Юрьевич говорил Евгении Григорьевне:

— Когда я бываю среди нашей молодежи, у меня возникает чувство, будто я еще ничегошеньки не успел сделать для этих юношей и девчат. Как вы думаете — почему так?

— Потому, Юрий Юрьевич, что они невыразимо прекрасны, чисты, вдохновенны. Им хочется отдать не одну, а две жизни, и что бы мы ни сделали для них, все кажется слишком маленьким.

У Евгении Григорьевны тихо закружилась голова, непонятная слабость сковала руки и ноги. Она извинилась и присела в уголок дивана отдохнуть. Но слабость не проходила, и будто невидимая пленка застилала глаза.

Женщина поняла, что это не усталость, а что-то неизвестное подкралось к ней незаметно, вошло в организм и теперь всегда с нею.

Вальс Нина танцевала тоже с Вовой. Когда они сели отдохнуть, Вова спросил:

— А ты знаешь, как надо писать произведения? Существуют же какие-то правила, без них рассказ не выйдет.

Нина возмутилась:

— О каких правилах ты говоришь? Разве они существуют для художественных произведений?

— Конечно! Наверно, что-то есть — как, например, строить сюжет…

— А как ты думаешь: знал какие-то правила автор «Слова о полку Игоревом»?

Она глянула Вове в глаза и виновато улыбнулась:

— А впрочем, Вова, есть такое правило. Ты сам сегодня говорил о нем: нужна правда! Чтобы все было правдиво!

И задумалась.

Было уже поздно, гости начали прощаться. Нине показалось, что вечеринка прошла очень быстро, а как хорошо было бы остаться еще на часик-другой. Но снова вспомнилось, как Юрий Юрьевич похвалил Марийку, и неизвестно почему появилось такое ощущение, будто этим он принизил ее, Нину, которая до сих пор была первой отличницей в классе.

Она не могла удержаться и, прощаясь, сказала подруге:

— Тебя, Марийка, Юрий Юрьевич уже хвалит и на семейных вечеринках. Золотая медаль тебе обеспечена!

И что-то такое было и в глазах, и в голосе Нины, что Марийка ничего не ответила и только удивленно подняла брови.

* * *

Ночью Евгения Григорьевна проснулась. Ледяные мурашки бегали у нее по спине. Что это? Снова лихорадка? Нет, уже не раз исследовали кровь, малярии не выявлено. Какой-то другой тайный недуг вошел в ее плоть.

Ей очень захотелось, чтобы скорее настало лето, чтобы снова почувствовать шелест усатых колосьев, вдыхать на полные груды душистый аромат цветения хлебов. Захотелось склониться с пинцетом над колоском, ощутить, как он щекочет ладонь… На миг увидела себя в белом халате среди высокой пшеницы, почувствовала, как поет над головой жаворонок…

И вдруг от фантастической мысли сжалось сердце: почувствую ли снова, увижу ли?

Почему, почему появилась такая мысль?

Подняла голову, услышала сонное, спокойное дыхание Марийки…

14

Юрий Юрьевич пришел на партбюро сразу после урока. По тому как он дернул стулом, как сел и сразу же встал, подошел к двери и потянул за ручку (хотя дверь была и так плотно прикрыта), все поняли, что секретарь парторганизации чем-то взволнован.

Надежда Филипповна осторожно спросила:

— Начнем, Юрий Юрьевич?

Он обернулся, глянул:

— Ах, да, да. Извините. Все пришли? Давайте начинать.

И вдруг сказал:

— У меня в классе неприятность, товарищи… Комсомолка, знаете…

Случай, который встревожил Юрия Юрьевича и привел в негодование комсомольцев, произошел с Лидой Шепель.

Лиде было поручено отправить комсомольской организации подшефного колхоза собранную классом библиотечку. Десятиклассники с большой любовью занимались этим: подбирали книги, покупали в книжных магазинах, приносили из собственных библиотек.

Шепель должна была по телефону связаться с колхозом, договориться с комсомольцами, чтобы оттуда прислали машину по книги, или отправить библиотечку по почте.

Но выяснилось, что книги уже больше недели спокойно лежат у Шепель дома.

Виктор Перегуда нашел Лиду на большой перемене в буфете. Она пила чай. Виктор подсел за ее столик.

— Мне не хотелось бы портить тебе аппетит, — сказал он, — но должен спросить: почему ты до сих пор не отправила книги в колхоз?

Шепель измерила его взглядом с головы до ног и, спокойно жуя бутерброд, ответила:

— Мне было некогда этим заниматься.

— Некогда? А ты знаешь, что комсомольцы открывают в колхозе свой молодежный клуб, они ждут эти книги!

Шепель пожала плечами:

— Что у них за странный пароксизм книголюбства!

— Да ты кто? — возмутился Виктор. — Комсомолка ты или кто?

— Я?

Лида встала, хладнокровно отодвинула пустой стакан, смела крошки из скатерти на блюдце и заявила:

— Я… Мне было некогда!

Вот об этом случае и рассказал Юрий Юрьевич на заседании партбюро. Он не мог молчать. Он должен был услышать совет от товарищей-коммунистов. Учитель ощущал мучительную тревогу за судьбу ученицы, которая скоро в последний раз переступит школьный порог.

Знал, что услышит не только совет. Наверное, на заседании прозвучат справедливые слова критики в его адрес, как коммуниста, классного руководителя, у которого в классе есть такая комсомолка. Он считал бы себя виноватым больше всего, если бы и Лиду Шепель, и Мечика Гайдая школа «выпустила» жизнь такими, какими они являются сейчас. Нет, это было бы жестокое поражение в жизни самого Юрия Юрьевича, и он не мог этого допустить даже в мыслях.

Юрий Юрьевич не ошибся. Говорили на заседании не только про Шепель, но и про Варю Лукашевич, про Гайдая. И наверное, больше всего — о нем, классном руководителе. В самом деле, подвергали его строгой критике.

И от того что все члены бюро так близко приняли к сердцу поступок Лидии Шепель, и даже от того, что остро подвергали критике его, секретаря парторганизации, Юрий Юрьевич почувствовал, как отступила тревога и к нему снова возвратилась спокойная уверенность. Он еще раз убедился, что судьба каждого ученика волнует не только его, но и весь учительский коллектив.

Кажется, ничего нового не было в постановлении бюро: комсомольцы десятого класса должны на открытом собрании обсудить поступок Шепель. Но за этим постановлением Юрий Юрьевич видел значительно больше. Он понимал: комсомольское собрание надо направить так, чтобы на нем шла речь не только об отдельном поступке, а в целом о поведении Лидии Шепель, о ее характере, ее жизни. Это должен быть страстный товарищеский разговор с девушкой. А получится ли он таким, будет зависеть от того, как этот разговор организовать. И отсюда вытекало, что прежде всего ему, Юрию Юрьевичу, надо немедленно помочь комсомольцам как следует подготовиться к собранию.

Тем не менее опытный учитель ощущал — он не все сказал про Шепель. Ему хотелось доверить товарищам то, что он передумал, когда собирался на это заседание партбюро, хотелось получить их одобрение.

— Я думаю, этого недостаточно — осудить поступок девушки, — сказал он. — Вместе с тем мы должны взять ученицу на поруки. Как именно? Я размышлял над этим. Надо попробовать старое средство — поручить ей какое-то серьезное, именно серьезное дело, чтобы девушка почувствовала ответственность перед классом. Пусть узнает, что жила «воблой», но это — в прошлом, а сейчас она нужна, очень нужна коллективу…

Эти последние слова, видимо, очень понравились учителю рисования Якову Тихоновичу. Еще не дослушав до конца, он одобрительно закивал головой и сделал вид, что аплодирует. После заседания он сразу же подошел к Юрию Юрьевичу:

— Разрешите крепко-крепко пожать вашу руку!

— Вот уж не знаю, за что такое проявление доброжелательности…

— За одно ваше предложение. Вы сказали, что ученицу надо взять на поруки, поддержать ее. Вот за это, Юрий Юрьевич. Осудить — это легко, а помочь — значительно труднее. А может, мы ошиблись? Может, и собрания не надо? Просто отчитать бы — да и хватит. Неужели не помогло бы?

— Нет, наверное, не помогло бы!

Юрий Юрьевич внимательно глянул на Якова Тихоновича и прибавил:

— Хотелось бы посмотреть, как вы рисуете. Знаете, сам процесс, когда вы водите рукой. Так и кажется, что — нежно-нежно, и все розовой краской. А вы попробуйте резкими линиями, такими, знаете, мужественными, уверенными…

* * *

Юля Жукова обдумывала, как провести завтрашнее собрание. Она никогда не перегружала повестки дня и посоветовала Виктору поставить завтра тоже не большее двух вопросов.

Вопросы были серьезные, и первый из них — о Лиде Шепель.

В сущности говоря, про Шепель давно уже следовало бы серьезно поговорить на собрании, а то и на комитете. Тем не менее казалось, что до сих пор Лида не подавала для такого разговора конкретного повода.

Правда, одноклассникам бросалось в глаза, что Шепель жила каким-то странным, узким кругом интересов. Недаром ее украдкой, за глаза, называли «воблой», а в стенгазете не раз появлялись на нее язвительные карикатуры.

За последнее время у Шепель появилась двойка по украинской литературе. И даже больше чем сама двойка, класс беспокоили обстоятельства, в силу которых она ее получила. А история с книгами для комсомольцев подшефного колхоза возмутила всех, к ней причастных.

Юля старается припомнить, какой была Шепель в прошлом году. Воображение рисует тонкую высокую девушку в очках. Когда, бывало, кто-то попросит у нее перочинный нож или карандаш, она сначала скажет: «Если ты ученица, то должна иметь свои письменные принадлежности», но то, что просят, все-таки даст. Правда, это — огрызок, маленький остаток, его и держала Лида предусмотрительно на тот случай, если кто-то попросит. Не давать же, мол, карандаш, которым пользуешься сама!

Но и дав карандаш или нож, Шепель потом трижды подойдет к товарищу:

— Ну что, нужен тебе еще карандаш? Гляди же, не посей!

Когда-то она потеряла новое перо и облазила на коленях весь пол в классе, пока нашла его.

Подруги говорили ей:

— Ты — скупая, как Плюшкин!

— Я не скупая, а просто аккуратная и бережливая, — отвечала Шепель. — Плюшкин собирал ржавые гвозди на дороге, а я этого не делаю.

Она это говорила вполне серьезно, не замечая в своих словах злой иронии по собственному адресу.

А впрочем, подруг у Лиды не было по той причине, что никого не увлекала перспектива дружбы с нею.

Никто не видел Шепель ни на лыжах, ни на коньках. Когда в девятом классе все увлекались волейболом, Лида единственная не вошла в волейбольную команду. Если в ее присутствии заходил спор или просто разговор о какой-то книге, Шепель спрашивала:

— А на уроках мы будем ее проходить?

Юля припомнила, как однажды (это было в девятом классе) Юрий Юрьевич сказал на заседании комитета комсомола:

— Обратите внимание на Шепель. Лечите ее.

А что же они, комсомольцы, вылечили ли свою одноклассницу?

Жуковой горько и больно думать об этом.

Как сегодня сказал ей Юрий Юрьевич: «Это же дело вашего комсомольского сердца». Вроде и обычные слова, а сказал их так хорошо, проникновенно…

После уроков он помог Виктору Перегуде и Жуковой наметить «главную линию» завтрашнего собрания. Юрий Юрьевич так и высказался: «главную линию». Они долго сидели втроем и разговаривали про Шепель, про ее характер и о том, какое бы дать ей общественное поручение. Оно должно быть таким, чтобы подняло Лиду в собственных глазах и вместе с тем заинтересовало ее. Не может же такого быть, чтобы ее ничто не интересовало!

— И знаете, чтобы не суд, не допрос, — говорил Юрий Юрьевич, — а побольше сердца… А то бывают у нас, к сожалению, казенные собрания… Для Шепель нужно сказать гневные, страстные слова, чтобы поняла, что это — гнев ее товарищей, а не казенная проработка…

Жукова ощущала — и в голосе, и в словах классного руководителя было столько глубокой обеспокоенности и заботы о Шепель, о ее будущем! И ученица невольно подумала, что Юрий Юрьевич не только классный руководитель и учитель, — нет, он прежде всего — коммунист, и не только он, а вся партийная организация школы учит ее, Юлю Жукову, как указать Лиде Шепель правильную дорогу.

«По-настоящему ли мы, комсомольцы, помогаем коммунистам? Живет ли в нас эта радостная гордость, что ты — комсомолец?» — спрашивала себя Жукова.

Да, живет. Она — в сердце, в мыслях, в делах, в мечтах…

Вспомнилась вечеринка у Марийки Полищук. «Как мне хочется стать настоящей революционеркой!» — звучат в памяти Жуковой ее собственные слова, и она краснеет так, что ощущает, как занялись уши. «Как далеко тебе до борца, если ты до сих пор не сумела перевоспитать одноклассницу, с которой находишься в одной организации — Ленинском Коммунистическом Союзе Молодежи!»

В Юлином характере была черта — преувеличивать стократ свои ошибки или неудачи и преуменьшать успехи в работе. Так вот и теперь история с Шепель затмила перед Юлей большую работу, которую проводили комсомольцы в школе. Девушке казалось, что сделано недопустимо мало, и в этом прежде всего ее вина, секретаря комитета комсомола.

Было уже за полночь. За окнами дома стихала говорливая днем улица. Только изредка проходили трамваи и скрежетали на повороте. Мать и брат-школьник давно спали, отца не было: он работал в ночную смену.

Юля очень любила ночные часы, когда прекращается дневная суета и в тишине, при успокаивающем свете настольной лампы, так хорошо думается, и приходят такие сладкие мечты…

Недавно ее избрали членом бюро райкома комсомола. Это очень взволновало Юлю и обрадовало. Она выросла в собственных глазах. Это была и высокая честь, и доверие, и новые ответственные обязанности.

Уютно. Хорошо помечтать в такое позднее время.

Но сегодня Юле не до мечтаний. Надо обдумать, что она завтра скажет Шепель на собрании.

Отец Лиды Шепель в молодости работал извозчиком. Собирая копейку к копейке, гривенник к гривеннику, живя на одном квасе и хлебе, он скопил деньжат и открыл собственную биржу.

Сначала у него работало полдесятка извозчиков, и дела, по всей видимости, быстро пошли вверх, а через три года Сидор Маркович Шепель был в состоянии уже выстроить себе дом. Одну половину сдавал внаем, во второй жил с семьей.

Савраска, на котором Сидор Шепель начинал свою карьеру, благополучно состарилась, нижняя губа у нее отвисла и болталась, как оторванная подошва, но лошаденка пользовалась у своего хозяина неизменным почетом. Ее освободили от трудной работы, она исправно получала корм вплоть до самой своей смерти. Было даже у старого Шепеля намерение сделать из ее кожи чучело в благодарность за верную службу, но жадность победила, и кожа пошла на сапоги.

После революции Сидор Маркович служил швейцаром в отеле. Старик был крутого нрава, в дугу гнул жену, и в доме было заведено незыблемое правило: утром и вечером дочь должна была целовать отцу руку.

Любил старик рассказывать дочери, как он «выбился в люди», а «был же Ванько», которого безнаказанно можно было бить по шее и толкать в спину.

— А все сделала мать-копеечка, — резюмировал отец. — Учись, Лида, уважать копейку, она тебе — первый друг в жизни.

Старик любил искать «лучшие места». С одного города он переезжал в другой, и Лида должна была посреди учебного года оставлять свой класс и в новом городе идти в другую школу.

— Подружек не заводи, Лидка, — поучал отец. — Подружка, она такая: дай ей списать, в кино поведи, одолжи рублик на завтрак. Держись подальше от них. Да и кино ни к чему. Ты все — в книжку, в науку, чтобы в люди выйти скорее, чтобы жалование кругленькое, и еще приработок где-то на стороне. Вот тогда тебе и кино и розкино! А сейчас помни, что отец твой — швейцар, а мать — курьерша. В люди скорее пнись!

Старый Шепель умер, когда Лида была в девятом классе. Теперь она жила вдвоем с матерью.

И не только о Лиде должна была подумать Жукова. Она решила, что на собрании обязательно должна присутствовать и Варя Лукашевич. Хотя Варя и не комсомолка, но хотелось, чтобы она поняла, как беспокоится о ее судьбе вся школа.

Да и не только надо было поговорить с нею, но и привлечь к общественной работе, поручить девушке какое-то дело.

Вот тогда и поймет Юля, почему Юрий Юрьевич считал, что новость о хорошем голосе, которым обладает Лукашевич, — важнейшая.

Жукова успокоилась лишь после того, как продумала ход завтрашнего собрания. Конечно, она знала по собственному опыту, что здесь не составишь определенного плана, в ходе собрания всегда случаются какие-то изменения, но она, как секретарь комитета комсомола, должна была твердо помнить цель собрания.

Подумала о Викторе: «Он сейчас, наверное, тоже сидит и обдумывает то же, что и я!» Специально условилась с ним, что каждый из них продумает в отдельности, как провести собрание, а завтра обсудят это вдвоем. И еще решила — завтра обязательно предложит всем членам комитета присутствовать на собрании.

На следующий день Жукова позвала Лукашевич в комсомольскую комнату, закрылась с нею, обняла за плечи.

— Рассказывай, Варя!

И Варя рассказала, как она заявила своему Жоржу, что решила не бросать школы.

— Я ему так и сказала, — говорила Варя, опустив глаза на землю. — Зачем я, говорю, буду портить свое обучение? Пусть я хоть среднее образование получу. А то — ни то ни се.

— А он что?

— Рассердился только так! «Я, говорит, не буду ждать». А я ему снова свое. Ну, мы и поссорились. Он тогда развернулся и ушел. «Оставайся, говорит, в школе, я другую найду…» У меня сердце сжалось, я позвала его назад. «Подумай, говорит, а послезавтра встретимся, приходи прямо ко мне в фотографию…»

Юля укоризненно глянула на девушку.

— Варя, Варя, где же твоя гордость? Если ему так легко променять тебя на другую, чего же стоит его любовь? Неужели ты пойдешь к нему после этого?

Варя задумалась, затем тихо ответила;

— Даже сама не знаю…

— Ну, что же. Силком мы тебя не держим. Подумай. Мы можем только дать тебе искренний совет.

— Кто это — вы?

— Мы — вся школа, учителя, комсомольская организация. У каждого болит сердце за тебя. А сегодня я очень тебя прошу прийти на комсомольское собрание нашего класса.

Варя насторожилась, и Жукова поспешила ее успокоить:

— Ты ничего не думай, не волнуйся. Никто и слова не скажет… о твоих отношениях с Жоржем. Я только хочу, чтобы ты помогла нам в одном деле. Ты очень нужна всем нам. Нет, сейчас ничего не скажу. Приходи, Варя, обязательно!

Юля разволновалась, увидев, что на собрание пришли Юрий Юрьевич и директор школы. Жукова не знала, что он придет, да еще с Татьяной Максимовной.

Шепель села в уголке с независимым, как ей казалось, видом. Пришли и члены комитета комсомола, среди них Марийка Полищук и Виктор Перегуда. Несмело отворила дверь Лукашевич.

— Заходи, Варя! — пригласила Юля.

Варя зашла и села на краешек стула рядом с Лидой. Немного опоздала Нина Коробейник, она вкатилась в комнату, запыхавшись.

Первым в повестке дня стоял вопрос о Шепель. Информировал Виктор. Он рассказал о том, что Шепель не выполнила порученное ей важное комсомольское задание.

— Ты знала, — спросила Марийка, — что книги надо было отправить своевременно, к открытию клуба?

— Что, это имеет значение? Удивляюсь! — промолвила Шепель.

— Ты, во-первых, встань, — заметила Жукова, — а во-вторых — это имеет большое значение.

Шепель встала.

— Ну, знала, — буркнула она.

— Почему же ты не выполнила поручение? — снова спросила Марийка.

Лидины глаза скрывались за стеклом очков, но видно стало, как они забегали на все стороны. До сих пор Шепель была уверенна, что это собрание не будет иметь для нее неприятных последствий. Разве не бывает, что комсомольцы не выполняют то ли иное поручение?

Тем не менее присутствие классного руководителя и директора школы встревожило Лиду. Они, наверное, считали этот вопрос очень серьезным. Вместе с тем у девушки мелькнула мысль, что она сможет найти у них оправдание своего поступка. Поэтому ответила она твердо, с убеждением, что правда на ее стороне.

— Отправить книжки я хотела чуть позже. Задержка произошла из-за того, что я была очень занята. Ведь мы все время кричим, что комсомольцы должны подавать пример в учебе. Я все дни не вставала из-за стола — готовила уроки и повторяла пройденное.

— А комсомольцы подшефного колхоза пусть подождут обещанные книги! — прибавил Виктор. — Только надо говорить честно: это не такое сложное поручение, которое сказалось бы на твоей учебе!

— Прошу слова, — сказала Марийка. — Мы давно знаем Шепель, знаем, что у нее мышление какое-то не такое, как у всех нас. Слишком много у нее сухого, холодного расчета. Вот, например, в школе была лекция об истории театра. Шепель не пошла ее слушать, так как, мол, историю театра мы не проходим в классе. Если не проходим, то тем более, по моему мнению, надо было послушать такую лекцию. И я здесь хочу спросить тебя, Лида, кто дал тебе право ограничивать круг своих интересов? Какое право имеешь ты, комсомолка, выпускница, не интересоваться политикой, музыкой, театром, литературой, туризмом, спортом? Ты однажды заявила, что спорт тебя не будет кормить хлебом. Разве может так ставить вопрос советская девушка?

— Когда демонстрировался «Мусоргский», — говорила дальше Марийка, — ты не пошла на этот фильм. Пусть так, возможно, что и другие не видели его. Но что ты сказала, Лида? Ты сказала, что Мусоргский не ответит за тебя по химии или физике — забыла уже, о каком именно предмете ты говорила. Вот в этих словах вся ты, Шепель! Ты — ограниченная, а думаешь, что все знаешь, ибо самовлюбленная. От тебя часто можно услышать такие слова: «Ну, что ты со мной споришь?» Я, мол, такой авторитет, что незачем со мной спорить. Запомни, Лида: никаким авторитетом ты в классе не пользуешься!

Потом слово взяла Нина Коробейник.

— Я хочу, — сказала она, — высказать свою мысль и всего десятого класса: не комсомольские у тебя, Лида, поступки! Давай искренне, по-товарищески поговорим о твоих успехах в учебе. До сих пор у тебя не было двоек. А за последнее время уже завелась и двойка! Вспомни, как ты ее получила? Ты рассчитывала, что тебя Надежда Филипповна не вызовет, и не выучила урока. Да еще и призналась в этом, когда Надежда Филипповна спрашивала! Интересный случай, товарищи, правда? Он ярко показывает, что учишься ты, Шепель, не ради того, чтобы знать, а ради пятерок! Для пятерок ты учишься! Ты их составляешь, как монетки: одна пятерка, вторая. Так я себе представляю…

Шепель не знала куда девать глаза. Она то краснела, то бледнела, то срывала с носа очки и без нужды вытирала стекла платочком. То, что ей говорили сегодня, говорили с такой страстностью и еще в присутствия директора школы и классного руководителя, было куда доходчивее и карикатур, и обидного прозвище «вобла» (она знала, что ее так зовут в классе).

Но вот начал говорить Юрий Юрьевич, его слова Шепель слушала напряженно. В ее подсознании оставалась кроха надежды, что учитель как-то отметит ее настойчивость в учебе и хоть немного поддержит.

— Я скажу очень коротко, — промолвил Юрий Юрьевич. — Шепель надо крепко задуматься над своей позицией, над всей своей жизнью. Мы все, вся школа, отвечаем за нее перед народом, перед советской общественностью. И советская общественность будет иметь право спросить нас: «А как вы помогали Шепель стать человеком нашей эпохи, борцом за коммунизм?»

Лида заплакала. Никто не знал, что она не раз с болью переживала отрицательное, настороженное, а то и просто враждебное отношение к себе одноклассников. Она объясняла это тем, что не умеет находить себе подруг, что не может быть веселой и остроумной в обществе. Но в последнее время начала понимать, что это не так, что этому существуют значительно более глубокие причины. На сегодняшнем собрании была словно поставлена точка над «i». Ей надо преодолеть себя, изменить свой характер, отскрести ил, который налип на нее.

Прикладывая платочек к глазам, Лида слушала, что говорила Юля Жукова:

— Мы не знаем, почему ты плачешь, Лида. Слезы бывают разные. Мы хотим верить, что это хорошие слезы, которые смывают накипь с сердца. Неужели ты не замечала до сих пор, что тебя не любят в классе? Ты задумывалась над этим? Это же страшно, когда тебя не любят, когда ты одинока! Ты хочешь стать инженером, строить машины. Но скажи, что же из тебя за инженер получится, если ты односторонняя, у тебя куриный кругозор — от забора к забору! Советский инженер — это человек с очень широким мировоззрением, он должен знать не только то, что «проходит» в школе или в институте…

Случился тот взрыв, который предусматривал Юрий Юрьевич. Классный руководитель не жалел, что собрание приобрело такой бурный характер и что давно назревший серьезный разговор с Шепель получился таким острым. Он был убежден, что в этом случае именно так и надо разговаривать. Но вместе с тем нужно было сказать ученице еще какое-то слово, которое бы поддержало ее, дало ей самой надежду на то, что она, если хочет, может стать другой. Юрий Юрьевич решил, что обязательно еще поговорит с Лидой сегодня же после собрания.

Когда в конце концов дали слово Шепель, она уже не плакала. Она подошла к столу вся собранная, сосредоточенная, как человек, который решил что-то важное.

— Я навсегда запомню этот день, — тихо сказала она, — запомню все, что вы здесь говорили мне. Для меня очень важно, что я поверила в вашу искренность. Спасибо за жесткие, но справедливые слова. Я не скажу сейчас, что вдруг изменюсь и стану другой. Это была бы неправда.

Она сняла очки, поискала платочек, не нашла, снова надела очки и закончила:

— Да, неправда, так как мне много еще надо передумать… И нельзя вдруг измениться. Но я хочу… хочу, чтобы у меня были искренние подруги, чтобы…

Не досказав, Лида наклонила голову и пошла на свое место.

— Все ясно, — сказала Юля. — Мне кажется, что тебе непременно надо включиться в нашу комсомольскую работу. Мы еще поговорим с тобой об этом.

Варя Лукашевич слушала сначала невнимательно. Она, никогда раньше не бывавшая на комсомольских собраниях, чувствовала себя неловко и уже начала досадовать: «Ну зачем я пришла сюда?» Но незаметно ее заинтересовало то, что говорили одноклассники. Понемногу и саму ее начали волновать их жаркие выступления. Она смотрела на Шепель и думала: «Как в самом деле можно быть такой? Так, гляди, и засохнешь, как сухарь». А когда Лида заплакала, у Вари тоже подступили слезы, и она еле удержалась, чтобы не заплакать вместе с нею.

Потом она стала думать, зачем Юля пригласила ее сюда. Чем она может помочь?

К Юле Варя чувствовала теперь и уважение, и большую симпатию. Она поверила, что Жукова пылко и искренне желает ей добра.

— Второй вопрос повестки дня, — объявила Жукова, — организация вечера «Комсомол и песня». Этот вечер мы хотим устроить после предвыборного собрания. Многие из нас будут голосовать впервые в своей жизни. Ну, культмассовый сектор, — улыбаясь, кивнула она Марийке, — докладывай.

— Как мы представляем этот вечер? — выступила Марийка. — Мы споем песни, которые на грозных этапах своей жизни пел комсомол. Вот вам гражданская война — ну, здесь и о коннице Буденного, и другие песни. Далее — пятилетки, потом — Великая Отечественная война. В каждый период комсомольцы пели свои песни.

Лукашевич вдруг увидела, что Юля улыбается и кивает ей головой: слушай, мол, слушай, это тебя касается. И когда Марийка закончила, Жукова предложила:

— Предлагаю поручить организовать и провести такой вечер Марии Полищук, Виктору Перегуде и Варе Лукашевич.

Варя вспыхнула, хотела сказать, что она этого не сумеет, но, встретившись с улыбающимися глазами Юли, ничего не сказала.

После собрания к ней подошел Виктор.

— С чего же мы начнем, Варя? Вот что. Давай сначала составим список песен.

— Да я и не знаю, что пели комсомольцы.

— А мы у старших спросим и посоветуемся с руководителем хорового кружка. Ты, Варя, обязательно приходи в наш хор, будешь на вечере петь соло. Юля всем рассказала, как ты поешь, теперь каждому хочется послушать тебя. Может, пойдешь учиться в консерваторию, станешь известной певицей.

— Ну, уж и консерватория… Туда таланты идут.

— Жаль, не слышал, как ты поешь. Я бы тебе сказал… Я, Варя, очень умею таланты открывать. На олимпиаде, например, так у меня без ошибки: это — настоящий талант, это — голая техника. Вот у нас в школе я лишь глянул на рисунки Вовы Мороза и первый ему сказал: у тебя, брат, талантище! Только талант — знаешь, такая вещь, как ценный камешек: огранки требует.

Варю почему-то очень встревожил этот разговор. Было у нее такое предчувствие, что что-то должно было измениться в ее жизни. И сердце ждало этих перемен, и боялось их…

С иным чувством вышла из школы в тот вечер Лида Шепель. Ей было и больно, и стыдно, словно стали известны все ее самые темные мысли, с которыми она долго таилась. И вместе с тем появилась какая-то чрезвычайная легкость, как после долгожданного разговора, который, в конце концов, состоялся. Хотелось побыть одной и разобраться в том, что произошло. А произошло что-то очень важное, словно посчастливилось снять из плеч тяжелое бремя.

На дворе шел снег — влажный, крупный, засыпал тротуары, киоски, залеплял витрины. Он словно приглушал все звуки — и смех молодых, и автомобильные сирены, и скрежетание трамвайного тормоза.

Шепель шла медленно, ей казалось, что снег, падая, чуть слышно шелестит над ухом. По какой-то неуловимой ассоциации она неожиданно увидела себя восьмилетней девочкой. В скверах распустились дерев, на лавочках сидели няньки с детьми. Мать разрешила ей впервые после зимы выйти на улицу без надоедливого тяжелого пальто. Разве можно с чем-то сравнить эту радость?

Чувствуя себя мотыльком, маленькая Лида бегала по скверу, зажав в кулаке серебряные монетки — на конфетки. И вдруг перед нею, словно из-под земли, вырос мальчуган в дырявом пиджачке и в картузе с пятиконечной звездой. Он держал в ладонях голопузого, желторотого галчонка.

Обмен ценностями состоялся без промедления. Лида отдала мальчику все монетки, а замечательный галчонок перешел в ее руки.

Не помня себя от радости, девочка прибежала домой, устроила птенца в пустой коробке, укрыла его тряпкой. Птенец был ужасно забавный — в редком пухе, теплый и живой, и на каждый шорох разевал большой клюв.

До вечера занималась им Лида, а вечером пришел отец, увидел птенца и рассердился.

— Зачем он? Какая от него польза? Ну-ка, выбрось сейчас же эту гадость!

Он схватил галчонка двумя пальцами и выбросил в открытую форточку.

Обливаясь слезами, Лида нашла его за окном. Он был еще теплым, но уже не дышал. Девочка стояла на коленях, на ладони у нее лежал мертвый птенец. Скоро из него ушло последнее тепло, он скукожился, посинел; Лида с отвращением бросила его, вытерла об фартучек руки и пожалела о серебряных монетках. «И в самом деле, никакой пользы от него!» — подумала она о птенце.

И теперь, при упоминании об этом случае, Шепель стало жалко ту маленькую девочку. Как странно, что ее никогда уже не будет! Вместо девочки идет она, Лида Шепель, ученица десятого класса, идет мимо длинного сквера, такого похожего на тот сквер, где когда-то она встретила мальчугана с галчонком, и снег падает, падает, падает на развесистые липы…

Кто-то догнал Лиду, она почувствовала рядом шаги.

— Вы, Юрий Юрьевич?

— Какой тихий, хороший снегопад! — сказал учитель.

Он помолчал, прокашлялся и промолвил:

— Мне, Лида, понравилось, как вы сегодня сказали. Признаюсь, даже не ждал от вас таких искренних и мужественных слов. Я верю, что это не только слова. Правда же? Ну, вот. Я не ошибся в вас.

Учитель прошел с нею до угла улицы и остановился.

— Извините, мне налево. Дайте вашу руку. До свидания, Лида! Желаю вам успехов.

Он ушел, а Шепель стояла, как окаменевшая. Ее поразило, что Юрий Юрьевич пожал ей руку после всего, что говорилось на собрании. Итак, ему не было противно заговорить с нею, ему даже понравилось ее выступление. И это после всего, после всего, когда ее так беспощадно критиковали, когда всем стало ясно, какая она есть, как ее никто не любит в классе… Никто не любит!..

Лида медленно пошла через сквер. Шла и ничего не видела перед собой, снег набивался в калоши. В дальнем уголке остановилась. Пушистым одеялом застелило одинокую скамейку. Лида наклонилась, смела перчаткой снег с края лавки и села.

Вдали гремело радио. Забренчали струны бандуры, сильный мужской голос взлетел вверх, его подхватили другие голоса, понеслась песня.

В это позднее время в сквере было пусто. Лида Шепель сидела сама со своими мыслями. Ей надо было подумать о чем-то очень важном, но оно отплывало куда-то в туман. У нее появилось странное чувство раздвоенности, будто настоящая, живая Лида следит за другой, эфемерной Лидой, которая почему-то поздним вечером сидит под снегопадом на одинокой скамейке в дальнем уголке сквера.

Шепель оглянулась и хотела встать, но всем ее существом овладел такой беззаботный покой и уют, что не хотелось делать никаких движений. После напряжения, после буйного полета мыслей этот покой казался девушке отрадным и желанным. Только одна мысль билась в сознании трудным крылом: «Сумею ли я? Смогу ли сделать из себя другую Лиду Шепель?»

А снег падал, падал, падал…

* * *

Виктор провел Юлю до дома, где она жила.

Уже прощаясь, она вдруг припомнила:

— Слушай, Витя, я давно хотела тебя спросить. Помнишь, на вечеринке у Марийки мы разговаривали о выборе профессии. Ты рассказывал о заводе, о стали…

— Ну? — настороженно отозвался Виктор. — Рассказывал…

— Ты почему-то тогда не высказался до конца, чего-то не договорил. Так мне по крайней мере показалось. Ты еще сказал, что у тебя есть какая-то своя мысль. Помнишь — об институте.

Юлина рука лежала на широкой ладони Виктора, и девушка ощутила, как пригнулась эта ладонь.

— Юля, — ответил, волнуясь, Виктор. — Давай договоримся: не спрашивай меня никогда о моей будущей профессии, об институте… Хорошо? У меня есть причины… Понимаешь, я сейчас не хочу тебе всего говорить, так как мне еще и самому не все ясно. Но потом я сам тебе все расскажу.

Юля пожала плечами:

— Как хочешь. Хотя это и обидно — ты прячешься от меня с какими-то мыслями. Дружба — так дружба! Не понимаю, какие там у тебя причины. А мне досадно…

— Юля, слово даю, что ничего от тебя не скрываю. Но сейчас не могу сказать. Зачем тебя беспокоить, если я еще и сам не знаю.

— Беспокоить? Что-то серьезное?

— В том-то и дело, что, может — не совсем серьезное. Со временем я сам расскажу.

— Ну, хорошо, — вздохнула Юля. — Я тебе верю…

15

Немало вечеров просидела Нина Коробейник, работая над своим рассказом. После рекомендаций Юрия Юрьевича она переделала его: действие теперь происходило в пятом классе. Но оказалось, что в рассказе нельзя механически менять героев. Ведь школьники пятого класса были совсем другими, чем десятиклассники. Они и разговаривали иначе, их мышление и ученические поступки были ни в чем не похожи на мысли и мечты десятиклассников.

Так вот, пришлось образы школьников переписывать с самого начала.

Нина теперь с радостью ходила к своим пионерам. Перед нею были живые герои будущего произведения. Ей казалось, что надо было только описать какого-либо пятиклассника, хотя бы и Николая Сухопару, и нужный образ готов.

Она так и сделала, добросовестно зафиксировав все поведение Николая.

Было уже далеко за полночь, когда Нина закончила рассказа. Утром она перечитала его и пришла в ужас: никакого Николая Сухопары в рассказе не было. Вместо живого, шаловливого мальчугана по страницам рукописи гулял какой-то школьник, сделанный из фанеры — без мыслей и ощущений, с кляксою вместо сердца.

Нина не верила собственным глазам. Неужели это она написала вчера эти страницы?

Это был страшный удар. Девушка положила себе на голову подушку и долго плакала злыми слезами. «Бездарь! Какое ты имеешь право отнимать у самой себя время на писание никому не нужный ерунды?»

Может, она ошибается, может, она слишком требовательна к себе или не понимает, что плохо и что хорошо?

Дать тетрадь Юрию Юрьевичу? Ни за что! Пусть уж она зря тратит свое собственное время. Прочитать Юле, Марийке? Конечно, им. Они искренне выскажут свои мысли. Если плохо — не будут насмехаться, если удачно — похвалят…

Да разве же знает Нина, как оно случилось, что дала она свою рукопись не троице, не Юле, а Вове Морозу?

На большой перемене Вова подошел к Нине.

— Скажи, пожалуйста, что нам на завтра задали по русской литературе? — спросил он. — Я забыл отметить.

Нина удивленно подняла брови:

— Владимир Мороз, ведь вы меня уже спрашивали об этом! На прошлой перемене. Вы что, потеряли память?

Вова ужасно смутился. Он покраснел так, что даже слезы выступили.

— Как? Неужели? — забормотал он. — Как же я забыл?.. Но почему так официально? Владимир, да еще и Мороз. Разве я…

Нина смотрела на парня, не понимая, почему он зарделся от какой-то мелочи. Ну, в самом деле, разве он не мог забыть?

— А как же не официально, уважаемый товарищ Мороз? Нет, я буду называть вас только так. Даже не Мороз, а товарищ Морозище.

— Почему же, Нина, так? Разве я такой холодный? А вспомни мой натюрморт. Ты же говорила, что у меня очень теплые краски…

Нина рассмеялась:

— Ты, я вижу, все помнишь, кто что говорит о твоих рисунках! А не забыл, что ты мне говорил о моем рассказе? Что он у меня выйдет, что я хорошо вижу своих героев… Ну так вот, я уже его закончила.

— Закончила? — обрадовался Вова. — Вот интересно!

— А хочешь прочитать? Я дам тебе до завтра.

— Почему там «до завтра»? Я его еще сегодня прочитаю на уроке физики.

— Нет, нет. Я так не хочу. Ты, Вова, должен прочитать его внимательно, очень внимательно. А то будешь одним глазом читать, а вторым посматривать на учителя. Понимаешь, для меня это так важно, так важно — каждая мысль… Обрати внимание на образ мальчика-сорванца. Он у меня, кажется, какой-то деревянный.

Утром следующего дня, перед началом уроков, Нина и Вова сели, чтобы никто не мешал, в уголке на последней парте.

— Ты не терзай, — просила Нина, — скажи сразу: плохо?

— Совсем нет, будет хороший рассказ.

— Будет? — вскрикнула девушка.

— Если немного еще поработаешь над ним. Знаешь, Нина, не хватает еще каких-то деталей, чтобы твое произведение «заиграло». Мазки еще надо некоторые найти. Школьник твой и в самом деле безжизненный, так как ты рассказываешь, а не показываешь. А хочется же его увидеть, а не услышать о нем.

— Ой, Вовка! Это, наверное, ты подсказываешь мне секрет! В действии надо показать моего героя! Я тебе так признательна!

— Признательна? А я ж — «Морозище»?

— Нет, ты просто Морозик!

— Ну, то-то. Разрешите продолжать? Какая-то у тебя очень слезливая девочка, главное лицо рассказа. Понимаешь, Нина, это не вяжется с ее волевым поступком, когда она намеренно не отвечает урок и потом требует поставить ей двойку. Подумай над этим. И дай один-два мазка образу ее матери-учительницы, а то я не вижу ее. Ну, это все.

К ним подошел Мечик Гайдай и многозначительно покашлял.

— Кха-кха, вон оно что! — пропел он. — А мы и не знали! Не знали, что наш художник имеет еще и другие таланты…

Вова Мороз встал, измерил взглядом Мечика с ног до головы и ответил:

— Да, бог — несправедливый дедушка: одному отдал все таланты, а другому оставил одно: по-модному завязывать галстук!

Мечик крутнулся и бросил через плечо:

— Не так остроумно, как ослоумно!

Но было ясно, что победа осталась на стороне Мороза.

* * *

Весь пионерский отряд пятого класса считал, что поручение, которое выполнял Николай Сухопара, самое интересное из всех. Не было пионера, который бы не завидовал Сухопаре.

Электрифицированную карту больших гидростанций решили установить в агитпункте избирательного участка. Над картой работали еще два пионера: Геня Маслов и Петя Малюжанец, но Сухопара считался бригадиром; сам себя он с гордостью называл главным инженером.

Нина Коробейник видела, что пионеры привязываются к ней с каждым днем все большее и большее, и это доставляло ученице настоящую большую радость. Она сама за короткое время крепко сдружилась с отрядом и так привыкла к своим обязанностям вожатой, что не променяла бы их теперь ни на какую другую работу.

Не пугал ее теперь и Сухопара. После того как ему поручили сделать карту, школьник хотя и не мог так быстро исправить свое поведение, но и Нина, и учителя заметили, что он стал лучше учиться и меньше безобразничать.

Нина часто заходила в комнату, где Сухопара работал с товарищами над картой. Он встречал ее веселым взглядом, и вожатая видела, что мальчику очень приятно, когда она хвалит его работу. На широком холсте уже обозначились синими лентами Волга и Днепр, уже были намечены и контуры будущих гидростанций.

— А что, — спросил как-то Сухопара, — можно будет написать на карте, кто ее сделал?

— Каждая работа у нас почетная, — ответила Нина, — так и напишем, что карту, мол, изготовили такие-то пионеры.

Лицо мальчика расплылось в веселой улыбке:

— Завтра уже будем шнур крепить!

«Хоть и маленький, а как славу любит!» — думала Нина. Не знала она, что скоро произойдет случай, который принесет ей много тяжелых переживаний.

Но пока что все шло хорошо.

— План выполняем, — говорил председатель совета отряда Ефим Кочетков. — Если успеем в этом месяце провести еще один сбор, то будет, наверное, процентов сто десять.

Кажется, ничего необыкновенного или плохого не было в том, что он говорил. В самом деле, выполнялось все, записанное в тетради отряда. Тем не менее Нина смотрела на этого всегда аккуратного, подтянутого мальчика, который осторожно снимал каждую пушинку с детского галифе, и неясная тревога заползала в душу.

— Ну-ка, Юша, дай тетрадь! (Как и все в отряде, Нина тоже называла Кочеткова Юшей).

Она перелистывала аккуратно разлинованные страницы. На одной стороне каждой страницы рукой Юши написано: «Намечено». На второй стороне: «Выполнено». Была еще графа «Примечания», которую Кочетков завел по собственной инициативе. В этой графе Юша делал лаконичные записи: «Выполнено хорошо». «Выполнено посредственно».

— Нам не о проценте надо беспокоиться, — сказала Нина. — Главное, чтобы каждое наше собрание было интересным и чтобы оно чему-то учило.

— Проценты — тоже важны, — уверенно проговорил Юша. — «Как здесь у вас?» — спросит старшая вожатая. «У нас на сто процентов!» Ей и приятно.

Нина покачала головой:

— Какой ты все-таки, Кочетков…

— Какой?

— Знаешь… чиновничек!

Пионеры, слушавшие этот разговор, так и покатились со смеху. В школе недавно шел спектакль «Ревизор», и они хорошо знали, что означает это слово. Нина поняла, что дала, наверное, очень точную характеристику.

Тем не менее уже в скором времени ей пришлось в этом раскаяться. Ее встретил в коридоре Юша:

— Разрешите обратиться, они меня дразнят…

— Не понимаю, кто?

— Ну, в классе, наши пионеры. Чиновничком!

Нина покраснела.

— Хорошо, я скажу им!

«Я, наверное, сделала недопустимую ошибку», — подумала с досадой.

После уроков она пошла в пятый класс.

Расспросила, как дела, кого вызвала учительница, и, как бы между прочим, сказала:

— Вы, я слышала, дразните Кочеткова. Зовете его чиновничком.

Среди школьников прокатился смешок.

— Нет ничего смешного. Это недостойно звания пионера — давать прозвища своим товарищам!

Лукаш Коровайный встал из-за парты и задиристо заявил:

— Это же вы его так назвали!

Нине пришелся еще раз покраснеть. Она вдруг ощутила, что такой, на первый взгляд, незначительный случай, наверно, никак не может содействовать укреплению ее авторитета среди пионеров.

— Я в самом деле назвала так Кочеткова, — сказала Нина, — но я его не дразнила. Я этим лишь указала председателю совета отряда, что дело не в процентах, а в качестве нашей пионерской работы.

— Нина, вы не знаете, — позвал Сухопара. — Юша хотел, чтобы мы ему каждое утро рапортовали, что делали дома.

— Ну, хотел! — вскочил Кочетков. — Ну и что? Я должен знать! А если не нравится, то избирайте другого председателя!

— Успокойся, Юша, — остановила его Нина. — Тебя никто не собирается переизбирать. А вы, — обратилась она к классу, — если уважаете и любите меня, не называйте так Кочеткова!

Потом Нина долго горько упрекала себя за это «если уважаете и любите меня».

«Наверно, у меня и голос такой был — приниженный и извиняющийся, — вспоминала девушка, — и это заметили все школьники».

Дома, обдумывая этот эпизод, Нина вдруг схватила тетрадь со своим рассказом и еще раз перечитала его. И снова острое чувство неудовлетворения, досады и разочарования охватило ее. Почему Вова ничего не сказал ей об образе вожатой?

Какой сладенькой, прилизанной показалась сейчас Нине вожатая, изображенная в рассказе! Удивительно гладенько проходит вся ее работа, нет у нее ни сомнений, ни недовольства собою, ни горьких мыслей в одиночестве, ни светлой радости, когда глубоко ощущаешь успехи своей работы.

Сжимая ладонями виски, подходит Нина к окну. Снеговые заносы лежите в саду, синее небо с холодными звездами дрожит над городом. Гребень заноса медленно светлеет, с синего превращается в бледно-голубой, мириады красноватых искр вспыхивают на нем.

Девушка догадывается, что где-то, из-за крыши дома, выходит луна и освещает снега. И у нее появляется страстное желание выскочить сейчас в сад, набрать горсть этих мигающих искр, бродить по колена в снегу под старыми молчаливыми деревьями…

Нина быстро обувает высокие боты, набрасывает на плечи пальто и выходит. С дорожки она поворачивает прямо в сугробы под окна своей комнаты.

В самом деле, над домом светит луна, медленно выкатываясь из-за высокого тополя. Уже поздно, на улице, за каменной стеной, стих дневной шум, только где-то на углу взрывается тарахтением мотор и безнадежно смолкает — шоферу никак не удается завести машину.

Нина подходит к гребню высочайшего сугроба и останавливается зачарованно. Перед нею яркая музыка мигающих снежных бликов — синих, золотых, красных. Девушка воспринимает их неповторимую игру именно как фантастическую музыку.

Она наклоняется и хочет горстью зачерпнуть снег, его нельзя набрать: он слежался и затвердел. Нина погружает в сугроб пальцы, снег колючий и холодный. Она вздрагивает и бредет к старому каштану. Прислонившись к нему спиной, смотрит на сугроб. Игра снежинок на нем изменилась. Уже нет ни синих, ни золотых, ни красных взблесков. Теперь уже весь сугроб кажется сплошной глыбой серебра. На нем поблескивают только отдельные искорки короткими белыми вспышками, словно летают в лунном свете белые мотыльки.

Рой неясных, мигающих, как искры, образов толпится перед Ниной. Некрасовская Дарья стоит в лесу под сосной, Мороз-воевода трещит льдом, белые лепестки цветов засыпают Мавку и Лукаша, смертельно раненный князь Волконский лежит на поле и смотрит на далекие звезды.

И совсем неожиданно Нина увидела свою вожатую. Нет, не ту, выдуманную для рассказа, без тепла в глазах, без искренних слов. Настоящая, живая девушка стояла перед нею. Нина ее видела так ясно, как можно видеть только в минуты высочайшего напряжения всех духовных сил человека, когда и мысли, и зрение, и каждая клетка тела становятся необычно приметливыми и чувствительными.

«Меня никогда не увлекала педагогическая работа, — сказала вожатая. — Никогда. Еще с детства я готовилась стать архитектором. Интерес к этой профессии во мне разбудил отец. Был он обычным столяром и в свободное время мастерил мне из дерева удивительные сооружения — дворцы с чудесными маленькими башнями, домики со стеклянными куполами. Я населяла эти деревянные сооружения волшебными и страшными жителями.

В школе, в старших классах, я уже твердо решила, что пойду учиться на архитектурный факультет. И вот школьный комитет комсомола посылает меня в пятый класс вожатой. Признаться, у меня и мысли не было, что я не справлюсь с этой работой или встречусь с какой-то трудностью. Вожатая! Тоже мне поручение!

