Book: Тайны Гестапо



Тайны Гестапо

Анатолий Вилинович

Тайны Гестапо

Военным разведчикам посвящается.


От авторa


Тайны Гестапо

Представляя книгу на суд читателей, автору неизбежно предстоит ответить на вполне уместные вопросы: насколько описанные события и приключения главного героя – разведчика Андрея Паркеты соответствуют действительности и кто является его прообразом в жизни?

В основу романа положены действительные факты, собранные из архивов, дневников, а также из биографических данных и личных рассказов моего брата Владимира Вилиновича. До войны он, как и литературный персонаж Паркета, служил на Черноморском флоте, был старшиной II статьи. Благодаря хорошему знанию немецкого языка его направили в разведшколу. После выпуска он участвовал в различных разведывательных операциях на территории оккупированной Украины. Капитану В. Вилиновичу удалось принять облик гауптштурмфюрера СД и внедриться в службу безопасности Киевского генерал-губернаторства с целью добывания секретных сведений и передачи их советскому военному командованию. Какими методами и с помощью каких людей это делалось, подробно повествуется в этом художественно-документальном романе.

Владимир был награжден орденами и медалями, особенно ценил медаль «За отвагу».

Погиб в Берлине во время контрразведывательной операции. Мои книги – воскрешение светлой памяти о нем.

Тайна «золотого» чемодана

1

У причала был пришвартован заполненный до отказа людьми и грузами пароход «Чайка». Им переправляли эвакуируемых на Таманский полуостров. На этом пароходе отплывали и родные Ольги Иванцовой.

Она стояла на пристани среди взволнованных, суетящихся провожающих и, с трудом сдерживая слезы, просила родителей беречь себя, писать ей и обещала делать то же самое.

Под торопливые тревожные крики провожающих и отплывающих пароход отчалил от берета. Ольга со всеми пошла по пристани, продолжая махать рукой отцу и матери, и долго смотрела им вслед, до тех пор, пока «Чайка» не скрылась за горизонтом. Постояла еще немного, смахивая платком слезы, и, опустив голову, медленно двинулась по мостовой…

Обстановка в Крыму становилась все более тревожной. Наши войска отступали на Керченский полуостров.

Пришло распоряжение подготовить к эвакуации и фонды Керченского историко-археологического музея имени Пушкина. В присутствии представителей городских властей работники музея отобрали наиболее ценные экспонаты, упаковали их с подробной описью в восемнадцать ящиков и чемодан и опечатали каждый.

Ценности предстояло перевезти в незнакомый город Армавир. Сопровождать груз поручили директору музея Юлию Ивановичу Митину и сотруднице отдела культуры исполкома Ольге Федоровне Иванцовой. Особая ответственность была возложена на них за сохранность чемодана, который работники музея назвали «золотым». В нем находились предметы Марфовского клада, семьдесят серебряных понтийских и боспорских монет митридатовского времени из почти не изученного Тиритакского клада, обнаруженного при раскопках в конце 1935 года. Были в чемодане золотые бляшки с изображением скифов, пьющих вино из рога; бляшки, обнаруженные на горе Митридат во время рытья котлована: сана с изображением юноши, сдерживающего коня, другая – с изображением сфинкса; коллекция пряжек средневековья; всевозможные браслеты, серьги, кольца, перстни, подвески, медальоны с изображением Афродиты и Эрота, маски, золотые бусы, пояса из серебряных пластин, золотые иглы и лепестки. А также пантикапейские монеты червонного золота, золотые боспорские, генуэзские, византийские, турецкие, русские монеты, медали, древняя иконка и многое другое. Семьсот девятнадцать предметов из золота и серебра!

В ящиках находились произведения древних мастеров, живших до нашей эры. Стоимость этих уникальных художественных ценностей нельзя было выразить никакой денежной суммой.

Двадцать седьмое октября. Тихо. Над городом – голубое безоблачное небо. Ольга вышла из музея и направилась к зданию горисполкома. Неожиданно над морем появились вражеские самолеты. Одно их звено стало сбрасывать бомбы на город, другое – на порт. Одна бомба попала в пароход со снарядами.

Порт горел в нескольких местах. Дым и пепел окутали улицы города.

Ольга вместе с другими бросилась было в порт тушить пожар, оказывать помощь пострадавшим, но вдруг резко остановилась и стремглав помчалась на улицу Свердлова, к музею. Подбежав к зданию, с облегчением вздохнула: оно было невредимым.