Да, Нина, со мной было совсем иначе, чем с тобой. Я не волновалась так, как ты, когда впервые лицом к лицу осталась с пионерским отрядом. Нет, я была уверена в себе. И совсем неожиданно сделала вывод, что вожатая должна иметь вместе с тем и хорошие педагогические способности.

Но я растерялась с первых же шагов своей „деятельности“. Я теперь целиком сознательно беру это слово в кавычки. Началось с того, что я принесла в отряд готовый план работы и велела переписать его каждому пионеру. Возможно, что это был неплохой план. Но пионеры тотчас доказали мне, что он никуда не годится, совсем не интересный, и что его никто не будет переписывать. Вместо этого они сами сделали несколько предложений, которые были интереснее моего плана. Во-первых — устроить свой собственный кукольный театр, во-вторых — организовать классный музей, в-третьих — пойти в мастерскую художника и посмотреть, как он рисует картины, в-четвертых — побывать на автоматической телефонной станции и собственными глазами увидеть, как соединяется номер с номером.

Да, на первом же сборе я провалилась.

Я никогда не думала, Нина, что это принесет мне такую боль. Я почти всю ночь проплакала. Но за эту же ночь я поняла, что воспитывать детей — такая же трудная работа, как и работа архитектора.

У меня появилось упрямое желание заслужить у своих пионеров любовь и уважение, стать их настоящим старшим товарищем и руководителем. Но одного желания было мало.

Десятки вопросов встали передо мной, и я начала искать на них ответы в педагогике. Как мало я до сих пор знала!»

…Как же ярко видела Нина в воображении эту девушку-десятиклассницу, которая стояла рядом в снежном заносе — с ее поисками, с ее тревогой!

Преисполненная творческого вдохновения, Нина возвратилась в уютную комнату и села за стол. Ее голова склонилась над тетрадью. Девушка без сожаления перечеркнула несколько страниц, положила перед собой чистый лист бумаги. Но перо ходило по бумаге медленно, каждая строка ложилась скупо. Тем не менее строчка за строчкой обрисовывался новый образ вожатой.

Нина писала и иногда тихонько улыбалась той внутренней улыбкой, от которой только слегка задрожат губы и мелькнет в зрачках мигающая искра.

16

Прошел лишь месяц с того часа, как у Марийки Полищук случился «поворотный момент в жизни», когда она решила стать другой, совсем другой, воспитывать в себе настоящую силу воли и перейти в ряды лучших отличников десятого класса.

Труднее всего было закалять силу воли. Этому мешало не что иное, как лень, обычная, давно знакомая еще с детства и временами сладкая лень. Она и была сейчас у ученицы главнейшим врагом.

Прежде всего, надо было каждое утро, когда так приятно понежиться в теплой постели, отвоевать у лени один лишний час. Просыпаясь, Марийка приказывала себе: «Вставай!» Ей не раз приходилось повторять это, пока, в конце концов, она отваживалась снять одеяло.

«Ага, так? — думала девушка. — Так ты выполняешь свои решения? Так ты борешься с собой? Ну, хорошо, увидим!»

С вечера она начала ставить около кровати стакан с водой и миску. Проснувшись, наклонялась над миской и вдруг лила себе холодную воду на шею, плескала в лицо. Это было легче сделать, чем снять одеяло, но после этой процедуры лежать с мокрой шеей дальше было невозможно.

«Ну, что, встала? — злорадно спрашивала себя Марийка. — И так будет каждое утро, пока ты не приучишься вставать без холодного душа!»

Но и отдав девушке тридцать лишних часов ежемесячно, лень все еще преследовала ее. Она уже не отваживались встречаться с Марийкой впрямую, тем не менее нашла другой, обходной маневр. Она подкрадывались наиболее часто тогда, когда ученица сидела за уроками. Не шептала теперь: «Ты же можешь выучить это завтра, на свежую голову, а сегодня пойди в кино, пойди к Юле, к Нине…» Нет, теперь лень стала хитрее. Она появлялась в образе какого-то воспоминания, мечты или просто мысли, которые не имели никакого отношения к тригонометрии или физике и отвлекали внимание Марии от учебника на другие вопросы.

С такой формой лени было более тяжело бороться, так как часто ученица и сама не замечала, как вдруг ее мысли отлетали куда-то далеко от работы.

И все же первые бои уже были выиграны, и Марийка с радостью убеждалась, что она медленно, но уверенно завоевывает в классе звание отличницы. После блестящего ответа по украинской литературе девушка получила также пятерки по истории, педагогике, тригонометрии, химии и астрономии.

Было короткое время, когда у Марийки настало легкое разочарование астрономией и профессией астронома, но в скором времени прошлое увлечение этой наукой снова вернулось. Девушка часто видела огромный стеклянный купол круглого здания где-то среди высоких гор, где начинаются альпийские луга.

Это была астрономическая обсерватория. Она, Марийка, сидит в глубоком кресле, припав к окуляру мощного телескопа. В горах глухая ночь. Мчит Земля сквозь космические пространства, и вместе с нею мчит Марийка навстречу неизвестным созвездием, навстречу загадочной, прекрасной царице ночи — планете Луна. Нет, она совсем не загадочная. Как чудесно видно на ней неровные волнистые края кратеров, широкие трещины, некоторые из них, наверно, в несколько километров шириной!

И вот в одну из таких ночей произошло необычное событие в Марииной жизни — она открыла признаки пребывания на Луне живых существ. Да, вопреки всем научным доказательствам, Марийка доказывает, что на «мертвой» планете существуют умные живые жители…

Девушка с силой стучит ладонью по столу.

«Ах, вот ты которая! Ты все еще видишь в своей будущей профессии фантастическую романтику и за это ее любишь! Нет, ты полюби ее за творческие будни, за напряженный труд, за радость служить своей работой народу!»

Отвоеванный лишний час утром означал, что рабочий день Марийки начинался раньше, чем обычно. Она начинала его физзарядкой и садилась заканчивать уроки, которые не успела сделать вчера.

Марийка никогда теперь не ограничивалась усвоением материала из учебника. Она подбирала в библиотеке книги, журналы. В журналах часто находила новый материал, читала научные исследования, которые по-новому освещали тот или иной вопрос в науке или литературе.

Готовя уроки по педагогике, Марийка очень увлеклась произведениями Макаренко. Она даже купила их, чтобы всегда иметь под рукой.

Учительница педагогики Мария Макаровна, приятно удивленная глубокими знаниями Марийки, как-то спросила у нее на уроке:

— Вас очень интересует педагогика, Полищук? Вы готовитесь стать педагогом?

— Нет, Мария Макаровна, — ответила ученица, — я не чувствую в себе такого призвания. Но меня интересует педагогика.

А впрочем, с подобным вопросом мог бы обратиться к Марийке и учитель химии. Химия, как и астрономия, особенно ее интересовала. Ученицу поражало могущество науки. Девушка восхищалась смелостью советских ученых, которые вторгалось в тайную лабораторию природы и сами учились создавать такие вещества, которые раньше давала только живая природа.

Марийка любила химию еще и за то, что она рассказала, из каких веществ состоят планеты, и помогла определить век бабушки-Земли. На Мариином столе можно было увидеть труды Менделеева, Бутлерова и Зелинского. Много читала она художественных произведений — и классиков, и современных писателей.

Никогда еще Марийка не работала так настойчиво. Ничем не омраченный ясный ум, острая дотошная мысль помогали ей схватить самое главное, добраться до чудесных сокровищ науки. Чем большее она узнавала, тем безграничнее раскрывался перед ней мир научных достояний, тем более зажигалась она желанием обо всем узнать, все постичь.

Наибольшим удовольствием для нее было теперь познание жизни. Конечно, она не носилась орлом в облаках, была она еще птенцом, имела вместо крыльев колодочки и на мир смотрела с невысокой ветки. Но тем более увлекала Марийку потаенная мысль взлететь вверх и глянуть на жизнь с высокого полета. Она догадывалась о неизведанных чувствах, которые ждут ее, об остром наслаждении достичь головокружительной высоты, когда талантливые открытия и изобретения приходят к человеку как награда за муки творчества, за неутомимую работу.

Марииных подруг удивляло, как она успевает так много сделать.

— Это же тебе надо с утра до вечера не вставать из-за стола, — разводила руками Нина Коробейник. — Ты не домашние уроки делаешь, а каждый раз готовишь рефераты. Нет, Мавка, ты знаешь какой-то секрет работы, и с твоей стороны просто нечестно скрывать его от ближайших подруг!

— Знаешь, Нина, закалить силу воли…

— А, ты снова об этом, — перебивала Нина. — Наверное, не только в этом дело!

— Я думаю, что это — самая большая моя победа, Нина. Вот захотела и заставила себя работать на полную свою мощность! Но, знаешь, мне тяжелее было организовать мысль. Я и сейчас еще срываюсь на этом. Подожди, я тебе объясню. Представь, что ты села за стол.

— Ну, представила.

— Ты раскрыла книгу, хочешь сосредоточиться, но в тебе еще бурлят посторонние, другие чувства и впечатления, звучат обрывки фраз, ты не можешь от них избавиться, так как они невольно набегают, накатывают волнами.

— Поэтично!

— Подожди, поэзия здесь ни при чем. Мысли разбегаются, и ты не можешь их мобилизовать. А они должны работать на тебя, это твои верные слуги.

— Мозг?

— Ну да, его надо заставить выполнить твою волю, в данном случае овладеть содержанием книги.

— О Марийка, я его тоже заставляю, — засмеялась Нина. — Он у меня, бедняга, часто работает до седьмого пота!

— Особенно, когда ты сидишь над собственным рассказом?

— Мавка, я же об этом и хочу сказать. Я заставляю его создавать образы людей, которые на самом деле не существуют. То есть существуют только их прообразы. И он подсказывает мне их мысли, их мечты и даже язык. Все-таки, Мария, чудесная вещь мозг!

Нина вздохнула, ей теперь не давало покоя, что Мариины пятерки «особенные», а у нее, у Нины, обычные.

«Что же это такое? — спрашивала она себя. — Я украдкой завидую Марийке? Меня мучает, что она начала опережать меня?»

В классе Марийку Полищук всегда любили. В последнее время, когда она, по выражению Мечика, «нахватала» полный дневник пятерок, причем «особенных», с коих каждая стоила двух, Марийка заметила что-то новое в отношении к себе одноклассников.

В сущности говоря, внешне будто ничего и не изменилось. Те же товарищеские разговоры, шутки и остроты, но что-то почти неуловимое иногда мелькнет в зрачках собеседника, в его движениях и даже в словах, будто он их произносит с особым отбором, чтобы каждое слово было более содержательным. И казалось, даже ее имя много учеников произносили теперь как-то по-особому.

Марийка поняла, что у одноклассников появилось к ней чувство уважения, будто она стала на голову высшее их.

Нельзя сказать, что раньше ее не уважали. Но сейчас к этому чувству добавились и гордость за подругу, одноклассницу, и радость за ее успехи, и желание и себе не отстать, не потерять в ее глазах своего собственного достоинства.

А Марийка, как и раньше, была ко всем радушная, любила помочь подруге, с готовностью объясняла одноклассникам сложные задачи. Комитет комсомола дал ей важное поручение: работать агитатором на избирательном участке, и она готовилась к этой работе с упорством и трепетом юного сердца.

17

Марийку волновало это новое отношение к ней товарищей. Ей хотелось учиться еще лучшее, и она до поздней ночи просиживала над учебниками. Бывало, что, сделав письменную домашнюю работу, Марийка чувствовала неудовлетворение и тогда переписывала ее заново, еще раз, дополняла, углубляла.

У нее уже успел выработаться вкус к такой настойчивой работе, и приготовление уроков давно стало для нее не обязанностью, а потребностью.

Только одна Нина Коробейник не радовалась, кажется, успехам своей подруги. Нет, так нельзя сказать: не радовалась. Наоборот, Нина часто говорила Марийке, что она восхищается ее ответами, что удивляется ее всесторонними знаниями, расспрашивала, как Марийка работает над уроками.

Но какая-то непонятная сдержанность, равнодушие ощущались в этих разговорах, в том, как относилась теперь к своей подруге Нина. Марийка с удивлением заметила, что Нина уже не ждала ее, чтобы после уроков вместе идти домой, перестала приглашать к себе. А если Марийка приходила без приглашения, Нина была невнимательна и явным образом не радовалась ей.

Окончательно взволновал Марийку один разговор с Ниной. Как-то после уроков Марийка задержалась — глянула, а ее ждет на пороге Нина. В классе уже никого не было.

— Ты скоро? — спросила Коробейник.

— Иду, иду, — обрадовалась Марийка.

Вдвоем они вышли со школы. И вдруг Нина остановилась.

— А знаешь, — промолвила она, — тебе не посчастливилось «угробить» мой сюжет! Рассказ я напишу!

Марийку это просто ошеломило.

— Нина, — вскрикнула она, — что ты говоришь? Разве я хотела «угробить»? Я могла ошибиться, но говорила тебе искренне, от всего сердца.

— Ха-ха, — засмеялся Коробейник, — от всего сердца могла убить во мне желание работать дальше…

Со временем, когда Нина вспоминала этот разговор, ей становилось больно, тяжело на душе. Знала, что напрасно обидела подругу. Первой мыслью было извиниться. Но что-то мешало, какое-то другое чувство не разрешило это сделать.

До сих пор Нина Коробейник была первой в классе. Она не имела других оценок, кроме пятерок. И вот Марийка Полищук тоже стала отличницей. И Коробейник поняла, что пятерки бывают разные. У Марийки они были «особенные» (как впервые об этом высказалась Надежда Филипповна). Все чаще учителя называли Марийку в качестве примера для всего класса, восхищались ее глубокими ответами, ее безупречными контрольными роботами.

Нина ощутила, что она неожиданно оказалась на втором плане. Девушка попробовала и себе засесть за книги, чаще заходила в библиотеку, писала конспекты. Но больше как на неделю у нее не хватало силы воли работать настойчиво. И вдобавок часто посреди напряженной работы над уроками мелькал какой-то новый образ из рассказа, который Нина писала, и учебник откладывался.

Тогда Коробейник решила, что ее пятерки останутся с нею, что и школу она окончит наверно с золотой медалью, а вот как будет с Марийкой — еще неизвестно. Неизвестно, помогут ли ей пятерки текущего года, если в предшествующих классах она большей частью шла на тройках. Выпускной экзамен все покажет.

О золотой медали Нина мечтала страстно, но никому об этом не говорила. Была у нее тайная мысль, что получит она медаль одна-единственная на весь класс, а это же какая честь, какой успех, какая награда!

Нельзя сказать, чтобы Нина не беспокоилась об успехе всего класса. И совсем не против была бы она, чтобы несколько ее подруг получили, ну, скажем, серебряные медали. Но золотую Коробейник оставляла только себе. Она ярко представляла, как на педагогическом совете директор школы громко заявит: «Из всего десятого класса золотой медали заслуживает только Нина Коробейник!»

А как небрежно можно будет выхваляться в разговорах: «В таком-то году я единственная окончила N-скую школу с золотой медалью!..»

Но было бы неправильно думать, что Коробейник училась ради награды или пятерок, как Лида Шепель. У Нины на первом месте были знания, она с глубоким уважением относилась к ученым, писателям, по-ученически вырезала из газет их портреты и некоторое время думала, что самые большие ученые — авторы учебников. Большим было ее разочарование, когда кто-то объяснил, что это не всегда так.

Был двенадцатый час ночи. Нина сидела за уроками. Несколько раз в кабинет отца заходила мать и разговаривала с кем-то по телефону. Нина знала, что мать звонит на завод — отца не было дома второй день, он заканчивал спешную работу.

Неожиданно вспомнилась Марийка. Как часто приходила она сюда, в эту комнату, какие здесь были споры, какие горячие разговоры! Подумалось, что это же она сама, Нина, оттолкнула свою подругу. Марийка, наверное, почувствовала холодок, которым начало дышать отношение к ней Нины.

Коробейник ругала себя за то, что изменила отношение к подруге. Разве Марийка в чем-то виновата? Может, в том, что выходит на первое место среди отличников? Как было бы хорошо, если бы исчезло это мутное чувство, чтобы ясными глазами можно было смотреть подруге в лицо, радоваться ее успехам, помогать ей!

В конце концов приехал отец. Он неуклюже протиснулся в комнату, взял дочкину голову в ладони, поцеловал.

— Побледнела, Нина, побледнела! Наука тяжело дается? Или может, не дают покоя лавры выдающихся романистов?

За поздним ужином Нина спросила:

— Отец, что это за чувство — зависть? Ты когда-нибудь завидовал?

Роман Герасимович положил нож и вилку.

— Ого-го, не раз! Чудесное чувство!

— Нет, ты, пожалуйста, серьезно.

— Абсолютно серьезно, до сотой доли миллиметра. А что, разве я не живой человек? И сейчас завидую кое-кому со своих товарищей по работе.

— Чем же, отец, это чувство — замечательное?

— Вдохновение дает, задор. Чем я, мол, хуже товарища Энского? Ну, и работаешь так, что через месяц-второй, глянь, уже не только догнал товарища Энского, но и перегнал! У него — отличная конструкция детали, а у меня — еще более совершенная!

Нина глянула на отца большими задумчивыми глазами.

— А я, когда завидую, терзаюсь. Минутами просто ненавижу свою подругу. И сознание того, что во мне камнем сидит это чувство, еще больше удручает.

— Ну, это совсем другое, — сказал Роман Герасимович. — Обезьянье чувство. Рудимент. Зависть должна переходить в соревнование, это — по-нашему, по-большевистски. Но не страшно. Выжми себя, как мокрый платок, и все. Пока не останется в сердце ни одной капли такого свинства.

Нина видела — отец стал задумчивый и хмурый, его, наверное, неприятно поразили ее слова.

Задумалась и Нина. В самом деле, откуда у нее появилось это чувство? Неужели у нее такое мелкое и подлое… — да, да — подлое сердце?

А может, во всем виновата Марийка?

Эта мысль была, как назойливый комар, от которого отмахнешься, а он снова и снова жужжит над ухом. Прошли дни, и со временем Нина в самом деле убедила себя, что Марийка — просто выскочка и подхалим, и что в ней до сих пор все ошибались. Остался у Нины еще какой-то уголок сердца, который протестовал против этого «постановления», но на него можно было не обращать внимания.

Как-то в воскресенье пришла Юля Жукова. Нина обрадовалась ей, но Жукова была чем-то обеспокоена.

— Что у тебя с Марийкой? — спросила она. — Вы кувшин разбили, что ли?

Нина пожала плечами:

— Откуда я знаю? Какой кувшин ты имеешь в виду?

— Не хитри, — строго сказала Юля. — Расскажи мне обо всем искренне, как подруге.

Что-то утаить от Жуковой, быть с нею неискренней — дело зряшное. Об этом хорошо знали ее подруги. Да и нельзя было сказать неправду, когда тебе просто в душу заглядывают такие ясные и вместе с тем суровые Юлины глаза.

— И не думаю хитрить, — промолвила Нина. — Но скажи, разве ты никогда не разочаровывалась в людях?

— Ты хочешь сказать, что разочаровалась в Марийке?

— А неужели ты и до сих пор ею восхищаешься? Видишь, Юля, я все проанализировала, все ее черты характера…

— А свои собственные?

— Не понимаю! Ты, Юля, как прокурор. Оставь это. Я тебе все, как есть, расскажу. Разве тебя не поразило, например, что Марийка на семейную вечеринку пригласила своего классного руководителя? Я на месте Юрия Юрьевича не пришла бы!

Жукова удивленно подняла брови.

— Не пришла бы! — упрямо повторила Нина. — Неужели ты ничего не понимаешь?

— Что? Что именно?

— И в самом деле не понимаешь? Но это же обыкновенное подхалимство! Диву даюсь, как она не пригласила еще и директора школы.

Юля громко засмеялась.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Над твоим анализом смеюсь! Проанализировала черты характера! Здорово! Знаешь, это и смешно, и возмутительно. Приводит в негодование, Нина! То, что ты мне сказала. Марийка и… подхалимаж! Нет, это надо уметь!

Нина молча кусала губы.

— Меня интересует, — вела дальше Юля, — с какого времени ты заметила у Марийки этот грех? Не с того ли времени, как она с блеском ответила урок о творчестве Леси Украинки?

Нина встрепенулась.

— Ты думаешь, что я… завидую?

— Ты очень быстро угадала, что я думаю! Ты завидуешь успехам Марийки. Марийка стала учиться лучшее за тебя, и это выбило тебя из колеи. В тебе есть такой душок, есть! Ты любишь быть первой.

— Люблю! — вспыхнула Нина.

— И хорошо, что любишь. Но как ты можешь разлюбить подругу, которая тебя опережает? Да ею же гордиться надо, это успех всего класса — еще одна отличница!

Нина тихо промолвила:

— Не ругай меня, Юля. И не агитируй. Я, может, уже много думала над этим…

Юля заглянула Нине в лицо и так же тихо посоветовала:

— А ты еще подумай… Перебори себя. Подумай, Нина…

18

В театре русской драмы шла премьера «Три сестры». Марийка договорилась с матерью пойти на спектакль. Для девушки это был маленький праздник: ведь так редко удается провести вечер с матерью, да еще в театре.

Билеты были куплены заранее. Наступал вечер, но мать где-то задерживалась. Марийка уже волновалась — до начала спектакля оставался один час. Девушка то и дело подбегала к окну глянуть на улицу, напряженно ждала звонка. Матери не было.

Что делать? А может, с нею что-то случилось?

Когда Марийка хотела уже бежать к соседям позвонить по телефону в Институт генетики, в конце концов в прихожей прозвенел звонок.

Стремглав бросилась Марийка отворять и сразу же, глянув на мать, поняла, что с нею что-то не хорошо.

— Мам!

Евгения Григорьевна медленно сняла пальто.

— Дочка, я в театр не пойду. Что-то мне плохо, и наверно, немного повышенная температура, иди, Марийка, сама. Я не могла позвонить из института, извини. Возьми мой билет, пригласи кого-то из подруг. А я… я сейчас — в постель.

— Я не могу тебя оставить, мам. Может, врача вызвать?

Евгения Григорьевна решительно запротестовала:

— Дочка, ничего серьезного у меня нет, никакого врача не надо, а ты сейчас же, пока еще не поздно, иди в театр.

Марийка еще успела зайти к Юле Жуковой, и равно за десять минут до начала спектакля подруги заняли свои места в партере.

В антрактах Юля рассказала Марийке о письмах Чехова, которые она недавно прочитала.

— Знаешь, Мария, — говорила Юля, — я читала эти письма, и у меня все время было странное, до боли острое ощущение живого, понимаешь — живого Чехова! Вот он пишет к брату, к сестре, к Лике, рассказывает о себе, какой новый рассказ написал, куда думает поехать летом, просит подыскать для него дачу — тысяча разных дел, встреч с людьми, образов, ощущений… Ах, Марийка, какой это был человек! С большой буквы — Человек! Я плакала и смеялась, радовалась за Антона Павловича, сокрушалась вместе с ним. А какие у него мысли о литературе — это бриллианты! Нет смысла с тобой разговаривать, если ты не прочитаешь его письма — все три тома! Я не собираюсь быть писательницей, как Нина, но, может, не менее чем она люблю литературу. Кстати, я совсем не узнаю Нину. Она постоянно такая нервная, и… она, я заметила, так некрасиво завидует твоим успехам в учебе. Это уже совсем позорно, совсем! Знаешь, даже Мечик вчера сказал, что между тобой и Ниной пробежала черная кошка. Он тоже заметил.

— Неужели ей было бы приятно, — промолвила Марийка, — чтобы я снова сошла на тройки? Не понимаю этого, хоть убей!

Домой Марийка возвратилась в первом часу ночи. Чтобы не беспокоить мать, взяла с собой ключ. Тихо отворила дверь и вошла. Какое-то тяжелое, гнетущее чувство камнем давило грудь.

«Что это? Неужели такое впечатление от пьесы? Нет, совсем нет». Припомнились почему-то слова Ольги из пьесы: «…Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы будем знать, для чего мы живем, для чего страдаем…», и сразу же отошли.

Мать не спала и обозвалась к дочери. Марийку поразили ее глаза — очень встревоженные, и вместе с тем будто немой вопрос застыл в них.

— Мамочка, что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

Евгения Григорьевна хотела улыбнуться, но улыбка не вышла.

— У меня ничего не болит, — сказала она, — я только чувствую слабость. Правда, немного болит голова, и температура повысилась на один градус. А вот на руке появился какой-то пузырек… Ты, Марийка, глянь…

Она показала руку.

— О, уже и второй вскочил…

Немного ниже локтя у матери явно обозначились два пузырька с тонкой кожей, похожие на водянки, которые иногда можно надавить себе во время стирки.

Марийка так сначала и подумала:

— Это же какие-то водянки, мам! Водяные мозоли.

Евгения Григорьевна покачала головой:

— Нет, что-то другое. Завтра пойду к врачу.

Утром пузырьки исчезли, и на их месте появились ранки.

Еще ни Евгения Григорьевна, ни Марийка не знали, что к ним пришло страшное несчастье.

Из поликлиники Евгения Григорьевна вернулась с перевязанной рукой и больничным бюллетенем.

— Как-то странно, — сказала она дочери, — из-за глупых пузырьков врач на несколько дней освободил меня от работы. Ну что я буду делать дома? Да ранки до утра заживут. Буду прикладывать марлю, смоченную в пенициллине, и все будет хорошо.

Тем не менее ранки не заживились ни на следующий день, ни позднее. За неделю все тело Евгении Григорьевны обкидали зловещие пузырьки. Они лопались, образовывали все новые ранки, которые слезились. Отдельные язвы сливались в большие раны. Из поликлиники приехал врач. Марийка хорошо его знала, это был отец Вовы Мороза. Он внимательно осмотрел больную, которой больно было даже пошевелиться.

— Надо в больницу, — коротко сказал он, — в клинику кожаных заболеваний. Нет, нет, дома лечение не даст нужного эффекта. В клинике вам будут делать ванны, перевязки.

Поверх очков он взглянул на Марийку:

— А вы… вы не волнуйтесь так… Вы…

Его голос вздрогнул, и он быстро начал что-то писать в блокноте.

В глазах врача Марийка заметила глубокое сожаление и еще что-то непроизнесенное; и тревога еще сильнее сжала ее сердце.

— Я прошу вас… — обратилась она к врачу. — Какой диагноз? Что это за болезнь?

И вдруг увидела, что врач засуетился, отвел глаза, неуместно развел руками, пробормотал скороговоркой:

— Бесспорно, тяжелое заболевание кожи… Еще не совсем изученное. Но обязательно вылечим… Поставим вашу маму на ноги.

Марийка закрыла за врачом дверь и вернулась к матери. Пораженная, остановилась на пороге: мать, превозмогая боль, улыбалась! Но не могла она совсем скрыть усилие, которого ей стоила эта улыбка.

— Дочка, ты волнуешься большее, чем я. Поверь, все будет хорошо!

Тогда, невероятным усилием воли подавив спазм, перехвативший горло, Марийка ответила:

— А разве у меня есть какие-то сомнения? Через неделю ты будешь здорова!

В тот же день Евгению Григорьевну забрали в клинику.

Вечером пришли Нина и Юля, они уже знали про Мариино горе.

— Слушай, Мария, — сказала Юля. — Не думай, что мы пришли развлекать тебя или утешать. Не такая, наверное, у тебя грусть на сердце, чтобы ее можно было так легко развеять. Но все-таки с нами тебе будет не так одиноко. Правда же?..

Втроем сели пить чай. Невеселый он был.

— Меня беспокоит, — задумчиво промолвила Марийка, — что у мамы какая-то загадочная болезнь. Врач почему-то не назвал ее… В самом ли деле не знает, или не хотел сказать…

— Возможно, что это — на нервной почве, — сказала Нина. — Я читала, что много кожаных болезней нервного происхождения. А вот гангрену так даже лечат тем, что делают операцию на каком-то там нерве. Это — факт.

— Ну, в наше время, — подхватила Юля, — почти нет неизлечимых болезней. Страшнее всего — рак, тем не менее и от него вылечивают, если своевременно определяют. Я верю, что пройдет десять-пятнадцать лет, и наши ученые найдут какое-то мощное средство долголетия. Вот увидите, девчата. Мы будем жить до ста пятьдесят лет.

Потом разговор зашел о грядущих выборах в местные Советы. Юля рассказала, как она делала в агитпункте доклад о Конституции СССР, и потом посыпалось столько вопросов о международном положении, что ответы на них забрали больше времени, чем сам доклад.

— Я могла бы сказать, — рассказала Юля, — что вопросы — не по теме доклада, но, думаю, правильно ли это будет? Да и как же так: я — агитатор, и уйду, не ответив избирателям? Ну, и стала отвечать на все вопросы. А многие из них такие: «Когда же Народно-Освободительная армия Кореи скинет в море разбойников-интервентов?» Или: «Почему рабочий класс Америки не запретит своему правительственные гонку вооружений?» Ну, среди избирателей веселое оживление, кто-то бросает реплику: «А потому, что это совсем не „свое“ правительство!»

— У меня завтра тоже беседа, — сказала Марийка. — С домашними хозяйками. Это мой дебют как агитатора. Как вы думаете — не провалюсь?

— Ну, вот! — промолвила Юля. — Только знаешь что? Мы тебя освободим от агитаторских обязанностей в связи с болезнью Евгении Григорьевны.

— Нет, — резко возразила Марийка. — Я буду работать, как и раньше. Найду время и маму посетить, и на беседу пойти.

* * *

Беседа происходила в красном уголке большого жилкоопа. Марийка пришла с конспектом, диаграммами и даже картой построения новых гидростанций, вырезанной из «Правды». Намеренно медленно она раскладывала весь этот материал на столе, ожидая, пока уляжется волнение.

— Молоденькая, — услышала она разговор двух бабушек в первом ряду. — Как моя Зиночка.

— Бумажки раскладывает, — промолвила вторая бабушка, — чтобы не запутаться. На прошлой неделе приходил к нам лектор и, несчастный, возьми и запутайся. Все слова растерял. Так мы едва помогли ему распутаться.

— Да, у них тоже дело деликатное, у этих агитаторов и лекторов. Науку проходят.

Марийка глянула перед собой. В комнате уже было полно народа — и женщин, и мужнин. Недалеко сидел дедушка — седой, но бодрый и, видно, говорливый. Он что-то потихоньку рассказывал своей соседке — женщине с белым шерстяным платком на плечах, а та то и дело легонько прикрывала ухо. Пришло несколько девчат, а за ними еще два дедушки…

«Здесь не только домашние хозяйки, — подумала Марийка. — И старики пришли, и девчата. И все они ждут от меня интересного разговора. Им, наверно, не нужна голая агитация, их интересует содержательный, убедительный рассказ, и побольше фактов, фактов…»

Марийка постучала карандашом, и в комнате настала тишина. Седой бодрый дедушка приставил к уху широкую ладонь рупором.

— Я не буду читать вам ни лекции, ни доклада, — начала Марийка. — Сегодня все мы будем здесь докладчиками… Давайте поговорим от чистого сердца о нашей жизни, о нашей работе, обо все том, что дала нам священная и незыблемая Конституция СССР. Я напоминаю вам, что записано в этом великом документе.

Марийка рассказала об основных статьях Конституции и спросила:

— Кто хочет сказать свое слово?

Более всего девушка боялась, что после этого вопроса настанет долгая пауза. Хотя любому из присутствующих и было о чем сказать, но не каждый хотел выступать первым, хотелось послушать, что скажут другие. А кому все равно было — первым выступать или последним, тому мешала неуверенность в своих ораторских способностях. Рассказать в круге знакомых или друзей какую-то историю или интересный случай — это да, но другое дело выступить с рассуждениями перед таким собранием.

Может быть, и в самом деле не сразу начали говорить присутствующие. Но Марийка, как только начала беседу, так и наметила себе сухонькую бабушку в первом ряду — кажется, ту, что рассказывала о лекторе, который «запутался». Эта бабушка стала Марииным «барометром». По ней можно было наблюдать, как влияют на аудиторию слова докладчика.

К ней Марийка сразу и обратилась:

— Вот, наверное, вам, — извините, что не знаю ни имени, ни отчества, — есть что сказать…

— Евдокия Игнатовна, — промолвила бабушка.

— Ну, мы просим вас, Евдокия Игнатовна, сказать свое слово о великом законе советского народа — о Конституции. Вы — с места, можно сюда не выходить.

Бабушка встала, повернулась лицом к слушателям:

— А скажу я то, что такого закона, может, сотни лет ждал русский народ. Сестру мою родную… Наталочку… ее же кровопийцы после девятьсот пятого на каторгу послали, и не вернулась оттуда. А за что? За то, что думы у нее были о народном законе… Чтобы не золотой телец правил миром, а труд. До чего же хорошо сказано в Конституции о труде!.. Старшенький мой, Сашенька, профессором в лаборатории. Подумайте, за прошлый месяц сорок опытов проделал! Когда работает, забывает поесть. Средний — Аркаша, тот на заводе тракторы выпускает, а Петя — в Зелентресте цветами заведует. Любит он очень цветы… Трое их у меня, сыночков, и все постов каких достигли! Так как дано им право на образование и труд. А сестра моя родная, Наталочка…

Бабушка всхлипнула, достала платочек и села. Ее соседка тоже всхлипнула и тоже вытерла глаза платочком.

— А можно мне? — обозвалась молодая красивая женщина. — Я хочу рассказать, как впервые на самолете летала.

По комнате прокатился легонький смешок.

— И то — дело! — произнес кто-то негромко.

— Я не для смеха хочу рассказать, — промолвила женщина, — а чтобы поблагодарить нашу Советскую власть и родную партию! Три года тому назад я работала слесарем на машино-тракторной станции. Было это в степях, до ближайшей железнодорожной станции семьдесят километров. И вдруг начинает у меня болеть нога. Болит день, второй. Глянула — а оно и кожа на пальцах уже не белая, а серая стала, будто мертвая. Я — в районную поликлинику. Глянул врач, и говорит: «Вам немедленно надо делать операцию».

«Как это? Пальцы отрезывать?» — испугалась я.

«Нет, возможно, что пальцы еще спасут. Операцию вам сделают в городе сегодня вечером».

«Как это вечером? Да туда же сутки ехать железной дорогой!»

«А самолет, — говорит, — зачем?»

— Вы слышите? Для меня самолет! И что я за персона? — «А вы простой советский человек, — говорит врач, — слесарь! Сейчас вызову самолет». И что вы думаете? Прилетел санитарный самолет, забрал меня, и в самом деле в тот же день вечером сделали мне операцию, и пальцы спасли, да и жизнь… А что, думаю себе, если бы жила я в Америке и не имела долларов, осталась бы я живой? Чтобы вот за мной прилетел самолет? Да никогда в мире!

«Кто же здесь агитатор? — с внутренней улыбкой подумала Марийка. — Я, бабушка ли, эта ли женщина, все ли присутствующие?»

Потом встал бодрый седой дедушка.

— Самолет, конечно, это, — сказал он, — забота о нас, трудящихся. А я вот пенсионер, бывший пекарь. И скажу про своего сына Гришу. Начинал он обучение в ремонтной мастерской. А сейчас где мой Гриша? Строит Каховскую гидростанцию! Вот где он! И кто он, скажут! Хе-хе, Гриша мой депутат Верховного Совета нашей республики. В народном парламенте Гриша!

Вдруг сорвался хлопок, второй, его подхватили другие, и громкие аплодисменты загремели в комнате. Дедушка хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и сел.

Марийка воспользовалась словами старика.

— Я сейчас всем покажу, где работает ваш сын…

— Григорий Гаврилович, — подсказал дедушка.

— …где работает ваш сын Григорий Гаврилович…

Она пришпилила к стене карту новостроек и показала кружочек на Днепре.

— Вот место будущей исполинской Каховской электростанции.

Марийка рассказала, сколько электрической энергии будет давать новая гидростанция, какой мощности машины будут работать на ее строительстве.

— Это забота нашего правительства и Коммунистической партии о нас, простых людях, — закончила она. — Чем большее будет у нас таких электростанций, — тем скорее настанет коммунизм…

— И Гриша точь-в-точь так говорил, — сказал дедушка. — Жаль, не взял я его последнего письма, он там все описывает.

Когда Марийка вышла на улицу, был уже поздний вечер, мороз становился крепче, скрипел под ногами снег. Девушка спешила домой.

Думала о матери, и невыразимая точка растравляла душу.

«Эх, мам!.. Мамочка!..»

19

Проснувшись, Нина вспомнила последний разговор с Жуковой. «Как же она заметила? — подумала Нина. — Да и не только она, Мечик тоже что-то болтал про „черную кошку“»…

В конце концов, ничего не произошло. Кто же может серьезно подумать, что она, Нина, не радуется успехам своей подруги? Да и в самом деле, разве она не радуется? Конечно, не очень приятно, когда тебя опережают, но никакой недоброжелательности это не вызывает. Наоборот. Надо, только проверить свои чувства, и можно убедиться, что…

Нина переворачивается на другой бок, лицом к стене, и старается прислушиваться к голосу своего сердца. Безусловно, она сама на себя наговорила, придумала свою зависть, которой у нее никогда не было. И то, что она считала завистью, что мучило ее, было только желанием не отставать, не остаться в тени.

Но плохое настроение не исчезает, появляется чувство одинокости, и Нине вдруг становится страшно, что она, в самом деле, может остаться одна — без подруг, без коллектива, как Лида Шепель.

Девушка схватывается и начинает быстро одеваться, — надо куда-то бежать, спешить, рассказать Жуковой, Марийке, что они не так ее поняли, что она, как и раньше, осталась их подругой, бывшей Ниной.

На пороге появляется мать. Она сообщает, как радостную тайну, что пришла портниха.

— Скорее, Нинуся, я тебя не хотела будить, а она уже давно ждет. Ах, какое платье! В классе твои подружки локти себе перекусают!

Нина морщится:

— В школу неудобно надевать такое роскошное платье.

— А где же себя еще показать? Не забывай, чья ты дочь. О конструкторе Коробейнике в газетах пишут, а ты…

— Думаю, что мне надо чем-то другим отличаться, а не платьем…

— А ты умей объединять и ум, и одежду. В классе ты первая отличница и одеваться должна лучшее всех.

Нина вздыхает и идет примерять платье. Мать и портниха ходят вокруг, одергивают, приглаживают, расправляют сборки.

— Я говорила, что тебе плиссе очень к лицу, — говорит мать. — Есть у кого-то в классе платье с плиссе?

— Не заметила.

— Ну, у тебя одной будет такого модного фасона.

— Мам, это у нас только Мечик хвастается своими модными галстуками.

— А ты не хвастайся. Платье само скажет, без тебя.

В тот день Нина вышла из дому на час раньше. Она хорошо обдумала все, что должна сказать Марийке. Произошло, мол, какое-то недоразумение. Нет у нее лучшей подруги, чем Марийка. И пусть не выдумывает Мечик ерунду. Да и Юля — тревогу подняла. Так и в самом деле можно разбить дружбу. А что святее дружбы, да еще в последнем десятом классе, перед выпуском из школы!

Нина шла знакомой улицей и не слышала ни шума, ни гудков, ни звона трамваев. Девушка думала о Марийке — какая она хорошая, искренняя подруга, и завидовать ей, относиться к ней недоброжелательно — просто подлость! Как сказал отец? «Выжми себя, как мокрый платок».

В класс Нина пришла первой. Вспомнила, что со вчерашнего дня в портфеле осталось несколько заметок для стенгазеты, которые она еще не успела отредактировать. Одна заметка имела заголовок «Берите пример с Марии Полищук!»

Нина глянула на подпись: Вова Мороз!

Встала и вышла в коридор. Прошлась с одного конца в другой, остановилась у окна. Увидела неожиданно Марийку и Юлю — они подходили к школьному крыльцу, Юля что-то живо рассказывала.

Нина быстро пошла в класс, где на парте остались заметки в стенгазету.

«Почему же написал Вова? — мелькнула мысль. — Почему именно Вова?»

Ну что же, он тоже восхищен тем, что Полищук так быстро вырастает на глазах всего класса. Он тоже радуется ее успехам. «Берите пример с Марии Полищук!»

Нина прочитала заметку. Можно было бы сократить. Но пусть идет так. «А вот про меня никто так не написал!» Ерунда, просто Марийка заслуживает того, чтобы ее успехи в учебе отметила классная стенгазета.

Юля с Марийкой входят в класс, розовые от мороза. Нина встала и пошла навстречу Марийке, разведя руки словно для объятия.

— Мавка, о твоих успехах у нас будет заметка в стенгазете. Мы так и пустим без единого сокращения!

Ощутила на себе взгляд Жуковой, глянула. Юля смотрела с откровенной насмешливой улыбкой.

— Ты что? — вспыхнула Нина.

Юля взяла ее за плечо, отвела в сторону:

— Не надо так, Нина. Ты чувствуешь себя виноватой перед Марийкой. И то, что ты ей сказала сейчас о заметке, очень похоже на подхалимство.

Нина ничего не ответила, но ощутила в словах Жуковой истинную правду и покраснела до слез.

* * *

Перед контрольной работой по тригонометрии в классе всегда замечалось необыкновенное оживление. Проявлялось оно не в суете, не в галдеже. Наоборот, бывало тише, чем обычно. Но ученики и ученицы собирались по двое, по трое, объясняли друг другу правила, в классе стояло неторопливое гудение, словно где-то за стеной роились пчелы. В этом гудении можно было ощутить и взволнованность, и напряженность, и ожидание важного события в жизни класса.

Когда вошла Татьяна Максимовна, десятиклассники уже все были за партами и вдруг единодушно встали, причем не громыхнула ни одна крышка. Татьяна Максимовна справедливо считала, что если ученик стучит крышкой или громко кашляет в классе, он не уважает ни учителя, ни своих товарищей.

Поблескивая стеклом роговых очков, в неизменном черном галстуке, Татьяна Максимовна внимательно выслушала короткий рапорт дежурной об отсутствующих учениках.

— Завтра доложить мне о причинах отсутствия. Всем было известно, что сегодня у нас контрольная работа? Хорошо, начинаем. На решение задачи вам отпускается два академических часа. Предупреждаю, что черновики надо подавать мне вместе с тетрадью.

Она продиктовала задачу.

— Не спешите писать, сначала обдумайте весь ход решения. Это будет ваш рабочий план.

Головы наклонились над партами — ученики начали работать. Татьяна Максимовна сидела за столом и осматривала класс. Она чудесно видела, кого вправду увлекла задача, а кто лишь притворяется, что работает, ожидая помощи от соседей.

Варя Лукашевич долго вчитывалась в задачу, несколько раз бралась за ручку, откладывала ее и снова вчитывалась, не находя решения. Татьяна Максимовна сжимала пальцы, очень хотелось помочь девушке наводящим вопросом; возможно, она бы это сделала, но Варя вдруг начала быстро писать и учительница облегченно вздохнула: ученица нашла способ решения.

Приводил в негодование Татьяну Максимовну Мечик Гайдай. Сначала он минут десять подумал над задачей, потом, не зная, как ее решить, начал украдкой озираться, не подбросит ли кто-то шпаргалку. Убедившись, что надежды на это напрасны, он с равнодушным видом начал рассматривать свои ногти.

— Неужели в шахматы легче играть? — спросила его Татьяна Максимовна. — Где же ваша настойчивость, Гайдай?

Мечик пожал плечами и снова неохотно взялся за ручку. Было видно, что никакого интереса к задаче у него нет.

Нина невольно взглянула на Марийку. К окончанию урока осталось пятнадцать минут, а Марийка все еще писала в тетради — сосредоточенная, наморщив лоб.

Нина первой решила задачу и вышла из класса. Возле двери она еще раз оглянулась и увидела, что Марийка так же напряженно склонилась над тетрадью.

«Не выходит задача! — мелькнула мысль. — Сегодня я буду первой! А задача таки трудноватая!»

Затем подали тетради Юля Жукова, Вова Мороз и Варя Лукашевич.

Юля подошла в коридоре к Нине.

— А знаешь, Марийка до сих пор сидит! — с тревогой промолвила она.

— Трудная же задача! — ответила Нина. — Даже я и то сначала не знала, как ее решить.

За десять минут до конца урока вышло еще несколько учеников, и по их веселым лицам можно было судить, что они тоже успешно справились с работой.

Вышел и Мечик Гайдай.

— Решил? — бросилась к нему Юля. — А что с Марийкой?

— Нет, не решил, — мотнул головой Мечик. — Увидел, что напрасные старания, и просто подал тетрадь. Да и Марийке угрожает цейтнот!

— Что ты говоришь? Ну, как это можно?

— Ты — о Марийке? Пнется изо всех сил, а до сих пор не решила. Сидит.

Юля взволнованно ходила под дверью класса. «Неужели и Марийка не решит задачу? Неужели в чем-то ошиблась?»

Все больше у девушки росла тревога за подругу. Глянула на Нину. Та спокойно стояла у окна и жевала пирожок.

«Как она может сейчас есть? — с досадой подумала Жукова. — Неужели ей безразлична Марийка?»

Юля вспомнила, как выросла в последнее время Марийка, вспомнила про ее успехи в учебе, и потому в особенности мучительной была мысль, что подруга и может не решить задачу.

Обеспокоились и другие ученики.

— Что с Полищук? — спрашивал Вова Мороз. — Похоже на то, что она не успеет!

— Говорю же — попала в жестокий цейтнот! — сказал Мечик. — Преждевременно захвалили девушку. В таком случае надо честно, по моему примеру — сдаться на милость победителя.

Юле очень хотелось крикнуть на него: «Замолчи, дурак!», но она сдержалась, хотя внутри все кипело. И вдруг она увидела, что Варя Лукашевич, красная, как пион, быстро подошла к Мечику:

— Как некрасиво! Как некрасиво вы сказали! Вам что, будет приятно, если она получит двойку?

Это было так неожиданно, что все затихли. Тем более неожиданно было для Мечика. Первые секунды он не знал, что сказать, и схватился рукой за воротничок, будто он душил его. Потом быстро оглянулся вокруг. Встретил насмешливые взгляды одноклассников — ребят и девчат. Понял — все на стороне Вари.

— Если вам некрасиво, то не слушайте, уважаемая молчальница! — в конце концов смог выдавить из себя. — Рад услышать ваш голос!

Нина видела все это, слушала разговор, ощущала, как искренне волновались за Марийку ее товарищи. Странное чувство сжимало ей грудь — было такое впечатление, будто она стала вдруг чужой для этого коллектива. Ее не видят, не разговаривают с нею — чужая, незнакомая, посторонняя!

Холодные мурашки пробежали по спине. Девушка вздрогнула, ей страстно захотелось ощутить прикосновенье плеча любого из этих юношей и девчат, почувствовать от них хорошее, дружеское слово.

Нина наскоро проглотила остатки пирожка и подошла к товарищам. В эту минуту она больше хотела бы увидеть возле себя Марийку. Представила, как сидит сейчас там, за дверью, ее подруга и никак не может закончить задачу. «А что если бы такое произошло со мной?»

На миг показалось, что это не Марийка, а она сама, Нина, безнадежно сидит над черновиком и слышит голос Татьяны Максимовны: «Подавайте тетради, урок кончился. Вы, Коробейник, тоже не решили задачи?»

Большие настенные часы в коридоре показывали, что до конца урока осталось три минуты.

— Ну, теперь — все! — промолвила Жукова. — Ах, жаль Марийки!

И сразу же после этих слов из класса вышла Марийка. Ее окружили с радостными и тревожными вопросами:

— Подала?

— Решила задачу?

— Почему так промедлила?

Марийка развела руками:

— Чего вы волнуетесь? Все в порядке. Пришлось немного посушить голову. У меня же, вы знаете, к тригонометрии не очень блестящие способности.

— Ну, поздравляю! — сказала Нина. — А Юля уже совсем решила, что ты не успеешь закончить.

Мечик элегантно кланялся:

— Рад, что мой прогноз не оправдался. Я пророчил тебе не совсем приятное для шахматиста состояние!

Прозвучал звонок, мимо учеников с грудой тетрадей прошла Татьяна Максимовна.

Дежурной сегодня была Нина. Она вошла в класс, отворила форточку и, проходя мимо стола, увидела на нем газету.

«Забыла Татьяна Максимовна!» — подумала девушка и взяла газету. Под нею лежала ученическая тетрадь. На обложке стояла фамилия Полищук.

— Марии! — вырвалось у Нины.

Она поняла, что газета случайно прикрыла тетрадь, и Татьяна Максимовна не заметила ее.

У Нины почему-то очень заколотило сердце. Надо сейчас же догнать Татьяну Максимовну и отдать ей тетрадь. Если это сделать чуть позже, учительница уже тетради не примет.

Нина быстро перелистала страницы. Вот оно… «Контрольная работа по тригонометрии». Задача… А это что? «Первый способ…» «Второй способ…»

Кровь застучала у Нины в висках. Вот почему Марийка так долго сидела над задачей! Она решила ее двумя способами!

Девушка осмотрелась. В классе никого не было. Положила тетрадь снова под газету… Пройдет еще каких-то десять минут… Полищук получит двойку, как за невыполненную контрольную работу.

На протяжении нескольких секунд перед Ниной мелькнули в воображении лица Юли, Вовы Мороза, других учеников, которые волновалось под дверью класса, ожидая, решит ли задачу Марийка. Мелькнула фигура самой Марийки, когда она вышла из класса, — спокойная, с чувством удовлетворения от успешно выполненной работы. И уже совсем неожиданно прозвучал голос отца, ярко припомнились его серые глубокие глаза. «Чтобы не осталось в сердце ни одной капли этого свинства…» Кажется, так он сказал?

Нина порывисто закрыла тетрадь и бросилась с ней в учительскую комнату. Но Татьяны Максимовны там не было. Тогда Нина постучала в дверь с табличкой «Директор».

— Войдите! — услышала голос.

Татьяна Максимовна сидела за столом.

— Что у вас, Коробейник?

— Я принесла тетрадь! С контрольной… Это Марии Полищук…

— С контрольной? Уже поздно. Я все тетради забрала.

Волнуясь, Нина рассказала, как нашла тетрадь на столе под газетой.

— Татьяна Максимовна, я вас прошу принять… Марийка в этом не виновата. Она подала своевременно… Она решила задачу даже двумя способами…

— Вот как! А вы откуда знаете? Полищук вам говорила об этом?

Нина замялась.

— Нет… Я сама глянула. Примите, я очень вас прошу!

И только теперь заметила, что Татьяна Максимовна не одна. Сбоку, у окна, стояла Юля Жукова. Неизвестно почему Нина зарделась.

— Давайте тетрадь, — промолвила Татьяна Максимовна и начала внимательно пересматривать Мариину работу.

Нина не сводила глаз с ее лица. Оно быстро прояснилось.

— Чудесно! — сказала Татьяна Максимовна. — Второй способ чрезвычайно интересный. Блестящая работа! Благодарю вас, Коробейник.

Потом она обратилась в Жуковой:

— В субботу сбор молодых избирателей. Про Лукашевич я договорилась, она будет выступать в концерте.

Из кабинета директора Нина вышла вместе с Жуковой.

— Как тебе посчастливилось заметить тетрадь? — спросила Юля. — Подумай, еще немного — и Татьяна Максимовна не приняла бы работу.

Но Нина чувствовала, что Жукова хочет сказать что-то другое, какие-то другие слова…

— Сейчас у нас астрономия? — промолвила Юля. — Одним словом, любимейший предмет нашей Марийки.

Она остановилась, пристально глянула Нине просто в глаза и вдруг поцеловала ее.

— Спасибо, Нина!

Жукова быстро пошла в класс, а Нина ощутила, что к горлу подступил горячий комок, и надо было сделать усилие, чтобы не заплакать.

Но на сердце было так ясно и хорошо, и дышалось так легко, как бывает только после майской грозы.

20

Юрий Юрьевич сдержал слово и рекомендовал Нину Коробейник как способного начинающего автора руководителю литературной студии.

Руководил студией известный писатель, книги которого Нина читала и любила. Ему передали Нинину рукопись, и в назначенное время она пошла справиться о судьбе своего рассказа.

Нине казалось, что вместе с этим решается и ее собственная судьба. Девушка не могла избавиться от волнения, охватившего все ее существо. Она не представляла, как встретится с писателем, что ему скажет. А может, он сам ей скажет… Да, наверно, так и будет. Но что за слова суждено ей услышать?

Союз советских писателей помещался в уютном особняке на тихой улице. Нина дважды подходила к массивной парадной двери, не отваживаясь открыть.

— Неужели закрыто? — услышала она за собою чей-то приятный басок и оглянулась. — Ой, какой сегодня морозище!

Перед нею стоял мужчина в рыжей шапке, в пальто с таким же рыжим воротником. Шапка была надвинута на уши, воротник поднят, и незнакомец придерживал его у лица рукой в огромных меховых варежках. Видно было только его веселые черные глаза и узенькую полоску лица.

— Морозище! — повторил он, и Нина, вдруг припомнив Вову Мороза, улыбнулась.

— Вы в Союз писателей? — спросил незнакомец.

— В литстудию, к Ивану Александровича Залужному.

— И мне туда, пойдемте вместе. Разрешите, я отворю.

— А вы тоже… — Нина не знала, как спросить. — Тоже имеете отношение к… к литературе?

— Да, некоторое имею. И Залужного знаю, Ивана Александровича. А вы к нему по какому делу?

— Он обещал прочитать мой рассказ. Фамилия моя — Коробейник.

Сказала и в мыслях обругала себя: «Кто тебя спрашивает твою фамилию? Сорока!»

— Ну, хорошо. Вы же не знаете, в какой комнате он работает? Так вот что. Разденьтесь и идите на второй этаж, там спросите. А я на минуту заскочу в библиотеку.

— Извините, — задержала его Нина, — я хочу у вас спросить… Какой из себя Иван Александрович? Что он… — Нина совсем смутилась и не знала, что дальше говорить.

— Я вас понял, — промолвил незнакомец, — могу сказать, что он — очень требовательный человек… Ну, извините, я пойду.

Нина сняла шубку, боты, принарядилась перед большим стенным зеркалом и пошла на второй этаж. Встреча с незнакомым мужчиной ее ободрила, но последние его слова снова взволновали.

— Ивана Александровича еще нет, — сказала Нине полнолицая женщина — секретарь союза, — но он звонил, что через полчаса будет. Вы подождите.

— Как нет? Я уже здесь! — снова услышала Нина веселый басок. — Ай, морозище! Люблю, грешник, тепло, солнце!

Да, это был Залужный, портреты которого Нина не раз видела в журналах. Она очень покраснела, так как вдруг догадалась, что он и есть тот незнакомец, с которым только что разговаривала.

— Итак, уважаемая Нина Коробейник, — промолвил Залужный, — сейчас вы увидите, какой я беспощадный к начинающим! Пойдемте, пойдемте ко мне в кабинет.

Стало так просто и хорошо с этим человеком, что смешным показалось недавнее волнение.

Залужный достал из ящика Нинину рукопись:

— Так вот, дорогая Коробейник, — сказал он, — ваш рассказ мне понравился, он очень свежий, интересно разворачивается фабула, а еще он овеян «весенним задором мальчишеской потасовки», как вы выразились на одной из страниц. И вместе с тем в нем есть наивность и серьезные недостатки, о которых не хочу вам сейчас говорить, так как решил поставить рассказ на обсуждение литстудии. Вы не возражаете, Нина Коробейник? Ну и хорошо. Там мы подробно поговорим обо всех достоинствах и недостатках вашего произведения. Знать про первые и про вторые для вас одинаково важно. И вот еще что, Нина. Вы должны знать, что писать вы умеете, и теперь от вас самой будет зависеть восхождение на вершину. И вы взойдете, если по-настоящему захотите, если на всю жизнь полюбите слово… Вы понимаете меня? Это все, что я хотел вам сказать сегодня. Через два дня мы встретимся на заседании литстудии.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Нина.

— Вам спасибо, вы очень порадовали меня своим рассказом.

Провожая Нину, Залужный уже на пороге вдруг спросил:

— Вы, наверное, хотели бы отнести свое произведение в редакцию, правда? Чтобы скорее его напечатать?

— Что вы? — похолоднело у Нины сердце. — Там же, вы сами сказали, есть недостатки, наивности…

Залужный посмотрел на девушку дотошным, изучающим взглядом.

— Это хорошо, — тихо сказал он. — Не спешите.

* * *

Оба Юлины брата — Митя и Федько, как две капли воды, похожие друг на друга, — ходили в первый класс: Митя был веселый шалун, тетрадь его всегда была в кляксах, и Юля часто говорила:

— На месте учительницы я бы тебя за такую тетрадь выставила из класса!

— Не выставила бы, — дерзко кивал головой мальчик. — Ты меня за дверь, а я — в окно!

Федько — полнейшая противоположность брату: всегда задумчивый, спокойный, даже мешковатый. Он мог часами сидеть у окна и молча смотреть на улицу. Мать о нем говорила:

— Не пойму — или большой умница, или — совсем недопеченный мозг.

Юля в шутку называла мальчиков за их противоположные характеры — «тезис» и «антитезис».

Федько учился неплохо, зато Мите приходилось помогать. На уроках он не слушал учительницу, букв не знал, хотя и имел хорошую память.

В тот вечер Юля долго учила брата читать и прислушивалась к каждому шагу за дверью. Она ждала отца. Давно уже должен был он вернуться с работы. Матери тоже не было — пошла к соседке. У Мити слипались глаза, и скоро он отправился спать. Юля ходила из угла в угол, припоминая сегодняшний разговор в классе с Мечиком.

Случилось так, что кто-то из десятиклассников сказал Мечику:

— Я вчера видел тебя в кино. Ты был такой франт, что не подступи! Еще и папироска в зубах.

— Что это за «папироска»? Я курю только папиросы, и то — высшего сорта.

— Ты, наверное, уже и водку употребляешь, — вмешалась Юля.

Мечик пренебрежительно улыбнулся.

— Водку я оставляю твоему дорогому папе. Кстати, видел его недавно, обнимал на улице телеграфный столб. Не веришь? Честное слово!

Он засмеялся и, повернувшись к товарищам, продолжал:

— Представляете, стоит папашка нашего уважаемого секретаря комитета комсомола возле столба, обнимает его и так жалостно просит: «Гражданин… Скажите, где противоположная сторона?»

Юля вспыхнула от оскорбления и гнева:

— Неправда! Как ты смеешь?

Мечик сделал гримасу удивления:

— Неправда?

Он не договорил, так как к нему вдруг подлетела Нина.

— Я не думала, не думала, — задыхаясь, воскликнула она, — что ты такой… Такой негодяй!

К ней подошел Вова Мороз, осторожно взял ее за руку.

— Нина, успокойся!

Потом, повернувшись к Мечику, сказал:

— Если это и правда, ты не должен был рассказывать! Ты — хам!

Мечик оглянулся, ища поддержки. Но глаза товарищей, его одноклассников, были полны осуждения.

— Подхалимы… — тихо промолвил он. — Большая шишка — Жукова!

Все это ярко припомнилось Юле, и она вздрогнула от боли. Отца и до сих пор нет. И все, что рассказывал Мечик, было, наверное, правдой. Но откуда у парня такая жестокость? «Он же знал, как я страдаю, знал!» — думает Юля.

Она припоминает, что отец Мечика был на войне, мать захватили во время облавы на улице гитлеровцы и отправили в Германию. Мальчугана подобрали соседи, он продавал на базаре папиросы, чистил сапоги. Ему посчастливилось: когда наши взяли Берлин, вернулась мать, а со временем демобилизовали отца.

Жукова знала, что отец Гайдая — паровозный машинист, мать — портниха. Зарабатывают они, наверное, неплохо, но навряд чтобы покупали сыну такие франтоватые ботинки, такие модные галстуки. Где же он берет в таком случае деньги?

Когда-то Юля спросила у него об этом.

Он подмигнул, засмеялся:

— Выиграл по займу. Не веришь, что можно выиграть? Ага, ты против советских государственных займов? А вот и в самом деле выиграл! «На предъявленную к сберкассе облигацию займа выпал выигрыш в двадцать пять тысяч. Предъявитель изъявил желание остаться неизвестным».

Юля говорила с ним и о выборе будущей профессии. Мечик пожал плечами:

— Профессия? А это обязательно? А если я останусь гражданином без определенной профессии? Окончу школу и фи-ить! Свободный, независимый человек! Меня страх берет, как вспомню, что надо еще пять лет жариться в институте. Нет, не выдержу! А работу всегда найду. Жаль только, что я не комсомолец. Но я тебе честно скажу, что с корыстной целью в комсомол не имел и не имею намерения вступать.

«Ничего из него не выйдет, — думает Юля. — Напрасно Марийка предлагает предпринять какие-то меры. Какие меры? Такого уже ничем не перевоспитаешь. Потерянный для общества человек».

А отца все нет. Девушка подходит к окну и прислоняется лбом к холодному оконному стеклу. Мороз нарисовал узоры на нем. Уже поздно. Где же отец? Почему он так задерживается? Неужели снова… снова…

Она склоняется над кроватью, где спят Митя и Федько. Митя подмостил под щеку кулак, раскраснелся во сне. Может, ему снится жаркая потасовка с товарищами…

Возле кровати две пары ботинок. Федины стоят аккуратно, рядышком, Митины разбросаны. Юля подняла один башмак. «Надо ставить подметку, — подумала. — Да и набойки».

Прислушивалась. Шаги. Узнала эти шаги! По ним она могла даже определить, что с отцом. Шагает тяжело, твердо.

Метнулась, распахнула дверь настежь. Отец хмурый, невеселый. Трезвый. Едва глянул на дочь, прошел мимо. Хоть бы словом обозвался. Отец, что с тобой? Отец, почему молчишь?

Переоделся, умылся. Старый пиджак, в котором ездит на работу, висит на гвозде в кухне. Из кармана выглядывает угол газеты…

Юля подошла, незаметно вынула газету. Да, заводская многотиражка. Развернула, глянула. И сразу же бросилось в глаза:

«Токарь-бракодел». «Токарь механического цеха Жуков снова допустил брак. Обрабатывая деталь…»

Горько улыбнулась. Жуков! Даже обязательного сокращения «тов.» нет перед фамилией! Да и то сказать — какой он товарищ тем, кто уже выполнил по две, по три годовые нормы? Разве это первая такая заметка в газете?

«Надо в последний раз предупредить Жукова, что если он…»

Юля вошла в комнату. Отец сидел грустный. Голодный же, наверное, но и словом не обзовется…

Хотела молча положить перед ним газету — я, мол, знаю все. Но в сердце кольнула жалость. Пришел такой огорченный. Переживает.

Дочь села рядом и тихо положила на его руку ладонь. Он вздрогнул.

— Папа, сейчас поужинаешь. Мама у соседки.

Отец сделал непонятное движение — может, хотел сказать: «Не надо», может: «Не заработал».

Золотая медаль

Это ты, отец, не заработал? Взгляни на свои руки токаря. Тридцать лет они отработали в цехе. Потрескавшиеся, исцарапанные, железная пыль крепко вошла в поры кожи — не вымыть ее никакой эмульсией. Эх, отец, взял и споткнулся на тридцать первом году. Сдружился с пьяницами, с плохими товарищами… А помнишь, как ты сам когда-то мне приказывал: «Юля, дружи с хорошими подружками, так как от плохих не будет добра».

— Юля…

— Что, папа?

— Меня, брат, снова… В газете. Возьми в пиджаке, почитай.

— Вот она, я взяла. Сейчас прочитаю.

Перебежала глазами страницу и вслух:

— «Новый выдающийся успех токаря-скоростника тов. Диканя».

Отец протянул руку, остановил:

— Не то…

— Сейчас, пап.

Снова просмотрела страницу, перевернула.

— Может, это? «На четырех станках. Многостаночник Александр Лебедь выполнил новую норму на 234 процента».

— Юля!


— Ах, вот и о тебе! «Токарь-бракодел». Здесь тебе предупреждение. Если…

— Знаю.

— Отец, что же будем делать? Ты же, погибаешь, погибаешь…

— Знаю.

— Ты опускаешься на дно, и мы ничем не можем тебе помочь, спасти… Отец, это страшно…

Отец схватился, словно его ударили кнутом, но вдруг и сел — бессильный, тихий.

— Юля, ты говоришь страшные слова!

— Я правду говорю, отец. Сегодня Митя спрашивает: «Нашему отцу скоро дадут орден?»

— Митя… Федя…

Отец подходит к сонным детям и долго молча смотрит на них. Юле видно только отцовскую спину. «Токарь-бракодел…»

И снова во всей яркости возникает перед Юлей картина, о которую рассказывал Мечик.

«Он мог не пощадить отца… Пьяницу и бракодела… Но за что он так больно ударил меня? За что меня не пощадил? А может, я тоже виновата? Не умею повлиять на отца… токаря-бракодела Жукова?»

Он возвращается к столу, улыбается, глаза повеселели.

— А ты, Юля, про Диканя читала? Читай, читай! Это я понимаю! Это, брат, художник, гордость завода! Давай газетку, я сам прочитаю вслух.

У дочери радостно встрепенулось сердце. «Я знала, знала, что не все еще погибло, отец еще скажет свое слово, скажет! Надо только помочь ему, поддержать…»

Он смотрел на Юлю хитроватым, прищуренным глазом, в зрачках поблескивали какие-то хорошие мысли.

— Скажу я тебе, что сам давно об этом думал. Дикань резец затачивает по-новому, ну и всякие другие технические усовершенствования. Это все правильно. А что если бы такой резец, дочь… знаешь, чтобы разом две-три операции?.. А, как ты думаешь? Одна грань, допустим, обтачивает болванку, другая снимает стружку с конусной части, а третья — сверлит отверстие. Да это же знаешь что? Один — за трех! Три нормы за смену!

Отец встает и, волнуясь, ходит по комнате. Дочь молча следит за ним ласково и недоверчиво, настороженно, с затаившейся надеждой.

— Га, Юленька? Вот будет эпизод, если токарь бракодел и — на триста процентов!

Потом отец стал серьезнее, взял бумагу, карандаш, начал чертить.

— Здесь с кондачка не возьмешь, дочь. Здесь порассуждать надо, подумать до седьмого пота, посоветоваться… Ты, Юленька, верь мне. Твой отец еще не потерял стыда. Был когда-то Павел Жуков не последним токарем… Будет первым!

Взял снова газету.

— А это… о токаре-бракодела вырежи, дочь. И повесь над моей кроватью. Для памяти…

Он глянул на Юлю, махнул рукой:

— Ну, хорошо. Давай ужинать.

21

Это была торжественная минута.

Татьяна Максимовна вошла в класс, неся стопку тетрадей.

Как шелест, как вздох, среди десятиклассников мелькнуло:

— Тетради! Контрольная!

Не у одного ученика екнуло сердце. В такой момент бывает, что даже у кого-то из отличников появится сомнение: «А может, и у меня что-то не так?»

Татьяна Максимовна раздала тетради. Она улыбнулась, когда увидела, как осторожно заглядывает на страницу с оценкой Варя Лукашевич! Двумя пальцами она приподняла уголок листа и снова опустила его, не отваживаясь посмотреть.

— Смелее, Варя! — промолвила учительница. — Вы всегда такая нерешительная?

Лукашевич развернула тетрадь, увидела выведенную красным карандашом цифру «4» и зарделось от радости. Это была ее первая четверка в этом году.

Мечик Гайдай увидел двойку, изумленно поднял брови и с равнодушным видом отодвинул тетради.

— Что вас удивляет, Гайдай? — спросила Татьяна Максимовна. — Ваша работа самая плохая в классе. Мне, а не вам надо удивляться бессмыслицей в вашей контрольной.

Мечик вставил:

— Я удивляюсь, что мне не поставили единицы.

В классе прокатился смех.

— А мне не смешно, — промолвила Татьяна Максимовна, — Мне больно, что в школе, где я директор, есть такие ученики. От вашей бравады становится грустно за вас. Мне кажется, что одноклассники должны поговорить с вами самым серьезным образом.

Марийка метнула на Юлю быстрый взгляд и встретилась с нею глазами. Но Жукова отрицательно покачала головой, наклонилась к Марийке и шепнула: «Ерунда! Из такого слона не сделаешь человека!»

— Зато я радовалась, когда проверяла тетрадь Марии Полищук, — говорила дальше Татьяна Максимовна. — Она решила задачу, кроме обычного, еще одним способом, очень простым. Тем не менее найти его было не совсем просто.

Она вызвала Марийку, и та продемонстрировала на доске свой способ. Послышались возгласы удивления — как в самом деле легко и остроумно решается задача!

Нина Коробейник слушала объяснения Марийки, затаив дыхание. Способ ее был такой простой, что казался Нине очевидным. Но она поняла, что решить так с блеском задачу можно было только после продолжительной тренировки; наверное, долгие ночные часы сидела Марийка дома над тригонометрией…

И Нина сама загорелась желанием запереться на всю ночь в комнате, отложить на некоторое время свои литературные упражнения и работать, стиснув зубы так, как, наверное, работает Марийка.

Нина молча смотрела на пятерку под своей контрольной работой и думала о том, что у Марийки тоже пятерка. Но разве они равноценны, эти пятерки? Разве можно одинаково оценить ее и Мариину контрольные? Марийка решила задачу талантливо, не так, как все. Неужели она, Нина, так отстала? Неужели она не такая талантливая, как Марийка?

Была еще одна ученица в классе, которую в особенности поразило то, как красиво Марийка сумела решить задачу. Никогда раньше Лукашевич не думала, что в математике может быть что-то красивое. Наоборот, эта наука казалась девушке мертвой и сухой. Когда Варя приступала к решению математической задачи, в воображении возникала невеселая картина: шелестят на огороде сухие стебли кукурузы — почерневшие, скучные, надоедливые, как осенний туман…

Лукашевич украдкой посматривала на Марийку. За последнее время Полищук словно второй раз родилась. И это на глазах у всех. Когда она отвечала, хотелось слушать ее еще и еще. И тогда казалось, что сидишь не на обычном уроке, а на интересной лекции, и все, о чем рассказывает Марийка, она будто видела собственными глазами.

Варя чувствовала, как в ее сердце рождается глубокая симпатия к этой девушке. Шевельнулась даже ревность, что Марийка сидит рядом Жуковой и дружит с нею.

Да разве можно ревновать к Юле? Нет, нет, Юля Жукова — лучшая в классе, самая вежливая, справедливая. Как бы было хорошо дружить с ними обеими — с Марийкой, и с Юлей! Но захотят ли они? «Они такие умные, — думает Лукашевич, — все знают, и разговоры у них такие хорошие и умные, им будет скучно со мной».

У нее впервые появилась мысль о ее месте в классе. Наверное, это место одно из последних.

Она развернула дневник. Одни тройки. Вот только сегодня посчастливилось получить четверку по тригонометрии. А как это оно — быть отличницей? Очень ли тяжело добиться этого?

После урока Варя подошла к Юле:

— Что я вас… тебя хочу попросить. Спроси у Полищук, как она догадалась так решить задачу?

Жукова, улыбаясь, обняла Варю и подвела к Марийке:

— Спрашивай!

Лукашевич укоризненно глянула на Юлю:

— Что вы!

— Не «что вы», а «что ты»! Это во-первых. А во-вторых, почему ты стыдишься сама спросить?

— Захочу и спрошу, — промолвила Варя. — А только, может, и не расскажете мне. Как вы, Марийка, готовите уроки? Остается ли у вас время на сон?

— Ну, Мария, вопрос серьезный, — сказала Жукова. — Отвечай!

Марийка заметила: в Юлиных глазах играют веселые чертики. Ей и самый стало весело, она поняла, чему радуется подруга. Лукашевич понемногу раскрывает себя, начинает жить школьной жизнью, и недаром она интересуется, как лучше готовить уроки.

— А может, мы сделаем так, — сказала Марийка. — Ты, Варя, придешь ко мне, и мы вдвоем с тобой посидим над уроками.

Лукашевич вспыхнула:

— Разве это можно? Я вам не буду мешать?

— Чудная ты, да и только. Вдвоем готовить еще лучше. Друг друга будем экзаменовать.

Прозвучал звонок. Юля заметила, что Лукашевич вошла в класс как-то иначе, чем всегда.

* * *

Этот кружок, как его называли в школе — кружок моделистов, официально работал каждую среду. Татьяна Максимовна считала, что это один из нужнейших кружков, и пригласила руководить им инженера-конструктора с тракторного завода.

Комната, в которой работал кружок, была обставлена так привлекательно для юного сердца, что не один школьник, проходя мимо, соблазнялся заглянуть внутрь. За стеклянной дверью широкого шкафа поблескивали разнообразнейшие инструменты — стамески, рубанки, гаечные ключи, молотки, пилы, сверла, а в уголке комнаты стоял токарный станок, что посчастливилось получить на заводе.

Кружок посещали ученики трех старших классов, и надо сказать, что многие из них собирались здесь почти каждый вечер. Работали они самостоятельно, а по средам происходило, так сказать, генеральное занятие под руководством инженера.

Кружковцы уже сделали разборную модель трактора и сейчас заканчивали модель шагающего экскаватора. Экскаватор должен был двигаться, как настоящий.

Наверное, больше всех восхищался работой кружка Виктор Перегуда. Он уже хорошо умел обтачивать на станке детали и с нетерпением ждал дня, когда можно будет пустить модель в работу.

У парня рождалась уже другая идея: сделать модель действующей электрической печи, которая варит сталь.

Виктор достал книжки о работе сталелитейного цеха, раздобыл и схему самой печи. Сначала казалось все легким и простым, Но когда позже он посоветовался с руководителем кружка, увидел, что быстро такую модель не создать. Да вдобавок и работа над шагающим экскаватором еще была далеко не закончена.

С готовностью посещали кружок и Юля Жукова с Марийкой, и Вова Мороз, и еще несколько десятиклассников. Марийка большее всего любила сверлить, когда, кажется, всем существом ощущаешь, как под твоей рукой все глубже вгрызается в железо послушное сверло…

Как-то поздно вечером, когда уже кончилось занятие в кружке и все разошлись, в рабочей комнате остались трое: Виктор, Марийка и Юля.

Марийка сделала последнее отверстие в железной плите, сдула стружки и решительно отложила в сторону сверло.

— Ты знаешь, о чем я думаю? Слышишь, Юля? — обратилась она к Жуковой, которая в другом углу комнаты смазывала маслом инструменты. И вдруг повела на Юлю серьезную атаку: — Давно хотела с тобой поговорить, Юля, ты слышишь или нет? Скажи, какое ты имеешь право вести такие разговоры? Ты знаешь, что делаешь преступление? Ты размагничиваешь весь класс!

— Мария, ты с ума сошла! — откликнулась Жукова.

— Уже и я кажусь тебе сумасшедшей? На каком основании ты всюду твердишь, что Мечика уже ничем не исправить? Ну, скажи, на каком основании? Да разве он преступник, рецидивист? А ты махнула на него рукой и других и к тому же призываешь. Что ты делаешь?

Неожиданно это решительное наступление поддержал Виктор. Он даже остановил на минуту станок, на котором до сих пор сосредоточенно обтачивал какую-то деталь.

— А Марийка права, — сказал он. — Мы еще не все испробовали.

Юля закатила вверх глаза, всплеснула руками:

— Великий святый боже! Ты слышишь этих людишек? Порази же их немедленно грозой за их бессовестную клевету на меня! «Еще не все испробовали?» Все испробовали, Виктор, все! Ничегошеньки не помогло!

— Слушай, ты не ругайся, — еще с большим задором наступала Марийка. — Скажи, мы хоть раз ходили к родителям Мечика?

— А что ходить, если твой Мечик коньяк по ресторанам хлещет! Пойми же это, дорогая Мария! Давай без горячности. В каждом коллективе есть какой-то процент людей распущенных, которых может перевоспитать только трудовой лагерь. Это — законный процент, так как не может весь коллектив состоять только из полезных тружеников. Обязательно обнаружится какой-то трутень.

— Хорошо, давай спокойно. Меня ужасно удивляет твоя жестокость.

— Жестокость? Моя?

— Подожди, договорились же без горячности. Как ты равнодушно, бессердечно отдаешь одноклассника, нашего товарища, в трудовой исправительный лагерь! Конечно! Так выходит по твоим словам. Давайте, мол, махнем на него рукой, пусть его перевоспитывают в лагере!

Виктор прибавил и себе:

— Удивительно, Юля, удивительно! Ты ведь заняла такую позицию относительно Мечика, что можно подумать, будто ты…

— Договаривай! — вспыхнула Юля. — Договаривай, Виктор! Почему замолк? Ты что хотел сказать? Будто я имею личную неприязнь к Мечику? Так ты подумал? Правда твоя, у меня к нему есть и личная неприязнь, глубокая антипатия. А ты что хотел, чтобы я восхищалась таким типом? Но хорошо, я согласна. Давайте пойдем к его родителям. Я пойду с вами тоже. Даю слово, что буду разговаривать с его родителями серьезно… И с Мечиком тоже. Мне говорил Юрий Юрьевич. Говорил об этом. Но я все-таки убеждена, что мы не в состоянии перевоспитать такого, как Мечик. Если хотите знать, для такого случая народ даже пословицы придумал: горбатого могила исправит. Ну, все. Пусть будет еще одно мероприятие, чтобы не мучила совесть.

* * *

На двери, обитой войлоком, висела пожелтелая бумажка с единственным словом «Гайдай».

— Ну, здесь живет наш Мечик, — промолвила Юля Жукова. — Ребята и девчата, подтянись! Чтобы было видно, что это настоящая делегация!

Она постучала. А другие члены «делегации» — Марийка Полищук и Виктор Перегуда — отряхивали друг у другу снег с пальто.

Отворила дверь не старая еще женщина с выкрошившимися передними зубами. В руках у нее была катушка ниток.

Все догадались, что это Мечикова мать.

— Можно видеть машиниста товарища Гайдая? — спросила Жукова.

— Возвратился из рейса, спит, — ответила женщина.

Но в это время за ее спиной послышались тяжелые шаги и голос:

— Уже встал, встал! Кто там?

— Мы со школы, — сказала Юля. — Члены комитета комсомола. Пришли поговорить про вашего сына.

— Про Мечика? — испуганно переспросила женщина. — Что же именно?

Заспанный, но гладко выбритый машинист Гайдай вежливо пригласил:

— Заходите. О, да здесь целая делегация! Раздевайтесь, прошу.

Юля первой сняла шубку и вошла в просторную комнату с фикусами в углах. Из соседней комнаты прозвучал знакомый голос Мечика:

— Мам, кто там?

Жукова решительно подошла к двери и отворила ее. Увидела взволнованное лицо Мечика, который торопливо засовывал в карман затиснутые в кулаке деньги. Вокруг круглого стола сидело несколько ребят, они играли в карты.

— Добрый день, — поздоровалась Юля. — Как вижу, здесь конференция за круглым столом?

Мечик поднялся и смущенно бросил товарищам:

— На сегодня, ребята, довольно.

— Как это «довольно»? — запротестовал краснощекий и красногубый пижон с напомаженными до блеска волосами. — Надо играть до конца!

Пристально присмотревшись к Юле, он невольным движением погладил себе щеку. С его губ взлетело:

— А-а…

Он не досказал и вслед за Мечиком встал из-за стола. Жукова тоже узнала его.

— Кажется, мы знакомы?

Фотограф отвернулся и кивнул приятелям:

— Поехали. У Мечика сегодня балл-маскарад, уже и примадонна здесь!

Когда картежники ушли, Юля спросила у Мечика:

— Давно ты дружишь с этим типом?

— Если я играю с кем-то в карты, это не значит, что я с ним дружу. Кроме того, я не совсем хорошо ознакомлен с теорией дружбы.

— Не люблю, когда ты прибегаешь к словесной клоунаде. Это у тебя выходит не совсем удачно.

— Гражданка Жукова, что вы хотите от меня? Познакомился с фотографом, разговорились, пригласил к себе. «Тип», как ты высказалась, у меня гостит впервые. Вы удовлетворены?

В разговор вмешался отец:

— Разрешите, я не все понимаю. Да вы садитесь, пожалуйста. Не понимаю, настоящая ли вы, так сказать, делегация?

— Настоящая, — подтвердила Юля. — Вы извините, мы хотим поговорить с вами о Мечике.

— О Мечиславе Гайдае, — сказал Виктор. — Я секретарь комсомольского бюро класса, это — председатель учкома и член комитета Мария Полищук.

— Очень приятно, рад, — сказал Гайдай-отец.

— Но нам приятнее было бы познакомиться при других обстоятельств, — промолвил Виктор.

Он глянул на машиниста, отвел взгляд и снова глянул. В самом деле, ему было неприятно и тяжело говорить то, что сейчас должен был сказать. Потом нервно провел ладонью по лбу и быстро вел дальше:

— Одним словом, Мечислав тянет наш десятый класс назад. Понимаете — мы в этом году сдаем экзамены на аттестат зрелости. Большинство из нас скоро примут участие в выборах в Советы — впервые в жизни. В том числе и Мечислав. Но мы считаем, что он на неправильном пути!

Мечик вдруг выскочил на середину комнаты:

— Дайте мне слово! Вы разговариваете со мной, как с комсомольцем! Устраиваете выездное заседание бюро. Не забывайте, что я не член комсомола!

— Сядь, Мечик, — приказала Юля. — Мы разговариваем с тобой как с членом нашего коллектива. Народ тебя учит и воспитывает, и мы хотим знать, что же ты дашь народу? До сих пор ты отвечаешь на заботу государства о тебе двойками и игрой в карты. Ты играешь на деньги, а это…

— Это мое личное дело! Человек должен жить без контроля! А вы пришли ковыряться в моей душе. Только я не признаю вашего контроля, я превыше всего ставлю личную независимость! Двойки… Карты… Вам какое дело до этого! Я сам за себя отвечаю.

— Неправда! — сказала спокойным голосом Юля и побледнела. — Мы тоже отвечаем за тебя.

Марийка заметила, что Жукова чуть сдерживается — вот-вот у нее прорвется негодование и гнев.

— Подожди, Юля, — вмешалась она, — Мечик просто не все понимает. Ты, Мечик, член нашего коллектива, вместе с нами оканчиваешь школу, и нам не безразличны ни твои успехи в обучении, ни то, как ты проводишь свое время дома. Мы с тобой отправляемся по государственной путевке в жизнь и хотим знать, какой ты нам будешь помощник и товарищ в пути! Можно ли тебе довериться? Кто ты — боец или мещанин? Обо всех ты думаешь или только о себе?

Взволнованный Гайдай-отец повернулся к сыну:

— Слушай, Мечислав, слушай! Ты неправ!

— К вам, извините, не знаю, как ваше имя-отчество, — обратился к нему Виктор, — у нас тоже есть серьезные претензии.

— Николай Маркович…

— Надо нам поговорить с вами, Николай Маркович. Ваш сын имеет три двойки! Да как же он не будет их иметь, если у него в голове не учеба, а другое.

— Что именно? — хрипло спросил из угла Мечик.

— Модные галстуки, танцы и карты!

— Наивно и неубедительно! — снова выскочил на середину комнаты Мечик. — Смешно и просто глупо! Модные галстуки? А что же, прикажешь мне — носить старомодные галстуки, из прошлого столетия? Ерунда! Разве у нас запрещено опрятно одеваться? Ты проповедуешь упрощенство какое-то! Неправильно это!

— Неправильно, — спокойным голосом промолвила Юля и вдруг стукнула ладонью по столу и воскликнула: — За галстуками ты ничего большее не видишь! Ничего не хочешь знать! У тебя культ модного галстука! Вот в чем дело! А этот культ привел тебя уже и к картам!

Она повернула побледневшее лицо к машинисту:

— Николай Маркович! Вы же — отец ему! Как же вы терпите, что ваш сын играет в карты с какими-то подозрительными людьми? Играет на деньги! Извините, может, я резко разговариваю, но я от лица всего класса!

Марийка вспыхнула от гордости за свою подругу, увидев Юлино лицо — гневное и вдохновенное, прекрасное. Вся горит, вся — порыв.

— Нам теперь понятно, — говорила дальше Юля, — откуда Мечик берет деньги на все эти галстуки. Так недалеко и до мошенничества! Один шаг!

Настало тяжелое молчание.

Марийка глянула на Николая Марковича. Видно было, что этот разговор для него неожиданный. На его лице застыло выражение растерянности и еще какого-то острого чувства, которое Марийка не могла понять. Одна бровь у него неестественно поднялась вверх, другая удрученно опустилась. Губы искривились как у мальчика, который вот-вот заплачет. Марийке показалось, что он и в самом деле сейчас заплачет.

— Да что же это? — он беспомощно развел руками и обратился в жену: — Маня, что же это? Наш Мечик… Всегда такой ласковый: «Папа, мамочка»…

Потом повернулся к Юле:

— Мы ничего для него не жалеем, единственный сын. Правда, двойки он иногда приносит, и говорит, что не успевает готовить уроки. Да и здоровья он слабого. А значит, что вы там, в школе, тот… недовольные им.

Мать Мечика вдруг всхлипнула:

— Я давно уже вижу… — промолвила она, вытирая слезы. — Не знаю, когда он и уроки готовит. То — перед зеркалом, то — в карты. А ругать его, правду скажу, жалко. Он же столько горя испытал. Вы же знаете, мы уже не надеялись снова увидеть нашего сыночка, да, видно, счастливая наша судьба. И мы остались живы, и его нашли. Ну, правда, он немного разболтался. А ты же, Николай, все в поездках. Еще и деньги он у тебя просит, и не маленькие деньги, а ты даешь и не спрашиваешь, зачем ему…

Марийка теперь поняла, какое чувство мучает машиниста. Это был стыд, жгучий стыд, что он не уделял сыну внимания, распустил его, и вот ему, отцу, старому машинисту, так пеняют школьники.

Он встал и подошел к окну. Стоял и молча смотрел на улицу, чтобы не видели его лица. Марийка глянула на его спину, ей стало жалко машиниста.

Потом он повернулся всем телом, оперся ладонями на подоконник и попросил:

— Вы все говорите. Понимаете — все, что знаете о моем сыне. Пожалуйста, ничего не скрывайте.

— Мы все сказали, Николай Маркович, — промолвила Жукова. — Теперь слово за вами. Вы должны повлиять на Мечислава. Хоть, правда, можно еще кое-что прибавить. Мечислав бывает в ресторанах, видели его за бутылкой с друзьями — с такими типами, какие только что играли здесь в карты. Вот что мешает ему учиться.

Машинист сверкнул глазами на сына:

— Ты слышишь? Это правда?

Мечик тут же вскочил и молча вышел в прихожую, с силой громыхнув дверью.

— Ах, так! — вскипел отец.

Он бросился за сыном. В прихожей послышалась короткая глухая возня, затем дверь распахнулась настежь, и Николай Маркович втянул за ворот Мечика, который изо всех сил сопротивлялся.

— Коля! Николай! — закричала мать. — Не трогай его! Пусти!

Машинист отпустил сына и, побледневший, с каплями пота на лбу, сел на стул.

Мечик стоял посреди комнаты с разорванным воротом рубашки, всклокоченными волосами и сбитым набок галстуком. Губы его дрожали.

— Вот до чего ты довел меня! — промолвил, тяжело дыша, машинист. — Всю жизнь никого пальцем не тронул, а ты вот довел… Позор какой! Как щенка за ворот… Сын!.. Десятиклассник!

Николай Маркович грустно наклонил голову.

— Я вас прошу… Забудьте эту сцену. Нервы не выдержали. Очень тяжело на сердце. Дай, Мечик, слово, что станешь человеком! Если делегация пришла ко мне, наверное, ты недостойный сын. Наверное, мы недосмотрели…

Мечик тяжело опустился на стул, не смея ни на кого глянуть.

Виктор сказал:

— Мечислав, мы хотим, чтобы ты был с нами, чтобы пошел в жизни по нашей путевке. Знаем, что нелегко тебе будет возвратиться к нам, но верим.

Мечик сделал какое-то движение, Виктор быстро продолжал:

— Ведь ты с нами только в списках учеников, а мы хотим, чтобы ты был мыслями, душой с нами! Теперь это от тебя зависит. Подумай, а мы тебе поможем, подадим тебе руку.

Золотая медаль

Марийка что-то порывалась сказать, и когда Виктор закончил, она, волнуясь, обратилась к Мечику:

— Мечик, это наша дружеская рука, горячая! Хочешь — я предлагаю тебе свою дружбу? Дружбу, Мечик! Так как, знаешь, самому тебе будет нелегко. Не сразу переломаешь ты себя, оно в тебе глубоко — эта накипь. Въелась. Ну, и по поводу двоек — помогу по тригонометрии, и вообще. Посоветуемся, как тебе работать…

Мечик поднял голову. С него давно уже слетел весь апломб. Привычным движением поправил галстук.

— Как ты, Мечик? Принимаешь? — допытывалась Марийка.

Мечик хрипло откашлялся, погладил колено. Искривились губы — может, хотел улыбнуться.

— Одно слово — принимаете все меры к спасению? Верю, что сейчас ты говоришь искренне, Мария. Но я понимаю, что это под влиянием минутного импульса. Завтра же пожалеешь, что предложила мне дружбу. А она, дружба, не рождается с налета, по заданию комсомольского комитета.

— О, видишь, — сказала Юля, — а говорил, что не ознакомлен с теорией дружбы. Только по этому поводу никакого задания Марийка не получала, уверяю тебя. Итак, этот вопрос остается открытым?

Мечик кивнул головой:

— Подумаю… Только дружбу не дают, как подачку. «На, мол, тебе!»

— Мечик, что ты говоришь? — вскрикнула Марийка. — Не так ты меня понял!

— Ну и хорошо, — буркнул парень. — Говорю же — подумаю.

— Подумай, — вставила Юля. — Договорились. А сейчас нам пора идти.

Прощаясь, Николай Маркович задержал Жукову в передней:

— Я с ним еще поговорю… А вас прошу — не оставляйте его так, без помощи. Спасибо вам, дорогие. Сын же он мне…

22

Возле раздевалки висело объявление:

«Сегодня на заседании литстудии состоится чтение и обсуждение рассказа Н. Коробейник „В пятом классе“».

Нине было непривычно видеть свою фамилию и название рассказа заботливо выведенными большими буквами. До сих пор это название было записано лишь в ее заветной тетради, свидетеле девичьих дум и мечтаний.

В одну минуту перед девушкой прошли все события и все персонажи произведения. Она увидела их так выразительно, с такой отчетливостью, будто были это ее давние знакомые, даже родные, которые реально существуют в мире, живут, ходят в школу, радуются, смеются, плачут…

И вместе с тем Нина ощутила какую-то тревогу. Она появилась совсем неожиданно, сначала маленькая, как точка, а потом все более возрастала. Это была даже не тревога, а какое-то другое неспокойное чувство острого неудовлетворения или ошибки. И вот с такой же неожиданностью девушка ощутила, что ее рассказ не закончен. Да, он еще не закончен, ему не хватает конца, последнего аккорда, точки.

«Как же это? — мелькнула мысль. — Столько работала, ничего не видела, а сейчас, когда надо читать… И каким должен быть конец? Каким?» Нина этого не знала.

Перед началом занятия Залужный спросил:

— Вы хорошо читаете вслух? Интереснее слушать произведение из уст автора.

И снова Нина ощутила неловкость от того, что ее назвали автором, что с нею так по-товарищески разговаривает известный писатель.

Сделав, насколько сумела, независимый вид, она вошла в большую комнату с белыми колонами. Здесь уже собралось много молодых, но были и немолодого возраста люди, даже одна совсем седая дама в черной шляпе. Никто не обратил на Нину внимания. И когда Залужный пригласил ее сесть за столом возле себя, глаза присутствующих обратились к ней, и Нина болезненно ощутила себя и низенькой, и толстой.

Занятие началось.

— Читайте сидя, — сказал Залужный, — так удобнее.

Нина была ему признательна: ведь так будет не заметно ее роста.

Начав читать, девушка думала только о том, чтобы выразительно передавать разговор героев рассказа, интонацию каждого слова.

Читала Нина прекрасно. В комнате сразу наступила тишина. Не слышать было ни перешептываний, ни шелеста. Нина понимала, что ее слушают с большим вниманием. Некоторые места в рассказе для нее самой зазвучали по-новому от того, что были прочитаны вслух.

Дочитывая последнюю страницу, девушка снова еще острее ощутила, что рассказ не закончен. На миг она глянула на Залужного, на слушателей и немного неуверенно, с внутренней растерянностью, прочитала последние строки.

Ее покой был нарушен. Появилась мысль, что произведение совсем неудачное и просто стыдно было забирать столько времени и у известного писателя, и у слушателей, которые, наверное, надеялись услышать интересный рассказ.

Волнуясь, Нина вглядывалась в лица присутствующих, и ничего на них не могла прочитать. Правда, ей показалось, что у кое-кого поблескивал в глазах насмешливый огонек, кто-то шептал соседу на ухо, у кого-то появилась откровенная улыбка. Девушка старалась угадать, кто из них выступит против нее с острой критикой или с похвалой, какое впечатление произвел рассказ.

Первым слово взял маленький худой студент (Нина так и думала, что он студент).

— Наш начинающий критик, — шепнул Залужный.

Держа записную книжечку, критик вышел вперед и начал с заявления, что рассказ ему никак не понравилось.

— А почему? — продолжал он после паузы. — Потому, что он в кривом зеркале подает наших школьников.

— Факты? — послышался голос от присутствующих.

— Вот вам факты. Какие жестокие у нас дети! В этом хочет убедить нас автор. Но это ему не удастся! Какие жестокие, бездушные — и мальчики, и девочки в рассказе. Весь класс возненавидел Марийку, девочку, свою школьницу, — за что? За то, что Марийка получает пятерки по арифметике. За то, что она хорошо решает задачи.

— Извините, — сказал Залужный, — не за то!

— Если не за то, — продолжал, ничуть не смутившись, критик, — то почти за то. Подумайте, товарищи, весь класс убежден, что мать сговаривается с дочерью, чтобы ставить ей пятерки. Почему все так плохо думают о своей учительнице? В каком свете вы рисуете наших учителей, уважаемый автор? Это у нас такие пионеры, это у нас, мол, такие учителя! И это вы назвали «В пятом классе»! А я вам скажу, что ни в одном классе не бывает таких школьников, таких пионеров!

Он закрыл книжечку и сел на место.

— Суровые у нас критики! — улыбнувшись, тихо сказал Нине Залужный.

Выступило еще несколько студийцев. Одни хвалили рассказ, другие ругали, еще другие и хвалили, и указывали на недостатки. Были и такие выступления, что из них Нина ничего не могла понять — хороший у нее рассказ или плохой.

В конце взяла слово седая дама, которая все время делала какие-то заметки. В черной шляпе, в черном платье, высокая и массивная, она вышла к столу, почему-то напоминая Нине кардинала.

— Я… мм… бывший педагог, — начала она, — и поэтому меня особенно заинтересовал ммм… рассказ молодого автора. Правда, я пишу поэзии… как короткие стихи, так и длинные поэмы… Некоторые мои поэзии печатались. И даже вызвали положительную оценку как со стороны моих знакомых, так и со стороны ммм… всей общественности. Сейчас я работаю над…

Залужный легонько постучал карандашом по стакану.

— Я прошу вас говорить о рассказе Коробейник.

— О, да, да… Мм… Сейчас я работаю в библиотеке, но как бывший педагог, не могу не высказаться. В сущности говоря, я — поэтесса, мои стихи печатались… Тем не менее я хотела бы сказать и о прозе молодого мм… автора.

— О боже! — чуть слышно сказал Залужный.

— Образ вожатой у вас, — она обратилась к Нине, — это очень волнительный и живой образ… И я просто хочу мм… поблагодарить вас за него. Что же до учительницы, то мне бы хотелось видеть ее положительным типом. Ваша учительница несправедливая, мм… молодой автор. Марийка, ее дочь, не умеет решать задачи. Марийка это делает намеренно, я понимаю. Но, извините, факт остается фактом. Ученица не решила задачу, она мм… безусловно, заработала двойку. Что же делает учительница? Она двойки не ставит. Этим она еще большее утверждает во всем классе мысль, что у нее с дочерью сговор…

Нина внимательно записывала, насколько успевала, все критические замечания. Вот когда она искренне позавидовала Жуковой, которая серьезно занималась стенографией.

Хотелось ответить всем, кто выступал. Но в голове все так перепуталось, что Нина поняла: для того чтобы с чем-то согласиться или кому-то возразить, надо все внимательно обдумать, каждое замечание выносить так, как вынашивала она образы героев и фабулу рассказа.

Тем не менее в выступлениях кое-кого из литстудийцев было и такое, что вызвало острый протест. И когда Залужный предоставил слово Нине, она прежде всего остро ответила первому оратору, начинающему критику.

— Вы сказали, — обратилась она к нему, — что в моем рассказе школьники представлены в кривом зеркале, что они жестокие и бездушные, так как ненавидят девочку за ее пятерки по арифметике. Маленькая поправка: не «ненавидят», а просто не любят. Относительно вашего замечания, то оно совсем не соответствует действительности, об этом вам здесь бросил реплику Иван Александрович. Так же не соответствуют действительности и ваши слова о том, что весь класс против школьницы Марийки. Вы забыли о мальчике Николае. И забыли, надо вам отдать должное, умышленно. Николай — большой проказник, но он стал первым на защиту Марийки. Я его нарисовала чутким и справедливым школьником. Помните, как он сказал: «Чтобы наша Клавдия Никитовна сговаривалась с Марийкой? Кто это придумал? Ну-ка, выходи! Станет Клавдия Никитовна всех обманывать! Или забыли, как она сама учила нас быть честными и правдивыми!»

Нина говорила убедительно и красноречиво. Она забыла свою неловкость, забыла, что впервые выступает на занятии настоящей литстудии, что ее слушает известный писатель. Ее рассердило извращение со стороны критика, и девушка никак не могла понять: для чего это сделано, что заставило его так поступить? Обычная ли зависть, скрытая ли злоба ко всему хорошему, яркому, просто ли желание лягнуть копытом, не разбирая — лишь бы было чувствительно?

— Что же вышло на самом деле? — закончила Нина. — То, что не я показала школьников в кривом зеркале, а критик, как кривое зеркало, исказил мое произведение.

Сорвались неожиданные аплодисменты. Залужный улыбнулся. Он подробно начал анализировать замечания, с которыми выступали литстудийцы, говорил об образах в Нинином рассказе, хвалил Марийку, Николая и в особенности образ вожатой.

— Вы обратили внимание, — говорил Залужный, — что вожатая не делает никаких выдающихся дел? Наоборот, она не раз допускает ошибки, так как несерьезно отнеслась к своей высокой обязанности быть старшим товарищем пионеров. Она готовилась стать архитектором, педагогикой раньше никогда не интересовалась. Но сама жизнь поставила перед ней свои требования, и девушка, обратившись к науке воспитания, увлеклась ею. Вы заметили, как это показано? А как вожатая поддерживает Николая, который защищает Марийку, как она начинает завоевывать себе авторитет! Все это автор подает в скупых, но точных строках, вожатая стоит перед нами совсем живой, мы ее видим в движении, в действии, в развитии. А теперь…

Залужный выпил воды, глянул в свои заметки, и Нина поняла, что сейчас она услышит горькие для себя слова о недостатках рассказа.

— А теперь об эпизоде, когда Марийка намеренно не решает задачу, чтобы получить двойку. Это — детский поступок девочки, правильный с ее точки зрения. А как же сам автор относится к нему? Что он, одобряет его? Нет, автора не видно, он отходит куда-то в сторону, вместо сказать юным читателям: поступок девочки неправильный, у нее был другой путь доказать товарищам, что они ошибаются.

Нина быстро глянула на Залужного. Он был в воодушевлении, черные глаза блестели, ему тяжело было сдерживать свои движения. В эту минуту он сам был соавтором произведения.

— И вот здесь главную роль надо было отдать вожатой! Это она должна подсказать правильный путь, и это еще большее усилило бы ее образ. А что это за путь? Разрешите, я вам подскажу вместо вожатой: не двойка по арифметике, а четверки и пятерки по всем другим предметам! Не вниз спускаться, а подтянуться вверх! Вот что надо было сделать Марийке!

Нина схватилась ладонью за щеку, все перед нею словно осветилось ослепительным прожектором. Вот оно, окончание рассказа! Божье мой, как это все просто и хорошо!

«Да, чтобы были и у меня те „особые“ пятерки, какие ставят учителя Марийке!»

Она потерла лоб. «Что это? К чему здесь я сама и Мариины пятерки?»

«Я подскажу вам вместо вожатой. Милый Залужный, он подсказал не только моей Марийке, а и мне самой!»

Когда затворилась массивная дверь дома Союза писателей и Нина оказалась на улице, ее охватил светлый экстаз. Все было так легко и понятно, жизнь была такой прекрасной, будущий трудовой путь казался таким солнечным и привлекательным.

«Так и будет, все так и будет», — шептали горячие губы.

Наверное, никогда до сих пор так не ощущала Нина своей молодости, своей восемнадцатой весны! Сколько работы, сколько сил израсходовала она на рассказ, и сколько еще надо работать над ним. Но ничего, она будет работать, она чувствует себя такой сильной, такой юной, что никакое горе ей не страшно, никакие черные дни не посмеют затмить ее счастья…

23

Фотография помещалась в двух комнатах. В одной Жорж принимал клиентов и фотографировал, во второй жил сам.

Летом вся фотография выносилась на свежий воздух, и тогда на стену навешивалась декорация «на особый заказ»: вдали — горы со снежными вершинами, по левую сторону — море с парусом. На переднем плане — горец в черкеске и папахе с кинжалом на боку. Лица у горца нет, вместо него в полотне прорезана дырка. Желающим сфотографироваться на Кавказе оставалось только просунуть в дырку лицо.

В последние дни Жорж очень нервничал. Его звал в Сухуми дядя, обещая устроить заведующим фотоателье. Это была неплохая перспектива для Жоржа, который мечтал о блестящей карьере, а главное — о хорошем заработке.

И вдобавок у него возник серьезный конфликт с начальством.

Оказалось, что «кавказская» декорация была частной собственностью Жоржа, и на этом основании он присваивал деньги тех заказчиков, которые ею пользовались. Надо было, пока не поздно, бросать все и скорое ехать к дяде. Но препятствием к тому стояла Варя, которой наш фотограф не на шутку увлекся. В сущности говоря, дело было только в том, чтобы девушка оставила школу. А Варя все почему-то тянула с этим, и у Жоржа (которого, кстати, звали просто Григорий) иссякало терпение.

Было уже поздно, давно закрылась дверь за последним посетителем, а Варя все не приходила. Чтобы скоротать время, Жорж начал работать. Печатал фотокарточки, промывал негативы, все время прислушиваясь, не стучит ли Варя в дверь.

Жарко пылали дрова в небольшой печке, за окошком синел поздний вечер. Жорж глянул на часы и понял, что Вари сегодня не будет.

— Сегодня? А может, и совсем? Никогда?

Он заскрипел зубами, уязвленное самолюбие жгло его сердце. Любил ли он Варю? Ему казалось, что любил. Тем не менее, когда она сказала, что будет оканчивать школу, Жорж воспринял это как острое оскорбление. Как? Он должен ждать?

И вдобавок с Сухуми снова пришло письмо, в котором говорилось, что надо поспешить с приездом, чтобы не потерять теплое местечко.

Ну, нет, он сумеет ее убедить, она тоже поедет! Все его знакомые девчата так и бегают за ним, только моргни. Не будет артачиться и Варварочка!

Что же делать? Поехать к ней самому? Это же как? На поклон с просьбами? Надо подождать еще день, а тогда встретить, будто случайно, когда будет идти со школы…

Но Варя пришла. Опоздала она потому, что сначала решила не идти к Жоржу. Если он ее любит, то придет к ней сам, будет ждать, пока она окончит школу… Но время прошло, девушка представила, как бедный Жорж ждет ее. Не выдержала и вышла из дому.

Уже если села в троллейбус, вспомнился последний разговор с Юлей, комсомольское собрание, поручение, которое ей дали. Ее волновало, что о ней так беспокоятся, она была признательна и Юли, и Юрию Юрьевичу: ведь все они хотят ей только добра.

Только как она будет жить дальше у ворчливой тетки, как она будет терпеть ее укоры, бранные слова, ежедневный гнет? Да и что ждет ее? Не вечно же сидеть на шее у тетки. Учиться дальше она не может, надо искать и работу, и угол. Останется кончать школу — что скажет тетка? Какая жизнь настанет? Нет, единственный выход — Жорж.

Он встретил Варю усмешкой, от которой девушку передернуло. Но сразу же взял ее за руку, приласкал и слова не сказал, что не надеялся уже сегодня увидеть.

— Варварочка, я знал, что ты придешь. Какой разговор! А куда же тебе идти, как не ко мне? Разлюбезная тетушка кожу с тебя сдерет и спасибо не скажет. Я знал, я все знал!..

У Вари мелькнула горькая мысль, что Жорж пользуется ее безвыходным положением, что она будто в ловушку попала.

Ей было ужасно жалко расставаться со школой, с Юлей, с Юрием Юрьевичем, в особенности после того, как она получила такое поручение. И ей стало жалко самую себя.

Она тихонько заплакала.

— Варварочка, что я вижу? Мне жалко твоих синих глаз. «Сильва, ты меня не любишь! Сильва, ты меня погубишь!» Ну, давай по-хорошему. С чем ты пришла? С плачем или с улыбкой радости? Варварочка, договор дороже денег. Чего же ты плачешь?

— Разве нельзя, чтобы я… чтобы окончить школу?.. Аттестат получила б…

— Я вижу, ты аттестатом хочешь разбить наше семейное счастье. Ну, подумай, подумай, подумай всеми заклепочками: что такое аттестат? Формальность! Ты его что — будешь целовать? На всесоюзную выставку пошлешь в Москву? Иллюзия! Всю жизнь пролежит он на дне какого-нибудь комодика.

Варя перестала плакать, глянула на него. Он сидел верхом на стуле с красными, как у куклы, губами, а над ними как нарисованные были маленькие усики. И Варе на миг показалось, что она видит не живого Жоржа, а вывеску парикмахерской. Сходство было таким разительным, что девушка невольно улыбнулась.

Жорж обрадовался:

— Ура, ура! Я всегда говорил, что «улыбка — это флаг корабля!» Варварочка, у меня такой стратегический план: завтра, в субботу, мы запишемся, а в воскресенье — на Сухуми.

Вдруг он что-то вспомнил, вскочил со стула.

— Ой, забыл! Я же твой портрет сделал, восемнадцать на двадцать четыре! Мармелад — не портрет! Перебрал все твои двадцать негативов, выбрал самый лучший и увеличил!

Он развернул перед Варей лист блестящей фотобумаги.

Девушка всплеснула руками:

— Зачем же ты покрасил его в розовый цвет? В самом деле — мармелад.

— Драсте! Вам не нравится? А в какой же цвет красить? В черный? Не о том речь. Решено — завтра?

— Что?

— Я хочу услышать из твоих уст «да». В субботу — загс, в воскресенье — на поезд.

— Чего же так быстро? Подумать надо.

— Думали уже, хватит. Индюк тоже долго думал — знаешь?

Варя молчала.

— Ну, думай, детка. Счастье — оно тоже с крылышками. Пурх — и нет. Это как же?

Стенные часы, захрипев словно спросонок, пробили двенадцать.

Варя вздрогнула. Как поздно! Надо возвращаться домой. Домой? А есть ли у нее дом?

Глянула на Жоржа:

— Я пойду, Жоржик. Ты же проведешь меня?

Обняла за шею, заглянула в глаза, зашептала:

— Жоржик, солнышко мое, в субботу никак нельзя, в субботу большой вечер молодых избирателей. Понимаешь, которые впервые в своей жизни выбирают депутатов. Подумай: впервые в жизни! И наша школа будет выступать с хором. Мне тоже поручено, я слово дала, Жоржик. Буду петь.

— Снова ты со своей школой!

— Конечно, это же — школа! Но я согласна, согласна, Жорж. Только уже после вечера, в понедельник.

Жорж вздохнул:

— Последняя отсрочка. Итак, план изменился: в понедельник — загс, во вторник — едем.

Тихо, почти шепотом, Варя промолвила:

— Хорошо. Я скажу тетке…

Она подумала, словно что-то забыла.

— Жоржик, я хотела у тебя еще спросить: зачем ты играешь в карты? В прошлый раз я у тебя застала игроков… Что как ты проиграешь много денег? Совсем проиграешься?

Жорж зычно засмеялся.

— Ох ты ж, конфетка! Тебя только это беспокоит?

Наклонился, сделал круглые глаза, зашептал:

— Я никогда не проиграю, разве только умышленно по первому разу, чтобы заманить. Слово такое знаю! Не поняла? О, милая невинность!

* * *

Электрифицированную карту гидростанций установили в агитпункте избирательного участка. Внизу, в уголке, на карте было надписано, что карту сделали пионеры пятого класса 104-й школы Коля Сухопара, Гена Маслов и Петя Малюжанец.

Трое мальчиков чувствовали себя героями дня. Но Нину особенно радовало, что работой Сухопары и его помощников гордится весь пионерский отряд. Когда дети на сборе говорили «наша карта», Нина чувствовала, что в этом «наша» есть какая-то частичка и ее работы как вожатой.

Конечно, как и раньше, Сухопара любил проказничать, возиться с товарищами, но на уроках сидел тихо, не было у него теперь тех злостных выходок, за которые не раз вызывали его к директору.

Мальчишка привязался к Нине, старался быть ей полезным, а на пионерском сборе заботилось о порядке и организованности.

Был такой случай.

Кто-то из пионеров назвал Юшу Кочеткова «чиновничком». Сухопара налетел петухом:

— Ты забыл, о чем нас просила Нина? Чтобы никаких прозвищ не давать! Забыл, конская голова?

В стенной пионерской газете Нина рассказала о работе своего отряда, очень похвалив Сухопару за карту. Статью прочитала старшая пионервожатая Зоя Назаровна и возмутилась:

— Ты понимаешь, к чему это ведет? Ты хоть подумала, что ты делаешь?

Нина изумленно подняла брови:

— За что ты меня отчитываешь? Я ничего не понимаю.

— Я так и знала, что не понимаешь, а то бы ты задумалась. В стенгазете ты расхваливаешь пионеров, и на карте, которую они сделали, на показ всему народу выставляются их фамилии. А все это ведет к тому, что у детей искусственно раздувается честолюбие. Ты не воспитываешь в пионерах скромность. Сегодня им хочется, чтобы их фамилии красовались в стенгазете, а завтра появится желание видеть свое имя в печати. Так у нас возникают графоманы! Пусть бы лучше статью написали сами пионеры. И у того же Сухопары может возникнуть мысль, что вожатая к нему подлизывается.

Нина растерялась от этого неожиданного обвинения.

— Я не согласная с тобой, — промолвила она, — ты просто… ошибаешься, Зоя. Нашим выдающимся людям правительство дает ордена, награды. Лучшие выпускники школ получают золотые и серебряные медали…

— Я говорю о детях, пионерах!

— А ты разве не была на выставках юных техников или юннатов? Там на каждой модели написано, кто ее сделал, на каждом растении значится имя школьника, который его вырастил… И о хороших делах наших пионеров пишут все пионерские газеты.

Зоя обиженно сжала губы:

— Я на выставках бываю и пионерские газеты читаю. Но там пишут про лучших из лучших, а на выставки подают по-настоящему талантливые работы. А что сделал Сухопара? Карту, подвел к ней электрический шнур. Здесь большого таланта и творчества не надо. Ты расхваливаешь сегодня его в стенгазете, на всех собраниях, а завтра он тебе ногу подставит! Надо было бы снять фамилии учеников с карты, но я не хочу ставить тебя в… одним словом, подрывать твой авторитет.

Обвинение старшей вожатой сначала показалось Нине несерьезным, даже бессмысленным. Но потом, когда она подумала над ним, появилось сомнение — не такое уже оно было безосновательное.

Зоя Назаровна в прошлом году окончила десятилетку, но какие-то обстоятельства помешали ей поступить институт. Райком комсомола послал ее в школу, работать старшей вожатой. Вместе с тем она готовилась поступать в университет. Зоя была лучшей шахматисткой школы, а за фигурное катание на коньках не раз получала премии.

О своем разговоре с Зоей Нина решила рассказать Юрию Юрьевичу. Хотя Зоя несколько лет работала вожатой, еще будучи сама школьницей, и имела опыт, но у Нины не было уверенности, что любое ее замечание надо принимать на веру.

— На веру можешь не принимать, — сказала Юля Жукова, — дело твое, но в данном случае она говорит правильно. Не надо у Юрия Юрьевича отнимать время на мелочи.

— Хорошая мелочь! — воскликнула Нина. — Для меня это важный, принципиальный вопрос! Я, знаешь, уже сколько книжек вчера просмотрела, думала — найду ответ…

— Твой Сухопара того и гляди вообразит, что сделал какое-то выдающееся, почти героическое дело. Скоро будет требовать, чтобы за каждую пятерку, которую он получит, ему объявляли благодарность.

Нина вспыхнула, глаза сверкнули:

— Сухопара так же и твой, а во-вторых — он никогда ничего не требует!

— Он у тебя скоро додумается до этого.

Этого Нина уже не выдержала.

Она вплотную подошла к Юле:

— Слушай… Сегодня же пусть комитет снимет меня… Слышишь, пусть снимет, как комсомолку, которая не справилась с обязанностями вожатой…

Юля поняла, что сказала своей подруге лишние и, наверное, несправедливые слова.

— Ниночка, не надо так! Не горячись, родная… Я же хотела только предостеречь тебя.

— Так не предостерегают! Ты говорила в такой категоричной форме, что… Как хочешь! Я не справилась со своими обязанностями, я…

— Горячка, пожар, не гори! Если ты настаиваешь, сегодня же снимем. Иди к своим пионерам, прощайся. Прощайте, мол, дорогие, я вас очень люблю — так, что убегаю от вас из-за мелочи… то есть, извините, из-за важного принципиального вопроса!

Нина молчала, надув губы.

— Иди же, прощайся, — вздохнула Юля.

— Юлька, — вдруг улыбнулась Нина, — разве с тобой можно разговаривать!

— Мир?

— Мир! А все же спрошу у Юрия Юрьевича!

И уже не могла дождаться часа, когда можно будет поговорить с ним. Было ужасно интересно, что он скажет. О разговоре с Зоей, о своих сомнениях рассказывала ему с таким волнением и задором, что учитель только улыбался.

— Не надо так полыхать, Нина. Как факел, честное слово. Выдержка, выдержка!

— Юрий Юрьевич, кто из нас прав? Неужели я играю на плохих инстинктах, культивирую честолюбие? Скажу вам чистую правду: я заметила, что Сухопара, таки-да, любит славу, любит, чтобы о нем говорили…

— Конечно, — подхватил Юрий Юрьевич, — чтобы говорили, что он — герой, что вот он какой — и храбрый, и воин, и тигра бы встретил — нипочем ему! И чтобы все в пятом классе знали, что никто его не поборет и не положит на обе лопатки! Так?

— Так! — засмеялась Нина. — Вы знаете его лучшее меня!

— Вот именно у таких, как Сухопара, — продолжал учитель, — и надо переключать их «геройство» в другое русло. Ты сделал интересную электрифицированную карту? Прекрасно! Вот в чем твои славные дела! В карте, которая стоит в агитпункте, на которую смотрят тысячи людей! В карте, а не в том, что никто тебя не поборет! Вот за что мы тебя хвалим в стенгазете, ставим твою фамилию на карте! Вот в чем твоя сила! Расти и помни об этом!

— Итак, Зоя Назаровна… ошиблась?

— Да. Относительно Сухопары. Все, что она вам говорила, справедливо, возможно, по отношению к кому-то другому, но не к Сухопаре. Для него карта — это большая его дело, первый шаг к его общественной, трудовой деятельности. Надо это отметить, как маленький праздник, как достижение. Вы правильно сделали.

И совсем успокоилась Нина, когда Зинаида Федоровна пожала ей руку и сказала:

— Вы очень хорошо начали. Спасибо, что помогаете мне выращивать мои цветы. Правду сказать, я переживала, чтобы чего-то не подстроил вам Сухопара. Это же такой был цветочек! Будячок! А сейчас на него почти не жалуются. Упрямый только очень, с ним еще работы и работы!

Зинаида Федоровна, часто бывая на пионерских собраниях, помогала Нине советами. Вдвоем они долго размышляли, как лучше устроить вечер фокусов, который стоял в плане работы пионерского отряда. Мысль интересная, и важно было подобрать фокусы не только развлекательные, но и полезные.

Учительница настаивала, чтобы большинство фокусов было связано с химией, которую пятиклассникам придется изучать в следующих классах. Но оказалось, что один только Сухопара хочет показать десять фокусов, и все они — карточные.

Зинаида Федоровна, которая терпеть не могла карт, запротестовала:

— Ну, Нина, этого никак нельзя допустить! Не секрет, что у нас есть пионеры, которые играют в «очко». А мы что сделаем? Будем прилюдно демонстрировать карты на пионерском собрании? Ни в коем случае!

— А что же мы скажем Сухопаре? Он аж горит, чтобы завоевать первенство. Видьте, он думает, что его фокусы никто не разгадает.

Зинаида Федоровна засмеялась, засияла, словно на нее упал луч солнечного света.

— Чудесно! Мы ему просто скажем, что карточные фокусы никого не заинтересуют после того, что у нас будет — и «чудесные стаканы», и «Везувий на тарелке»… И это будет святая правда.

К величайшему удивлению Нины, Сухопара без споров согласился не показывать свои карточные фокусы. Он только спросил у Нины:

— А что, в самом деле из «Везувия» будет идти дым?

Вечер понравился всем пионерам. Из глиняного «Везувия на тарелке» не только клубился дым, но и полыхал огонь, и Олю Козуб, которая показывала этот фокус, наградили дружными аплодисментами.

Раскрасневшаяся Оля, движением головы ежеминутно отбрасывая назад две косички, которые почему-то ей мешали, заявила:

— Что — Везувий! Это так себе. А кто сейчас отгадает этот фокус?

Она положила на столе шляпу и поставила кувшин. Потом дала осмотреть присутствующим обычное куриное яйцо. Все подтвердили, что оно настоящее, без какого-либо обмана.

— А вы? — протянула яйцо учительнице.

На верхней губе у Оли блестели капли влаги, и Зинаида Федоровна поняла, как девушка волнуется и переживает за свой фокус.

— Хоть сейчас на сковородку! — громко сказала учительница, но Оля даже не улыбнулась, так как приближался важный момент.

— Я кладу яйцо в кувшин, — сказала Оля, и все увидели — она, в самом деле, положила его туда. Подняв над головой шляпу, показала, что она пустая.

— А сейчас яйцо само перейдет из кувшина в шляпу!

Оля накрыла кувшин платком, сказала «раз, два, три!», и, когда сняла платок, яйца в кувшине уже не было — оно оказалось в шляпе.

Сначала среди присутствующих залегла тишина — в ней было и удивление, и немое восхищение. И вдруг снова, как выстрел, раздались аплодисменты.

— Ой, как дети! Какие они еще дети! — с нежностью шепнула Нина на ухо Зинаиде Федоровне и смущенная — разве сама давно такой была?

Потом Петя Малюжанец показал перевернутый вверх дном стакан, из которого не выливалась вода, тем не менее большинство знали, в чем дело, и прокричали:

— Воздух давит на бумажку! Воздух!

А на сцену уже вышел Юша Кочетков, поставил на стол графин с прозрачной водой и два пустых стакана.

— Не думайте, что это вода, — заявил он. — Скажу вам по секрету, что на самом деле это красное вино!

— Из водопровода! — крикнул Сухопара.

— Ага, вы не верите? Ну, хорошо же! Смотрите!

Юша налил из графина воды в первый стакан, и все увидели, что стакан наполнился красной жидкостью.

Кто-то ахнул, кто-то насмешливо спросил:

— А может, это морс?

— За то, что вы вино называете морсом, — промолвил Юша, — я не дам вам его попробовать и снова превращу в воду!

Он перелил «вино» в другой стакан, и красная жидкость снова стала водой.

От двери неожиданно протиснулась к столу гардеробщица Агафья Кирилловна, бабушка с бородавкой под глазом, от чего казалось, что старенькая все время подмигивает.

— А преврати еще раз, преврати! — попросила Юшу. — В священном писании сказано, что такие чудеса только святые апостолы могли делать. А теперь вот всем видно, какой это был обман.

— Это, Агафья Кирилловна, — химия, — важно объяснил Юша. — Я сейчас раскрою секрет. В одном стакане на дне было немного содового раствора, во втором — несколько капель фенолфталеина.

— Вот видишь, наверное, и чудотворцы подсыпали какого-нибудь нафтанаила, а нам, темным, все — чудо.

Зинаида Федоровна наклонилась и незаметно развернула газетный сверток. В нем лежала свечка. Одна только Нина видела, как учительница помазала фитилек свечки какой-то жидкостью.

— А теперь я хочу показать вам фокус! — сказала Зинаида Федоровна и поставила свечку на стол.

Все затихли.

— Это необыкновенная свечка, — объяснила учительница. — Она очень послушная, делает все, что я ей прикажу. Чтобы ее засветить, никакой спички не надо. Нужно только сказать ей несколько слов. Смотрите!

Учительница нахмурила брови, сделала серьезное лицо и громко произнесла:

— Свечка, свечка, засветись!

Прошло несколько секунд, свечка не выполнила приказ.

— Она не услышала, — улыбнулась Зинаида Федоровна. — Надо ей сказать громче. Ну-ка, Сухопара! Прикажи ей!

Сухопара вышел вперед, выкрикнул:

— Свечка, свечка, засветись!

Напряженная тишина. Десятки детских глаз уставились на свечку. Но она не обнаружила никакого намерения вспыхнуть. Сухопара глянул на учительницу:

— Не горит! Да вы шутите! Разве может такое случиться, чтобы…

Он не досказал. Свечка вдруг загорелась ярким огоньком.

Весь класс ахнул, загремел аплодисментами, смехом, восклицаниями. Послышались десятки вопросов:

— Почему она засветилась?

— Зинаида Федоровна, как это произошло?

— Зинаида Федоровна, скажите!

Учительница тоже смеялась, шутила:

— Я же говорила, что это послушная свечка! Не такая, как кое-кто из вас.

— Зинаида Федоровна, ну скажите! Скажите!

Пришлось здесь же рассказать, что существуют такие химические смеси, которые имеют свойство самовозгораться.

Нина рассказала коротко о чудесной науке химии, с помощью которой можно изготовить из дерева бумагу, шелк и даже калоши, объяснила некоторые другие фокусы, и на этом сбор закончился.

Олю Козуб окружили пионеры, каждый старался догадаться, как яйцо перешло из кувшина в шляпу, просили рассказать о секрете фокуса. Только Сухопара притворялся, что это его совсем не интересует.

24

Иногда у Лиды Шепель возникал дикий протест и негодование.

«Которое им дело до меня? Кто им дал право ковыряться в моей душе, выворачивать ее перед всеми? Почему им хочется — и Жуковой, и Виктору, и всем другим — подстричь меня под свой гребешок, чтобы я ходила вместе с ними по одной протоптанной тропе? Вы не любите меня? Не любите! Не надо. Я тоже вас не люблю!»

Она падала лицом в подушку, рыдала долго и надрывно, вздрагивая всем своим длинным тонким телом. И рыжая остроухая Розка отвечала ей из-под кровати: «ррр… гра-гра-гра…»

Когда в такое время мать была дома, она подходила к дочери и утешала;

— Лидочка, береги слезки… Если бог их создал, значит, они для чего-то нужны в организме. Не плачь. С волками жить — по-волчьи выть. Теперь все поступают в комсомол, такое движение среди молодежи. А если когда и поругают на собрании, терпи, Лидочка.

Лида лежала так некоторое время, потом искала очки. Они были под кроватью, и она приходила в ужас, что так легко могла разбить их. Из зеркальца на Лиду смотрело некрасивое, заплаканное лицо с красными веками, и ей уже было стыдно за свою истерику, за все, что она только что думала.

Никакой протоптанной тропы нет, ее одноклассники-комсомольцы требуют, чтобы она, член комсомола, шла с ними в одной шеренге и вместе со всеми торила дорогу к новому. И если так остро требуют этого от нее и осуждают ее поведение, ее характер, то, наверно, она сбилась на окольный путь, и черты ее собственного характера такие, что комсомольская общественность не узнает в ней члена своего коллектива.

На миг представилось, что ее исключили из комсомола, и это было так страшно, что Лида скорей начала думать о другом. Думала она про свои три комсомольских года. В комсомол вступила в седьмом классе, и какая это была радость для нее, пятнадцатилетней девочки! Тем не менее первые комсомольские поручения немного разочаровали Лиду. Она исправно собирала членские взносы, состояла в переписке с комсомольцами подшефного колхоза, но все это было неинтересным для нее, быстро надоедало, а других поручений ей не давали.

Лида поговорила с комсоргом и в конце концов получила задание в спешном порядке подготовить доклад о международном положении.

— Смотри же, — сказал комсорг, — тебя будет слушать вся комсомольская организация.

Девушка просидела над докладом две ночи. Во вторую ночь поднявшийся на рассвете отец ужаснулся:

— Ты что делаешь? Знаешь, на сколько ты за ночь электричества выжгла? Неужели так много уроков?

А когда узнал, что дочь сидит не над уроками, еще больше рассердился:

— Конечно, нашли дурочку! Ты ночами будешь сидеть над докладом, а они прослушают, пойдут, еще и скажут, что плохо прочитала! И какую ты пользу, спрашиваю, будешь иметь? Поможет ли тебе этот доклад купить ботинки? На меня не надейся, я больной и старый. Думай сама о себе!

Лида запустила уроки и схватила две двойки, но доклад приготовила. К тому времени пришел из лекторского бюро докладчик и прочитал лекцию о международном положении для всей школы.

— Теперь твой доклад не нужен, — сказал Лиде комсорг. — Дам тебе какое-то другое поручение.

Но вместо поручения получила Лида на комсомольском собрании хорошую взбучку за двойки.

Так она потеряла вкус к комсомольской работе. Она не думала о том, что виноваты в этом стечение обстоятельств и бездарный комсорг. Перед нею стоял только факт. Лида и сейчас четко помнит, как она пришла домой и как отец спросил:

— Ну, поблагодарили тебя за доклад?

Она была в девятом классе, когда отец умер. Зарабатывала теперь одна мать. Лида видела перед собой единственную цель: скорее окончить школу, институт и получить диплом инженера.

Учеба давалось ей тяжело, все время она тратила на приготовление уроков и незаметно для себя исключила из круга интересов все, что хоть немного отвлекало внимание от школьных задач и учебников.

Этот круг все сужался и сужался, за ним стояла молодость, музыка, радость познания жизни — все то, что проходило теперь мимо Лидиного внимания. И все больше и больше привыкала Лида к такому состоянию, и ей казалось, что так даже намного спокойнее — не надо никуда спешить, волноваться, чего-то желать, спорить…

В стенгазете начали появляться на нее карикатуры, ее прозвали «воблой», и нельзя сказать, что это было приятно Лиде. Но по-настоящему заставило задуматься над собой то, что говорили о ней товарищи на комсомольском собрании. Никогда еще не разговаривали с Лидой так откровенно, так резко и страстно.

Девушка не раз вспоминала, как она возвращалась домой, как ее догнал Юрий Юрьевич и, прощаясь, пожал руку, ей — ученице, которую никто в классе не любил, которую только что так «пробирали». Она поняла: в руке, которую протянул ей тогда учитель, была родительская теплая поддержка и приязнь, и это рука не самого только Юрия Юрьевича, а и всех ее, Лидиных, одноклассников.

И неправда, будто ее никто не любит! Ведь каждое слово товарищей было заботой про ее будущую судьбу.

В скором времени Юрий Юрьевич поручил Лиде сделать на классном собрании политинформацию. Такие собрания происходили в десятом классе каждую субботу, и уже стало традицией, чтобы на них кто-то из учеников делал короткий обзор политических событий за неделю.

— Только я хочу вас предупредить, Шепель, — сказал учитель, — что в последнее время наши субботние политинформации начинают приобретать казенный характер. Правда же? Ученики ограничиваются коротким перечнем политических новостей, и все. Новости эти, как правило, всему классу давно известны. Надо сделать это как-то по-новому, интереснее, с самостоятельными выводами. Вы поняли меня? Одним словом, подумайте над этим, посоветуйтесь с товарищами.

Ученица не знала, что вопрос о политинформации в классе серьезно беспокоил не только Юрия Юрьевича, но и других педагогов. Он стоял недавно даже на партбюро школы.

Лида с благодарностью подумала, что классный руководитель снова протягивает ей руку помощи, чтобы облегчить возвращение в тесный, дружный круг своих товарищей. Возвращение? Да, она, сама того не замечая, вышла из классного коллектива. Она, ученица, не жила жизнью класса…

То, что Юрий Юрьевич сказал о политинформации, в последнее время беспокоило и многих десятиклассников. И когда Лида попросила остаться после уроков и поговорить об этом важном деле, остался почти весь класс. Неожиданно для себя она оказалась в роли председательствующей.

Совещание было коротким, но жарким. Пришел и Юрий Юрьевич. Он сел сбоку, молча слушал, как разгораются страсти. Лишь тогда, когда Мечик сказал, что политинформация вообще не нужна, так как существуют газеты, учитель заметил:

— Так можно сказать, что и газеты не нужны, так как существует радио.

Жукова не проронила до сих пор ни слова. Юрий Юрьевич посматривал на нее, ожидая, что она скажет. Юля сосредоточенно смотрела перед собой и, казалось, не слушала товарищей. Но когда уже высказалось большинство, она встала. Вдруг все затихли. Ученики привыкли, что Жукова не бросает слов на ветер и что ее выступления всегда продуманы и конкретны.

— Ни у кого не возникает сомнения, — начала она, — что политинформация нужна. Один только Мечик (она повела в его сторону бровью) думает иначе. Уже не думаешь так? Хорошо. Но зачем информировать обязательно обо всех политических событиях? Разве нельзя взять какой-то один вопрос, важнейший, и всесторонне его осветить, да еще с собственными комментариями?

По классу прокатился одобрительный говорок.

Высказал в конце свою мысль и Юрий Юрьевич.

— Предложение Жуковой интересное, — сказал он, — мы его принимаем. Здесь возражений нет. Но у меня есть еще такой замысел. Почему бы не ввести на классном собрании очень полезный для нас обзор газет? Я имею в виду также газеты профессиональные — учительскую, литературную, газету медицинских работников или работников искусства. На первом месте — «Правда». Это — международные события, партийная жизнь, главные вести с просторов СССР. Затем — «Комсомольская правда», про комсомольскую, юношескую жизнь. А из других газет — ну что же? Информацию о новом художественном произведении или о выдающемся литературном событии, о чем-то интересном в педагогическом мире, о развитии и успехах медицинской науки, техники.

— Про новые выдающиеся кинофильмы и о спорте! — прибавила Софа Базилевская. — Этот обзор я беру на себя. Разрешаете? Я — несколько слов в дополнение к предложению Юрия Юрьевича: по каждой газете пусть информирует отдельный ученик.

— Тем лучше, — заметила Марийка Полищук, — больше активности!

Юрий Юрьевич понимал, что такой обзор газет может дать ученикам и общее развитие, и поможет в выборе собственной специальности. Учителя сегодня больше всего радовало то, как ведет себя Лида Шепель. Глазом опытного педагога он видел, что девушка немного смущается в роли председателя собрания, и вместе с тем это доставляет ей удовольствие. И уже совсем приятно было заметить, что Лида и сама радовалась пылким выступлениям одноклассников, что вопрос о политинформации волнует и ее, волнует по-настоящему, вместе со всеми товарищами.

— Лиде Шепель, — сказал Юрий Юрьевич, — поручаю быть организатором наших газетных обзоров. Шепель распределяет, кому делать обзор и по какой газете и вообще отвечает за это дело.

К следующему классному собранию Лида Шепель начала готовиться сразу же после этого совещания. Девушку мучило, что она не может решить, какую газету взять для обзора ей самой. Наверно, она остановилась бы на «Правде», но Юля Жукова еще на совещании попросила информацию по «Правде» оставить за нею.

Вечером Лида пошла в городскую библиотеку, выбрала уютный уголок в зале и погрузилась в чтение. С новым, сложным чувством знакомилась с газетами, которые раньше знала лишь по названиям. Она читала до сих пор (да и то не всегда) пионерские и комсомольские газеты, иногда «Правду». А сегодня впервые в жизни взяла в руки «Литературную газету», «Труд», «Советское образование». Ее удивляло, как могло случиться, что раньше она не заглядывала в эти газеты. Было и интересно, и радостно, будто открывала для себя новый мир и вместе с тем искоса посматривала на соседей — не читают ли они ее тайные мысли?

Ее заинтересовал очерк в газете «Труд» о машинисте экскаватора, о могучей технике, какой государство оснащивает стройки новых гидростанций. Шепель припомнила давний разговор с Марийкой и Ниной о выборе профессии. До сих пор она хвалилась одноклассникам, что избрала себе профессию инженера, строителя машин, которые будут преобразовывать природу. Но она и сама толком не могла бы объяснить, что это будут за машины.

И только сейчас ясно представила исполинский шагающий экскаватор, построенный по ее собственным чертежам. Потом мечта нарисовала еще какую-то удивительную машину, которая прогрызала насквозь каменную гору, прокладывала туннель…

Шепель подумала, что только в этот вечер она по-настоящему представила себе будущую специальность.

Вечер прошел незаметно. Лида ощущала, что он стоит многих других вечеров. Ее радовало, что теперь она твердо знала, о чем будет информировать одноклассников.

Домой вернулась поздно. Мать еще не спала. С укорами набросилась на дочь:

— Лида, что это за мода? Жду тебя, жду, душой вся измучилась! Никогда же так поздно не приходила! Где ты была?

— В читалке, мам.

Мать покачала головой.

— Этого еще не хватало! Лучшее бы уроки зубрила. Гляди, дочка, сегодня — читалка, завтра — кино, это ли тебе нужно?

— Нужно. Мои же подруги ходят, а чем я хуже их?

— Ой, дочка, подруги до добра не доводят. Самая себе будь подругой да мать слушай!

— А может, и мне хочется быть на людей похожей!

Мать аж руками всплеснула — до того непривычными были дочкины слова.

25

Юля Жукова собиралась на вечер молодых избирателей, когда неожиданно пришел Виктор.

— Юля, ты до сих пор не готова? А я зашел за тобой.

Девушка ужасно обрадовалась, но и смутилась из неожиданности — ведь Виктор зашел к ней впервые.

Она усадила его за стол, сунула в руки какой-то журнал, а сама побежала в соседнюю комнату одеваться.

Юлины братья готовили уроки. Они были, как две капли воды, похожи друг на друга, и Виктор подумал, что никогда не смог бы различить — где Федько, а где Митя.

Со стола упала тетрадь, один из мальчиков наклонился за ней, но другой уже успел схватить тетрадь и хлопнуть ею брата по голове. Пока первый мальчик вращал головой, второй успел хлопнуть еще раз. Наверно, вспыхнула бы потасовка, но Виктор взял мальчугана за руку:

— Подожди! Как тебя звать?

— Митя. А что?

— Что же ты, Митя, задачу решаешь или безобразничаешь? Разве можно бить тетрадью?

— А чем же лучше? — деловито спросил Митя.

Виктор понял, что не совсем точно поставил вопрос и начал исправлять дело.

— Тетрадь — это оружие школьника, — поучительно сказал он, — а ты его не уважаешь.

Митя фыркнул:

— Какое это оружие! Вот у меня в прошлом году рогатка была, из нее даже в воробья можно попасть.

— Это не такое оружие, — промолвил благоразумно Федько. — Это в обучении.

— Я и без тебя знаю, — махнул рукой Митя.

В комнату вошла мать — Мотя Карповна, прикрикнула на мальчиков и подсела к Виктору.

— Сейчас Юля оденется. Извиняйте, что приходится ждать.

Она начала рассказывать о том, как учатся ее Митя и Федько, как Митя не жалеет одежду — так все на нем так и горит.

Юле были слышны отрывки разговора, она торопливо одевалась, опасаясь, чтобы мать не сказала чего-то «лишнего». Девушка глянула на часы и обеспокоилась — сейчас должен прийти отец. Что как он под хмельком? Не хотела, чтобы Виктор увидел его в таком состоянии.

А Виктор слушал Мотю Карповну, незаметно осматривал комнату и с тайной радостью думал, что вот здесь живое Юля, за этим столом она помогает Мите и Федьку готовить уроки, вот на гвозде висит ее портфель, а на том столике, что в уголке, лежат ее книжки. Казалось, каждая вещь в этой комнате овеяна присутствием Юли, незримо несет на себе прикосновенье ее рук.

Мотя Карповна заметила, что парень смотрит на красную бумажную розу, и объяснила:

— Юленька делала! Она у нас все умеет. А вышивала как — еще в шестом классе. Теперь времени нет. Другим занята. Все читает и выписки себе делает, а то — за уроками сидит.

Виктору очень захотелось погладить бумажную розу, ощутить под ладонью ее шелест, но в эту минуту к ним вышла Юля — сияющая и поглощенная заботами:

— Мы не опоздаем?

Парень глянул на ее шелковое, но скромное коричневое платье, и Юля показалась ему такой нарядной и такой милой, что у него замерло сердце.

На улице Юля спросила:

— Ты почему так смотришь на меня?

— А как же я могу иначе смотреть на тебя? — ответил Виктор. — Как мы сдружились с тобой, Юля! Я так часто думаю о тебе. Закрою глаза — и мне кажется, что ты рядом со мной, мы взялись за руки и идем вперед, идем…

— Скажи, Витя, чем я тебе нравлюсь?

— Трудный вопрос. Сразу и не скажу. Наверное, тем, что ты — Юля Жукова… такая, как есть, с твоими хорошими мыслями, мечтами. Мне кажется, что ты, например, могла бы, как Зоя, пойти на подвиг. Могла бы? Правда?

Юля задумалась.

— Я думаю над твоими словами, Виктор. Я люблю свою Родину, правда. Но разве этого достаточно?

— Ну? Как же?

— А так. Недостаточно! Не удивительно любить такую Родину, как у нас — единственную в мире! А вот умеешь ли ты ненавидеть?

Виктор изумленно поднял брови, и Юля с задором продолжала:

— Да, да, если ты по-настоящему любишь, — слышишь, по-настоящему, Виктор, — так сумей же всем сердцем и ненавидеть то, что мешает нам идти к коммунизму! Ненавидеть и бороться против него! Вот тогда не только ты будешь любить, но и тебя полюбит Родина. Это более трудно — заслужить любовь народа, более трудно, чем самой любить!.. Преданность народу надо еще доказать своими делами.

— Что же, — сказал Виктор, — каждый и доказывает. И агроном, и инженер, и рабочий. Так ведь, Юля? Рабочий, который, скажем, варит сталь. А на ней самая высокая в мире — советская марка!..

Огромный зал лучшего в городе театра звенел от молодых голосов, смеха, песен, вдруг срывающихся то в одном конце, то во втором. Гул перекатывался волнами, бил прибоем в высокие, украшенные мозаикой стены, поднимался вверх до белоснежного купола, озаренного ослепительными люстрами.

Юле Жуковой посчастливилось найти свободное место в третьем ряду. Прямо перед ее глазами полыхал бархатом вишневый занавес, чуть-чуть подрагивающий, словно от дыхания многолюдного шумящего зала. Всюду — в партере, в ложах — веселая молодежь с нетерпением ждала начала торжественного собрания, после которого должен был состояться концерт.

Юля ждала этого концерта с особым нетерпением, так как в программу входил отдельный раздел «Комсомол и песня», подготовленный старшеклассниками ее школы. Волновалась и за Виктора, который с самого начала пошел за кулисы, так как должен был выступать от имени школьной молодежи.

Ему предоставили слово сразу же после доклада. Когда он вышел на трибуну и глянул в зал, Юле показалось, что его глаза отыскали ее. Она наклонилась, опасаясь, чтобы он не растерялся. Знала, что речь у него записана, но дрожала за каждое его слово. Когда однажды он сделал паузу, у нее перехватило дыхание. Закончив, Перегуда уже сходил с трибуны. И снова показалось девушке, что он, глянув в зал, отыскал ее среди тысячи других девчат и юношей.

Она невольно огляделась — никто ли из соседей не заметил того взгляда, не понял, что он принадлежал только ей. И сразу ей стало стыдно — она вела себя, как глупая девчонка.

Перед концертом Жукова вышла из зала и боковым коридором пошла за кулисы. Ее встретил Виктор.

— Сейчас объединенный хор, — сообщил он, — а потом «Комсомол и песня»!

Он раскраснелся, движения у него были неестественно бодрые. Юля поняла: он очень волновался перед своим выступлением и сейчас был счастлив, что речь удалась, его слушал весь огромный зал, и она, Юля, тоже слушала и видела его на трибуне.

В небольшой комнате за сценой собрались старшеклассники, которые участвовали в концерте.

Вова Мороз, держа на коленах баян, что-то рассказывал Нине Коробейник, и она слушала, не сводя глаз с его лица. Юля увидела, как к ним подошла Варя Лукашевич, отозвала Нину и начала с нею о чем-то тихо разговаривать.

— Да нет, все будет хорошо! — громко произнесла Нина.

Юля протиснулась к учителю рисования, который руководил в школе хоровым кружком, его тесно обступали воспитанники.

— Яков Тихонович, — обратилась к нему, — скажите, пожалуйста, как Лукашевич? Что она?

— Что именно вас интересует? — ответил вопросам на вопрос учитель. — Как она подготовилась? Чудесно! Чрезвычайные способности. Но…

Он осмотрелся и тихо прибавил:

— Именно за нее я очень боюсь. Она такая робкая, что на сцене может растеряться. Выйдет — и ни пары с уст. Она смущается даже тогда, когда поет передо мной или перед товарищами. Зачем вы навязали девушке такое тяжелое испытание? Это просто жестоко! Не понимаю, не понимаю! Мне ее ужасно жалко! Я не могу!

У Юли сжалось сердце от тяжелого предчувствия. «Провалится, Варя, провалится!»

Она понимала, что от сегодняшнего выступления Лукашевич будет зависеть, какой путь она себе изберет.

Кто-то тихо позвал ее:

— Жукова!

Она осмотрелась и вспыхнула радостью:

— Юрий Юрьевич!

— Вы уже разговаривали с Лукашевич? — тихо спросил он. — Поговорите с нею, подбодрите! Вам это будет удобнее, чем мне. Я боялся, что вы не сделаете этого. Вижу, вижу, что ошибся. Сейчас вы, наверное, волнуетесь за нее большее, чем она сама.

Юлю поразила эта чуткость классного руководителя. «Как Юрий Юрьевич помнит обо всех нас?»

Она подошла к Варе и по выражению ее лица увидела, что могут осуществиться самые нежелательные предчувствия. Лукашевич не только боялась своего выступления, но была просто придавлена мыслью, что придется выйти на сцену. Вид у нее был несчастный и ошарашенный.

— А может, мне совсем не надо выступать? — с надеждой обратилась она к Юле.

Это был миг, когда и сама Юля засомневалась: чем так болеть душой, не лучшее ли этой девушке совсем отказаться от выступления?

Но Жукова собрала всю свою силу воли и, как только могла, твердо и непререкаемо промолвила:

— Варя, зачем ты такое говоришь? Все же знают, что ты исполнишь свой номер чудесно! У кого из нашей школы еще есть такой голос, как у тебя?

На побледневших щеках Лукашевич пробился румянец:

— Ты серьезно? Нет, ты — в самом деле?

— Варюша, ты чудная девушка! С таким голосом, как у тебя, надо в консерваторию. Ты будешь известной певицей, Варя. Тебя вся страна будет слушать, а ты боишься выступать перед нами. Подумай — перед такими же юношам и девчатами, как и ты сама!

— Совсем я не боюсь, а только мне непривычно, и от этого все внутри стынет.

От этого объяснения Жуковой не стало спокойнее, но она видела, что Варя вышла из состояния задавленности.

Тем временем ученики уже выступали: пропел школьный хор, потом играл на баяне Вова Мороз, пели дуэтом две ученицы девятого класса.

С программой в руке вбежал в комнату Виктор Перегуда:

— Лукашевич! Где Лукашевич?

— Я здесь! — ослабевшим голосом отозвалась Варя.

— Сейчас объявляет твое выступление! Пошли! Нина, ты готова?

Юля видела, как Варя побледнела, как она крепко сжала губы и молча пошла за Виктором, как обреченная. На пороге вдруг обернулась, глянула с отчаянием…

— Варюша, я здесь! — крикнула Жукова.

Нина подскочила, взяла Варю под руку и что-то горячо ей зашептала.

Юля пошла следом. За кулисами она догнала Лукашевич и успела пожать ей руку. На сцену уже вышел Виктор и объявил:

— «Песня про Каховку». Исполняет ученица десятого класса Варя Лукашевич. Аккомпанирует ученица десятого класса Нина Коробейник.

— Я здесь, Варюша! — еще раз шепнула Юля.

Варя и Нина вышли на сцену.

Жукова прислонилась к какому-то столбу за кулисами. Сквозь щелку ей было видно всю широкую сцену, освещенную яркими лампами, черное пианино, а дальше, за рампой, только смутно угадывались в полутьме ряды слушателей.

Варя стояла неподвижно и только в тот миг, когда прозвучал аккорд пианино, вздрогнула и вся выпрямилась.

Каховка, Каховка, родная винтовка!

Первые звуки Вариного голоса показались Юле неестественными и глухими. Больно сжалось сердце — вот оно надвигается, то, что должно произойти. Теперь уже ничем не поможешь. Поздно. Все!

Остаться здесь до конца, пережить провал подруги или уйти, чтобы не слышать ничего и не видеть?

Жукова почти полусознательно повернулась и, понурившись, ушла с выбранного места. Она протиснулась сквозь какой-то узенький проход и хотела по ступенькам спуститься вниз. Возле свернутых тяжелых рулонов занавеса, держа наготове веревку, стоял морщинистый дедушка. Юле показалось, что он тоже знает о провале, который сейчас случится с Варей, и уже приготовился в нужный момент закрыть сцену. Девушка подумала, что надо немедленно вернуться, так как она оставила Лукашевич одну. Знала, что сейчас ничем не сможет ее поддержать, но уйти отсюда — это было похоже на измену.

Жукова поспешно на цыпочках вернулась на прежнее место, откуда хорошо было видно Варю.

И девушка наша проходит в шинели,

Горящей Каховкой идет…

Как же далеко еще до конца песни! Как мучительно ждать, что вот-вот от волнения сорвется голос, забудутся слова песни, настанет гнетущая пауза…

Юля и сама не заметила, как вдруг перестала ощущать время. Все как-то удивительно изменилось вокруг, все стало словно ненастоящим, нереальным: и эта лучезарная сцена, и Варя, и тишина — такая, что казалась невозможной. И только один прекрасный девичий голос прозрачной чистоты страстно и властно витал над этим ненастоящим миром. «Что же произошло? Что произошло?» — билась у Юли мысль. Это поет Варя, это ее голос, и весь зал слушает в такой напряженной тишине, что, кажется, любой посторонний звук, любое шепотом произнесенное слово стало бы подобно выстрелу.

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути.

Растаял последний аккорд, затихла песня, и Варя ушла из сцены. Но — что это? Ни одного звука, ни одного хлопка. Только тишина стояла еще более напряженная, еще более отчетливая. Так длилось несколько секунд, показавшихся Юле вечностью. И вдруг все прорвалось громом неудержимых аплодисментов. В зале словно возник ураган. Не стихая, там гремел разбуженный прибой, и, словно от ударов волн, дрожал весь театр.

А Варя стояла за кулисами и плакала, плакала от радости, от благодарности за то, что ее слушали, от того, что все волнения остались позади, и просто от того, что напряженные нервы теперь ослабли.

Ее окружили юноши и девчата, что-то говорила ей Юля, обнимала Нина, улыбался Виктор, и все, все было, будто счастливый сон — такие светлые сны бывают лишь в детстве.

Пришла в себя Варя Лукашевич только на улице, когда вдохнула свежего воздуха.

Из театра расходилась молодежь. Варя увидела, что она стоит на тротуаре вдвоем с Юрием Юрьевичем. Ах, да, учитель подошел к ней, когда она стояла в очереди за одеждой. Юрий Юрьевич вежливо отворил перед нею дверь.

— Нам, кажется, по дороге? — спросил он.

— Я до площади, — объяснила Варя. — А там — на троллейбус.

Они медленно пошли тротуаром. Мимо них бесшумно катились автобусы и троллейбусы, где за покрытыми инеем, освещенными окнами двигались человеческие тени. С обеих сторон широкой улицы мчали легковые машины, и казалось, что их быстрый поток вот-вот выплеснется на тротуар. В воздухе висели голубые и красные неоновые рекламы, проливая бледный свет на прохожих.

— Вы молчите, — сказал Юрий Юрьевич, — вы и до сих пор под впечатлением только что пережитого. Перед выступлением волнуются все. Это — чувство ответственности перед слушателями и требовательности к себе. Я думаю, что не волнуются лишь равнодушные люди и, знаете, халтурщики и бездари. Такие лица очень самоуверенны. Как вы думаете?

— Наверное, да, — промолвила Варя. — Вы знаете лучше.

Она зарделась, так как ответ ей самой показалась невероятно бессмысленным. Хорошо, что Юрий Юрьевич не может сейчас увидеть ее лицо.

— И вы, наверное, думаете, — говорил дальше учитель — «Все тревоги остались позади, теперь — конец моему волнению». Да? Но только все совсем наоборот. Не конец, а начало. Начало радостного пути. Широкого. Сегодня вы, Варя, вступили на него. Но не знаю… Бывает, что поворачивают в сторону… в переулок.

Лукашевич молча глянула на учителя и хотела что-то сказать. Он подождал минутку — ученица молчала.

— Всех поразил ваш голос, — продолжал он. — Вы не зазнаетесь, Варя? Замечательный голос, и вам надо по-настоящему учиться петь. Но нет, вы просто никакого права не имеете игнорировать свое дарование. Такой голос редко кому дает мать-природа. Да, самоцвет, который надо хорошо отшлифовать. Тогда он заиграет радугой. Пройдет полдесятка или десяток лет, вы будете известной певицей…

Лукашевич, в конце концов, обозвалась:

— Юрий Юрьевич, зачем вы… зачем говорите мне такие слова? А что если… этого не будет?

— Будет, Варя! — твердо ответил учитель. — Теперь все зависит от вас. Ну, и от нас тоже. Мы вас рекомендуем в консерваторию.

Юрий Юрьевич заметил, как Варя наклонила голову, что-то припомнив. Он понял, о чем она думала в эту минуту. Но ни словечком не упомянул об этом.

На троллейбусной остановке он простился. Ученица осталась одна. Она чувствовала, что в ее жизни в этот вечер произошло какое-то изменение. Возле нее незнакомые люди ждали троллейбуса. Но Варе казалось, будто все они как-то необычно, по-особому присматриваются к ней.

Она вздрогнула, когда кто-то тронул ее за плечо. Это был Вова Мороз.

— Я шел за тобой, — сказал он, — но было неудобно подойти.

Облака пара вылетали у него изо рта. Парень почему-то волновался.

Лукашевич ждала, что он скажет.

К остановке подкатил троллейбус.

— Иди, иди, — поспешно промолвил Вова, — мне лучше трамваем.

И когда Варя уже ступила на подножку, он позвал вслед:

— «Каховка, Каховка…» — Варя, это, в самом деле, ты пела? Так пела? Я хотел тебе сказать…

Затворились дверцы, троллейбус тронул с места.

Вове было видно, как вдали исчезал красный огонек.

* * *

Трижды в месяц «водолюбы» из десятого класса ходили в городской закрытый бассейн.

Для Юли Жуковой это всегда было маленьким праздником. За окнами мороз, заносы, снег скрипит под ногами, а ты выходишь из кабинки в легком купальнике, не спеша подходишь к площадке, составляешь вытянутые вперед ладони и, наклонив голову, плавно прыгаешь вниз. Вода вдруг накрывает тебя с головой, над тобой замыкается волна, но ты выныриваешь, протираешь ослепленные глаза, весело фыркаешь и плывешь на середину бассейна. За тобой следит инструктор плавания, ты знаешь об этом и стараешься плыть четко, чеканя каждое движение.

Так и сегодня. Приняв душ, Юля вышла из кабинки, предчувствуя наслаждение прыжка, плавания, той замечательной зарядки, которую дает вода. В бассейне уже слышались веселые всплески, смех, который особенно звонко звучал здесь, под высоким сводом. В воде по кругу плыли рядом Виктор и Софа Базилевская.

Сердце у Юли невольно екнуло от какой-то неуловимой, подсознательной тревоги. Она хотела беззаботно засмеяться, крикнуть что-то остроумное, шутливое, но вместе с тем молча прыгнула и поплыла.

Ни Виктор, ни Софа не обратили на нее внимания. Они были увлечены своим делом — плаванием «в паре», когда пловцы помогают друг другу плавно и почти бесшумно разрезать легкие волны.

— Что вы делаете? — позвала Юля. — Что это у вас за стиль?

Виктор ничего не ответил, а Софа засмеялась.

— Витька изобрел новый способ плавания!

Юлю больно кольнуло и то, что Виктор, очевидно, специально для Софы «изобрел» этот новый способ, и то, что Софа назвала Виктора Витькой. И смех одноклассницы показался тоже вызывающим.

Жукова отплыла немного дальше, ощущая, как тревога и уже настоящая ревность сжимают ее сердце. Смех Виктора и Софы просто ранил девушку. Никогда еще у нее не было такого болезненного чувства, когда к горлу подступает горький спазм и перед глазами все словно закрывается туманом.

Вся прелесть плаванья исчезла для Юли. Она вышла из воды и торопливо оделась. Ею овладела непонятная слабость. Она сидела в кабинке и напряженно прислушивалась к голосам в бассейне. Вот, в конце концов, уже не слышать ни Виктора, ни Софы…

Жукова вышла из кабинки. Единственной ее мыслью было немедленно поговорить с Виктором, выяснить то, что произошло. А произошло что-то невыразимо тяжелое, непоправимое. В этом Юля уже была уверенна.

И вдруг она увидела Виктора и Софу. Они уже оделись и теперь куда-то спешили вдвоем.

У Жуковой закружилась голова. Девушка прижалась к стенке, ощущая, как зычно стучит в висках кровь. Казалось — ступит шаг и упадет.

Чуть овладев собой, медленно пошла в гардеробную. Ведь уславливались, что Виктор там ее будет ждать, чтобы вместе ехать домой.

В гардеробной Виктора не было, он уже успел одеться и исчезнуть. Теперь понятно, почему он так спешил. Чтобы скорое одеться и пойти с Софой.

Юля машинально взяла пальто. Еще оставалась надежда, что Виктор будет ждать ее возле подъезда.

Вышла на улицу. Никого!

Только ветер швырял в лицо горсти колючего снега.

26

Сегодня перед классным собранием среди учеников ощущалось необыкновенное оживление, подъем, будто они ждали какого-то исключительного события.

Юрий Юрьевич вышел в коридор, заглянул в класс, пошел в комсомольскую комнату — любимое место многих учеников на переменах. Десятиклассники собирались группками, голоса их звучали возбужденно, да и движения были более порывистые, чем всегда.

Классный руководитель сдержанно улыбнулся, от чего его глаза сузились, стали как две щелки, будто попал в них яркий луч. Стриженные колючие усы смешно топорщились.

Лида Шепель тоже была с учениками, в ее руках белел лист бумаги. «Наверное — список, кто будет выступать с информацией, — подумал учитель, — ну, ну…»

Он внимательно следил за ученицей: вот она подошла к Нине Коробейник, что-то спросила. Нина развернула газету, Лида глянула на столбцы, что-то сказала, и вдруг лицо ее засветилось неожиданной веселой улыбкой. Засмеялась и Нина; обе ученицы пошли в класс. Юрий Юрьевич удовлетворенно кивнул головой, тронул пальцами ежики усов и даже тихо замурлыкал что-то похожее на песню.

Прозвучал звонок. Учитель еще не знал, как пройдет собрание. Что если интересное дело по обсуждению информации из газет обернется сухой и совсем не интересной затеей? Теперь все зависело от того, сумеют ли сами ученики сориентироваться в газетах, рассказать о самом важном и интересном из публикаций. Важно и то, как они будут рассказывать. Будет ли это увлекательный рассказ, или скучная жвачка, или заученный пересказ?

Первой выступила Юля Жукова. Она умело использовала материалы из «Правды» и так рассказывала о событиях в Корее, что в классе стояла глубокая тишина.

Потом говорила Нина Коробейник. Она опасалась, что не всем будет интересно слушать о статье «Творческая требовательность писателя» из «Литературной газеты». А Нину наибольше заинтересовало то, как писатели работают над своими произведениями. Ученица не только пересказала содержание статьи, но и дополнила ее примерами из жизни ученых-изобретателей, упомянула о великом множестве опытов Мичурина и Павлова, об их настойчивости в поиске нового. Закончила она выводом, что требовательность к себе — это основное, какую бы работу ты ни выполнял.

Слушали Нину очень внимательно. Юрий Юрьевич использовал ее выступление, чтобы поговорить о выборе профессии.

— А что же, по-вашему мнению, — обратился он ко всему классу, — порождает такую требовательность, такую настойчивость? Подождите, Коробейник, я хочу, чтобы ответил кто-то другой. Ну, хотя бы Гайдай.

Мечик встал, молча пожал плечами.

— И это весь ваш ответ? — изумленно поднял брови учитель. — Если бы вы посмотрели сейчас на себя со стороны, впечатление было бы не из приятных.

— А что? — спросил Гайдай. — Я сразу так не могу ответить.

— Гм… У вас, в самом деле, беспомощный вид. Садитесь.

Кто-то из учеников потихоньку засмеялся. Мечик покраснел.

— Я могу ответить, — глухо сказал он. — Понятно, что требовательность к себе порождается чувством ответственности за порученную работу. И думаю, что — любовью к работе.

— Глубокой любовью! — подчеркнул Юрий Юрьевич.

— Юрий Юрьевич, разрешите мне, — встала Марийка Полищук. — Мне хочется сказать, что требовательность к себе мы должны развивать еще в школе. Ведь у любого из нас есть цель: строить коммунизм. Ради этой светлой цели мы и должны закалять в себе лучшие качества. Ну, и, конечно, подавлять все то, что омрачает прекрасное в нашем характере, в наших мыслях и чувствах!

Ученица говорила страстно. В ту минуту она даже забыла, что обращается не к кому-то из подруг, а к своему учителю, ко всему классу.

— Ближайшая моя цель, — продолжала Марийка, — успешно окончить школу, побольше накопить знаний. Это приближает меня к другой цели — избрать любимую профессию, все свои силы отдать народу. Но если у меня не будет требовательности к себе, как же я осуществлю свою мечту? А мечтать и не прилагать усилия, чтобы мечта стала реальностью — это не к лицу, я думаю, никому из нашей молодежи!

Поспорили, в каком классе школьник уже может сознательно думать о требовательности к себе. Спор еще не успели закончить, как Лида Шепель запротестовала:

— Время идет! А у нас же еще информация по «Учительской газете», по медицинской, по «Труду»!

Лида не могла дождаться, когда же, в конце концов, придет ее очередь докладывать. Она увлеклась очерком о машинисте шагающего экскаватора в газете «Труд».

Если Шепель раньше говорила о том, что избрала себе специальность создателя машин, которые будут преобразовывать природу, она, правду говоря, мало представляла себе будущую работу. Чаще всего она видела в мечтах какую-то фантастическую машину, которую начертила. Машина с ревом вгрызалась исполинским сверлом в гранитную скалу, летели камни, тучи пыли стояли над горой. Любила Лида думать о пустыне, которую превращает в тенистый сад тоже необыкновенная машина ее, Лидиной, конструкции. Это были совсем наивные детские мечты, и никому в голову не могло прийти, что «вобла» Шепель может о чем-то пылко мечтать.

После острого спора с Ниной и Марийкой о выборе профессии, а со временем после памятного для Лидии комсомольского собрания она серьезно задумалась над своей будущей работой. В самом деле, какой профессии посвятит она свою жизнь? К чему у нее наклонности? Откуда она взяла, что ее призвание — создавать фантастические машины?

Припомнилось, как на уроке географии учитель принес в класс большую картину: голая пустыня, песчаные барханы, караван верблюдов, и только где-то далеко едва виднеются пальмы, серебрится река.

«Это только мираж, — сказал учитель, — никакой реки в этих песках нет. Но если пустить в такую пустыню воду, прорыть каналы, все вокруг изменится, оживет, появятся сады, виноградники, пастбища».

Это было в четвертом или пятом классе. И Лида тогда спросила: «А почему же никто не пророет такой канал?» — «Придет время, — ответил учитель, — советский народ превратит пустыни в цветущие сады. Для этого нужна техника, могучие машины. Может и ты, Лида, как вырастешь, будешь строить такие машины».

А почему бы, в самом деле, не взяться ей за это дело? Вот только бы скорее вырасти!

А через два года девочка узнала, что такие исполинские каналы уже роют в Советской стране.

И все чаще думала ученица, что именно она будет строить еще не виданные машины. Где они пройдут — будет шуметь вода, будут зеленеть поля, ветвистые деревья будут гнуться к земле под весом яблок.

Очерк в газете словно помог Лиде Шепель спуститься на землю. Теперь она уже не витала в заоблачных фантастических мечтах. Чудесная, но целиком реальная машина, которая заменяет труд целой армии землекопов, уже работает на стройках. И таких машин нужно еще много-много, чтобы они наступали на степи и пустыни грозными колонами.

Предчувствие большого счастья забивает Лидии дыхание. Она видит в воображении стального великана собственной конструкции. Вот он выходит с завода, мощные краны грузят его части на железнодорожные платформы. Счастье такое еще не изведано, его можно еще только предчувствовать, но уже именно его предчувствие поднимает Лиду, и одноклассники замечают в ней какое-то изменение, а что — не могут понять.

Поразило ученицу еще и то, что в статье говорилось о скромном машинисте экскаватора, о людях, которые управляли машиной. И девушка задумалась над тем, что самая совершенная машина будет мертвой без человека, без его глубокого ума, без его горячей руки.

Свое выступление Лида и начала рассказом о машинисте и его работе на строительстве исполинской гидростанции. Потом рассказала о шагающем экскаваторе — замечательном произведении советских людей — и закончила тем, что решение ее поступить в машиностроительный институт окончательно окрепло.

— Передо мной рисуется картина моей будущей вдохновенной работы, — говорила Шепель. — Если машины, над созданием которых я буду работать, выйдут на трассы народных строек, я буду чувствовать безмерное счастье…

Лида стояла у доски бледная от волнения, и Юрию Юрьевичу казалось, что он вызвал ее отвечать урок. Тем не менее учитель понимал, что сейчас перед классом стояла не только ученица, но и юная патриотка со страстной мечтой о трудовом подвиге.

— Я много передумала, — продолжала Шепель, — после того комсомольского собрания, на котором… ну, на котором говорили обо мне. Я много поняла… По-другому увидела свою будущую профессию. Мне кажется, что надо много, очень много работать, учиться.

Что-то предательски блеснуло у Лиды под стеклышками очков. Она замолчала, глянула на Юрия Юрьевича и на класс.

— Ну, вот и все, — промолвила тихо.

В тишине она пошла на свое место. Все были растроганы ее искренними словами. Казалось, что таких слов никогда нельзя было услышать от холодной и сухой Лиды.

Юрий Юрьевич почувствовал, что он должен сейчас сказать что-то дружеское, теплое. Глаза всего класса повернулись к нему.

Он подошел к окну, сквозь которое просматривалась часть школьного двора с деревянным забором и катком. Несколько школьников — мальчиков и девочек младших классов — катались на коньках. Падал тихий снежок.

— Спасибо, Лида, — сказал Юрий Юрьевич, — вы напомнили мне мою юность, то время, когда я так, как и вы, с особым вдохновением ощутил красоту своей будущей профессии. И мне понятен ваш подъем. Верю, что он не угаснет. А среди товарищей, в школьном коллективе, вы всегда найдете себе поддержку. Только вот что. Восхищайтесь перспективами, но умейте также трезво взвешивать свои возможности. Сумейте мобилизовать себя. Цель благородная, найдите к ней ясный и благородный путь. Мне, знаете, понравилось, как вы сегодня, рассказывая про экскаваторщика, про его машину, связали это со своей будущей специальностью.

Он обвел глазами класс и остановил взгляд на Викторе.

— Правду сказать, я до сих пор еще не все знаю о намерениях кое-кого из вас. Вот, например, Перегуда. Помню, вы когда-то с таким увлечением рассказывали о работе сталевара…

Перегуда встал:

— Я и решил, Юрий Юрьевич, стать сталеваром.

— Да, — промолвил учитель, — итак, поступаете в металлургический институт?

— Нет, — ответил Виктор, — я решил в институт не идти… Хочу собственными руками варить сталь. Окончу школу и пойду на завод… Там…

Он не закончил, осмотрелся на притихших товарищей. Юрий Юрьевич подошел к Перегуде, положил руку ему на плечо:

— А мне кажется, что вы не совсем серьезно размышляли над этим.

— Серьезно, Юрий Юрьевич… Это… как вам сказать? В моем сердце. Я уже и с отцом говорил.

— Вы думаете, что так вас сразу и поставят к печи, поручат вам плавку? Это будет наивно, дорогой Перегуда!

Ученик зарделся.

Золотая медаль

— Я не ребенок… Знаю, знаю, что даже инженерам сразу не поручат плавок. Но я хочу пройти весь путь рабочего. Как Макар Мазай. Все, от самого низа. И… до сталевара…

Юрий Юрьевич повернулся и пошел к столу.

— Вы еще посоветуйтесь, Перегуда, с педагогами, с товарищами. Спросите, что думают по этому поводу комсомольцы. Но — хорош ваш задор, юношеская непосредственность!

Юрий Юрьевич вышел из класса с глубоким удовлетворением. Сегодня за сорок пять минут его ученики получили, наверное, больше, чем за несколько предшествующих классных собраний. В особенности радовался учитель за Шепель. Он видел, как разрывается круг, в который загнала себя ученица. Пусть это очень медленный процесс, но не было сомнения, что произошел сдвиг, и сама Лида старается исправить свой характер.

В учительской комнате работала Надежда Филипповна. Она встретила Юрия Юрьевича немного обеспокоенным взглядом, но, прочитав на его лице выражение сдержанной радости, улыбнулась своей хорошей, немного унылой улыбкой. Отложила в сторону тетрадь, которую перед тем просматривала:

— Я же вам говорила, что все будет как можно лучше!

— В самом деле, все прошло прекрасно, — весело сказал Юрий Юрьевич. — А Шепель, знаете, меня просто растрогала. И информацию хорошо организовала, и сама выступила очень хорошо. Говорили о выборе профессии. Волнует это наших десятиклассников. А Перегуда хочет после школы идти на завод работать сталеваром. Это неожиданность для меня. И знаете, так твердо заявил, уверенно. Видно, что давно над этим думает.

— Ну, у парня, наверное, временное увлечение. Он пойдет в институт.

— Возможно. Ученик серьезный, вдумчивый.

Он сел возле учительницы и сочувственно спросил:

— У вас неприятности? Вы словно чем-то обеспокоены.

Надежда Филипповна кивнула на раскрытую тетрадь.

— Размышляю. Домашнее сочинение Шепель, о которой вы только что говорили. Все у нее здесь правильно. И эпоху правильно характеризует, и произведения писателя, и образы его произведений — все гладенько. А вот ее души не ощущаю. Холодно и сухо у нее выходит. Хотя бы одно предложение шло так, чтобы от самого сердца!

— Ну, и что же?

— Думаю, как же оценить такую работу? Можно четверку поставить, но можно и пятерку. В прошлый раз мы обиделись друг на друга: она хотела обмануть меня, скрыть, что не выучила урок. А я, Юрий Юрьевич, влепила ей за это двойку. Именно «влепила». Но нехорошо это вышло: ведь двойка эта, в конце концов, была поставлена не за плохой ответ на уроке, а за обман.

— Двойка как наказание?

— Именно так.

— Как месть ученице за обман?

Надежда Филипповна увидела, как сразу помрачнело лицо Юрия Юрьевича, и глаза его за стеклышками пенсне стали непроницательными, без искорки.

— Я знаю, что вы требовательны и к себе, и к другим, — промолвила она. — Эта двойка меня мучает. В самом деле, похоже на месть. В таком случае это с моей стороны — негодный поступок. А я… я даже не задумалась, как это назвать…

Учитель немного помолчал и потом сказал:

— Нет, это — слишком. Вы просто допустили ошибку и тут же поняли это. Считаю самой большой несправедливостью, когда учитель наказывает ученика двойкой — ну, за баловство, за подсказки. Этим он наказывает себя. Да, убивает веру ученика в справедливость учителя. А к Шепель нужен особый подход.

Надежда Филипповна быстро взглянула на тетрадь ученицы. Юрий Юрьевич понял:

— Нет, пятерка, — это тоже будет неправильно, — сказал он, улыбаясь. — Если работа Шепель не стоит отличной оценки, конечно, ставьте четверку, тройку. Вы говорите, что получается у нее сухо, без души. Ей, бедной, нелегко так сразу написать «с душой». Искалечили ее еще в детстве. А гитлеровская оккупация, наверно, еще большее опустошила детское сердце. Думаю, что если бы Шепель училась в одной школе постоянно, ее бы уже перевоспитали и пионеры, и комсомольцы. А то она переменила три школы. Семья все время переезжала, пока, в конце концов, снова попала в родной город.

Надежда Филипповна сидела над развернутой тетрадью, в руках дрожал красный карандаш. Раздумывала. Ей хотелось поставить ученице пятерку и этим «загладить», как ей казалось, несправедливую двойку.

— Вы в следующий раз спросите у Шепель злополучный урок, которого она тогда не выучила, — посоветовал Юрий Юрьевич. — Я уверен, что она его уже прекрасно его знает. Вот и будет у вас повод ликвидировать плохую оценку. А сейчас в самом деле Шепель надо поддержать. На сломе девушка.

— Нет, так сухо написано! — вздохнула учительница. — Где уж здесь поставить отличный балл. Рука не поднимается.

Юрий Юрьевич взглянул на часы.

— Задержались мы сегодня. Пойдемте, Надежда Филипповна. Может, зайдете сегодня ко мне? Нет, в самом деле. Попьем чайку. Кстати, покажу вам чудесного меченоса; вчера получил. Да вы такого радужного меченоса никогда не видели. Расскажу вам, что меня давно уже интересует одна мысль — и знаете какая? Написать для школьников брошюру о домашнем аквариуме… рассказать о своих наблюдениях. Много, много интересного!

— В плане собственного наблюдения?

— Конечно!

— Да вы бы, Юрий Юрьевич, взялись за трехтомное исследование. Скажем, «История аквариума от Батыя до наших дней».

— Ну, ну, без насмешек! А то не покажу меченоса, и вы много от этого потеряете. Вот что!

От электрического света у учительницы серебрился клок седых волос над высоким лбом.

В коридоре ходили уборщицы с ведрами и щетками, слышно было, как в пустых классах передвигали с места на место парты.

— А может, в кино? — подумал вслух учитель. — Как вы? Может, посмотреть новый фильм о войне? Согласны?

Надежда Филипповна задумчиво спросила:

— Как вы думаете, не будет войны?

Она тихо вздрогнула, замолчала.

Молча прошли коридором, вышли на улицу. Была оттепель, по-весеннему веял ветерок, шумел в верхушках деревьев над тротуаром. Переливались, выигрывали гирлянды электрических огней.

Юрий Юрьевич осторожно взял Надежду Филипповну под руку.

— Я понимаю, — промолвил он. — Война… Вам, вероятно, вспомнилась Корея…

Он подумал, что разговор о войне непременно напомнит женщине ее страшное горе, а потому быстро перешел на другое:

— Я вчера читал рассказ Алексея Толстого. Представьте — зачитался до третьего часа ночи.

Надежда Филипповна поняла, что он намеренно переменил тему.

— А я читаю теперь наших молодых писателей. Интересуюсь талантами. Попадешь на самоцвет — как праздник на сердце. В самом деле, Юрий Юрьевич, сколько новых одаренных имен появилось! Но много и несамостоятельного, где-то у кого-то заимствованного или высосанного из пальца… О чем вы думаете?

— О наших выпускниках. Вот, думаю, мой десятый класс — чем отличается он от многих таких же десятых классов в других школах? Ничем! А мне все кажется, что это какой-то особый класс. Даже Шепель. Даже Мечик Гайдай, и тот, кажется, скрывает в своем характере какие-то хорошие черты.

— Верно, — задумчиво сказала Надежда Филипповна. — Хороший класс, и именно этим не отличается от многих других десятых классов.

— Нина Коробейник, — продолжал Юрий Юрьевич, — думаю, будет когда-то настоящей писательницей. У нее, правда, и спеси есть немного, и зависти к успехам одноклассников. Возможно, что есть и нездоровое стремление к славе. Но все это перебродит, перекуется, верх возьмет хорошее, прекрасное, что есть в ее сердце. Вы ее уже поняли? Она страстная, справедливая и, знаете, очень чуткая девушка. Думаю, что будет работать над рукописями по-настоящему, это ее увлекает. И напишет когда-то хорошее произведение.

— А Мария Полищук?

— Ну, это — профессор. В будущем, конечно. Ей, бедной, трудно избирать профессию: всем восхищается. Последнее увлечение — астрономия, но, наверное, не будет из нее астронома. Ее больше волнуют люди, а не планеты. Она и сама еще этого не знает.

Надежда Филипповна осторожно освободила руку и глянула на Юрия Юрьевича.

— Вы что? — спросил он. — Вам неудобно? Я, наверное, не в ногу шел?

Она тихо засмеялась:

— В ногу, в ногу, Юрий Юрьевич. — И, словно продолжая давний разговор, сказала: — Ну, а что? И в самом деле — не пойти ли в кино?

И они пошли дальше среди шумной толпы вечернего города.

* * *

Юля не могла бы сказать — спала она или нет. Всю ночь мерещилось что-то страшное, душное. Проснулась задолго до рассвета, сразу же вспомнила все, что произошло вчера вечером, и снова заболело, защемило сердце в невыразимой тоске.

Еще вчера решила, что Виктора у нее уже нет. Если даже он и вернется, попросит извинение, все равно она не сможет простить. Измены не прощают, нет.

Сама себя убеждала, что такая любовь, которая приносит страдание, ничего не стоит. И не надо сожалеть о таком друге, который пренебрегает настоящими чувствами.

Ловила себя на том, что повторяет почти те же слова, которыми уговаривала Варю забыть своего фотографа.

Как застучало сердце, когда увидела на школьном крыльце Виктора!

Догадалась, что он ждет ее.

Да, он ждет ее.

— Юля! Юленька!

Он хотел взять за руку, но она спрятала ее за спину.

— Того, что было, — впопыхах промолвила, — уже не может быть между нами!

Он что-то говорил, оправдывался, но Юля не слушала, быстро ушла, стукнув дверью.

На уроке тригонометрии получила от него записку: «Нам необходимо поговорить».

О чем? Уже не о чем говорить. Все прошло, ничего нет.

После уроков он пошел за нею. Зашли в сквер, в дальний уголок. Пошли медленно аллеей. Пусть. Это — последний разговор.

— Юля, выслушай, — сказал Виктор, — случилось недоразумение!

Он объяснял, что тогда пошел с Софой в буфет, Софа проголодалась. Потом ждал ее, Юлю… Не дождался. Просто ошибка, разминулись.

Нет, она не верила. В конце концов, мог вспомнить и о ней. Она, как и Софа, тоже, наверно, с готовностью съела бы после плавания бутерброд. А, не в этом дело, нет!..

— Простимся, Виктор, — сказала она, ощущая, как разрывается у нее сердце. — Прощай! Будем, как и раньше: я — Юля Жукова, ты — Виктор Перегуда. Что же, так будет лучше. Может, это и в самом деле было недоразумение, но меня всегда будет мучить сомнение. И это будет отравлять нашу… нашу дружбу. Я сделаю все для того, чтобы забыть тебя… чтобы ты остался для меня только товарищем, одноклассником. И если у тебя еще, может, осталась какая-то капля чувства ко мне, заглуши ее, развей по ветру… По ветру, как пепел…

— Как пепел… — повторил он, будто в каком-то страшном забвении. И вдруг вскрикнул: — Юленька, я никогда не смогу тебя забыть! Я же люблю тебя, люблю! Поверь!

— Не верю, Виктор. Извини меня. Не могу, не могу поверить. Не могу забыть, как ты учил Софу плавать, как куда-то спешил с нею, совсем забыв обо мне. Как потом я вышла на улицу… одна.

— Юля, я докажу тебе, что это — ошибка! Я докажу тебе! Поверь! Я тебе клянусь! Чем тебе поклясться?

— Не надо… Уже поздно, Виктор. Я никогда не пожелаю тебе такой ночи, какая была у меня вчера…

— А я… ходил под окнами твоего дома, хотел зайти, но было позднее время. Я был очень удивлен, когда убедился, что ты пошла домой. А хотел так много тебе сказать. Потом на меня напало отчаяние…

— Почему же? Тебе же было, наверное, так хорошо с Софой. Ведь ты провел ее домой. У вас был такой интимный разговор.

Он хотел возразить, но Юля решительно сказала:

— Не надо! Не унижай себя враньем! Пусть ты останешься в моей памяти таким, каким я тебя знала… Прощай, Виктор!

Она вдруг взяла его за руку и какой-то миг с глубоким сожалением всматривалась ему в лицо. Потом, как дыхание, у нее слетело с губ:

— Прощай! Не иди за мной!

Она повернулась и быстро пошла аллеей — мимо березок, мимо молодых каштанов, осеребренных изморозью.

27

Равно в пять Марийка проснулась от звонка будильника. За окнами было еще темно, на дворе словно колыхалась серая муть.

Сразу же девушка сбросила одеяло и начала быстро одеваться. Она выработала в себе привычку не тратить ни единой минуты.

Но сегодня Марийка даже не сделала зарядку, а только наскоро вытерла тело мокрым полотенцем.

Она спешила. Надела лучше платье, улыбнулась себе в зеркало: была так хорошо одета и такая взрослая! В это раннее время все казалось ей необыкновенным, праздничным. Еще вчера она договорилась с Жуковой, что в пять с четвертью они будут на избирательном участке, чтобы проголосовать первыми.

Хотела уже идти, но взгляд задержался на пустой кровати матери.

До сих пор к ней в клинику не пускали. Марийка передавала ей записки, мать тоже отвечала записками, успокаивала дочь, уверяла, что скоро выздоровеет и возвратится домой. Но с некоторого времени девушка ощущала тяжелую грусть. Тревога бередила сердце.

Марийка села на кровать, тихо заплакала. Сегодня они с матерью вдвоем пошли бы голосовать. И как бы мамочка радовалась, с какой бы гордостью посматривала на дочь!

Победила себя, вытерла слезы. Уже, наверное, ее ждут.

Они встретились точно в назначенное время. Юля Жукова тоже пришла по-праздничному одетая, сдержанная, почти суровая.

К началу голосования оставалось еще почти сорок минут. Подруги вошли в зал и были очень удивлены, увидев там двух мальчишек. Это были Николай Сухопара и Юша Кочетков.

— А вы почему здесь? — воскликнула Марийка. — Вот еще избиратели!

— А мы здесь возле карты! — показал Кочетков на стену. — Это Сухопара делал и еще пионеры из пятого!

Он стоял навытяжку, как на посту, в высоких сапожках и в кургузом, отделанном мехом полушубке, который не прикрывал суконных брюк-галифе.

Все глянули на макет карты. Сухопара нажал кнопку, и вдруг вспыхнула лампочка, осветив миниатюрное сооружение с надписью: «Каховская ГЭС».

— Ах вы такие! — вырвалось у Юли. — Молодцы!

В этот миг в зал поспешно вошел дедушка, которого сразу же узнала Марийка. Он тоже узнал ее и живо поздоровался:

— А, товарищ агитатор! Здравствуйте! Не забыли, где встречались? Вы мне еще на карте показывали, где работает мой сынок, Григорий Гаврилович. Только что же это такое, скажите, пожалуйста? Что это такое, спрашиваю? Я — пенсионер, мне шестьдесят пять скоро минет. Я так спешил, так спешил, а вы вон что!

— Что случилось? — вмешалась Жукова. — Извините, мне показалось, что вы нас хотите за что-то поругать.

— Себя, себя ругаю за то, что опоздал! Так спешил, думал, что первым проголосую. Я в прошлый раз был первым. А здесь уже вы!

— Пожалуйста, и теперь голосуйте первым, а мы за вами, — решила дело Юля.

Дедушка согласился и, что-то удовлетворенно бормоча, отошел и сел в кресло. Но в шесть часов, когда открылись двери избирательного участка, он вдруг изменил свое намерение:

— Извините, милые мои, меня старого! И как я не догадался, что вы же впервые голосуете! А если впервые, то и голосуйте первыми!

Марийка получила бюллетень.

— Сюда, здесь кабины, — пригласил ее юноша с красной повязкой на рукаве.

Марийка отодвинула тяжелую портьеру. В кабине на столике лежали карандаши. «Что же я должна здесь сделать? Ах, да, надо свернуть вчетверо бюллетень».

Но она не спешила с этим. Волнуясь, взяла карандаш, зачем-то легонько уколола себе острым концом ладонь. И вдруг поняла, что не может выйти отсюда, пока не выскажет то светлое, необыкновенное чувство, которое переполняет ее сердце.

Быстро присела возле стола. Написала обо всем: что она голосует сегодня впервые, что этот день для нее — праздник, что она клянется не жалеть для Родины ни сил, ни здоровья, и, если надо, то отдаст за нее и жизнь…

Но на бюллетене она сделала лишь короткую надпись, всего несколько слов: «За счастье народа!» И втайне удивилась, что высказала этим все, что хотела сказать…

В соседней комнате стояли урны, обвитые горячим кумачом, вокруг виднелись живые разливы цветов, свисали со стен багряные флаги.

Глянула, а за столом, среди членов избирательной комиссии — директор школы Татьяна Максимовна. Седая, в очках, с черным галстуком, с сияющим орденом Ленина на груди. Она встала и, как всегда, прищуривая глаза, вдруг наклонилась через стол.

— Поздравляю вас, Полищук! Запомните этот день!

Марийка растрогано пожала протянутую руку.

В зале избиратели рассматривали карту строительства новых электростанций. Николай Сухопара — сосредоточенный, гордый, поблескивая глазами, нажимал кнопки, зажигая на карте цветные огоньки.

Марийка вернулась домой и, не раздеваясь, села в кресло. Хотелось побыть одной со своими мыслями, осмыслить и еще раз пережить это утро. За окнами уже рассвело, тихо переговаривались люди, спеша на избирательные участки. Звенели трамваи.

«Вот еще один этап моей жизни, — думала ученица. — Я стала полноправной гражданкой своего социалистического государства, я участвую в выборах в Советы. Пройдет еще несколько месяцев, и я окончу школу».

Потом — институт. Студентка! Она будет слушать лекции известных профессоров, которые прославили свои имена научными открытиями всемирного значения. Вот когда большой и прекрасный мир науки раскроется перед нею во всей своей волнительной глубине! Как она будет настойчиво учиться, как жадно будет впитывать знания, добытые поколениями ученых, которые всю жизнь отдали науке! И как, вооруженная знаниями, она тоже отдаст всю свою жизнь Советской Родине, народу, партии, которые воспитывают ее сейчас с такой любовью и заботой!

Невольно подумала, что если и дальше она будет учиться так, как сейчас, наверное, получит медаль. Марийка уверяла себя, что учится совсем не ради награды и что об этом не надо и думать, неизвестно еще, как она сдаст экзамены. Но другая Марийка украдкой, втайне ей говорила: «Можешь не думать, пожалуйста! И все-таки, почему бы тебе не помечтать о такой награде, особенно, если ты заслужишь ее по праву? Не забывай, что золотая медаль дается лучшим из лучших, нелегко ее получить. И если тебя наградят ею, это будет признак, что ты с блеском овладела школьной наукой, и это можно назвать твоим первым трудовым подвигом!»

Исподволь тревога окутала сердце. Сможет ли она и в дальнейшем так учиться, будут ли в дальнейшем у нее «особые» пятерки?

Быстро переоделась в домашний цветастый халатик. Пошила его мама, и это, кажется, было еще так недавно. При матери все было совсем иначе. Только теперь Марийка по-настоящему оценила, сколько домашних хлопот выпадало на долю ее мамы. Сейчас на ученицу свалилось великое множество мелких, но нужных дел и обязанностей. Правда, она помогала матери и раньше, но теперь все приходилось делать самой. Надо было думать о еде, шить, убирать в квартире. Обед ей приносила соседка из столовой, но завтрак и ужин Марийка готовила сама. Белье относила в прачечную, и на это приходилось тоже тратить время. Обо всем надо было помнить: своевременно уплатить за электричество, за газ, радио и квартиру, своевременно выкупить в книжном магазине очередной том Большой Советской Энциклопедии, не опоздать в клинику к матери.

Теперь на приготовление уроков оставалось значительно меньше времени, чем раньше. Но ничего — можно недоспать немного, а уроки выучить обязательно! Только иногда наставало то, что Марийка называла усталостью. Но это была не усталость, а непонятное равнодушие. Вот посидеть бы над уроками еще лишний час, так нет же, мелькнет мысль: зачем? Сдам на тройку, может, и на четверку. И так будет хорошо. И если мать не вернется, разве не все равно, как учиться? И как вообще тогда жить?

Очень тяжело было заставить себя в такую минуту не встать из-за стола, не отодвинуть раскрытый учебник. Тогда ученица спрашивала себя: «А если мама, в самом деле, скоро выздоровеет? Какими успехами в учебе порадует ее дочь? Разве имеет Марийка право так отступать перед горем?»

Нет, у нее хватит силы воли не сдавать завоеванных позиций. Как и раньше, были интересными и содержательными ее ответы на уроках. Как и всегда, Марийка приходила в школу подтянутой, аккуратной, с неизменной прической, похожей на корону. Только ближайшие подруги могли заметить в однокласснице перемены. Юля Жукова заглянула как-то в глаза Марийке и увидела в них что-то такое, от чего больно сжалось сердце. Во влажных карих глазах девушки брезжила необыкновенная грусть. Нет, она совсем не брезжила, а просто застыла в зрачках, как два холодных оловянных шарика.

Марийка уже знала, как называлась болезнь матери. Но это название ничего не говорило девушке, кроме того, что мать тяжело страдает.

Пузырчатка! За этим словом возникало в воображении мамино лицо, все забинтованное, и видно только глаза — невыразимо родные, горящие от болей.

До сих пор Марийке ни разу не посчастливилось увидеть мать. К ней не пускали. Это вызвало острую тревогу. Ведь врач сказал, что болезнь совсем не заразная и что мать может сидеть на кровати и даже ходить по палате.

Когда девушка приходила в клинику и просила передать матери письмо, она всегда ловила на себе какие-то странные взгляды санитарок. Такое же выражение лица было и у врача, когда он говорил:

— Нет, нет, подождите. Я не могу разрешить беспокоить больную. Уверяю Вас, что это ухудшит состояние ее здоровья.

Но однажды к Марийке вышла новая санитарка.

— А вы кто будете? — спросила она. — Дочь, или как?

У Марийки мелькнула мысль, что если бы она была посторонним лицом, ей, наверное, сказали бы всю правду.

— Нет, я просто соседка, — ответила санитарке. — А что, как там больная?

Как же тяжело было сказать это равнодушным, холодным тоном, еще и зевнуть при этом! Наверное, этот беззаботный зевок и убедил санитарку.

— Страшная, — промолвила она. — Вся в ранах, пошевелиться больно бедной. Лежит в бинтах, как спеленатый ребенок.

Марийка оперлась спиной о стену, так как ей показалось, что подкашиваются ноги. Но так же притворно равнодушно спросила:

— А почему к ней не пускают? Нельзя?

— Иногда пускают, — промолвила санитарка. — С ее учреждения приходили. Если хотите, и вас пустят. Только нужно разрешение врача. Эта больная только просила, чтобы дочь к ней не пускали.

У Марийки замерло на устах «почему?». Она и так поняла: мать не хотела, чтобы дочь видела ее страдания.

Невыразимая нежность к матери, сожаление, боль за нее растравляли сердце девушки. Она теперь знала, что мать выздоровеет не скоро. Но разве лучше — не видеть ее?

В мыслях она разговаривала с больной, нежно ставила в укор ей: «Ты ошибаешься, мамочка. Не видеть тебя безмерно тяжелее. Я не испугаюсь твоих ран, мне будет больно, но я услышу твой голос и буду знать, что ты есть у меня — дорогая, родная».

Нет, это было бы просто позорно перейти снова на тройки. Именно теперь, думала Марийка, когда пришло такое горе, она по-настоящему проверит свою силу воли. И лучше всего она отметит день своего первого участия в выборах, если отлично выполнит домашние задания.

Марийка быстро приготовила завтрак, убрала в комнате и села за учебники. Уроки были трудные. Легкой показалась лишь задача по геометрии. Надо было определить площадь поверхности и объем конуса. Ученица знала, как это сделать, но с самого начала допустила ошибку в записи, и легкая задача превратилась в трудную. Надо было также приготовиться к завтрашней контрольной работе по астрономии, выучить уроки по физике и английскому языку и закончить домашнее сочинение по русской литературе, которое через два дня уже надо было показать учителю.

Она готовила уроки весь день. Когда смеркалось, решила пойти к Юле. За окном синел зимний вечер. Хотелось еще раз перечитать домашнее сочинение. Уже одетая, Марийка села за стол. Тема сочинения была «Ленин и Горький». Ученица рассказала об искренней дружбе двух русских великанов, о том, как любил Ленин произведения Горького, в особенности его «Мать», привела высказывания Ленина и Горького о литературе.

Прочитала внимательно до конца исписанные страницы и задумалась. Насупила брови, на лоб легли морщинки. Работа показалась несовершенной и поверхностной. Она может написать лучше, намного лучше! Сочинению не хватало выразительности, язык казался сухим.

«Все надо писать сначала!»

Не раздеваясь, начала ходить по комнате, обдумывать, исподволь возникал план сочинения. Надо сейчас же пойти в библиотеку, наверное, там найдутся книжки, которые помогут глубже раскрыть тему.

Домой вернулась поздно с книгами и тетрадью, заполненной выписками. Была крайне уставшая, но возбужденная, удовлетворенная, так как нашла очень интересные материалы для своей работы. Хотелось сейчас же сесть и работать дальше. Но решила, что завтра утром со свежими силами напишет лучше.

Завела будильник, включила радио и стала слушать ночной выпуск последних известей.

* * *

Войдя в класс, Марийка увидела возле Вовы Мороза несколько учеников и учениц. Вова что-то рассказывал, но так тихо, что девушка ни слова не расслышала.

— О, Полищук! — воскликнул парень, но это было совсем ни к чему. Сразу же все разошлись по своим местам и почему-то избегали смотреть Марийке в глаза. Только Юля Жукова подошла к ней, обняла за плечи.

— Марийка, написала сочинение? Дай почитать!

Марийка вынула из портфеля тетрадь.

— Дважды пришлось писать. Первый вариант сама забраковала.

Юля села читать. Полищук положила ей руку на плечо, наклонилась к уху и шепнула:

— Что рассказывал Мороз? О моей маме? Правда?

От неожиданности Жукова отшатнулась, глянула в широко открытые Мариины глаза, опустила ресницы:

— Ты разве слышала? Его же отец, ты знаешь, врач…

— Знаю, знаю. — Марийка бессознательно теребила подругу за рукав. — Говори скорее, говори!

— Ему отец рассказывал, — сказала Юля, — что Евгения Григорьевна тяжело больна… Ты сама это знаешь.

Марийка пристально глянула Юле в лицо, промолвила тихо:

— Ты не все сказала. Что он еще говорил?

Жукова пожала плечами:

— Ну, вот. Что за допрос? Я тебе по правде.

Нет, чего-то не досказала подруга, что-то утаила, это хорошо понимала Марийка. Но знала: не скажет Жукова. Что-то очень, очень плохое с матерью. Пойти сегодня к врачу Морозу? Он тоже не скажет всей правды. Вспомнилось, как в восьмом классе у одной девочки мать умерла от рака. Женщина была обречена на смерти, но, конечно, никто из врачей не сказал об этом ни ей, ни дочери. Нет, Марийка уже знала, как надо сделать…

* * *

Было это как раз после урока физики, на котором Лида Шепель с блеском ответила учителю домашнюю задачу. Возле турника собрались десятиклассники, и разговор зашел о Лиде.

— Нашей Шепель, — сказал Вова Мороз, — остается стать первой физкультурницей, и тогда уже никто не посмеет назвать ее «воблой».

— Нет, друзья, — заметил Гайдай, — «воблизм» у нее от рождения, она так и умрет с этой кличкой. Интересно, какой будет «вобла», когда влюбится? — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Идея, друзья! Заключаю пари, что я в течение двух недель влюблю Шепель в себя! Нет, я вполне серьезно. Это будет научный эксперимент, и я докажу, что против меня не устоит даже хладнокровная «вобла»! Ну, кто?

— Ты что? В самом деле? — спросил Виктор.

— Увидишь! Хочешь пари?

— Знаешь что? — процедил Перегуда сквозь зубы. — Иди лучшее подальше отсюда.

— Вот как? Ха! — фыркнул Мечик. — Сердитый ты стал… Ну, хорошо. Так я же специально! Все увидите, как Лидка будет бегать за мной! Срок — две недели!

Гайдай ушел, а Виктор обвел глазами одноклассников и промолвил:

— Если так, то он просто не понимает, что это будет подлость.

— А он не задумывает над такими вещами, — махнул рукой Вова Мороз. — И вообще только болтает. Пустомеля! Даже если бы нарисовать вместе Мечика и Шепель — не выдержал бы холст. Бессмыслица!

28

Нина Коробейник шла в школу в замечательном настроении. Вчера она закончила дорабатывать рассказ. Что если отнести его в редакцию какого-либо журнала? Спустя некоторое время, очень возможно, она увидит свое произведение напечатанным.

Ужасно хотелось знать заведомо: напечатают или нет? А почему бы и не напечатать? Ведь случается, что в журналах помещают и более слабые произведения, а у нее же и сюжет интересный, и характеры обрисованы хорошо.

Ой, какая это будет радость, какое счастье! Нет, просто не верится, что такое счастье возможно! А как это произойдет? Как она узнает об этом? Возможно, купит очередной номер журнала, развернет и… на тебе! А возможно, кто-то прочитает раньше ее. «Нина, твой рассказ в журнале напечатан!»

С каким же уважением будут смотреть на нее одноклассники! Ну, и учителя… «У нас в десятом классе учится талантливая юная писательница. Какой замечательный рассказ написала! Обязательно прочитайте!» И представлялся он на страницах журнала, и Нина видела каждую букву, видела заголовок крупным шрифтом, и чуть сбоку тоже большими буквами: Нина Коробейник.

Вдруг почему-то вспомнилось, как Залужный спросил, не собирается ли она отнести свой рассказ в редакцию, и как от самой мысли об этом у нее захолонуло сердце. Но чем большее работала Нина над рукописью, тем все более отчетливым становилось желание видеть свое произведение напечатанным.

Отчетливо представляла, как она раскроет журнал перед Вовой Морозом. Что скажет Вова?

В последнее время она искала его общества. Вова таки художник, у него, безусловно, талант, парень он умный и, кажется, знает толк в искусстве. С таким приятно дружить. Да вдобавок и он, видно по всему, хочет дружить с нею, с Ниной Коробейник. Еще бы! С кем же ему и дружить, как не с нею!

Вчера Вова Мороз принес в класс свою новую картину — показать. Масляными красками нарисованный пейзаж. Опушка, опадает багряная и желтая листва, степная дорогая вдали и над полями — стая перелетных птиц. А на переднем плане группой стоят пионеры и смотрят вслед птицам. Под картиной подпись: «У вирій птахи відлітають…»

Нина просто зарделась от удовлетворения: ей же первой Вова рассказал сюжет… И название она придумала…

И совсем неожиданно кольнуло воспоминание: почему он показал свою картину не ей первой, а Варе Лукашевич? Да, он подошел к Варе и, улыбаясь, развернул перед нею холст. Их окружили десятиклассники, а с ними подошла и Нина…

Но это, наверно, совсем, совсем случайно. Иначе не может быть. Он вошел в класс, увидел первой Лукашевич и пошел к ней. Что же здесь такого?

…Ночью Нина проснулась и во темноте засмеялась: что-то хорошее, радостное перекатывалось в груди, ходило волнами. Вспомнился рассказ! Было такое чувство, что произведение уже напечатано в журнале и все его читают, все восхищаются… Тогда можно будет сказать Вове… Что сказать? А такое: «Ну, вот ты — художник, я — писательница. И разумеется, почему бы нам с тобой не стать друзьями…»

Она спешила в школу, а навстречу дул настоящий весенний ветер — влажный, теплый, порывистый. Над городом летели лоскуты разорванных туч — белых, как гусиный пух. На площади работала снегоочистительная машина, снег был синий, напитанный водой.

Оттепель напомнила Нине о весне, и хотелось думать, что март уже не за горами и что так прекрасно жить, когда ты самая чуткая и неподдельная, а твои поступки — искренние и хорошие, и как чудесно, благородно сделала она, Нина, что своевременно отнесла Мариину тетрадь учительнице…

Ученица вспоминала все подробности своего поступка, любовалась им. Конечно, ей мало благодарили, а ведь иначе получила бы Марийка двойку по тригонометрии. А впрочем, она сделала это не ради благодарности. Просто у нее такой великодушный характер, и все хорошее в ней побеждает, но и Марийке нельзя простить, что она такая неблагодарная и сдержанная. Другая бросилась бы обнимать, а Марийка только сказала: «Искренне тебе признательна, Нина».

Вот сейчас она зайдет в класс, увидит Вову Мороза и скажет нему… Что же все-таки надо сказать ему? Кажется, ничего. В глазах у него всегда отбиваются мысли. В самом деле, как это трогательно видеть в глазах друга его мысли?

Нина быстро сняла шубку, вежливо поздоровалась с Агафьей Кирилловной и быстро пошла по ступеням. Старая гардеробщица только головой покачала вслед: «Коза, ах коза!»

Закашлявшись, ученица вошла в класс и остановилась. Вова сидел на одной парте с Варей Лукашевич и что-то тихо ей рассказывал. Варя слушало очень внимательно, и одно ухо было у нее совсем розовое, аж горело. Это ухо почему-то особенно запомнилось Нине. Почему оно так раскраснелось?

Мороз глянул на Нину, и ей показалось, что он смутился.

Не проронив слова, девушка прошла к своей парте и села. Ухватила какую-то книжку, развернула, начала читать, совсем не видя букв. Но в ту же минуту встала и вышла из класса, не глянув ни на Варю, ни на Вову.

В коридоре постояла у окна. На тополе сидела стайка воробьев — мокрых и взлохмаченных, на катке во дворе серели мутные лужи.

«Как он смеет? — подумала с негодованием Нина. — Неужели он променял дружбу со мной на эту… эту молчальницу? Неужели он не понимает, что дружить со мной — это честь для него? Ну, хорошо! Если так — конец!»

Кто-то коснулся ее плеча, она нехотя обернулась и увидела Юлю Жукову.

— Ты почему такая ощетиненная? Нинка, что случилось?

Нина смотрела на Юлю сухими равнодушными глазами.

— Не выспалась? — допрашивалась Юля. — Разочаровалась? Потеряла веру? Или может, безнадежно влюбилась? А впрочем, я помню, как ты когда-то уверяла, что стрелы любви никогда не поразят твоего сердца.

В ее голосе вибрировал иронический смешок, но чувствовалась и непонятная грусть.

Нина вдруг нахмурила брови, гордо подняла голову:

— Ты ошибаешься. Я никогда не буду несчастливой ни в любви, ни в дружбе. Просто у меня плохое настроение. Вот и все. Наверное, да, не выспалась.

Юля промолчала. Нина была сейчас немного смешной в своей горделивой позе.

Никто не знал, в том числе и Нина, что дружба Юли и Виктора разбилась и что, не сговариваясь, они оба скрывали это от всех. Юля не сказала об этом даже Марийке. Зачем ей говорить о таком? У нее свое, безмерно тяжелое горе. Но никто, даже мать и ближайшие подруги, не знали, как болезненно переживает Юля разрыв с Виктором.

Коридор наполнялся молодыми голосами. Прошел Николай Сухопара с товарищами, крикнул:

— Здравствуйте, Нина! Сегодня у нас контрольная!

С Виктором Перегудой прошел Мечик, о чем-то горячо споря. Сходились учителя, пришли Юрий Юрьевич и Надежда Филипповна, из директорской выглянула Татьяна Максимовна. Мимо Юли тихо проскочили Федько и Митя — мальчики не любили, когда старшая сестра на людях разговаривала с ними, они и сам сами уже «взрослые». (В школе закончился ремонт, и теперь младшие и старшие классы учились в одну смену.)

Сегодня десятиклассники снова были увлечены домашним сочинением Марийки Полищук по русской литературе. Русскую литературу в десятом классе преподавал завуч Олег Денисович Малобродов, с черными, блестящими глазами, странно контрастирующими с его золотистыми бровями и такими же светлыми волосами. В школе он славился, как организатор массовых экскурсий учеников то в музеи, то на археологические раскопки, то на завод.

Учитель он был требовательный, объяснял урок чудесно, весь класс всегда слушал его, затаив дыхание. Если кто-то из учеников плохо отвечал, Олег Денисович вынимал из кармана носовой платочек, вставал с места и начинал быстро ходить по классу. Потом останавливался, подходил к ученику и клал ему на плечо руку:

— Голубчик, нельзя так говорить о художественном произведении. Писатель писал его кровью сердца, а вы здесь заикаетесь, смотрите в потолок, ждете подсказок. Садитесь, садитесь быстрее!

Нина Коробейник побоялась дать учителю на рассмотрение свой рассказ. В девятом классе одна ученица принесла ему свои стихи. Олег Денисович прочитал, покраснел и сказал:

— Что вы делаете? Неужели вы серьезно думаете, что здесь есть что-то похожее на поэзию?

А потом долго разговаривал с ученицей, доказывая, что она напрасно тратит время.

Стихи и в самом деле были очень примитивные, другой пятиклассник написал бы лучше. А ученица считала себя настоящей поэтессой, хотя почти в каждом классе сидела по два года. И у Нины стыло в груди от одной мысли, что Олег Денисович с присущей ему откровенностью может и ей сказать: «Что вы делаете?» Очень хотелось услышать его мнение о своем рассказе, и… брал страх.

Учитель быстро зашел в класс со стопкой тетрадей, на ходу поправляя пятерней золотистые волосы; лицо его сияло, глаза искрились. Дежурный подошел к столу, и Олег Денисович только руками замахал:

— Потом, потом! Сначала о работах. Здесь у нас… Мария Полищук, я с увлечением читал ваше домашнее сочинение! Хочу поделиться радостью со всем классом. Садитесь, Мария Полищук, я сейчас прочитаю вслух то, что вы написали. Слушайте, с какой любовью и знанием написана работа.

Он начал читать, поднимая вверх палец, когда хотел обратить внимание учеников на какое-то особенно удачное место. И весь урок десятиклассники обсуждали Мариино сочинение. Олег Денисович радовался каждому интересному ответу, каждому вдумчивому замечанию и в конце урока попросил Полищук рассказать, как она работала над темой.

«Итак, будет две золотых медали, — тем временем думала Нина. — У меня и у Марийки. Ну, что же, я рада. А впрочем, зачем себя уверять в этом? Если даже такой Мариин успех и не вызовет у меня особого энтузиазма, то я искренне ей признательна за то, что научила и меня, как надо работать по-настоящему.

Нет, дальше так нельзя! Если Марийка завоевала первое место в классе, то это значит, что она, Нина, отстает. Она — на втором месте! Теперь Нина Коробейник осталась позади. Хорошо, еще увидим! Я докажу, докажу!

Надо только успокоиться. Главное — поработать на полную силу своих возможностей. У нее, Нины Коробейник, этих возможностей, безусловно, больше, чем у Марийки. Снова выйти на первое место… Снова…»

На большой перемене к Юле Жуковой подошла Варя Лукашевич. Девушка была чем-то очень обеспокоена. Обеспокоилась и Юля. Сразу мелькнула мысль о Жорже.

— Что? Снова твой фотограф?

— Будет ждать сегодня вечером, — промолвила Варя. — Если не пойду, то говорит, что найдет меня… что я не убегу от него… А я…

— А ты?

— А я уже твердо решила: буду учиться… Поступлю в консерваторию…

Варя зарделась, осмотрелась, не слышал ли кто ее слова.

Жукова просветлела, смотрела на подругу глазами, сияющими нежностью.

— Варенька, бесповоротно? Хорошая ты моя! Не найдет он тебя, не бойся! Так сделаем, что и искать не станет!

Вдруг так и прыснула смехом:

— Ну, мы же ему выкинем! Будет помнить! Веришь мне, Варюша? Где он тебя будет ждать?

— В седьмом часу на мосту…

— Чудесно! Ты не беспокойся, с моста мы его не снимем.

Равно в семь Юля Жукова была на мосту. Вова Мороз и Марийка Полищук наблюдали издалека.

Юля уже заметила молчаливую фигуру Жоржа с папиросой в зубах и подошла к нему:

— Вот и я! Кажется, вам долго ждать не пришлось!

Жорж выпрямился, вынул изо рта папиросу. Фонарь освещал его лицо, удивленное и почти злое.

— Разрешите… — вырвалось у него.

Жукова стояла перед ним, вперив в него глаза:

— Что вы просите разрешить вам? Извините, вы ждали увидеть другую?

Жорж бросил через перила папиросу, порывисто засунул руки в карманы пальто, дернулся:

— Вы что? Какой разговор?

— А сейчас услышите какой, — невозмутимо промолвила девушка. — Вам письмо. Читайте сейчас же.

Она протянула Жоржу листок бумаги. Он ухватил его, быстро пробежал глазами: «Жорж! Я остаюсь учиться и не хочу, чтобы ради меня вы опоздали на поезд. У меня совсем другие мечты и другие желания. Прошу не тратить напрасно времени и встречи со мной не искать. Варя Лукашевич».

— Точка!.. — выдохнул Жорж.

— Именно так, — спокойно утвердила Юля, — кажется, Варя не забыла поставить точку. Эту записку она просила передать вам, и вот я и мои товарищи, — она кивнула на Вову и Марийку, которые подошли, — выполнили ее просьбу. Ответа не нужно! И еще вот что: комсомольская организация школы берет Лукашевич под свою опеку! Да! И поможет ей получить высшее образование. А вам желаем совершенствовать свое мастерство, чтобы стать настоящим фотографом!

— Разрешите! — дернулся Жорж. — Я не хочу слушать ваши разговоры!

Он смял записку и бросил ее вниз, под мост.

— Разговор закончен, — ответила спокойно Юля. — Всего доброго!

— Всего доброго! — прибавили в один голос Вова и Марийка.

29

Марийка очень волновалась — и когда записывалась в регистратуре на прием к врачу, и когда ждала своей очереди. Но вот ее вызвали, и девушка вошла в кабинет, уже успокоившись, и даже заставила себя поздороваться с врачом с улыбкой.

— Извините, я не больная, — объяснила она, — я пришла посоветоваться с вами. Мне поручила это сделать моя подруга. Ее тетка заболела, живет она в селе.

Марийка втайне сама себе удивлялась, как она может так спокойно говорить неправду. Врач — старая женщина — внимательно слушала, слегка кивая головой.

— Извините, — сказала она, — что же я могу вам посоветовать, если не видела больной, не знаю диагноза?

— Нет, нет, — испугалась Марийка, — я вам все сейчас расскажу! Диагноз уже известен. Тетка моей подруги больна пузырчаткой. Ну я хотела расспросить у вас. По поручению.

У докторши легли на лоб морщины.

— Кто же лечит больную?

— Там же, в селе она лечится. Но до сих пор никаких результатов… Вот… Долго ли протекает эта болезнь? Ну, и каковы последствия, и вообще, чем лучшее лечить?..

— Садитесь, — пригласила докторша. — Какие признаки болезни?

Марийка рассказала все, что знала.

— Так, так… — Лицо докторши стало суровым. — Видите, есть три вида этой болезни. У женщины, по вашим описаниям, положение опасное. Пузырчатка — смертельная болезнь и загадочная. В том понимании, что до сих пор наука не знает ее возбудителя и радикальных средств лечения. Возможно, что заболевание вызывается инфекцией. Но, опять-таки, это еще не доказано. Болезнь чрезвычайно редкая. В моей практике за тридцать лет я помню, кажется, лишь два случая пузырчатки. Правда, сейчас в клинике тоже лежит одна больная.

Врач не заметила, как вздрогнула девушка, и говорила дальше:

— К сожалению, здесь не помогают никакие лекарства. Все новейшие препараты — и пенициллин, и много других, тоже результатов не дают. Раны мы лечим отработанным автолом, они заживляются, но болезнь остается и… в течение нескольких месяцев больной погибает. Не совсем приятно говорить вам, но случаев выздоровления почти не бывает.

— Почти? Ведь есть какой-то процент?..

Докторша быстро поглядела на Марийку:

— Если кто-то и выздоравливает, то это, наверное, за счет неправильно поставленного диагноза. Есть еще у нас страшные и загадочные болезни. А вы учитесь? В десятом? Ну, вот, поступите в мединститут, и, может, посвятите свою жизнь медицине. Будете изучать такие болезни, сделаете новые открытия…

Девушка вышла из поликлиники ошеломленная. Теперь она уже знала, что ее предчувствие не обмануло, мама умрет. Растерянность, отчаяние разрывали ей грудь, минутами возникал такой ужас, что цепенело сердце. Холодный ветер обжигал лица, рвал, свистел в ушах, а она быстро шла, почти бежала тротуаром, натыкалась на пешеходов…

После оттепели резко похолодало, лужи замерзли, и Марийка, пока добежала домой, дважды упала, поскользнувшись.

Она не спала всю ночь. Лишь перед рассветом смежила веки, но сейчас же и проснулась от страшного бремени, которое давило ей грудь. То бремя было в сердце, не было силы снять его. Страшное горе казалось призраком, нельзя было спрятаться от него нигде. Почему именно на ее маму напала эта болезнь? Неужели, в самом деле, нет никакого лекарства, никакого средства спасти ее? Наука, такая могущественная наука, побеждающая самые страшные болезни, которая нашла чудодейственные препараты, научила делать сложные операции, не может вылечить маму, бессильно отступает перед таинственной пузырчаткой?

Есть такое лекарство, есть такие средства, они должны быть и, возможно, что они совсем простые, только никто еще не открыл их… Их найдут, обязательно найдут… Ученые сделают тысячи и тысячи опытов, пройдут года, наука победит и пузырчатку, и рак, и туберкулез, не будет никаких загадочных болезней. Но сейчас мама должен умереть, так как сегодня еще нет нужного лекарства.

Невероятной казалась сама мысль о смерти. Возможно, в скором времени изобретут новый препарат, и перед ним не устоит никакая болезнь…

На следующий день было воскресенье, и Марийка пошла к отцу Вовы Мороза, который работал главным врачом в клинике кожных болезней.

Лифтом она поднялась на пятый этаж.

Остановка. Звякнули железные дверцы, отворились. Марийка вышла из кабинки.

Минут десять стояла перед дверью с дощечкой, на которой белела надпись: «Петр Анисимович Мороз».

Сердце колотилось. Взволнованная предстоящим разговором с врачом, не отваживалась нажать кнопку звонка.

Дверь отворил врач. Когда входила в кабинет, заметила, как из соседней комнаты выглянул Вова и сразу же спрятался. Снова стало невыносимо больно — почему он словно испугался ее прихода? Ну, да, он тоже знает правду, и ему тяжело смотреть ей в глаза, тяжело врать.

Она села в кресло, не ожидая приглашения. Ноги мелко дрожали.

— Вы… вы совсем напрасно… — сказала она врачу. — Я же… я все знаю…

Петр Анисимович оттопырил клочки бровей и сел напротив Марийки.

— Что же вы знаете, скажите, пожалуйста?

Марийка прижала ко лбу руку.

— Нет, не надо так, — промолвила она, — мама умрет, я знаю.

Врач встал и прошелся по комнате. Девушка следила за его шагами. Сейчас она желала только одного: чтобы он сказал ей, что остается еще какая-то маленькая надежда. Пусть бы даже это была неправда, но пусть он скажет эту неправду так, чтобы хоть на минуту поверить нему.

И сама понимала, что это слабодушие, что и пришла сюда только для того, чтобы окончательно убедиться в правде.

Петр Анисимович поймал на себе умоляющий взгляд девушки.

— Вы хотите знать правду и боитесь ее, — мягко промолвил он. — Вы встретились с серьезным испытанием, с большим горем. Но и в горе надо держаться достойно.

«Горе… Испытание… Сейчас он скажет что-то страшное», — мелькнуло у Марийки.

Нет, обо всем она уже знает, страшнее не может быть. Врач очень хорошо сказал: вести себя и в горе достойно… Она будет достойно вести себя, она уже знает страшную правду.

— Состояние Евгении Григорьевны тяжелое. Но нельзя сказать, что нет никакой надежды. Мы продолжаем лечение. Делаем все возможное.

— Мама очень мучится?

— Раны заживляются, и теперь она уже не так страдает, как раньше. Мы впрыскивали ей пенициллин, сбили температуру до нормальной. Думаю, что скоро вы сможете увидеться. Но какая мужественная женщина! Я никогда не слышал от нее ни одной жалобы. Другая бы на ее месте… да что говорить!

Девушка пристально смотрела в глаза врачу, стараясь прочитать то, что он не договаривает.

— Почему же мама заболела? — допытывалась дочь. — Где она захватила эту болезнь? Что ее вызывает?

Врач развел руками:

— Наука этого еще не знает, к сожалению… — И после короткого молчания прибавил: — Да вот и определенного лекарства против пузырчатки еще не найдено.

— Скажите, — спросила Марийка, — может ли здесь быть какая-то ошибка с диагнозом?

— Диагноз поставлен правильно.

Марийка встала.

— Извините. Очень вам признательна…

На дворе уже смеркалось. На улицах свирепствовала вьюга. Мокрый снег залеплял Марийке лицо, садился на брови, на ресницы. Свистел ветер вдоль тротуаров. Мимо проезжали троллейбусы, за заснеженными освещенными окнами двигались человеческие тени. Неоновые буквы реклам брезжили сквозь снеговую муть тускло и призрачно. Витрины магазинов тоже заметало снегом. Прохожие кутались, нагибались, а ветер свистел, порывистый и пронзительный. Только возле кинотеатра бурлил живой человеческий поток, словно не было ни пурги, ни холодного ветра.

Ветер будто охлаждал горячую кровь, щеки, и Марийке было приятное его ледяное дыхание.

Она шла тротуаром без цели. Ей хотелось вообразить себя одинокой. Мать уже умерла, и вот она идет одна-одинешенька сквозь вьюгу, идет вечерними улицами и площадями. Но возникали лица подруг, одноклассниц, просто в сердце смотрели большие глаза Юли Жуковой, что-то говорил Юрий Юрьевич, и вместо одинокой девушки Марийка видела себя то в школе на уроках, то на будущем экзамене.

Вот сейчас она возвратится домой и сядет за книжки. Надо, чтобы все было так, как раньше. Учебники, тетради, настольная лампа. Как это хорошо — вьюга за окном, шелест страниц, и… работать, работать!.. Чтобы все было так, как раньше… Ах, мама, мама!

Проходя мимо городского сада, свернула на площадку, где стояли витрины с газетами. Над каждой витриной светила яркая лампочка, и снег залеплял их, запорашивал стекла. Сейчас ничего не прочитаешь. На площади пустынно, лишь ветер свистит в кронах деревьев.

Под стеклом просматривается часть газеты, снег его залепляет с каждой минутой. Из-под снеговой кисеи выглядывает фото девушки. Прислонившись к витрине, Марийка чуть разбирает подпись под фотографией — это комсомолка, которая одной из первых появилась на стройке Каховской гидростанции. Девушка гордо смотрит на Марийку, смотрит куда-то вдаль, сквозь пургу, а за нею вырисовываются контуры экскаватора. Губы у девушки крепко сжаты, лицо волевое, мужественное.

«Такая всегда держится достойно», — думает Марийка, и ей кажется, что эта девушка, которая работает далеко отсюда, на легендарном Каховском плацдарме, чем-то очень похожа на мать. Вот и подбородок у нее — такой твердый, словно из чистого мрамора, и эти морщины у рта…

Сзади послышались шаги. Марийка увидела женщину в теплом платке и ватном пиджаке, с метлой в руках.

Словно продолжая разговор, женщина обратилась к Марийке:

— Вот я и думаю: кто-то и в метель подойдет, просмотрит какую-нибудь газету. Ай, метет! А мы тоже пометем, а мы тоже… Я каждое утро все газеты перечитываю. Вывешу и первая читаю. Одну газету, другую. И «Правду», и по медицине, и про кино. Все мне думается, что о моей дочери что-то напишут. А напишут, я это скажу хоть кому. Дочь моя, видьте ли, в Мурманске капитаном на корабле. На таком вот, что рыбу ловит. Карточку прислала. Летом в гости к ней собираюсь. Отвечаю письменно ей, что я туточки тоже на посту. Начальник над газетами. Их здесь у меня тридцать газет и журналов, хоть сосчитайте.

Женщина засмеялась мелким журчащим смешком. Она вспомнила, наверное, что-то интересное и отрадное — может, о дочери-капитане, — и, смеясь, качала закутанной головой. Энергично начала сметать с витрин снег.

Домой Марийка вернулась, немного успокоенной, с намерением сразу же сесть за учебники. Ощущала даже укоры совести за свое минутное отчаяние, за растерянность. Просто неловко было приходить в отчаяние перед комсомолкой с Каховского строительства, и перед девушкой-капитаном, да и перед той женщиной с метлой. А что скажут в классе товарищи, что скажет мама, если она, Марийка, скатится на тройки, перестанет учиться?

Марийка положила перед собой книги, развернула тетрадь. И здесь кто-то постучал в дверь.

На пороге стояла Варя Лукашевич.

Марийку поразил ее вид. За последнее время Варя очень изменилась. Она словно распрямилась, стала во весь рост, как молодая березка, которой до сих пор что-то мешало выровняться. Даже движения ее, раньше слишком осторожные, теперь стали более смелыми, уверенными. Все лицо светилось, словно девушка стояла перед утренним солнцем.

Погруженная в мысли о матери, всегда в тревоге о ней, Марийка до сих пор просто не замечала эти изменения. А сейчас, в короткий миг, когда Варя стояла на пороге квартиры, Марийка увидела ее будто при вспышке огня.

— Если я не вовремя, — промолвила Варя, — ты просто скажи, без церемоний. Нет, в самом деле, может что-то у вас… или у тебя… какая-то работа?

— Нет, нет, Варя, — замахала руками Марийка. — Я тебе очень, очень рада! А работа обычная — уроки!

— Я и пришла поучиться у тебя… как готовить уроки. Чтобы так отвечать в классе, как ты, надо знать какой-то секрет. Я немного не так сказала — не секрет пусть, а метод, что ли.

— Садись, Варя. Нет, сначала, конечно, раздевайся. Пальто давай сюда. Секрет страшный, но тебе открою в знак дружбы.

Варя вспыхнула:

— Дружба? Со мной? Ну, ты…

— Ничего не «ну»! — горячо воскликнула Марийка. — Вот у меня предчувствие, что мы будем с тобой искренними подругами.

— Ой, далеко мне до тебя, — покачала головой Варя. — А все-таки не хочется быть в классе последней!

Допоздна сидели одноклассницы за уроками. Вари тяжело давались геометрия и алгебра. В тот вечер они вдвоем с Марийкой решили немало задач.

— Нужна практика, — говорила Марийка. — Иногда смотришь — прехитрая задача, просто — ребус! Кстати, ты любишь разгадывать ребусы? Я — ужасно, и сама люблю их придумывать. Ну, вот такая задача. Как за нее браться, и с чего начинать? Начнешь подходить с этой стороны, с другой, думаешь: неужели же задача хитрее меня? А может, я забыла какую-то формулу? Бывает, что и не решишь сразу, отложишь тетрадь, пойдешь прогуляться. А в голове так и мелькает: периметр, треугольник, гипотенуза, конус… Придешь, снова сядешь, вчитываешься, размышляешь: а что если вот так? И точно, схватила за ниточку, весь клубок начал распутываться. Но если у тебя слабо с теорией, тогда задачи не решишь. Я по себе знаю, Варюша. Ну, а еще, кроме теории, надо научиться оттачивать свою мысль.

Варя улыбнулась.

— Но по этой науке, кажется, учебника нет?

— Ничего, научишься без учебника. Нужна тренировка.

Лукашевич осталась у Марийки ночевать. Подруги долго не спали.

За окном давно уже стих городской гам, только вьюга не стихала, бросала в оконные стекла снег, завивал ветер.

— А где-то в горах, — задумчиво говорила Марийка, — где-то на Памире или Тянь-Шане стоит обсерватория. Представь, Варенька, уже месяц гудит вьюга, единственную горную дорогу к обсерватории замело. Наблюдать небо уже нельзя, над скалами и бездонными пропастями, над всем Памиром висит мутная непроглядная мгла. А буря там не такая, как здесь. Срывает с обсерватории крышу, вокруг все ревет, свистит, воет. Уныло, правда? А небольшой коллектив советских людей — на посту. Долгими вечерами они собираются вместе, слушают радио. Звуки прерываются, их заглушает буря…

— Лучше не обсерватория, — сказала Варя, — а метеорологическая станция. Я когда-то хотела стать метеорологом. Предсказывать погоду для всей страны — правда, это очень интересно?

— А я мечтала о работе астронома, — продолжала Марийка, — и обсерваторию представляла обязательно где-то на Памире. В этой профессии я видела столько поэзии, романтики…

— Почему ты говоришь «мечтала»? Это уже прошло?

— Не знаю еще, Варя. Видишь, мне в последнее время хочется быть ближе к людям. И сказать по правде, астрономия кажется холодной. Знаешь, космические пространства, ледяной холод. Планеты так далеко, а люди рядом, ходят по земле, радуются, живут, борются, иногда страдают… тяжело страдают.

— Ну, астрономия — тоже для людей, для нас. Для земли.

— Правильно. Моя мама…

— Ах, ты вот о чем!

— Да. Понимаешь, я говорю не только о своей маме, говорю вообще о человечестве. Я читала, что человек может жить, как норма, полтораста лет. Это совсем не утопия, надо только упрямо бороться за долголетие. Не подумай, что я считаю работу астронома не такой полезной, как, скажем, работу врача-исследователя, который старается открыть вирус загадочной болезни.

И астрономия, и медицина — для человека, и одинаково нужны и полезны человечеству. Но у меня, Варюша, говорю — у меня лично, медицина в последнее время стала вызвать такие мысли… Совсем новые для меня мысли. Раньше я никогда не думала серьезно об этой науке. А сейчас на сердце так беспокойно, словно я в чем-то очень ошибалась. В самом деле, почему я мечтала стать астрономом, а не врачом-исследователем? Волновала романтика, обсерватория в горах. Что же, романтика есть, наверное, в каждой профессии, только надо ее понимать. Вот и в исследовательской медицине — реторты, колбы, химикаты. Представляю. Или живые кролики, которых вскрывает скальпель. Какая уж тут романтика? Но ты только подумай, для чего ты работаешь, какую великую цель ставишь перед собой. Павлов работал не ради романтики.

Марийка оперлась на локоть:

— А вьюга, кажется, стихает. Слышишь, Варя?

Обе минуту молчали, прислушиваясь.

— В такое ненастье, наверное, и капитан корабля сладко спит, — улыбнулась Марийка, припоминая женщину возле газетной витрины. — А мы с тобой разговорились.

Она протянула руку и включила свет. Глянула на часы.

— Варя, скоро три часа! Спать, спать!

Но Варя запротестовала:

— Что же ты все о своих мечтах? А я… Я тоже мечтала… И сейчас мечтаю. Еще пять минут! Хорошо?

Потом Варя замолчала. Марийка окликнула:

— Что же ты? Варя! Заснула?

В ответ послышался странный звук. Сомнений не было: Варя всхлипывала. Марийка вскочила с кровати, залопотала босыми ногами по полу.

— Варенька?!

Лукашевич лежала на диване, укрывшись с головой. Марийка осторожно отвернула одеяло и увидела заплаканное лицо подруги.

— Погаси, погаси свет, — зашептала Варя. — Я такая… такая глупая. Мне стыдно.

Марийка щелкнула выключателем. Варя долго не хотела говорить, в чем дело. В конце концов призналась:

— Мне… мне Жоржа жалко… Он же так хотел поехать со мной к морю. В южный город…

Марийка молчала. Варя перестала всхлипывать.

— Ты почему молчишь? — спросила она.

— Потому, что я хотела услышать о твоих хороших мечтах. Сама знаешь — о том, как ты будешь учиться в консерватории, как станешь певицей, известной всему народу. А ты? Снова о Жорже?

Она склонилась над подругой и заговорила пылко, убедительно, сжимая ее руку:

— Варя, пойми, что ты совершила бы преступление, если бы закопала свой талант, и всю жизнь тебя мучила бы мысль, что ты — изменница! Да, так как ты предала бы наши лучшие ожидания! Предала бы народ, который учит тебя на свои трудовые средства, выстроил для тебя школу, воспитывает тебя! И для чего? Чтобы ты стала домашней работницей недоучки Жоржа? Это же все равно, что прыгнуть в болото. Знаешь, есть такие тихие болотца, заросшие осокой? Ква-ква! Вместо того чтобы стать гордостью, дочерью народа! Как тебе это нравится?

— «Ква-ква!» — повторила Варя и засмеялась сквозь слезы. — Марийка, я же хотела помечтать с тобой совсем не о Жорже. Жорж только так… вспомнился. Я уже все решила, все, Марийка. Бесповоротно. Заморочил он мне голову, и в самом деле я чуть не нырнула к лягушкам.

— Ой, Варя, какая бы это была ошибка! Варенька, я только что представила себе. Тайга, тайга, океанский берег, и вот в тайге строится большой город — десятки тысяч людей, машины, падают сосны, прокладываются дороги. Но среди строителей появляется неизвестная болезнь. Что ее вызывает? Возможно, какое-то таежное насекомое. В тайгу едет исследовательская экспедиция. Я тоже работаю в той экспедиции. И вот на строительство приехала известная певица — лауреат Варвара Лукашевич! А до этого мы с тобой не виделись много лет. Я только из газет узнавала о твоих успехах. Мы снова встречаемся и вспоминаем эту ночь, наш разговор, школьные годы, и так, как сейчас, за окном будет завивать вьюга. А впрочем, вьюга не обязательно, главное то, что осуществилось наши мечты, что мы пошли широкой-широкой, светлой дорогой.

— Широкой-широкой… Светлой… — тихо повторила Варя. — А ветер и в самом деле затих. Завтра будет хороший день!

— И весна совсем не за горами, — прибавила Марийка. — И экзамены тоже. На аттестат зрелости, Варя.

* * *

Было очень холодно. По тому, как резко скрипел снег под ногами, Виктор определил, что, наверно, градусов двадцать пять. Он специально прошел лишних полквартала, чтобы глянуть на градусник, висящий возле центрального универмага. Оказалось, он ошибся только на один градус. Ртуть опустилась до отметки 26 ниже нуля.

Давно не было таких морозов. Витрины магазинов были расписаны причудливыми серебряными узорами, и, наверное, не каждый художник срисует такой тонкий рисунок. Электрический свет едва пробивается сквозь толстую изморозь. Троллейбусы в инее, их окна тоже укрыты изморозью, и пассажиры смотрят на улицу сквозь маленькие протаянные кружочки, сделанные с помощью ногтя и теплого дыхания.

Вокруг стоит туман. Виктору редко приходилось наблюдать это явление: мороз с туманом. Неоновые рекламы сегодня поблескивают тускло, прохожие не идут, а спешат трусцой, согнувшись, закутав лица.

У Виктора озябли ноги, но он мрачно ходил по тротуару — туда-сюда, посматривая на второй этаж, на окна, где жила Юля. Сначала он надеялся, что случайно встретит ее. А потом примирился с тем, что увидит лишь ее силуэт на покрытом изморозью окне. Позже он утратил всякую надежду и на встречу, и на силуэт.

Окно Юлиной комнаты светилось, но вот уже, наверное, два часа, как Виктор ходит по тротуару, а и до сих пор не увидел даже Юлиной тени. Что же она? Сидит и учит уроки? Или может, ее нет дома?

Ему припомнились все мелочи, все вещи, которые он видел у Юли, когда заходил за нею в тот памятный вечер, перед собранием молодых избирателей. Припомнилось ее новое коричневое платье, в котором она вышла из соседней комнаты; Митя и Федько, роза из бумаги… Какое все милое и… недосягаемое!

Дольше ждать на улице было уже невозможно: парень очень промерз. Но как идти домой с этим гнетущим чувством? Было бы, наверное, легче, если бы и в самом деле был виноват!

С каждым днем Виктор все тяжелее ощущал, что потерять Юлю для него — большое горе. Минутами ему казалось, что вообще все погибло, надвинулась какая-то катастрофа. Юля теперь упрямо избегала с ним встреч наедине…

Он пришел домой хмурый и хотел тихонько проскользнуть в свою комнату, но со столовой вышел сияющий отец.

— Ну-ка, Виктор, иди сюда на консультацию. Как тебе эта штука?

Степан Яковлевич был в новой полосатой пижаме и именно о ней хотел услышать мнение сына. За отцом шла Лукерья Федоровна и, заходя со всех сторон, одергивала на муже обновку.

— Это, видишь ли, сынок, подарок мне от мамы на новоселье. Только же узко, очень узко!

Лукерья Федоровна уверяла, что наоборот, пижама совсем не узкая, надо только переставить пуговицы, и все будет хорошо.

Она глянула на Виктора и всплеснула руками:

— Ой, какой ты красный! Замерз?

Степан Яковлевич сказал:

— Да-а, морозец! Правда, мне возле печи было тепло, что даже пот катился. Сегодня дали плавку сверх плана.

Всего неделя, как Степан Яковлевич получил новую квартиру на третьем этаже большого дома. Квартира была из трех комнат с кухней, ванной, газом и горячей водой. Все эти дни из магазинов привозили то кресла, то диван, то новый шифоньер, то ковры, и только вчера Лукерья Федоровна заявила, что теперь уже в основном квартира обставлена, и можно подумать о новоселье. Не был только решен вопрос о картине в гостиной. Дело в том, что Степан Яковлевич купил в комиссионном магазине копию картины Шишкина, чем вызвал сетования со стороны Лукерьи Федоровны, которая считала, что копия абсолютно неудачная. Особенно возражала она против одного из медвежат, доказывая, что Шишкин не мог так нарисовать медвежонка, что он больше был похож на обычного мохнатого щенка.

Правду говоря, Степан Яковлевич и сам видел, что сплоховал, но, во-первых, было стыдно признаться в этом, а во-вторых — жалко израсходованных денег: купил, так пусть уж висит!

За ужином собралась вся семья. Мать Лукерьи Федоровны, бодрая бабушка, которая вела все хозяйство, купила сегодня зеркальных карпов и зажарила в сметане. И эти карпы разбудили вдруг у Степана Яковлевича рыболовецкую страсть.

— В выходной еду рыбачить, — решительно заявил он. — Помните, какую щуку привез с Донца?

— Отец, это же летом было, — заметила старшая сестра Виктора, такая же, как и он, широколобая и кареглазая.

— Летом? — Степан Яковлевич энергично расправил усы, уже начавшие седеть. — А разве я не ловил окуней в проруби? И мне все рыбаки завидовали! Здесь главное что? Блесна! Блесну надо подобрать подходящую. Одну попробовать, другую… Зимой из проруби, если хотите знать, еще интереснее ловить, чем летом. Поставил на льду палатку из брезента, от ветра, тепло оделся — шапку, валенки… Кстати, их моль не съела? И сиди над прорубью, орудуй блесной. Водить ее надо умеючи, чтобы играла в воде, как живая рыбка…

— Какие щуки были сегодня на базаре! — вмешалась бабушка. — Мороженные. Колхоз вывез на продажу. А я думаю: возьму карпов. Щуке, думаю, до карпа, как галке до индюка…

— Не ошиблась, мама, — сказала Лукерья Федоровна. — У нас в детдоме аквариум устроили. Вчера золотых рыбок в него выпустили. Дети весь день толпились, не захотели и книжки слушать.

Лукерья Федоровна работала в детском доме воспитательницей. У нее было тонкое лицо без морщин и пышная прическа, из-под которой выглядывали мочки ушей со следами дырочек от сережек. С сыном у нее была искренняя дружба. Виктор привык доверяться ей во всех своих делах. Только как-то так случилось, что о Юле не сказал. А когда и вспоминал в числе других своих одноклассниц, то старался произнести ее имя с наибольшим равнодушием. Но Лукерья Федоровна материнским сердцем чуяла правду. Сегодня она все время украдкой посматривала на сына. Заметила, что уже несколько дней он что-то носит в сердце, чем-то очень взволнован, что-то его мучает. Но не спрашивала. Наверно, он сам расскажет.

Катя была веселая и радостная. Работала она на метеорологической станции и мечтала выявить такую закономерность в природе, чтобы заранее, по крайней мере за полгода, безошибочно определять, когда и где выпадут дожди.

Виктор часто беззлобно подтрунивал над этой идеей сестры.

Сегодня Екатерина Степановна пришла особенно возбужденная и сразу набросилась на брата:

— Ну-ка, голубчик, что я тебе расскажу!

— Тебя что, муха укусила? — отмахивался Виктор. — Цеце или обыкновенной овод?

— Так вот, — торжественно объявила Катя за ужином, — к нам приехал из Лубен старик, бывший агроном. Слушайте же, особенно ты, овод!

— Ну вот, я уже у нее стал оводом, — мурлыкнул Виктор, которому было не до споров и которого сегодня бесило приподнятое настроение сестры.

— Так вот этот старик открыл закономерную связь между туманами и изморозью зимой и дождями летом. На основании народных примет. Подумайте, старый человек, ходит согнувшись. «Мне, — говорит, — скоро переходить в третью стадию, но только не умру, пока не примут на вооружение мой метод, а упрямый!» Все управление гидрометеослужбы его уже знает!

— Ну, пусть ему будет счастье в судьбе, — сказал Степан Яковлевич, — хотя я, правду сказать, не очень верю, чтобы можно было по каким-то методам точно предсказывать дождь. Так-то… А что это наш сынок такой хмурый? — обратился к Виктору. — Как ты, за новый метод или за старый? Ого-го, что-то расстроило нашего будущего сталевара. И даже карп его не воодушевляет. Может, двойку схлопотал? Не думаю. А может, — та девушка, что сидит на третьей парте?

— На какой парте? — вскинулся Виктор. — Про какую вы девушку?

— Ты лучше знаешь. Что же, «на заре туманной юности» законно. Бывает, и очень часто.

— Ну что ты, отец!

— Ничего. Если угадал, то и у меня бывало. Впервые случилось в семнадцать лет. Думал, что это любовь навеки. И она так думала. Горение, вздохи, стихи, песни!.. А потом еще дважды влюблялся и каждый раз тоже думал, что теперь уже на веки вечные. Аж пока не нашел нашу маму. Оказалось, что только теперь по-настоящему — на всю жизнь. Так-то, сын.

— Никого на третьей парте у меня нет, — сказал Виктор.

— Охотно верю, что не на третьей. А от любовных мук лучше всего помогает знаешь что? Переплетное дело! Честное слово, Виктор! Давай сегодня переплетем Флобера. Давно пора, друзья же твои и истрепали. Да и «Огонек» за прошлый год я еще не закончил.

Виктор глянул на отца, на его длинные усы, на прищуренные глаза (их так жмурил только отец), и сердце окутали тепло и нежность. Было приятно вслушиваться, как это тепло медленно захватывает все существо, подступает к глазам, и тает в груди ледяной холодок.

Родной папа, какой он хороший, как хорошо будет работаться рядом с ним у печи! И почему-то так растрогала сейчас его страсть переплетать книжки. У Степана Яковлевича была большая собственная библиотека в трех больших шкафах; книги он уважал и, если случалось переплетать, делал это с особой любовью.

В сердце Виктора осталась сейчас только маленькая колючка, но и ее атаковало со всех сторон тепло, заполняющее грудь. И он вдруг ощутил, что голодный, как волк, и что в самом деле нет в мире еды, вкуснее карпа!

А мать уже подсовывает сбоку стакан с дымящимся чаем и сдобу.

Сын глянул, слегка улыбнулся — мать была большая чайовница. Не существовало, наверное, такого сорта чая, которого бы она не попробовала.

— Спасибо, мам. Это что? Индийский или китайский?

— Грузинский, «экстра», его надо уметь заваривать.

— А цейлонский как?

— Разочаровалась.

— Но и горячий же твой чай! Ничего, приятно. Из меня до сих пор холод выходит. На дворе таки настоящий мороз! Если и завтра так… Но все равно шапку не надену. Кепка — и все…

Он выпил чай, отодвинул стакан.

— Ну что же, теперь можно и Флобера!

Виктор встал из-за стола, поцеловал мать, ущипнул за шею сестру — так что она вскрикнула, и пошел с отцом в кухню. Здесь в уголке стоял винтовой станок для сшивания и лежала аккуратная груда листов «Огонька».

В прессе была закреплена уже сшитая книжка…

Виктор с удовлетворением поставил пресс, взял нож и плавно провел им по краю книжки. Нож был круглый, похожий на колесико, из-под острого лезвия легко посыпались на пол узкие полоски срезанной бумаги.

— Не очень нажимай! Спокойно! — подсказывал Степан Яковлевич, сидя за станком и привычным движением пальцев ровняя стопку листов…

30

Нина Коробейник не помнит такого несчастливого дня. Еще утром настроение испортилось от того, что Вова Мороз пришел в школу вместе с Варей Лукашевич.

«Теперь уже никаких сомнений, — подумала Нина. — Вова подружился с этой молчальницей».

Самолюбие девушки было глубоко уязвлено. Она уверяла себя, что ничего не случилось, ей никакого дела нет до того, с кем дружит этот «художник». И вообще, еще неизвестно, выйдет ли из него талантливый художник.

«О чем же он может разговаривать с Варей? Что она понимает в искусстве?»

Но настоящая неприятность ждала Нину позже. В коридоре ее встретила старшая пионервожатая Зоя Назаровна.

— Я тебя ищу, Нина. Ты уже, конечно, знаешь про Сухопару?

У Нины екнуло сердце.

— Что случилось?

— Как?! — воскликнула Зоя Назаровна. — Ты вожатая в пятом классе и не знаешь, что там произошло? А помнишь, я говорила, что этот Сухопара, которого ты расхваливала в стенгазете и вообще на всех собраниях, подставит тебе ножку? Вот и подставил, полюбуйся им!

Оказалось, что сегодня на уроке Николай Сухопара пустил бумажную стрелу, и она упала перед учительницей на классный журнал.

— Иди сейчас же к классному руководителю, к пионерам, — посоветовала Зоя Назаровна, — принимай меры. За такие вещи… знаешь?

Нина пошла в учительскую комнату и сразу же увидела огорченное и обеспокоенное лицо Зинаиды Федоровны.

— Вот хорошо, что вы пришли, — сказала она Нине. — Уже знаете? Николай наш снова «сорвался».

От нее Нина узнала о поступке Николая Сухопары. Зинаида Федоровна вызвала его отвечать урок по арифметике. Тот ничего не знал, и учительница поставила ему двойку. Занятие в классе продолжалось. И вдруг Сухопара пустил бумажную стрелу. Она пролетела над головами учеников и упала на стол учительницы.

— Вы понимаете, Нина, — говорила, волнуясь, учительница, — это месть за двойку.

— А вы что? Что вы ему сказали? — спросила Нина, чувствуя, что часть вины Сухопары лежит и на ней, вожатой.

— Я ему приказала: «Сухопара, немедленно выйди из класса». Ну, он вышел, но так громыхнул дверью, что зазвенели оконные стекла.

В тот же день состоялся пионерский сбор отряда. Юля Жукова послала туда и Марийку.

— Послушаешь, посмотришь, — сказала она. — Ты же член комитета, и мы должны знать, как работает Коробейник. Возможно, ей надо помочь. Кажется, у нее в отряде в последнее время не все обстоит благополучно.

— Я тоже это заметила, — сказала Марийка. — Была у нее на собрании, с пионерами разговаривала.

— Ну, вот, пойди и сегодня.

Нина вошла в класс вместе с Марийкой и Зинаидой Федоровной. По сосредоточенным лицам школьников, по напряженной тишине Нина увидела, что пионеров очень волнует поступок их товарища, и этот сбор должен быть необычным.

Сухопара сидел на последней парте. Опираясь подбородком на ладонь, он смотрел вниз, словно у него перед глазами на парте лежала книжка. Нина хотела встретиться с ним взглядом, но школьник не поднимал глаз. Зато взгляды всех пионеров были сейчас прикованы к Нине, и она ощущала, как напряженно ждут они ее слова.

Зинаида Федоровна и Марийка сели сбоку на свободной парте. Коробейник подошла к столу. Она заранее приготовила короткую речь, которой хотела начать сбор, но сейчас не могла вспомнить ни единого предложения. Припоминать дальше или готовить новую речь было поздно, надо уже начинать.

Чтобы выиграть несколько секунд и тем временем сосредоточиться, Нина потянулась за тетрадью, в которой Кочетков аккуратно отмечал, что происходило на каждом сборе отряда. Тетрадь лежала на другом конце стола, заботливо завернутая в газету. Нина положила ее перед собой и там, где рукой Кочеткова было выведено «Что было на сборе», прочитала заголовок «События в Корее».

Она подняла голову, захваченная внезапной мыслью.

— Это было совсем недавно в Южной Корее. Горной тропой шел корейский мальчик. Звали его Ким. Американские самолеты разрушили село, где он жил. От бомбы погибла вся его семья. Ким убежал в горы, к партизанам.

Серые, голубе, карие детские глаза застыли в напряженном внимании. Нина говорила медленно, но уверенно, она уже видела перед собой худого, босоногого мальчика.

— Когда он спустился в небольшой овраг, до него долетел грохот машин и человеческий говор. В долине расположилось войско чужеземцев-захватчиков. Мальчик пополз между колючими кустами. Ему надо было разведать, сколько у врага танков и пушек. Когда он хотел уже возвращаться к партизанам, его схватил вражеский патруль. Мальчика пытали, но он не сказал ни слова. Тогда его привели на берег реки и привязали к шее тяжелый камень.

Тридцать мальчиков и девочек, затаив дыхание, слушали. Нина поняла, что маленький Ким должен жить, жить, невзирая ни на что. И в самом деле, мальчик не утонул, так как камень в воде отвязался, а Ким плавал как рыба. Дети легко вздохнули, а Нина продолжала:

— Была поздняя ночь, и Ким, обессиленный, лежал на берегу реки. Болело побитое тело, плескались волны. Вверху между тучами светила луна. «Как высоко она висит в небе! — думал мальчик. — С такой высоты ей, наверное, видно и Москву, и весь Советский Союз. Хотя бы одну минуту побыть в школе, где учатся советские дети, посидеть с ними на одной парте, сказать им, какие они счастливые, что у них нет войны, что они ходят в школу…» Ким заснул, и ему приснился советский школьник. Он был очень похож на одного паренька…

Нина замолчала, ей показалось, что она сделала ошибку, что сейчас все рассмеются, и тогда весь ее рассказ пропал…

Но нет, никто не смеялся, все были под впечатлением рассказа.

— «Как тебя звать?» — спросил Ким. — «Николай, — ответил советский школьник. — Смотри, какой красный галстук на мне! Я пионер, я учусь только на пятерки и четверки, я глубоко уважаю и люблю своих учителей, которые не жалеют сил, чтобы воспитать из нас борцов за такую замечательную жизнь, которого еще никогда не знали люди на земле! Я пионер, и я не разрешу себе ни одним словом обидеть учителя, так как это был бы позорный поступок для юного ленинца!»

Нина смотрит на Николая Сухопару и вдруг видит, что он встал.

— Ты потом скажешь! — замахал руками Юша Кочетков, но Сухопара, не обращая на него внимания, громко, захлебываясь, воскликнул:

— А что если мне… если мне неправильно поставлена двойка!

Это восклицание сразу разорвало напряженную тишину. Возник шум, гам. Несколько школьников разом требовали слова. Оля Лукошко встала и подняла руку. Она не кричала, только умоляющими глазами смотрела то на Юшу, то на вожатую. Нина шепнула Кочеткову:

— Дай ей слово!

— Пусть Сухопара объяснит, — сказала Оля, — почему он думает, что Зинаида Федоровна поставила двойку неправильно.

— А потому, — сразу же начал Сухопара, — что я не понял объяснения! А если не понял, то разве за это сразу — двойку?

И снова поднялся страшный шум. Все говорили вместе. Напрасно Кочетков стучал пеналом о стол.

Из галдежа Нина улавливала только отдельные восклицания:

— Почему все поняли, а Сухопара — нет?

— Он не слушал объяснение!

— Он стрелы делал!

Нина искоса глянула на Зинаиду Федоровну и Марийку. «Не умеет, — скажут, — установить порядок на сборе». Но с радостью видела, что весь отряд возмущен поступком Сухопары, и что этот сбор в самом деле не похож на другие, и не похож тем, что все «ее» пионеры так единодушно осудили поведение товарища. Было только по-настоящему больно, что Сухопара снова «сорвался». А Нина ведь думала, что парень окончательно исправился и что это она так сумела его перевоспитать.

«Неужели все было зря: беседы, разговоры, чтение, работа в кружках, пионерские сборы?»

Вспомнилось, как работал Сухопара над картой, сколько было радости, когда вспыхнула на фанере первая миниатюрная лампочка. Разве можно было тогда подумать, что этот мальчуган с увлеченными глазами способен совершить что-то возмутительное, противное? Наверное, и Зинаида Федоровна, и она, Нина, еще чего-то не рассмотрели в его характере, не сумели воспитать в нем пионерской гордости за свой класс.

Теперь надо было снова, с самого начала бороться за этого школьника.

Нина с нетерпением ждала, что скажет Зинаида Федоровна. Но учительница молчала. И только тогда, когда пионеры решили, что Сухопара должен перед всем классом попросить у Зинаиды Федоровны извинение и исправить двойку, учительница встала и подошла к столу.

Нина думала, что Зинаида Федоровна будет говорить долго о поведении Сухопары, скажет, как ее обидел и возмутил школьник своим поступком. Но, к большому удивлению девушки, учительница сказала всего несколько слов. Спокойно и проникновенно зазвучал ее густой голос:

— Дети, я знала, что вы правильно оцените поведение Сухопары. Спасибо! И вы понимаете, что стрела упала не на стол. Нет, она попала мне в самое сердце!

Зинаида Федоровна пошла на место среди такой тишины, что можно было почувствовать, как стучали детские сердца.

Эту тишину внезапно нарушили быстрые шаги. Все произошло так неожиданно, что Нина успела лишь заметить, как перед ее глазами мелькнула фигура школьника…

Это был Сухопара. Он вдруг сорвался с места и быстро вышел из класса. Такого еще никогда не бывало, чтобы пионер оставил сбор.

Первой мыслью Нины было вернуть его. А Юша Кочетков уже громко предложил:

— Исключить его из отряда! Пусть идет. Он не пионер!

И снова, как раньше, молчаливо, будто на уроке, подняла руку Оля Лукошко.

— Не надо его исключать, ведь он вышел, чтобы не видели его слез! Он понял, что обидел Зинаиду Федоровну.

Милая Оля! Несомненно, она говорила правду. Самолюбивый парень убежал с собрания, чтобы никто не заметил его слез.

После сбора Марийка полушутливо пожала Нине руку:

— Поздравляю вас, Нина Романовна, у вас природный педагогический талант. Мне очень понравилось, как вы начали сбор рассказом о корейском мальчике.

И уже серьезно прибавила:

— В самом деле, Нина, быть тебе педагогом!

— А я уже решила, Мария.

— Ну и чудесно. Только знаешь что? В последнее время, мне кажется, у тебя в отряде робота пошла как-то иначе, чем раньше. Я бы сказала — более казенно, сухо.

— Что ты? — удивилась Нина. — Я считаю, что мой отряд вышел на первое место в школе!

— А вот Зоя Назаровна говорила, что…

— Что она может говорить? — раздраженно перебила Нина. — Мне надоели ее советы и поучения!

Коробейник отвернулась и пошла прочь каким-то новым, уверенным шагом, что его раньше не замечала у нее Марийка.

Словно было это так давно, когда Нина стыдилась своего низенького роста, чувствовала себя среди школьников неловко, боялась услышать от них вопрос, на который не смогла бы ответить, каждую минуту ждала злой проказы. Сейчас вела себя с пионерами свободно, легко и волновалась только тогда, когда на сборе был кто-то из учителей.

Каждый день имея дело со школьниками, она начала по-настоящему интересоваться педагогикой. Произведения Макаренко прочитала с увлечением, талантливый педагог разбудил в ней великое множество мыслей.

Случай с Сухопарой был неприятный и болезненный, и вызвал у Нины еще больше любопытства к педагогической работе. В ней она увидела глубокую нравственную красоту. Формирование характера будущего гражданина Советского государства воображалось делом важнейшим, преисполненным творческого горения, поражений и побед. Девушка на ярком примере увидела, что обучение и воспитание школьника — единый процесс для педагога и что это дело всегда требует творческого подхода. Настоящий педагог не может быть ремесленником, он — скульптор, который лепит характер молодого человека…

На следующий день Сухопара как-то несмело подошел в коридоре к Зинаиде Федоровне и пробормотал:

— Извините, я не буду…

— Что не будешь?

— Не буду бросать стрелы на уроке!..

— Нет, — покачала учительница головой, — ты должен извиниться не здесь. Ты обидел меня в классе, при всех товарищах, значит, и извиняйся при всех. И не только за стрелу, но и за оскорбление, которое нанес мне, за то, что бросил пятно на весь класс, и вдобавок оставил сбор, вместо того чтобы честно, при всех, признать свою вину, покаяться.

Прошел день, второй. Сухопара старался не встречаться взглядом с учительницей, смотрел исподлобья, обругал Кочеткова, когда тот спросил у него, когда он извинится перед Зинаидой Федоровной.

Нина была сбита с толку таким поведением школьника. Она думала, что теперь, после сбора, Сухопара ощутит острое раскаяние и сразу же прилюдно попросит учительницу извинить его. Что сбор взволновал парня, сомнения не было. В чем же дело?

Нина терялась в догадках. «Если Сухопара заплакал, — размышляла она, — то это означает, что его проняло до сердца. Он оставил сбор, чтобы никто не видел его слез. Итак, Сухопара очень самолюбивый парень. Пусть. Но же он должен извиниться!»

Весь вечер просидела девушка, стараясь найти в работах выдающихся педагогов ответ на вопрос, который ее волновал. Она рассказала о случае со школьником Юрию Юрьевичу.

— И как же вы думаете повлиять на него? — спросил учитель. — Имейте в виду, что грубо давить на парня, ломать его самолюбие не годится. Ему надо только помочь. Подумайте, как помочь. Сумеете ли? Видьте, это еще не все, что пионерский сбор осудил поведение своего товарища.

— Я верю, — сказала Нина, — что если Сухопара глубже осознает постыдность своего поступка, он запрячет самолюбие подальше и сам извинится перед классом.

— Верить — мало, Нина. Надо и действовать. Я же говорю — сумейте помочь ему. Пусть парень придет к мысли, что он должен, понимаете, — должен найти в себе мужество сказать: «Извините, я хотел отомстить за двойку, это — мерзкий поступок». Но гордость парня, самолюбие его не топчите, Нина. Эти чувства ему понадобятся. Пусть только сумеет проявить их в других обстоятельствах. Пусть гордится тем, что он — юный ленинец и живет в Советском Союзе. А самолюбие его пусть страдает от полученных двоек.

Нина долго размышляла над словами Юрия Юрьевича. Наверно, он мог бы посоветовать что-то конкретное. Но учитель этого не сделал, хотя ученица и ушла от него с таким ощущением, будто после блужданий встала на твердую почву.

Случай с Сухопарой очень поразил Нину. Как подобное могло произойти в «ее» отряде, с «ее» пионером? Она втайне считала себя лучшей вожатой, в последнее время ее даже бесило, когда Зоя Назаровна делала ей замечание. Нина сама себя утешала тем, что, мол, и в наилучших отрядах часто бывают случаи, когда кто-то из пионеров совершит недостойный поступок.

Но все-таки как помочь Сухопаре? Надо было искать самой, а не ждать готовых рецептов. Понимала, что и Зинаида Федоровна, и Юрий Юрьевич наталкивают ее именно на самостоятельную работу.

Зинаида Федоровна не удивилась, когда Нина попросила у нее письма от бывших учеников. Несколько интереснейших писем Нина решила прочитать пионерам.

Но перед этим она имела короткий разговор с Сухопарой.

— Я знаю, почему ты до сих пор не извинился, — без всяких предисловий сказала ему Нина. — Потому что ты не имеешь на это силы воли. Силу воли имеют люди откровенные, храбрые, они способны совершить героический подвиг, как Зоя или капитан Гастелло. А ты… ты не решишься даже на то, чтобы честно, при всех товарищах, покаяться перед учительницей. Мне просто жалко тебя.

Не ожидая, что ответит парень, быстро ушла от него.

Очередной сбор устроили в физкультурном зале. Посреди комнаты горел пионерский костер. Обмотанные кумачом мощные электрические лампы, скрытые в груде хвороста, создавали впечатление костра.

Все собрались, а Сухопары не было. Нина начала уже волноваться, но в конце концов появился и он. Парень крадучись вошел в зал и тихо подсел к костру.

— Настанет время, — сказала Нина, — когда каждый из нас изберет себе профессию: одни будут работать на заводе, будут строить замечательные машины, другие станут врачами, педагогами, летчиками, трактористами, исследователями природы, агрономами. Но все мы с нежностью и благодарностью будем вспоминать наших дорогих учителей, которые воспитывают нас, помогают каждому из нас выйти на большую светлую дорогу. Ваша учительница Зинаида Федоровна получает много писем от своих бывших учеников. Какой любовью преисполнены эти письма! Она разрешила мне некоторые из них прочитать вам.

Дети зашумели, каждый усаживался удобнее, придвигался ближе. Ободренная тем, что дети заинтересовались, Нина громко и с чувством прочитала первое письмо.

«Родная, дорогая Зинаида Федоровна!

Пишет вам ваш бывший ученик Антон Ковганюк. Я часто вспоминаю, как вы разбудили во мне желание учиться на отлично, как помогали овладеть знаниями, заинтересовали книжками, словно отворили передо мною дверь в новую жизнь. Спасибо вам за это, дорога моя учительница!

Я пишу вам в небольшом здании метеорологической станции, на острове, среди холодного Северного моря. На дворе уже третьи сутки ревет пурга, заметает наше здание; весь остров будто вздрагивает от громовых ударов взбешенных волн. Но сердце греет мысль, что работа наших советских метеорологов нужна Родине, и ничто в мире не принудит нас покинуть свой пост…»

Нина дочитала письмо до конца. Дети сидели притихшие, как птенцы. Отсвет от костра падал на красные галстуки, отбивался в широко открытых глазах детей. Не было сейчас ни этого зала, ни костра, был только домик на скалистом острове, где за окнами неистовствовала пурга и гремело море.

Нина незаметно глянула на Сухопару. Он сидел так же неподвижно, как и его товарищи сидел, словно ошеломленный, и так, как и они, широко открытыми глазами смотрел перед собой куда-то вдаль, за тысячи километров.

И тогда Нина сказала то, что хорошо обдумала заранее и даже записала себе на бумажке:

— А почему бы нам не послать ответ смелому метеорологу Антону Ковганюку? Я думаю, что ему будет очень приятно получить письмо от школьников-пионеров, которых теперь учит Зинаида Федоровна.

Эти слова были встречены восторженными отзывами.

— Что же мы напишем? — говорила дальше Нина. — О своем пятом классе, о своих успехах в учебе, о классных событиях. Напишем, конечно, честно и правдиво обо всем. Придется, наверное, написать и… о стреле, о Сухопаре…

Нина не смотрела в ту сторону, где сидел Сухопара, но ощутила, как он вздрогнул.

Все молчали.

— Итак, решили? Завтра же обязательно и напишем. Так?

С этими словами Нина словно случайно глянула на Сухопару. Жалость уколола ей сердце. Мальчик сидел бледный, склонив голову.

«Не слишком ли я? — мелькнула мысль. — Все обдумала… так хорошо выходило… А здесь — живой мальчуган, школьник…»

— А может, не надо писать про Сухопару? — снова спросила Нина. — Вы подумайте, как больно будет читать Ковганюку о школьнике, который осмелился так обидеть учительницу!

Все облегченно вздохнули, так как хотелось похвалиться хорошим, своими успехами, радостью, чтобы и читать было радостно это письмо зимовщикам на далеком севере.

— Правильно, — послышался голос Кочеткова. — Вот только… простит ли Сухопару Зинаида Федоровна?

Только что закончился сбор, а Сухопары уже не было: он исчез тихо и незаметно.

— А что у нас будет на следующем сборе? — спросил Лукаш Коровайный.

Лукаша Нина не любила. Он так же, как и Сухопара, был одним из проказливых школьников в пятом классе, и вдобавок плохо учился. Нина в мыслях уже решила, что он непременно останется на второй год, и даже не делала никаких попыток повлиять на него. Не нравились ей ни его оловянные глаза, ни выцветшие пепельного цвета волосы, ни порывистые движения, словно мальчик каждую минуту собирался прыгнуть.

— Следующий сбор у нас о дружбе, — сухо ответила Нина.

— Снова будем сидеть и слушать? — недовольно буркнул школьник. — Надоело!

— А ты чего захотел? — подскочил к нему Кочетков. — У тебя же двойки, тебе и уроки учить надоело! Что же, танцевать перед тобой будем?

Что-то словно укололо Нину: «А может, и в самом деле надо как-то иначе?» Но она отогнала от себя эту мысль. «Бездельник, озорник! Ему все надоело, все скучно».

Нина возвращалась домой сама. Вечер был тихий, деревья стояли в белом инее, в сквере вокруг каштанов спокойно дремали снеговые заносы, но что-то невидимое провещало уже недалекую весну. Ее дыхание было в пасмурном небе, в мягких сумерках, в розовом отсвете заката за парком. Иней осыпался искорками, которые гасли на лету. Звуки голосов, призывы сирен так же словно гасли, таяли.

Кто-то несмело тронул за рукав. Это был Сухопара. Пальто и черная шапка были запорошены снегом, парень, наверное, стоял под деревом, поджидая вожатую. Запомнились его глаза — они были в ту минуту огромные, блестящие и сухие, словно внутренний жар выпил из них всю влагу до капли.

Какой-то миг оба, Нина и школьник, молча смотрели друг на друга. Вожатая видела, как шевелились у парня губы, они, наверное, тоже были пересохшие, ни одного звука не вылетало из них.

В конце концов он произнес:

— Нина, Зинаида Федоровна очень… на меня сердитая? Простит ли она меня?

От этого вопроса у Нины сжалось сердце. Сколько, наверное, передумал этот парень, как перемучился, собираясь попросить перед всем классом извинения у учительницы. Он уже трижды раскаялся, на всю жизнь запомнил злосчастную стрелу, но знал, что только прилюдное извинение снова приблизит его к товарищам. И сейчас он боялся только одного, что учительница его не простит.

— Нина, а что если она скажет… Что если Зинаида Федоровна возьмет да и тот… скажет: «На деле заслужи прощение… своим поведением…»

— А ты разве не очень надеешься на свое поведение?

— Почему же? — понурился Сухопара. — Я теперь пусть хоть что… И сам не знаю, как оно получилось. Проклятая стрела!

— Себя ругай, стрела сама не полетит.

— А если Зинаида Федоровна скажет, чтобы я, значит, заслужил прощение хорошим поведением, то на это же надо время. А как же я… сам так и буду в классе? Без товарищей?

В словах Сухопары звенела тоска. Не было сомнения — он больно переживал то, что его друзья-одноклассники изменили к нему отношение.

— Вот что, Николай, — сказала Нина, — ты запятнал весь класс, пионерский отряд. Не будь же зайцем! Найди в себе мужество хоть теперь поступить по-пионерски! А что скажет Зинаида Федоровна — сам услышишь.

* * *

Нина Коробейник давно уже готовилась к «прыжку». Это должен был быть блестящий успех, настоящий прыжок вперед, через голову Марийки Полищук. Да, именно через голову, чтобы затмить «особые» пятерки Полищук и снова выйти на первое место в классе. Да что в классе — нет, она, Коробейник, была первой в школе… И вот совсем неожиданно дорогу перешла Марийка…

«Прыжок» может вернуть Нине утраченное первенство. И она снова станет и в школе «чемпионом»!..

Недаром Нина так любит читать о выдающихся шахматных турнирах. А почему не быть чемпионкой в учебе? Юный гроссмейстер Нина Коробейник! Золотая медаль!

Нина теперь готовила уроки с особой старательностью. Она не полагалась лишь на свои способности, читала дополнительную литературу, выискивала что-то такое, что дало бы ей возможность «сверкнуть».

Ее вызвал на уроке Юрий Юрьевич. Сердце у Нины усиленно забилось от радости. Вчера она, как предчувствуя, что ее спросят, много внимания уделила истории. Увлекла ученицу и тема «Организация Советского государства». Отвечала она так, что Юрий Юрьевич заслушался. Нина свободно цитировала Ленина, воссоздав в своем рассказе яркую картину первых шагов молодой Советской власти к социализму.

— Ну, знаете, это был ответ! Чудесно, чудесно! — говорил растроганно Юрий Юрьевич, когда урок кончился и ученики окружили его с веселым гамом. — С наслаждением слушал! Это результат серьезной работы. Так у нас отвечает только Полищук!

Нина тихо вздрогнула: «Снова — Полищук!»

К ней подошли товарищи, подруги, все радовались ее успеху.

— Чтобы так ответить урок, — сказал Виктор Перегуда, — надо иметь талант!

— Чепуха! — сказала Базилевская. — Надо уметь работать, и все.

— Нет, мои друзья, — крикнул Вова Мороз, — что не говорите, а Коробейник сегодня отвечала не хуже Марийки!

Этого уже не могла стерпеть Нина. Кровь застучала в ее висках.

— Не понимаю, — тихо, но со страшным напряжением промолвила она, — при чем здесь Марийка? Что это за высокое мерило, которое применяется во всех случаях? Очевидно, Марийка стала непоколебимым критерием… Ха-ха!..

Сама не заметила, как выскочило это «ха-ха», но уже не могла сдержаться. Мелькнули перед глазами лица Вовы, Виктора, Софии Базилевской…

Быстро прошла к двери, порывисто распахнула настежь и выскочила в коридор…

* * *

Жукова ощутила, что кто-то смотрит на нее. Она оглянулась и встретилась глазами с Виктором. Что-то невыразимое, как молчаливый укор, было в его взгляде и еще что-то такое, непонятное, но что, безусловно, касалось ее, Юли, и проговаривало к ней.

На миг задержала на Викторе взгляд и будто впервые увидела, как парень изменился.

Глаза светились сухим блеском, скулы заострились. И всем своим существом поняла Юля, что Виктор страдает, страдает молча и терпеливо.

Она невольно подала какой-то знак и снова начала слушать Юрия Юрьевича.

Это было на уроке истории, и девушка теперь слушала учителя почти совсем невнимательно, так как прислушивалась к своим тайным мыслям, которые вдруг налетели роем. Она и сама не знала, какой знак подала Виктору — кажется, кивнула ему, но не знала, зачем это сделала и что это означало. Ощущала лишь, что иначе не могла, надо было обязательно чем-то ответить парню на его взгляд.

Юли вспомнилось, как не раз еще после памятного прощания в зимнем сквере Виктор искал встречи с нею, звал на свидание. Она решительно отвечала отказом, хотя душа ее трепетала, рвалась к нему.

Старалась подавить в себе воспоминания о парне, убеждала себя, что все кончилось бесповоротно. А потом снова думала о нем, он возникал в ее воображении такой, каким был в тот первый их вечер под березой, в городском парке, или когда выступал с трибуны на сборах молодых избирателей.

Тогда она намеренно восстанавливала в памяти все подробности того вечера, когда в последний раз ходила с Виктором в бассейн. Исчезла острота пережитого, осталась только грусть, обида, горькое чувство потери…

Кто-то незаметно передал ей записку. Почему-то сильно застучало сердце. Что он пишет? Снова «нам необходимо поговорить»?

Развернула сложенный треугольник.

«Юля, я должна сказать тебе что-то важное. Софа».

Софа?

Кровь так и ударила в лицо. Зачем же волноваться? Наверно, что-то по комсомольской линии. Безусловно, так. Юля даже знает, о чем пойдет речь. Ну, конечно же — о физкультурном соревновании с девятым классом.

На перемене Базилевская подошла к Юле.

— Пошли в физкультурный зал. Там сейчас нет никого.

Почему же о соревновании надо говорить без свидетелей?

И Жукова догадалась, что речь будет о другом. О другом… Но о чем же?

— Вот здесь никто не услышит, — сказала Софа, приоткрывая массивные тяжелые двери.

— Может, ты хочешь побить меня? — попробовала шутить Юля. — Чтобы свидетелей не было.

— Ты угадала, тебя надо бить и бить! Садись.

Они сели на мягком матрасе под трапецией.

— Теперь слушай! — Софа энергично провела ладонью по всем своим многочисленным значкам. — Слушай и немедленно прими к сведению. Во-первых, — тогда в бассейне я сама не отпускала Виктора, пока не научилась как следует плавать новым стилем. Во-вторых, — я попросила его угостить меня нарзаном, и мы пошли в буфет. А оттуда Виктор стремглав побежал в гардеробную, ждал тебя, но ты уже ушла. В-третьих, — он меня не провожал ни в тот вечер, ни вообще никогда никуда не провожал, я везде знаю дорогу сама! И у нас с ним нет ни любви, ни дружбы, так как он любит тебя и ужасно страдает через твою глупую, бессмысленную, безосновательную, упрямую ревность! Все! — Софа встала. — Он вчера рассказал мне обо всем. И извини, что я невольно стала причиной ваших переживаний. Извини, Юля!

Она подала Юле руку.

— А теперь немедленно иди к нему! Слышишь, Юлька?

А Юля делала невероятные усилия, чтобы не заплакать. Но таки не выдержала, припала к Софьиным значкам и всхлипнула. Это были слезы, от которых становится легко и ясно на душе, которые смывают весь душевный ил, радостно после них дышать и жить.

* * *

Вторая четверть закончилась совсем незаметно, и двадцать девятого декабря учеников отпустили на новогодние каникулы.

Юля Жукова видела, как Нина вышла со школы сама, без подруг. Стало жалко ее, Юля едва сдержалась, чтобы не догнать Нину. «Нет, пусть лучшее идет сама… Она уже начала ощущать, как относится к ней класс!..»

Жукову бесило, что только Виктор, казалось, не принимал близко к сердцу странного поведения Коробейник. Он небрежно махал рукой:

— Ну что там — Нина!

— Серьезно говорю тебе, — хмурила брови Юля. — У Нины давно уже пророс какой-то рудимент. Не знаю, в сердце ли, в мозговых ли извилинах.

— Юленька, я же не хирург!

— Ты всего лишь секретарь комсомольского бюро класса, и от «операции» комитет тебя не освободит.

— Коробейник — хорошая вожатая, рудимент у нее законный, и никакая операция здесь не нужна. Ученица болезненно реагирует, что ее опережает в учебе другая. Здоровое чувство!

— Виктор, ты же сам знаешь, что сейчас говоришь ерунду. Мы все радуемся успехам Марийки, а Нина действительно, как ты говоришь, лишь болезненно видит в ней соперницу.

— Ну, что же, индивидуальная черта характера. Бывает. Пусть это остается на ее собственной совести. А вообще Нина — хорошая девушка, комсомолка, товарищ!

Юля аж покраснела от негодования.

— Что же она за товарищ, если успехи подруги доставляют ей боль? А злобная зависть — тоже товарищеское чувство? И не забывай, что с этой «индивидуальной чертой характера» она будет жить и будет работать в нашем обществе.

— Не кипятись, Юлия, так как Нина — одна из трех граций, как окрестил ее Мечик, — твоя подруга. Правду тебе скажу — я тоже завидую Марийке. Завидую и радуюсь за нее. Но в Коробейник зависть… как тебе сказать? Совсем другая, как плохая отрыжка!

— Почему же мы спорим?

— А потому, что напрасно ты припутала сюда общество.

— Как ты ошибаешься, Виктор! — вскрикнула Юля. — Как ошибаешься!

…На третий день нового года в городском Дворце пионеров для учеников десятых классов был организован вечер-маскарад. Юля Жукова танцевала с Виктором вальс. Хорошая музыка, огни, расцвеченная елка, присутствие Виктора, ощущение своей молодости — все волновало, возбуждало, все было словно окутано голубой кисеей.

Юля не очень любила танцевать, но сегодня ее пленило сладкое чувство полета, у нее тихо кружилась голова, и казалось, что и елка, и лица, и маски — все проплывает мимо, все исполняет плавный танец. Ее рука лежала на плече Виктора; Юля ощущала дыхание своего друга, он что-то говорил ей, но что — не слышать было за веселым гамом, за звуками музыки.

В перерыве между танцами они вышли из круга и сели под стенкой около двух колонн. Оба тяжело дышали. Юля была одета украинкой, в вышитой блузке, в плахте и корсетке, в красных сапожках. На голове красовался венок. Виктор был в национальной грузинской одежде, которая очень ему шла.

— Устал? — спросила Юля. — Правда, жарко танцевать в папахе. Сними!

Виктор послушно снял папаху, вытер платочком лоб.

— А ты такой, как и был? — неожиданно спросила Юля. — Ничего не скрываешь от меня? Ничего не изменилось? Мне кажется, что ты украдкой злишься на меня. Ну да, за мою бессмысленную ревность… Это же все в прошлом, Витюсь. Слово даю, что подобное никогда не повторится…

Виктор изумленно глянул на нее.

— Ну, что ты, Юля? Ты хочешь сказать, что я держу камень за пазухой? Как тебе не стыдно!

Золотая медаль

Мимо них быстрым живым потоком проходили участники маскарада. Виднелись маски, блестящие одежды, костюмы. Тяжело ступая, прошел Собакевич, смешили всех коротконогие Добчинский и Бобчинский, потирал руки Хлестаков. Ходили вдвоем, как большие друзья, Пушкин и Гоголь, а сзади них, согнувшись, подпрыгивал гоголевский рождественский черт, перебрасывая с руки на руку украденный месяц и дуя себе на пальцы.


— А все-таки, Витюсь, как жалко расставаться со школой! Знаю, что в университете тоже будут и друзья, и подруги, и радость работы над книгой, и любимые преподаватели. Но школы… школы своей никогда не забыть! Помнишь, как мы когда-то желали друг другу:

Ни пуха, ни пера,

Ни двойки, ни кола,

Ни тройки, ни четверки —

А только лишь пятерки!

— Но, к сожалению, это не всегда помогало! — засмеялся Виктор.

— Я, знаешь, до сих пор помню смешной случай, когда отвечала урок и сказала, что русские полки вели в бой не боярин Скопин Шуйский, а Скорпион Шуйский! Да, школа! Хорошее время! Мне кажется, что школа это — родительский дом, это — уютный берег, а вот сдашь последний экзамен, закроешь в последний раз школьные двери и сразу же — в волны, в разбуженное море! Впервые выходишь в самостоятельное плавание.

Вдруг она дернула Виктора за руку:

— Ты глянь!

И Виктор увидел высокую худую фигуру девушки в черном бархатном платье, разукрашенном серебряными звездами, которое, определенно, означало ночь.

— Это же Лида Шепель! — узнав он.

Девушка словно почувствовала его голос и обернулась, но на лице ее лежала узкая черная маска, надо лбом блестел золотой серп месяца.

— Она! Шепель! — повторил Виктор. — Меня маской не обманешь! А кто же с нею?

Возле девушки увивался средневековый рыцарь в серебряных латах, с блестящим мечом. Он то и дело приникал к Лидии и что-то нашептывал ей.

— Витя, неужели не узнаешь? — чуть не воскликнула Юля. — Мечик! Мечик Гайдай!

— Да неужели? — вскрикнул Виктор. — Ну, да. Он и есть! Что же это означает? Старается влюбить в себя Шепель, что ли? Смешно и… подло! А впрочем, еще ничего не известно. Почему именно — влюбить? Бахвалился по-глупому. Болтун!

— Меня интересует другой факт, — сказала Юля, — То, что Шепель пришла на маскарад.

— Что, безусловно, не будет кормить под старость, — закончил в тон Виктор. Юля засмеялась:

— Оживает наша Лидочка, оживает!

31

То, что Виктор Перегуда решил после окончания школы не поступать в институт, а идти на завод, вызвало активное обсуждение. Даже скромный и тихий, малозаметный ученик Юра Карпенко, и тот волновался:

— Для чего же на нас государство деньги тратит? Для чего вообще десять лет учило? Чтобы мы шли рабочими?

Виктор доброжелательно улыбался:

— А что, по-твоему, быть рабочим — недостойно?

— Никто этого не говорит, но только с высшим образованием ты принесешь больше пользы государству!

— Завтра! А я хочу приносить эту пользу сегодня!

— Наше сегодня, — вмешалась Лида Шепель, — не год и не два, а — весь период перехода к коммунизму. И кто знает, может, завтра твоя работа — человека, вооруженного высшим образованием, — будет еще нужнее, чем сегодня.

— К тому времени я уже буду опытным сталеваром, — ответил Виктор.

Спор на некоторое время затихал и вдруг возникал с новой силой.

Спорили в классе перед уроками, на переменах, возвращаясь домой со школы.

Юрий Юрьевич передал Юле Жуковой, чтобы она пришла на заседание партбюро.

— Здесь у нас, Жукова, разговор о десятом классе, — сказал учитель, когда девушка скромно присела на краешек стула. — Волнуется юношество! С задором избирают себе профессию. А что же думает по этому поводу комсомольский комитет? Ну, как же, молодежь спорит, волнуется, ищет ответ, а комитет молчит! Это никуда не годится! Вы о диспуте думали? Хорошо было бы устроить такой интересный, бодрый диспут о выборе профессии. И чтобы обязательно был хороший докладчик. Возьмите кого-то из комсомольцев. Может, даже вы сделаете доклад?

Надо сказать, что Юлю Жукову, наверное, больше всего удивило и даже поразило решение Виктора. Но еще больше поразило девушку то, что Виктор вплоть до последнего времени таился от нее со своими планами.

— Как ты мог так, Виктор? — укоряла Юля. — Почему ты не посоветовался со мной? И это — друг? Такой важный вопрос, выбор профессии, и он молчал, скрытничал от меня! Почему? Почему это — не понимаю!

— Потому, что я и сам еще твердо не решил.

— Вот и надо было посоветоваться! А то сам думал, крылся и от меня, и от товарищей!

— Ну вот, надумал, можно теперь и посоветоваться, — улыбался Виктор. — Что же тебя так волнует: то, что я не пойду в институт, или то, что не посоветовался с тобой?

— И то, и другое.

Доклад о выборе профессии делала Жукова. Правда, пришлось посидеть над ним долго. Много мыслей подсказал Юрий Юрьевич, немало помогли Марийка и Нина.

Диспут начинался торжественно. Стол весь был уставлен цветами, пришли почти все учителя школы, гости.

Юля сумела построить доклад интересно и содержательно. Сначала рассказала, кем работают теперь бывшие ученики родной школы. Здесь учился человек, который теперь прославился на весь Советский Союз изобретением очень ценного лечебного препарата, уже возвратившего здоровье тысячам людей. Из стен их школы вышли люди, которые стали профессорами, известными инженерами, педагогами, художниками, летчиками. Школа подготовила их к студенческой аудитории, помогла поступить в вуз. Потом Жукова остановилась на том, что в нашей стране нужна и полезна любая профессия, пусть простейшая, незаметная. Потом перешла к тому, что каждый советский человек должен стремиться принести социалистическому государству наибольшую пользу.

— А кто из нас принесет наибольшую пользу? — спросила Юля. — Тот, кто будет наиболее вооружен знаниями. Мы каждый год сдаем экзамены, но наиболее суровый экзамен нам устроит жизнь, народ, которому мы будем служить.

Жукова заметила, что Юрий Юрьевич, сидящий рядом с Надеждой Филипповной, при этих словах наклонился к ней и что-то шепнул, а учительница одобрительно кивнула головой. И Юля догадалась, что им понравилось, как она сказала об экзамене.

— Мы идем к коммунизму, — говорила Юля. — Но, чтобы завершить великое дело построения коммунистического государства, нужна прежде всего высочайшая техника, научная организация труда, а этого не достичь, если не вооружиться всесторонними, глубокими знаниями. Коммунистическая партия и Советское правительство дали нам все для того, чтобы мы приобрели такие знания.

Она на миг остановилась, отыскала глазами среди участников собрания Виктора и сказала:

— Так вот мне кажется, что неправ, например, Перегуда, что он не планирует после окончания школы идти в институт, а хочет работать на заводе. Верно, что выбор профессии — «веление сердца», как говорит Перегуда, и он, наш комсомольский активист, должен подавать пример всем другим, и надо бы ему прислушиваться к советам педагогов, товарищей…

В зале стояла тишина, и когда Жукова поставила вопроса «Как же избирать профессию, кем быть?», тишина стала еще глубже и напряженнее.

— Я думаю, — говорила Жукова, — что, избирая себе будущая специальность, надо думать только о том, чтобы принести Родине наибольшую пользу. А это можно сделать только тогда, когда ты по-настоящему любишь свою работу, увлечен ею и, работая, постоянно обогащаешь свои знания.

Первым в обсуждении неожиданно взял слово скромный и тихий Юра Карпенко. Юля очень удивилась, когда он с самого начала своего выступления напал на нее.

— Жукова словно забыла, — говорил он, — что бывают обстоятельства, когда партия приказывает коммунисту взяться за то или другое дело, не спрашивая у него, будет ли он вообще увлечен своей работой или нет. И если ты, в самом деле, коммунист и верный сын народа, ты должен выполнять ту работу, на которую тебя поставят.

— Согласна с Карпенко, — выступила Нина Коробейник, — но о каких обстоятельствах он говорит? Он говорит об исключительных обстоятельствах! Если, например, надо защищать Родину от врагов, то и педагог, и инженер берут винтовки и становятся бойцами. Все мы, все пойдем тогда туда, куда нас пошлет партия. Пойдем! Но в мирное, творческое время партийный комитет не пошлет коммуниста-педагога заведовать аптекой или врача — редактировать литературный журнал!

Юля украдкой улыбнулась, вспомнив рассказа Марка Твена о том, как он редактировал сельскохозяйственную газету. Она с нетерпением ждала выступления Виктора. А он сидел, слушал, что-то записывал в книжечку и, казалось, совсем не собирался просить слова.

Тем временем ученики и ученицы выступали один за другим. Софа Базилевская, высоко подняв брови-шнурочки, весьма основательно рассказала, почему она собирается поступать в институт физкультуры. По ее словам выходило, что это — единый институт, заслуживающий внимания десятиклассников. Выступали и школьники других классов. Один семиклассник вышел к столу и чистосердечно попросил посоветовать, какую профессию избрать ему: хотел он быть врачом, летчиком и капитаном ледокола.

Нина Коробейник с большой радостью выслушала речь Надежды Филипповны о работе педагога.

— Нас временами захватывают такие профессии, — сказала Надежда Филипповна, — как профессия летчика, капитана, исследователя Арктики. Влечет в этих профессиях романтика, и это очень хорошо, наша молодежь и должна любить романтику, восхищаться героикой. Но есть одна из благороднейших профессий, преисполненная замечательной романтики, поисков, которая дает огромное моральное удовлетворение и которая так же должна увлекать нашу молодежь.

И учительница рассказала, как она стала педагогом, какую радость принесла ей эта работа, как она искала собственные творческие пути и побеждала в своей работе трудности.

Нина представила, что она уже — учительница, и у нее в классе есть такой ученик, как Николай Сухопара, и все педагоги уже отказались от него и хотят исключить из школы. Но она, Нина, не согласна с исключением, защищает ученика и находит к его сердцу такие пути, что у всех на глазах Сухопара становится одним из лучших в классе. У Нины защемило сердце от радостной тревоги, от предчувствия хорошей вдохновенной работы, поисков, раздумий, побед…

Легкий шелест прошел по залу, когда слова попросил Перегуда. Он держался просто, свободно, с достоинством.

— Я не буду оправдываться, — сказал он, — но меня, кажется, ни в чем и не обвиняют. — Он сверкнул умными карими глазами. — Не обвиняют, а только советуют поговорить с товарищами… Искренне признателен тебе, Юля. Я отнюдь не иронизирую, нет. Действительно, в таких делах надо совещаться. Я и совещался… например, со своим отцом. Он мне, наверное, и привил такую хорошую, настоящую любовь к профессии сталевара…

Тотчас кто-то из комсомольцев крикнул:

— Ты думаешь, что сразу станешь сталеваром?

— Нет, отнюдь не думаю так, — ответил Перегуда. — Сначала, наверное, буду только учиться на подручного… Или буду разливать сталь в формы. Но мне хочется пройти весь путь рабочего возле печи — от самого начала, собственными руками варить сталь. Так, как Макар Мазай, хотя ему было труднее. Я этот путь пройду быстрее, у меня будет среднее образование. И думаю, что уже с первого года работы в цехе принесу заводу немалую пользу.

Марийка председательствовала на диспуте. Она, как и Юля, не разделяла мнения Виктора идти после школы работать на завод и так же, как и Юля, ждала, когда он попросит слова. Ей очень хотелось, чтобы Виктор убедил ее в целесообразности своего решения.

Тем не менее его выступление разочаровало Марийку. Она понимала его страсть, увлечение. Но все-таки выходило как-то слишком по-мальчишески. Это все равно, как если бы пятиклассник сказал: «Не хочу оканчивать школу, я горю желанием сейчас же стать исследователем Арктики». Чего-то очень важного не сказал в своей речи Виктор, а чего — Марийка еще не знала, и ей было ужасно досадно и на Виктора, и на себя.

Она пришла на диспут, подготовившись, у нее были свои мысли о выборе профессии. Но заявление Виктора все спутало. Марийка считала, что Перегуда должен учиться дальше, чтобы прийти на завод, к печи, где варится сталь, по-настоящему вооруженным знаниями. И вместе с тем трогало его страстное желание уже сегодня стать рабочим на заводе.

Выступления закончились, и Марийка встала за столом спокойная, уверенная, с чуть заметной улыбкой. Пришло время подбить итоги и сказать что-то свое, собственно, что весь вечер мучило Марийку.

— О Викторе Перегуде, — сказала она, — сегодня вспоминало много выступающих. Кое-кто даже с сожалением говорил — пропал, мол, парень. Но я знаю, кое-кто и поддерживает решение Перегуды, и почему-то никто из этих учеников не выступил. А жаль! Ну, тогда за них скажу я, так как тоже разделяю мнение Виктора Перегуды…

В зале что-то словно сдвинулось с места. Пронесся шелест. Марийка ощутила необыкновенный подъем, словно взмыла на крыльях, необыкновенную радость от того, что сейчас скажет. Все лица словно на миг перепутались, и выразительно видела она только лицо Виктора.

— Кое-кто напрасно здесь уговаривал Перегуду одуматься, — говорила она. — А ничего плохого в том нет, что Перегуда пойдет работать на завод рабочим. Наши времена такие, что он обязательно станет, в конце концов, и командиром — мастером, инженером. Пусть идет своим собственным путем! Это — его воля, его право. На заводе никто не лишит его права учиться! Никто! Ни комсомол, ни партия, ни народ! Сотни тысяч наших рабочих учатся в вечерних школах, на заочных отделениях университетов, учатся без отрыва от производства. Кто же даст право Перегуде, рабочему со средним образованием, не учиться дальше?

Марийка увидела, как Виктор вдруг во весь рост встал со своего места и крикнул:

— Правильно! Правильно!

И так, не садясь, он зааплодировал. Вслед за ним весь зал громыхнул аплодисментами.

И кто знает, почему Мариино внимание неожиданно остановилось на Нине Коробейник. Нина сидела во втором ряду, опустив глаза. Она одна не аплодировала.

* * *

Марийка не могла привыкнуть к тому, что вот уже столько времени возвращается домой в удивительно притихшую квартиру.

Ключ в двери щелкал сухо, как выстрел. Без матери комнаты казались пустыми и пасмурными. Девушка скорее включала свет, только и свет не мог развеять одинокости квартиры.

Но сегодня, возвратившись с диспута, Марийка ощутила, что в комнатах словно кто-то есть. Это было странное сильное чувство. Ведь дверь закрыта, и за ней никого не может быть.

Марийка остановилась в прихожей, прислушиваясь к однообразному и, как ей показалось, мелодичному звуку.

Сразу же догадалась, что это поет обычный сверчок. Откуда он взялся? Девушка слушала его песни с грустной улыбкой. В том доме, в селе, где она когда-то жила с матерью, тоже вечерами так играл на скрипке сверчок, и мать говорила, что его убаюкивающую музыку надо прописывать больным, как снотворное.

Марийка прошла в комнату и села возле материной кровати. Долго сидела в темноте. На полу лежали квадраты бледного света. Иногда они словно шевелились и подползали ближе к ногам. Все мысли были о матери. Сердце сжимало отчаяние. На людях было легче, а сейчас, в одиночестве, не под силу было таить душевную боль.

Вспомнилось много такого, о чем раньше Марийка совсем бы не думала. Какая-то на первый взгляд мелочь пережитого неожиданно возникала в совсем другом свете и доставляла новую боль.

Мамочка, помнишь, как ты купила мне новые туфли? Я только для видимости попробовала протестовать, а туфли все же взяла, хотя мои были еще вполне приличные. А ты сама продолжала ходить в своих плохоньких и истоптанных. Украдкой от меня ты зашла к сапожнику и попросила их залатать. Ты не хотела, чтобы я даже знала, что ты ходишь в латаной обуви…

А разве не было так, что ты отдавала мне свой ужин, а сама оставалась голодной? Ты с беззаботной улыбкой уверяла, что уже поужинала. И я, зная, что это неправда, все же брала от тебя то, что ты давала мне, и считала, что так и должно быть…

Однажды ты пришла домой поздно вечером, крайне уставшая, а я собиралась к подружке и не захотела даже подогреть тебе обед… Сколько раз бывало, что я резко, нервно отвечала на какой-то твой вопрос, говорила тебе грубости.

Мама, если бы можно было вернуть пережитые с тобой дни! Я была бы совсем другой, мамочка!

Но вернуть прошлое нельзя, и внутренний голос говорил Марийке, что, возможно, она уже не увидит своей матери никогда.

Давно не было в квартире такой тишины. Скоро и сверчок прислушался, запел в последний раз и затих.

32

Мечик Гайдай продолжал ухаживать за Лидией. Все заметили, что он на каждой перемене старался быть рядом с нею, что-то нашептывал ей. Сначала Лида отмахивалась, но со временем видели как-то Мечика и Лиду вдвоем в кино.

Однажды Гайдай гоголем вошел в класс и весело заявил:

— Довожу до сведения уважаемых десятиклассников, что рыбка клюнула! Еще несколько дней — и я смогу совсем вытянуть ее на бережок!

— Ты это о чем? — спросил Виктор Перегуда, вдруг припомнив прошлые бахвальства Мечика.

— Как рыбку звать? «Вобла»! Скоро я смогу продемонстрировать «воблу» в состоянии влюбленности. Думаю, что будет интересно.

Виктор нахмурился:

— А я думаю, что это будет позор!

Подошла Марийка.

— Мечик! Ты что? Ведь это — подлость! Разве ты способен на такое?

— Это естественно, — сказал Мечик, — что ты защищаешь девушку. Ведь ты сама принадлежишь к девичьей армии.

— Причем здесь девушка или парень! — вмешалась Софа Базилевская. — Ты обижаешь нашу подружку! Да-да, глумишься над лучшими человеческими чувствами!

— Имей в виду, — сказал Виктор, — Лида — член нашего коллектива. И мы тебе не позволим смеяться над ней. Ты хочешь принизить, растоптать чувства одноклассницы, своей соученицы! Ты вообще уважаешь кого-нибудь из своих товарищей?

Мечик с притворно комичным видом схватился за голову.

— Ой, ой, — воскликнул он, — сколько шишек посыпалось на бедного Макара! Ты говорил, как Виктор или как секретарь бюро? Разреши же напомнить, что, насколько я понимаю в астрономии, за меня тоже боролись. Мариечка, и ты же тогда приходила ко мне домой, и даже дружбу предлагала. Помнишь? Видишь, как ты ошиблась! Такому негодяю — свою чистую, девичью дружбу!

Все увидели, как Полищук вспыхнула.

— Ты напрасно так иронизируешь над этим! — выразительно промолвила она во внезапной тишине. — Все вы можете быть свидетелями… Я и сейчас не отказываюсь от своих слов! Я предлагаю Мечику дружбу!

— Ты рисуешься, — вдруг воскликнула Нина, — так как… так как это никому не нужная жертва!

Мечик быстро глянул на нее.

— Жертва? — тихо повторил он. — Итак, я такой, что… одним словом…

Он не досказал, как-то безнадежно махнул рукой и тихо сел в уголке, на последней парте.

Марийка укоризненно покачала к Нине головой:

— Обидела Мечика!

— Заступница! — фыркнула Нина. — А он не обижает всех нас? Чем? Своим хвастовством, двойками! А что это за поступок с Лидой Шепель!

— Так знай, — сдерживаясь, сказала Марийка, — что Мечик совсем не такой! Это у него напускное, идет оно от уличного мальчишеского ухарства. Именно, это — ил, накипь! А сердце живое, хорошее!

— Ну, и ковыряйся в иле, — брезгливо искривилась Нина, — а меня уволь, пожалуйста.

— Тебя никто и не просит, — тихо ответила Марийка, чувствуя, как неожиданное раздражение поднимается в груди.

Виктор увел ее в сторону.

— Слушай, Мария, — сказал он, — ты, возможно, имеешь основание, хотя все же, думаю, Гайдай такой, какой он есть. Пока что я не видел его «живого» и «хорошего» сердца. Ну, а ухарство — это справедливо. И накипь осталась еще от времен оккупации. Но сейчас я о другом. Ты поговори с Лидой Шепель. Осторожно, тактично, ты знаешь — как. Надо ее предупредить, расскажи, как здесь собирался Мечик демонстрировать ее влюбленность.

В эту минуту в класс вошла Лида. Галдеж сразу же затих при ее появлении, но девушка этого не заметила. Ее глаза кого-то искали. И вдруг, увидев Мечика, она вспыхнула, зарделась.

— Видишь, что делается, — шепнул Виктор. — Ах, это такая подлость! Как ты можешь говорить про его хорошее сердце! Нет, я сам, сам поговорю с Шепель!

Он отошел, потирая ладонью широкий лоб. Марийка хотела объяснить, почему она считает, что Мечик все же не негодяй, не пропащий для коллектива, что нутро у него здоровое и он в душе добрый, чуткий. Но в самом деле, почему так тяжело это доказать? Какие найти конкретные слова?

«Неужели это только мое субъективное ощущение, интуиция?» — подумала она. И вдруг вспомнила эпизод, который растрогал и вместе с тем удивил ее, так как тогда она тоже не думала, что Мечик способный на хороший поступок.

Это было на большой перемене. Марийка зашла в буфет и вдруг увидела, что Гайдай купил Федьку и Мите завтрак. Он заботливо посадил их за стол, снова метнулся к буфету и поставил перед мальчиками тарелку с двумя пирожными. И в эту минуту неожиданно увидел Марийку, которая некоторое время наблюдала за ним.

Тотчас словно кто-то подменил Мечика. Он засунул руки в карманы и небрежно бросил:

— Жуйте быстрее! Вот еще… пацаны!

Но до конца не выдержал этой напускной роли, передернул плечами и искренне сказал:

— Стояли здесь голодные… Говорят, что потеряли свой завтрак. Только ты же, Марийка, тот… Жуковой ничего не говори.

Жуковой Марийка ничего не сказала, но в тот день увидела в Гайдае то, чего, по ее мнению, никто в нем не замечал: и глаза, которые иногда становилось такими задумчивыми, и тогда в них пряталась грусть и доброта, и то, что он искренне радовался, когда кто-то из одноклассников с блеском отвечал урок.

Виктор весь день искал случая, чтобы наедине поговорить с Шепель. После уроков он подошел к ней:

— Лида, идемте что-то скажу.

Они зашли в соседний класс. Сейчас здесь никого не было. Шепель изумленно посматривала на парня:

— Что за тайна?

— Никакой тайны, Лида, — сказал мрачно Виктор. — Просто неприятная история.

— Что такое? — встревожилась девушка.

— Видишь, в чем дело… Ты за последнее время словно сдружилась с Мечиком?

Лида чуть-чуть покраснела, сняла очки и протерла их носовым платочком.

— А ты что, — снизала она плечами, — усматриваешь в этом что-то такое… не комсомольское? Мечик не такой уж плохой парень, каким его привыкли считать. А то, что он не комсомолец…

— Не в этом дело, — с досадой поморщился Виктор. — Может, он и «не такой уже плохой», но и не такой хороший. Я хочу тебя предупредить, Лида, что он болтает в классе… Одним словом, похваляется, что влюбит тебя в себя и… все такое. Мы, конечно, дали ему отпор, обругали. Но сделали вывод, что его ухаживание за тобой неискреннее. Вообще — подлость…

Лида пристально смотрела на товарища, словно старалась убедиться, что слова Виктора — правда, и вместе с тем ждала, что сейчас он улыбнется и скажет: «Извини, я пошутил».

Но Виктор отвел глаза в сторону:

— Итак, имей в виду. На твоем месте я б… А впрочем, твое дело. Только… мы не допустим, чтобы он смеялся над тобой!

Лида будто проснулась и тронула его руки.

— Спасибо тебе, — промолвила так тихо, что Виктор не услышал, а лишь догадался, что именно она сказала. — Я никогда не думала… И… иди, Виктор…

Виктор вышел из класса и тихо притворил за собой дверь.

* * *

На воскресенье была назначена прогулка на лыжах.

С шутками и смехом десятиклассники вышли из трамвайного вагона на окраину города и длинной шеренгой потянулись через поле к лесу. Первым шел Виктор Перегуда, за ним — Мечик Гайдай, Юля Жукова и Марийка, а дальше остальные ученики. Мороз немного пощипывал щеки. С неба вместо снега падали сухие снеговые звездочки, которые долго не таяли. Марийка шла легко — казалось, что она почти не отталкивается бамбуковыми палками, а плывет среди белого моря снега. Спортивный костюм не мешал; из-под шерстяной шапочки выбились волосы. Дышалось легко, привольно.

Сзади шла Лида Шепель. Марийка все время слышала ее дыхание и восклицания:

— Нет, глянь, я ни на шаг не отстаю! А ты видишь, где Коробейник?

Марийка на ходу оглянулась, увидела за собой растянутую цепь лыжников и в хвосте узнала приземистую фигуру Нины. Она старательно работала палками, но с каждой минутой отставала все больше и больше.

Мечик вдруг разогнался, опередил Виктора и пошел целиной, поднимая снежную пыль. Потом он оглянулся и помахал Виктору рукой.

Лида была рада, что идет наравне с другими. Правда, чтобы не отстать, ей приходилось прикладывать много усилий, она часто делала лишние неуклюжие движения, но девушку радовало, что она до сих пор ни разу не упала и идет вслед за такой лыжницей, как Марийка.

Лес быстро приближался. Издалека он казался синим, а теперь стал сизым, с желтыми пятнами сухой листвы, оставшейся на дубах.

Виктор наддал ходу, быстрее пошла вслед за ним и Жукова. Она оглянулась, крикнула к Марийке:

— Кто первый до леса?

«Ну, я теперь отстану», — подумала Лида и в ту же минуту увидела, как Марийка круто завернула лыжи в сторону.

— Ты что? — спросила Лида.

— Нина же сама останется, — ответила Марийка и помчалась назад, где далеко-далеко в поле чернела одинокая фигурка.

Пока Лида смотрела вслед, ее перегнали Вова Мороз, Софа Базилевская, Юра Карпенко и еще несколько учеников. Тогда Шепель снова энергично тронулась дальше, стараясь не отставать.

Она видела, как метров за триста до опушки вспыхнуло упорное соревнование между Мечиком и Виктором. Мечик несся впереди, но его настигал Виктор. Неожиданно наддала ходу и Жукова и стала приближаться к Виктору. Перегуда оглянулся, увидел нового «соперника» и со всех сил помчался дальше.

Метров за сто до леса ему посчастливилось на миг сравняться с Мечиком, но тот снова рванулся, сделал последнее усилие и выскочил на два-три шага вперед. Так длилось не дольше минуты. Перед самой опушкой Виктор вдруг взмахнул палкой, в воздухе мелькнула его фигура, снялась снежная пыль — Лида увидела, что Мечик остановился, вытирая рукавом лоб, а Виктор уже мелькал дальше между стволами деревьев.

Кто-то из лыжников зааплодировал. Мечик громко говорил:

— Через такую канаву прыгнул! Классический прыжок! Если бы не эта канава, я пришел бы первым!

Тем временем Марийка вернулась навстречу Нине. Коробейник медленно, но упрямо шла вперед. Лицо у нее была красное, вспотевшее, девушка очень устала.

Увидев Марийку, она остановилась:

— Ты почему вернулась?

— К тебе, Нина. Ты же осталась одна в поле.

Нина передернулась и сникла, словно от удара. Марийка видела, как кровь еще гуще залила Нинино лицо.

— А ты… ты прибежала глянуть, как я отстала? Чтобы взять меня на буксир?

— Нина!..

— Не думай, что я такая беспомощная! Помощь твоя мне не нужна!

Нина крепко прикусила губу и, оттолкнувшись палками, с напряжением медленно двинулась вперед.

У Марийки перехватило дыхание от обиды. В сердце закипели боль и гнев.

— Ну, если так… Ползи сама!

Не глянув на подругу, Марийка круто развернулась и быстро подалась к лесу.

На лесной лужайке уже полыхал костер. Лыжники поджаривали на огне сало, нанизанное на длинные заостренные палочки. Сырой хворост стрелял во все стороны искрами, сало закапчивалось, с него падали в огонь тяжелые, черные капли жира.

Мечик протянул Лиде длинную заостренную палочку с поджаренным кусочком сала:

— Почтительно прошу отведать моей кулинарии.

— Благодарю, я и сама умею.

Лида равнодушно отвернулась и подошла к Марийке.

— Я тебя ждала. Что Нина?

Марийка махнула рукой:

— Овод ее укусил, не иначе.

— Я хотела у тебя спросить…

Лида подхватила Марийку под руку и отошла с нею от товарищей.

— Марийка, мне такое сказал Виктор о Мечике…

Она пересказала девушке свой разговор с Перегудой.

— Ты не знаешь? — допрашивалась. — Правда ли это?

Лида очень волновалась, чуть не уронила очки в снег.

Марийка обняла подругу за плечи:

— Правда, Лидочка.

— Ну, вот… Я так и думала. Зачем бы Виктор такое выдумывал. Но мне было очень больно, Марийка. Говорю это только тебе… Даже если бы он был мне совсем безразличным, то и тогда… как это гадко!.. Ах, как гадко!

Лида смотрела куда-то в чащу и ничего не видела.

— Не знаю, — тихо сказала Марийка, — откуда у него это желание посмеяться над хорошим человеческим чувством? Неужели Мечик сам не понимает, что это просто подло?

Шепель встряхнула головой, словно отгоняя какие-то трудные мысли.

— Я буду все время с тобой, Марийка. Я не могу ни с кем говорить сейчас.

Марийка притихла. Ей испортила настроение Нина, жалко был Лиду. Беспокоилась и о Варе Лукашевич. Варя тоже обещала принять участие в лыжной прогулке, но почему-то не пришла. Не случилось ли с нею чего?

Старые дубы окружали лужайку. Сухая листва дребезжала на них, как жесть. Вокруг белели высокие заносы, только кое-где выглядывали из-под них верхушки кустов. На снегу виднелись заячьи петли. Лида закричала:

— Желуди! Желуди на снегу!

Все засмеялись, а Лида, присмотревшись к желтым орешкам, немного смутилась. Виктор увидел на высокой бересте гнездо. Стали спорить, какой птице оно принадлежит.

Нины долго не было. В конце концов на опушке запестрел ее синий костюм.

— Друзья, — сказал Виктор, — условие: ни слова про ее лыжные таланты! Девушка самолюбивая!

— Комплекция неподходящая для чемпионки! — прибавил Мечик.

Когда Нина подошла к костру, никто и словом не вспомнил, что она отстала от всех почти на полчаса.

Виктор на лыжах взобрался на занос, встал под дубом и, подняв вверх бамбуковые палки, провозгласил:

— Внимание! Внимание! Слушайте сказку зимнего леса! Рос на свете замечательный лес. И никто не знал, что в нем действуют чары злой волшебницы. Каждый дуб в лесу был когда-то богатырем, каждая береза — белолицей красавицей…

Жукова наклонилась, захватила горсть снега и бросила в Виктора. Ослепленный, он протер платком глаза и метнулся к противнице. Но Юля уже мчала между деревьями, дальше и дальше, поднимая серебряную пыль.

Виктор догнал ее в чаще. Оба тяжело дышали.

— Юля, бедненькая, так запыхалась! Зачем ты убегала?

— А ты… зачем настигал?

Они звонко засмеялись и вдруг умолкли. Смех прозвучал в сказочной тишине химерическим эхом. Старые березы, дубы, клены — все спало. Из снежного заноса высовывался куст шиповника с почерневшими морщинистыми плодами. Только на верхушке краснела одна ягода, чудом спасшаяся от перелетных птиц и морозов. Юля сорвала ее, и она словно растаяла между пальцами, мягкая и вязкая. Внутри было полно косточек и шелковистого пуха.

— Мы снова под березами, — сказал взволнованно Виктор. — Ты помнишь, Юля, как мы впервые с тобой были вдвоем… тоже под березами?

— Витя, когда ты перестанешь быть сентиментальным? Пора бы уже — восемнадцать лет!

— Нет, я просто тонкий. Хоть я не читал в комсомольском уставе, что нам сентиментальность противопоказана.

Виктор внимательно посмотрел Юле в лицо:

— А ты хорошая сегодня, Юля! Радости в тебе столько, что вот-вот брызнет! Что с тобой?

— Просто ощущаю, Витя, счастье жить! И даже то, личное, что всегда вызывало такую боль, в последнее время изменилось к лучшему. Это я об отце. Вчера утром пришел со второй смены крайне утомленный, но ужасно счастливый. Он же придумал универсальный резец. Ну, пока что испытывают, и, кажется, успешно. Отец просто летает и уже месяц не берет в рот ни капли.

— Напрасно, — улыбнулся парень. — Ради такого события можно! И мне тоже радостно, Юля. И за тебя, и вообще радостно. За класс, за товарищей. А Марийка? Как учится! Профессор!

Виктор снял шерстяную шапочку и спутал свои буйные волосы. Но Юля выхватила ее у него из рук:

— Ну-ну, простудишься, и тогда переживай за тебя. Надень! Вот так… упрямый мой мальчик!

Она порывисто наклонила его голову и поцеловала в теплые губы.

— Ой, Витюсь, мне показалось, что кто-то увидел!

— Никого нет, Юля. А очарованные богатыри спят. Крепко спят…

Он взволнованно замолк, будто растерял все слова, которые хотел сказать Юле.

Молчала и Юля. Оба прислушивались к лесной тишине, будто она таила в себе все невысказанное.

Неожиданное резкое стрекотание словно разбудило их.

— Ой! — вскрикнула Юля.

— Это — сорока, — засмеялся Виктор. — Вот проклятая душа!

— Сейчас на ее крик кто-то сюда придет…

— А ты не хочешь, чтобы сюда пришли?

— Зачем ты спрашиваешь? Не хочу… Хочу быть с тобой, Витя.

— Может, ты будешь смеяться, — промолвил как-то нерешительно Виктор, — но, знаешь, мне так жалко бывает иногда того Виктора, который когда-то мог жить в мире и не любить тебя, не думать о тебе… Какой он был несчастный, тот Виктор! А ты… никогда не ощущаешь, как я тебе каждый вечер желаю «спокойной ночи»? Укроюсь с головой, представлю твою улыбку и тихо засмеюсь к тебе…

Они молчали, прислонившись друг к другу. Комочки пушистого снега падали на них с березы.

Потом Виктор прошептал:

— Как хорошо!

— Что хорошо?

— Что ты есть в мире… что ты — Юля… И мне становится страшно, сердце больно сжимается, как подумаю, что скоро мы с тобой расстанемся.

Юля прижалась к Виктору.

— Не хочу!.. Витюсь! Хороший мой… Осенью я пойду в университет… И ты со мной. Как было бы чудесно! Как бы это было… Мы бы сидели рядом на лекциях, вместе готовились бы к экзаменам. Вместе закончили бы университет, а тогда поехали бы работать куда-то далеко, например — на Урал. Я преподавала бы историю, а ты… на заводе.

— Да, да, заводы там, на Урале, — мечтательно промолвил Виктор. — Можно и в Магнитогорск…

— Ну вот, видишь. Мы работали бы в одном городе. Подумай — всю жизнь, всю жизнь мы были бы вместе! Разве это не счастье — вместе работать, совещаться друг с другом, поверять друг другу все свои мысли, даже такие, что никому бы не сказал о них — самые заветные свои мысли. А вдвоем мечтать! Витюсь!

— Юля, ты просто меня мучаешь… Ты такие картины рисуешь, что у меня перехватывает дыхание. Но как же с моей мечтой? С моими планами?

— С твоими планами… Я знаю, ты — упрямый… Настойчивый. Что задумал — не отступишь… Но разве нельзя соединить твои планы…

— С любовью?

— Витя, неужели ты смеешься?

— Ну, как тебе не стыдно? Это совсем не смешно, Юленька. Мне вспомнилось, как ты говорила, что наши чувства надо беречь.

— Беречь, Витюсь, так как это дорогое сокровище.

— Вот я и думаю: разве тогда, когда я буду работать на заводе, а ты будешь учиться в университете… разве тогда мы не сохраним нашей любви, нашей дружбы? А может, в университете встретится тебе кто-то…

— Витя!..

— Хорошо, не буду, Юля!

И они снова целовались, не замечая, что с березы посыпалась целая снежная туча. Ее сбила рыжая белка, которая изумленно поблескивала на них глазками, не понимая, что делают здесь эти двое неизвестных…

33

Собрание партийной организации школы начались поздно вечером. Давно кончили работу многочисленные кружки, ученики разошлись, и во всей школе настала необыкновенная тишина. Только где-то на втором этаже уборщицы передвигали в классах парты.

Эта звонкая тишина, когда каждый звук возникает неожиданно, эти пустые коридоры всегда вызывали у Юрия Юрьевича чувство неуютное и неспокойное.

Он быстро прошел длинным коридором, отворил дверь в учительскую комнату и с удовлетворением увидел, что большинство товарищей уже собралось.

Татьяна Максимовна рассказывала какой-то эпизод из своего учительствования. Возле нее примостились на диване Надежда Филипповна и Олег Денисович. Зинаида Федоровна и учитель рисования Яков Тихонович рассматривали за столом рисунки в тетради какого-то ученика. Другие учителя потихоньку разговаривали в разных уголках этой большой комнаты.

— Вот и Юрий Юрьевич, — сказала Татьяна Максимовна. — О, какой вы пришли нарядный, торжественный! Словно именинник.

— Именинник и есть! — улыбнулся старый учитель. — Для меня эти сборы — знаете, какие!?

В самом деле, для него эти сборы были необыкновенные. Классный руководитель должен был отчитываться перед партийной организацией о своем классе, о том, как десятиклассники готовятся к экзаменам на аттестат зрелости.

Успехи были высокие. Юрий Юрьевич приготовил выписки оценок, полученных его воспитанниками за последнее время, хотел рассказать о дополнительных занятиях, устраиваемых самыми учениками, чтобы помогать друг другу, о тех многочисленных организационных мероприятиях, что дадут выпускникам возможность лучше всего подготовиться к экзаменам.

Но учителя мучило какое-то непонятное неудовлетворение. Он еще раз перечитал аккуратно написанный на листке план отчета. Как будто все в порядке. Но почему не исчезает это чувство, будто он не выполнил какое-то важное поручение?

Он тихо сказал Надежд Филипповне:

— У меня почему-то вдруг появилась мысль, что я не готов к отчету. Странно!

Надежда Филипповна не успела ответить. Собрание началось, председательствующий Олег Денисович предоставил слово Юрию Юрьевичу.

Всем показалось, что старый учитель сегодня слишком долго раскладывал перед собой материалы отчета. Олег Денисович прервал паузу:

— Расскажите про ваших комсомольцев!

Юрий Юрьевич выпрямился, весело глянул на товарищей, и все увидели, что он решительным движением отодвинул в сторону и план отчета, и материалы, которые только что разложил перед собою.

Комсомольцы! Ученики! Конечно, о них прежде всего надо говорить — о бодрых, разумных, пытливых юношах и девушках, о Юле Жуковой, Викторе Перегуде, Марии Полищук… Весь десятый класс за какой-то миг промелькнул перед глазами.

— После подготовки отчета, — начал Юрий Юрьевич, — я остался удовлетворенным оценками в табелях моих десятиклассников и разными организационными мероприятиями, о которых рассказать, конечно, тоже нужно. Но вот, видите, в последнюю минуту мне хочется говорить иначе, чем я себе наметил. И отчет мой сегодня, наверное, будет не похожим на другие подобные отчеты. Я, например, хочу рассказать здесь об ученице Лиде Шепель…

Юрий Юрьевич на мгновение замолк, черты его лица словно смягчились, глаза потеплели и, когда он обычным движением снял пенсне, стали по-детски простодушными; в этот миг, как никогда, со своей бородкой он был похож на Чехова.

— …И о Варе Лукашевич. Вы их обеих знаете, не забыли, как в свое время вся наша партийная организация беспокоилась об их судьбе. Здесь мне хочется сказать и о других прекрасных комсомольцах, которые так помогли нам в воспитательной работе.

Учитель рассказывал, как школа и классный коллектив боролись за Лиду Шепель, за Варю Лукашевич, как обычная «средняя» ученица Мария Полищук стала одной из лучших учениц школы.

Очень тихо было в комнате. Учителя-коммунисты внимательно слушали отчет своего товарища. Им была близка судьба каждого ученика, о котором говорил Юрий Юрьевич, каждого ученика они знали. Более того, о судьбе каждого из названных заботилась вся партийная организация школы.

— И еще хочу рассказать вам, товарищи, — говорил дальше Юрий Юрьевич, — об одной ученице, отличнице, судьба которой меня очень беспокоит. Нина Коробейник — круглая пятерочница, у нее никогда не было четверки, замечательная память, способности, юная литераторша.

— Ну как же, Коробейник — одна из лучших учениц в школе!

— Верно, Татьяна Максимовна. И именно за нее я серьезно опасаюсь.

Среди присутствующих непроизвольно возникло движение. Татьяна Максимовна изумленно подняла брови, Олег Денисович промолвил:

— Что вы, что вы? Коробейник? Медалисткой будет!

Юрий Юрьевич минутку подождал, и когда снова заговорил, его начали слушать с особым, напряженным вниманием.

— Я давно замечал, что Коробейник очень честолюбива. Это чувство сбило ее в последнее время на кривую дорожку. Оно породило в ней такую мучительную зависть к успехам Марии Полищук, такую острую раздраженность, что у нее уже наметился глубокий конфликт с классом. Более того — Коробейник уже осталась одна, и это она будет ощущать с каждым днем все острее… Скажите же мне, товарищи, — почти воскликнул Юрий Юрьевич, — может ли она отлично сдать экзамены, не ощущая локтя подруг, оставшись в одиночестве, без поддержки классного коллектива?

Никто не проронил и слова.

— Вот вам и круглые пятерки! — вдруг сказала Зинаида Федоровна. — Сначала я восприняла слова Юрия Юрьевича как парадокс. Но в самом деле, если так обстоит дело, ученица попала в серьезное положение. О какой же здесь медали говорить! Мне кажется, что Юрий Юрьевич нисколько не преувеличивает значение коллектива, дружбы и общества. Если ученица поставит себя в стороне от класса, помогут ли ей даже собственные способности? Думаю, что нет.

— Именно так! — подхватил Юрий Юрьевич. — Вот об этом я и говорю! С каким же подъемом, с какой уверенностью она пойдет на экзамены, если будет знать, что от нее отвернулись одноклассники? Она же будет чувствовать себя, как на безлюдном острове. Мне, страшно за эту девушку, друзья! Конечно, мы не оставим ее, комсомольцы еще скажут свое слово, но это может еще и углубить конфликт — Коробейник упряма и горделива!

Слово взяла Зинаида Федоровна.

— Мы имеем все основания тревожиться, — сказала она. — Коробейник работает в моем классе вожатой. В последнее время она очень зазналась. Я не узнаю ее. Это совсем не та скромная вожатая Нина, которую я когда-то впервые знакомила со своими пионерами. А отсюда берет начало и все другое. Но какой бы она ни была честолюбивой и упрямой, я беспредельно верю в силу коллектива.

— Я не отрицаю его силы, — заметил Юрий Юрьевич, — сам на коллектив всегда опираюсь в работе.

— Знаю, знаю, Юрий Юрьевич, и это совсем нелегко так сразу схватить и вырвать из сердца такого паука, как лихая зависть! Я думаю, что мы поручим сегодня вам как коммунисту, классному руководителю направить комсомольский комитет, весь десятый класс на спасение Коробейник. Сознательно употребляю это слово — спасти. И надо, думаю, начать с отчета Коробейник на комсомольском комитете о ее вожатской работе. Есть о чем поговорить. А говорить надо прежде всего искренне, страстно, как умеют комсомольцы!

— Пусть как можно скорее ощутит Коробейник, — сказал Олег Денисович, — что ее осуждает весь коллектив. Весь! Понимаете, что это испытание для нее? А если она не найдет пути возвратиться к товарищам, мы должны ей помочь.

Тут быстро встал Яков Тихонович.

— Разрешите мне, — попросил он. — Что же это выходит? Что вы предлагаете, Олег Денисович? Подвергнуть наказанию Коробейник? Чтобы она, видьте, ощутила, что ее осуждает весь класс, чтобы она осталась одна — без друзей, без подруг! За что же такое жестокое наказание? За то, что ученица хочет быть первой в учебе? За то, что имеет болезненное честолюбие? Но за это не наказывать надо, а лечить! Ле-чить!

— Чем же? Пирамидоном или валерьянкой?

— Прошу не перебивать меня, Татьяна Максимовна! Лечить чувствительными доходчивыми словами, вниманием всего коллектива! Вниманием, а не презрением и осуждением! Я не могу простить автору «Педагогической поэмы» пощечины воспитаннику! Не могу! А мы здесь что делаем? Готовим моральную пощечину лучшей ученице-десятикласснице! Сама наша жизнь исправит характер молодой девушки! Я не говорю, что в формирование характера не нужно нашего вмешательства. Но я за другие методы, за чуткость! Товарищи, давайте подумаем, не ошибаемся ли мы? Ведь мы отвечаем за Коробейник перед государством!

Учитель сел, вынул платочек, быстро вытер лоб.

Сразу попросили слова несколько присутствующих.

— Успокойтесь, товарищи, успокойтесь! — уговаривал Олег Денисович. — Все выскажемся! Слово имеет Татьяна Максимовна.

— Да, отвечаем! — начала говорить Татьяна Максимовна. — И не только за Коробейник, уважаемый Яков Тихонович! За каждого ученика отвечаем! И все наши речи здесь дышат настоящей глубокой заботой о судьбе нашей ученицы Коробейник. Родительской заботой! И надо отличать такую заботу и попечение от безосновательной и слюнявой, извините меня, жалости! Жалости в кавычках, Яков Тихонович. Так как такая «жалость», как у вас, такое «переживание» об ученице ничего не принесет ей, кроме вреда. Не о наказании мы тут говорим. Не так вы толкуете наши слова. Речь идет о том, как помочь ученице снова занять свое место в коллективе, которое она сама утратила! Именно о внимании и чуткости к ней мы говорим здесь. Верно, сама жизнь исправит ее характер и вылечит раздутое честолюбие. Вот она, жизнь, уже и начала курс лечения. Вы же слышали, что рассказывал Юрий Юрьевич? Уже сегодня, без нашего вмешательства, классный коллектив отвернулся от Коробейник за ее противную, некомсомольскую, не нашу черту характера. И это товарищеское осуждение ученица должна ощутить как можно глубже. Это только скорее поможет ей снова возвратиться в коллектив.

Один за другим взволнованно говорили педагоги о Нине Коробейник. Всех обеспокоила судьба ученицы, все понимали, что девушка оступилась, и нужна очень твердая и осторожная рука, чтобы поддержать ее, чтобы ученица снова ощутила себя в товарищеской шеренге.

Юрий Юрьевич внимательно слушал выступающих. Горячие речи товарищей укрепляли уверенность в силах, он думал, что если любить своих питомцев, можно легко решить любую педагогическую задачу.

Надежда Филипповна вышла к столу последней. Седая прядь надо лбом сверкнула под электрической лампой, и показалось, что женщина только что стояла под зимними деревьями и ей на волосы упал снежный ком.

— То, что говорил здесь Юрий Юрьевич о Нине Коробейник, — сказала учительница, — не глазами увидишь, а только чутким сердцем. Нас и не удивляет, что классный руководитель приподнял край занавеса над недалеким будущим одной из своих учениц. Он правильно предвидит, что может произойти с Коробейник. Одни способности не помогут, если школьный коллектив не даст ученику зарядки, творческого воодушевления. Обязанность школы — не только приготовление будущих студентов, но и воспитание Человека с большой буквы. Вот мне хочется глянуть еще дальше. Как будет жить Коробейник в советском обществе с таким мучительным честолюбием?

…В ту ночь Юрий Юрьевич долго не спал. Он все ходил по комнате, стараясь ступать по ковру, чтобы не скрипел паркет, и тень с бородкой металась по стенам.

Прежде всего надо было поговорить с Коробейник. Но как? Упрекать или убеждать? Пожурить или высмеять? Как подойти, какие слова найти? Ведь он сам когда-то учил Жукову находить точное, выразительное слово, чтобы оно попадало в цель.

Он припомнил Нину в девятом, в восьмом классах. Давно заметил ее честолюбие, но до сих пор оно никогда не выпячивалось так остро, как в последнее время, за каких-то два месяца до выпускных экзаменов. Понятно — не было толчка, такого глубокого повода, чтобы это противное чувство вдруг разрослось, раздулось, привело к настоящему конфликту не только между Коробейник и Полищук, но и между ею и всем классным коллективом.

«Значит, что я все же упустил, — с печалью думал учитель. — Надо было раньше вырывать этого… как высказалась Зинаида Федоровна? Паука!»

И снова металась по стенам тень с бородкой.

34

Весна началась неожиданно. Ночью Марийка услышала сквозь сон, как дождь барабанил по подоконнику. На какую-то минуту она совсем проснулась, прислушалась. В окно был виден клочок черного неба. На нем иногда отсвечивали синие вспышки от дуг трамваев. Мелодичная дождевая дробь убаюкивала, и девушка снова заснула.

Утром, прямо с кровати, она босиком подбежала к окну, и непонятной тревогой екнуло сердце. Везде на улице блестели лужи, ветер спешно прогонял с небосклона лоскуты разорванных туч, а местами уже сияла там такая голубизна, что в ней утопал взгляд. Стена соседнего дома окрасилась теплой позолотой, и Марийка догадалась — всходит солнце.

А на улице, когда вышла из дому, все было пронизано влажным мартовским ветром, запахом талого снега, луж. С деревьев срывались тяжелые капли, веселые малыши пускали кораблики.

Сегодня — воскресенье, уроков нет, и девушка решила пойти на рынок купить для матери фруктов.

Проходя через площадку, где собиралась «толкучка» — продавцы и покупатели ношенных вещей, — Марийка вдруг увидела Варю Лукашевич. Девушка стояла с перекинутым через плечо платьем, в руках держала платок и калоши.

Это было так неожиданно, что Марийка застыла на месте. Варя ее не видела. Но вот она повернула лицо, и руки у нее невольно опустились. Хотела отвернуться, исчезнуть в толпе, но Марийка уже подошла к ней:

— Варенька, ты что?

Лукашевич смущенно смотрела на подругу.

— Что я? Тетка попросила продать.

— Твое платье? Лучшее?

— Тесное оно мне…

Что-то такое было в Вариных глазах, во всей фигуре, что Марийка не могла поверить ее словам.

— Вот что, Варя, мне надо купить яблок и мандарин для мамы. А ты жди здесь, и мы пойдем ко мне. Платье же свое спрячь. Слышишь? Спрячь сейчас же!

За завтраком у Марийки Варя рассказала всю правду. После того как ее тетка увидела, что племянница замуж не выйдет и будет продолжать учиться, Вари не стало от нее житья. Тетка начала требовать плату за угол, а в последнее время заявила, что кормить Варю большее не будет. Теперь девушка вынуждена была продавать что-то из своих вещей и решила устроиться на вечернюю работу.

— А если поступлю на работу, как тогда учиться? — удрученно говорила Варя. — Скоро последняя четверть года начнется, а там — экзамены, надо усиленно готовиться.

Марийка успокаивала подругу:

— Варюша, ты что, в Америке живешь? На работу она поступит! Наша работа сейчас — отлично учиться! Согласна? Окончишь и школу, и консерваторию, об этом уже, будь уверенна, побеспокоится государство. Напрасно ты до сих пор молчала.

Марийка стала ходить по комнате, что-то обдумывая, насупилась. Варя молча следила за нею, и ей даже показалось, что подруга почему-то вдруг рассердилась. А когда Марийка остановилась, она была уже бывшей Марийкой — с ясной улыбкой и горячими глазами.

— Да у тетки тебе вообще жить нельзя! Она, наверное, убивает тебя одним своим видом. Правда же? Не тетка, а жаба!

— Где же найти угол? — вздохнула Варя. — Да и платить…

— Уголок я уже нашла! — совсем обрадовалась Марийка. — Даже целую комнату. Будешь жить у меня! Со мной, Варюша! И это просто прекрасно! Ты же сама подумай: у меня отдельная комната, и я одна. Совсем одна. Возвратится из больницы мама, она тоже очень, очень обрадуется! Я же ее хорошо знаю, мамочку. Будешь жить у меня! Ты и не думай, все будет хорошо!

Перед началом уроков на следующий день к Варе подошли Юля и Софа Базилевская, по-дружески расспрашивали, как ей живется.

Растроганная Варя искренне благодарила подруг за внимание.

— Спасибо! — повторяла она. — Как я вам признательна! За все! И вам, и вообще всем…

Никто из них и не заметил, что все это слышала Нина Коробейник, которая вошла к тому времени.

— Я очень, сильно за тебя рада, — сказал она Варе. — Только зачем ты так себя унижаешь?

Варя аж встрепенулась:

— Чем? Может, я и в самом деле… Но я так, как сердце подсказывает.

— Чем же она унижает себя? — удивилась Юля. — Что за ерунда!

Нина пожала плечами. С какого-то времени у нее появилась эта привычка.

— Все говорят ерунду, кроме Жуковой! — сказала она Юле.

— Да ты что, Нина? — вырвалось у Юли. — Ты — в самом деле?

— Я сказала, что Лукашевич себя унижает. Зачем это: «спасибо, спасибо»? Благодарить — это унижать человеческое достоинство. Вообще, благодарность приятнее слышать в свой адрес, чем благодарить кого-то.

И Марийка, и Юля слушали это с крайним удивлением. Даже Варя отрицательно покачала головой.

— Знаешь, Ниночка, — сказала Жукова, — это у тебя господская черта!

Тон, каким Юля произнесла «это» и «Ниночка», обезоружил Коробейник. Она ничего не ответила.

На большой перемене Марийку встретил в коридоре Мечик.

— Я уже все знаю! — воскликнул он. — Молодец ты, честное слово!

— Да ты о чем?

— О ком, а не о чем! О Лукашевич! Не могла она, в самом деле, жить дальше в одной квартире с такой теткой! Та убила бы Варину психику, человеческое достоинство!

— И ты о достоинстве? И снова — о независимости?

— В данном случае я — за полную независимость Лукашевич от так называемой ее тетки!

— Ну, Мечик, это — квартирный вопрос…

— Ты же его уже решила! Но у моего отца есть родственница — старенькая, хорошая душа, живет одиноко, в хорошей квартире и ищет, чтобы кто-то… И если у тебя, может, Варе неудобно…

Марийка со смехом перебила:

— Опоздал ты, парень, хорошая душа! Со вчерашнего дня Варя уже перебралась ко мне. И ей очень удобно…

Она вдруг замолчала и почему-то пристально посмотрела в лицо Мечика. Парень был искренне увлечен желанием помочь Варе.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросил он.

— Тебе кажется. Не смотрю. А вообще — спасибо тебе, Мечик!

В последнее время Марийка стала внимательно присматриваться к своим подругам и товарищам, каждый раз открывая в них что-то новое, какие-то черты, которые еще недавно были словно скрыты от нее. Иногда она глубоко задумывалась над поступком кого-то из них, иногда делала очень интересные для себя выводы.

Девушку начало волновать поведение Нины Коробейник. Каждый раз припоминала Марийка случай на лыжной прогулке, лицо подруги, на котором можно было прочитать и боль, и ненависть. Ненависть к кому? К ней, Марийке… Четко помнились слов Нины, преисполненные злобы.

Почему же раньше Нина была другой? А может, и тогда она была такой? Может, Марийка просто не видела того, что так выразительно проявилось у подруги теперь?

В скором времени ученица убедилась, что это были не случайные взрывы оскорбленного самолюбия. Нина стала похожей на колючего ежа, к которому нельзя притронуться. Все, что касалось Марийки, раздражало Нину. Уже и речи не было про бывшие дружественные, сердечные отношения между ними. С болью Марийка все большее убеждалась, что теряет подругу.

Она искренне рассказала об этом Юле.

— Сама знаю, — сказала Жукова. — Не ты одна ее теряешь, а также и я. А точнее сказать, это Нина теряет нас с тобой. Только ведь, Марийка, дело не в этом. Коробейник как-то идет против всего коллектива. Вот что страшно.

«Ну, это уж слишком, — подумала Марийка. — Юля иногда преувеличивает. Коробейник любит свой классный коллектив. У нее такая мучительная зависть не ко всем, а ко мне, будто я стала ей поперек дороги».

В тот день на комсомольском собрании они избирали своего представителя в группу для приветствия областной партийной конференции. Юля Жукова предложила кандидатуру Марийки Полищук. Послышались одобрительные возгласы. Слова попросила Нина Коробейник и совсем неожиданно начала:

— Мне кажется, что целесообразнее избрать не Полищук, а Юлю Жукову. Жукова — наша старейшая комсомолка, она — секретарь комитета комсомола, ее знает вся школа, хорошо знает райком. Марию Полищук в последнее время стала везде выдвигать группа ее друзей. И я бы сказала, — поднимать. Это неправильно. Я против ее кандидатуры.

Возник шум. Немедленно взял слово Вова Мороз.

— Очень меня удивляет выступление Коробейник, — заявил он. — Мы все хорошо знаем Жукову как комсомолку активистку. Но что это за обвинение бросила здесь Коробейник в адрес какой-то «группы друзей»? Ты, наверное, и сама хорошо знаешь, — обратился он к Нине, — что Мария Полищук не требует никакого ни выдвижение, ни поднимания. Она сама по праву заняла первое место в школе как лучшая ученица-комсомолка. Сама своими блестящими успехами в учебе она заслужила и честь приветствовать партийную конференцию от лица школьной комсомольской молодежи.

Нине было больно слушать это выступление. Пусть бы эти слова сказал кто-то другой, а не Вова Мороз. «Первое место», «лучшая ученица», билось в голове, выстукивало сердце. В ту минуту показалось Нине, что Мороз намеренно хотел своими словами унизить ее. «Что я ему сделала плохого?» — мелькнула горькая мысль.

Избрали Марийку. Коробейник почувствовала, что надо было и себе голосовать за нее, честно отказавшись от своих слов. Но не поднималась рука, и Нина была единственной, кто воздержался от голосования.

После собрания к Коробейник подошла Юля Жукова. Нина почему-то так и думала, что Жукова обязательно будет говорить с нею, и приготовилась к этому разговору. Но Юля начала совсем с другого, а не со слов укора, какие приготовилась услышать Коробейник.

— Я видела, — сказала Юля, — как тебе тяжело было слушать выступление Мороза. Правда же, Нина?

— Ты спрашиваешь сейчас искренне, как моя подруга? Хорошо, Юля, и я скажу искренне: было больно слушать. Ведь он специально подчеркнул слова — «первое место» и тому подобное…

— А мне было больно слушать твое выступление, Нина!

— Не могла же я идти против своего убеждения!

— Ниночка, это не убеждение твое, а просто зависть. Не делай таких глаз, мы же говорим искренне, как подруга с подругой. Или вернее — как бывшие подруги?

Коробейник схватила Юлю за руку:

— Бывшие? С тобой?

— Видишь, — сказала Жукова, — ты продолжаешь безумно завидовать Марийке.

— Юля, — вскрикнула Нина, — а ты разве забыла, как я принесла Татьяне Максимовне Мариину тетрадь, как я просила за нее?

— Нет, этого не забыла. Ты боролась сама с собою, и тогда победила в тебе наша Коробейник, хорошая, искренняя подруга, одноклассница. Но Мария пошла вперед, и ты снова стала ей завидовать. Что ты делаешь? Для чего ты выращиваешь в себе такое низкое, негодное чувство?

— Ой! — тихо ойкнула Нина. — Ты меня называешь негодяйкой? Юля!

— А знаешь, — сказала Жукова, — если это чувство победит все, что в тебе есть хорошего, ты и станешь такой…

Коробейник побледнела.

— Как ты можешь меня так называть! — задыхаясь, промолвила она. — Только за то, что я имею гордость, самолюбие! Я не могу… не хочу с тобой большее говорить!

* * *

Незадолго до начала последней четверти Евгению Григорьевну выписали из больницы, и Марийка забрала ее домой. Мать очень ослабела, похудела. Раны зажили, но кожа облазила, сходила пластами, лицо было обезображено.

— Не смотри на меня, — говорила она дочери, — не добавляй себе жалости. Страшная я, правда? Ну, теперь — дома, теперь уже пошло на выздоровление. Через неделю-другую встану.

«Она не знает всей правды, — с мучением думала Марийка, — ей разрешили вернуться домой, так как осталось одно — умереть».

Однако неминуемая смерть матери казалась Марийке такой далекой, невозможной, что не могла затмить радости снова видеть ее дома и снова слышать ее голос. И до сих пор оставалась надежда на чудо, на новый могущественный препарат, который вот-вот изобретут советские врачи, надежда на то, что сам организм больной победит.

Марийка не пропускала теперь ни одного экземпляра газеты «Медицинский работник», покупала медицинские журналы, читала много книжек по медицине.

Однажды ей в руки попала статья об опытах ученых с целью обнаружить происхождение пузырчатки. Наука лишь намечала путь к познанию этой болезни, и девушка словно ощутила поддержку от совсем незнакомых ей врачей-исследователей, которые днем и ночью ищут средства победить страшную болезнь. Если бы она только умела, если бы могла, она бы, не задумываясь, пошла к ним в лабораторию, чтобы работать рядом с ними, помогать им.

Теперь, с больной матерью на руках, Марийке стало еще тяжелое справляться с множеством мелких и больших дел. Правда, много помогала Варя Лукашевич, но ей же самой надо было настойчиво работать над учебниками. Часто заходила соседка, обещала приехать сестра Евгении Григорьевны. Больную надо было внимательно присматривать. На приготовление уроков у Марийки оставалось совсем мало времени. А на пороге стояла последняя четверть учебного года, выпускные экзамены пододвинулись совсем близко.

Однажды так случилось, что никто не зашел помочь, у Вари был грипп, и Марийке пришлось самой и обед варить, и стирать, и присматривать мать, которой вдруг стало хуже. А на следующий день Евдокия Каземировна вызвала Марийку отвечать по физике. Весь класс удивленно и обеспокоенно слушал, как ученица вяло и с заиканиями отвечала урок. На большинство вопросов она совсем ничего не могла сказать.

Лишь учительница была вполне спокойна. В самом деле, ее совсем не удивляло, что лучшая ученица так отвечает. Ее никогда не интересовали причины, она всегда была холодной и равнодушной.

Евдокию Каземировну в классе не любили. И странное дело, никто из учеников не мог бы объяснить толком, за что ее не любят. Разве, может, за то, что, вызывая кого-то из учеников отвечать урок, учительница облизывалась? Да, да, деликатно облизывала кончиком языка тонкие губы. Просто себе — дурная привычка. И всему классу в такую минуту было почему-то очень неприятно.

А еще Евдокия Каземировна не знала фамилии ни одного из своих учеников. Она просто указывала пальцем на школьника и говорила:

— Прошу вас к доске!

Прежде чем поставить оценку, спрашивала: «Кто мне отвечал?» Не «Как ваша фамилия?», а именно «Кто мне отвечал?» Это тоже казалось обидным.

Если кто-нибудь, не выучив урок, начинал оправдываться, Евдокия Каземировна холодно говорила:

— Причины объясните вашему деду.

Иногда это предложение она варьировала:

— Причины объясните вашему лысому деду…

Неизвестно, почему она так трогательно любила дедов, но от нее часто можно было услышать: «Ваш дед не будет учить за вас физику». Или: «Не завидую вашему деду, который имеет такого внука!»

Все это бесило учеников.

Не нравилось и то, что учительница физики почти перед каждым своим уроком заявляла классу, что у нее или малярия, или мигрень, или: «У меня что-то похоже на базедову болезнь, и потому прошу сидеть абсолютно тихо».

Ей дали прозвище Малярия Базедовна. Наряду с этим звали ее еще и маркизой. Так назвали ее девчата после того, как она увидела у Софи Базилевской накрашенные ногти и сказала: «Вы не ученица, а маркиза!»

Несмотря на это, кое-кто из учеников думал, что их «физичка» очень хороший человек. Она, например, почти никогда не ставила двоек. Если ученик отвечает на двойку, Евдокия Каземировна ставила тройку, а троечники всегда имели у нее четверки.

Правда, именно такая «доброта» учительницы у многих десятиклассников и вызвала к ней явное неуважение. Даже Мечик, получив как-то у нее тройку, вместо двойки, сказал:

— А нашей Малярии Базедовне, глядите, скоро «заслуженную учительницу» дадут. Подумайте — ни одной двойки по физике!

Никто не знал, какую оценку Евдокия Каземировна поставила Марийке. В мыслях любой решил, что больше как на двойку та сегодня не отвечала.

И вот на большой перемене Марийка подбежала к Жуковой:

— Ты подумай, Юля, она мне поставила четверку! Как тебе это нравится?

— А ты что, не довольна?

— Нет, просто оскорбительно. Будто какая-то подачка. На, мол, тебе и знай мою доброту. Ты же слышала, как я отвечала? Всего один раз, и то поверхностно, прочитала материал. Представляешь?

— Очень хорошо представляю.

— Ну, вот. Я не выдержала, Юля, сказала ей: «Евдокия Каземировна, ведь я отвечала на двойку». А она пожала плечами, говорит: «Вы хотите, чтобы я поставила вам двойку? Разве вы заинтересованы в том, чтобы снизить в классе процент успеваемости?» Так и сказала, подумай! Процент успеваемости!

Этот разговор двух подруг слышали и другие ученики. Мечик сказал:

— Марийка, что за музкомедия? Скажи Малярии «спасибо», и все!

Саша Нестеренко, которого за смуглость и черные кудри в классе называли цыганом, поблескивая глазами, доказывал:

— Сейчас «физичка» поступила правильно. Ведь ты физику знаешь и только случайно сорвалась…

— Меня бесит другое, — говорил Вова Мороз. — Малярия Базедовна даже не поинтересовалась, почему Марийка не выучила урок!

Так десятиклассники обсуждали сегодняшний ответ Марийки.

Нина Коробейник тоже удивленно слушала, как Марийка неуклюже отвечала урок. «Это — закономерность, — вдруг мелькнула у Нины мысль. — Раздутый успех, дутые „особые“ пятерки не могут стать чем-то продолжительным и постоянным».

Она с удовлетворением подумала, что у нее никогда не было ни одной посредственной оценки. Остается последняя четверть, самая короткая, а также и экзамены. Нет сомнения, что и на экзаменах у нее будут только пятерки. Она, Нина Коробейник, наверное, единственная получит золотую медаль.

Ей было безразлично, что одноклассники так поражены срывом Марийки, волнуются, хотят ей помочь. «Чудаки! Вот экзамены принесут еще более интересные материалы», — в мыслях разговаривала с собою Нина.

Юля Жукова предложила установить в квартире Марийки дежурство.

— Знаете, как Марийке теперь тяжело? — горячо говорила Юля. — Ну, помогает Варя, но ей ведь тоже надо учить уроки. Скоро к Марии приедет тетка, письмо прислала. Тогда будет легче. Но она еще работает, ей надо получить отпуск, сдать дела. На это нужно время. А мы что же? Тоже будем ждать тетку? Мы установим дежурство, поможем Марийке. Каждая из нас будет дежурить по два часа. Я, Варя Лукашевич, Лида Шепель…

Неожиданно она обратилась к Коробейник:

— Думаю, что ты тоже не откажешься?

— Каждый день два часа? — спросила Нина.

— Не каждый день, а через день-два, — объяснила Юля. — Будут дежурить только девчата.

Нина пожала плечами:

— Без меня никак не обойдется? Ведь скоро последняя четверть, подумайте! Экзамены на пороге! Через день-два часа, легко сказать! Сколько же это часов в месяц?

— Спроси у первоклассников, — посоветовал Мечик.

— За месяц я израсходую тридцать часов! — продолжала Нина.

— Мы здесь не арифметические задачи решаем! — вдруг вспыхнула Жукова.

— Как вам не стыдно! — неожиданно вмешалась Варя Лукашевич, глядя Нине просто в лицо. — Кто же станет считать часы, когда нужна помощь подруге?

Коробейник скривилась и как-то сбоку, презрительно глянула на Варю:

— Тебе что? Тебе все равно, хоть и провалишься на экзамене. А я действительно умру от стыда, если не получу золотой медали! Да наверное, и все вам будет за меня стыдно.

В классе воцарилась необыкновенная и вынужденная тишина. Одноклассники избегали смотреть на Нину.

И вот среди этой тишины Юля негромко сказала:

— А нам сейчас стыдно за тебя!

…Жукова возвращалась со школы вдвоем с Виктором Перегудой. Виктор чувствовал себя придавленным и молчал. Юля понимала, что делается сейчас в душе друга. Ей было жалко его, но все же она не удержалась, чтобы не заметить:

— У тебя такой вид, будто кто-то вылил на тебя ведро холодной воды.

— Наверное, еще хуже, — сказал Виктор. — Я же слышал весь разговор с Коробейник… Мне кажется, что я наелся полыни. Бр!..

— А почему же так? — насмешливо спросила Жукова. — Законный рудимент! Индивидуальная черта характера!

35

Нине Коробейник предложили отчитываться на комсомольском комитете о вожатской работе в отряде.

Она с готовностью шла на это заседание. Работа с пионерами по-настоящему увлекала ее. Нине казалось, что у нее есть выдающиеся успехи, и, очень возможно, комитет отметит ее как лучшую вожатую.

История с Сухопарой взволновала Нину, но все кончилось хорошо — школьник извинился перед учительницей при всем классе. Коробейник усматривала в этом свою собственную заслугу.

Накануне она детально обдумала все, что скажет на комитете. «Мало того, что хорошо работаешь, — думала Нина, — надо еще уметь преподнести свою работу, как следует расписать ее».

И в самом деле, она много рассказывала на заседании, какие у нее были трудности (значительно их преувеличив), как искала пути к пионерскому сердцу, рассказала об экскурсиях, собрании, о борьбе пионеров за высокую успеваемость. Из отчета можно было сделать вывод, что если бы не она, Нина Коробейник, то не велось бы никакой воспитательной работы среди школьников, и классный руководитель наверное убежал бы от своих пятиклассников.

— У кого есть вопрос к Коробейник? — обратилась Жукова к присутствующим, что-то впопыхах записывая стенографическими знаками в тетрадь.

— У меня, — сказала старшая вожатая Зоя Назаровна. — Что это за учет успеваемости, который внедрен в отряде?

— Можно отвечать? Обычный учет. В специальной тетради записываем оценки пионеров. У нас самое главное — борьба за успеваемость.

Дальше вопросы посыпались густо, Нина едва успевала отвечать. Она почувствовала беспокойство — неужели ее работа не такая успешная, как казалось?

— Скажи, пожалуйста, — спросила Жукова, — кто «подготовил» Кочеткова к выступлению на школьном диспуте «Моя любимая книжка»?

— То есть как это «подготовил»? — изумленно подняла брови Нина. — Конечно, его надо было подготовить. В этом, думаю, нет ничего такого…

— А вот сейчас увидим. Как ты его подготовила?

— Ну, как же? Написала ему все, что он должен был сказать. Разве он плохо выступал?

— Одним словом — снабдила шпаргалкой? Это, конечно, было легче сделать, чем поработать с парнем. А на диспуте он читал, как попугай, чужие слова!

В обсуждении отчета первой снова выступила Зоя Назаровна. Коробейник насторожилась. По собственному опыту знала, как часто первое выступление «задает тон» всему дальнейшему обсуждению.

— У тебя, — обратилась она к Нине, — довольно гордо прозвучало то, что пионерский отряд активно борется за успеваемость. Можно было бы и в самом деле гордиться, если бы он по-настоящему боролся за это.

Нина изумленно подняла брови.

— Я же привела факты!

— Боролись вы, — говорила дальше Зоя Назаровна, — не по-пионерски, а по-бухгалтерски. Вот, скажем, в пятом классе много двоек по арифметике. Как же ты, вожатая, и пионерский отряд помогли учительнице улучшить положение? Здесь было немало возможностей — интересных, настоящих пионерских мероприятий. Можно было, например, провести сбор, посвященный профессиям, в которых не обойтись без математики, организовать вечер интересных задач-головоломок. А вместе этого в отряде ведется обыкновенный бухгалтерский учет оценок, да еще и назначили пионера, который отвечает за успеваемость!

«Правда, правда», — мелькнула у Нины мысль, но здесь же девушка начала искать оправдания.

— И уже совсем плохо, — сказала Зоя Назаровна, — что Коробейник в последнее время не считает нужным совещаться со мной. «Мне некогда!» — заявляет она. Или: «Я сама знаю!» А мне кажется, что Коробейник надо совещаться и с учителями, и со мной. И очень жаль, что она зазналась.