Затем она отправилась в отдел культуры сдать дела, ключи от шкафов, сейфа и, конечно же, выяснить время отправки, о чем ее просил Юлий Иванович. Он и сам звонил несколько раз в горисполком, спрашивал, на какое время намечена эвакуация ценностей музея, настаивал, требовал. Но его успокаивали и просили повременить еще немного, до выяснения обстановки.

Фашисты бомбили Керчь почти непрерывно. В один их этих тревожных вечеров Иванцова прибежала в свой обезлюдевший дом, чтобы собраться в дорогу. Войдя в квартиру, она зажгла свечу и присела на краешек дивана. Несколько минут просидела так, с полузакрытыми глазами, затем встала и начала перебирать в шкафу веши. Что брать с собой она не знала и решила ехать налегке.

Попыталась уснуть, но не удавалось, хотя и очень измоталась за последние дни. Не давали покоя мысли о предстоящем пути. Не помнила, как забылась во сне, а когда спохватилась, за окнами уже рассвело.


Иванцова спешила к музею. В городе было много разрушений. Особенно пострадали улицы, прилегающие к порту. На мостовой и тротуарах зияли воронки от бомб, встречались неразорвавшиеся снаряды, валялись камни, куски железа, убитые лошади. В разрушенных домах люди собирали уцелевшие вещи и уходили от центра в поисках нового пристанища.

Было холодно. Моросил дождь. Грузовики везли в порт и к переправам Капканы и Еникале заводское оборудование, колхозники гнали стада коров, табуны лошадей, отары овец. Шли люди с детьми и вещами, Керчь эвакуировалось.

Когда Ольга пришла в музей, Митин был уже там. Очевидно, он и не уходил из кабинета, сплошь заставленного ящиками и экспонатами.

В это утро все упакованные музейные ценности были доставлены в порт, на Генуэзский мол. Потянулись томительные часы ожидания погрузки. Юлий Иванович ходил вокруг бесценного груза и все время поглядывал на часы. Вдруг он услышал всхлипывание и увидел за ящиками плачущую Иванцову.

Он ее понимал. И у него на душе было тягостно и скорбно. Скоро ли переправят их на тот берег? И каково будет там, на Кубани? Главное – погрузить музейное имущество на машины и добраться до железнодорожной станции.

Девушка почувствовала, что на нее смотрят, приподнялась. И, как бы оправдываясь, нервно сказала:

– Но я же дозвонилась, Юлий Иванович! И обещали!

Керчь горела. Казалось, и небо пылало. Мимо разрушенных зданий бежали к порту люди. Шли старики, раненные.

Глядя с причала на все это, Ольга и Юлий Иванович, не знающие еще всех ужасов войны, были в подавленном состоянии. Шло время – минуты, часы. Наконец после долгого мучительного ожидания переправы до них донеслось:

– Эй, кто тут из музея?

К ним подбежал мичман:

– Десять минут на погрузку и уходим!

Подоспели матросы и помогли им погрузить ящики на палубу военного тральщика.

Мичман ухватился было за чемодан, но его вежливо остановил Юлий Иванович:

– Позвольте, товарищ моряк, это мы сами…


Катера, баржи, тральщики с войсками и военной техникой пересекали пролив. Рядом поднимались от взрывов фонтаны воды.

Тральщик, на котором были Иванцова и Митин, благополучно причалил к кубанскому берегу.

Огромное людское море двигалось по просторам Тамани. С узелками и котомками, с чемоданами и корзинами выходили люди на кубанский берег и шли к дорогам, забитыми беженцами и воинскими частями. Потоки эвакуируемых расходились по Таманскому полуострову между его заливами и лиманами.

Путь Иванцовой и Мигана лежал к Армавиру. И они немедленно начали добиваться транспорта хотя бы до Крымской, чтобы уж там погрузиться на поезд в сторону Краснодара.

Задача была не из легких. Грузов скопилось много, автомашин не хватало. И музейные экспонаты должны были ждать своей очереди, Не скажешь, не объяснишь каждому, что это ценнейшие вещи, что это бесценный чемодан. Нет, это все надо было сохранять в тайне и в то же время не спускать с них глаз. Перед самым отъездом они, как ответственные люди, сопровождающие государственные ценности, даже оружие получили.

Иванцова и Митин ждали погрузки уже много часов кряду, и как раз в ту минуту, когда Юлий Иванович решил снова идти и требовать отправки, к штабелю их ящиков подъехала видавшая виды трехтонка. Грузиться им помогли прибывшие люди. Ольга и Митин уселись в кузове, поставив между собой чемодан.

К станции Крымская они добрались во второй половине дня. Здесь тоже царили толчея и беспорядок. Люди еще не свыклись ни с войной, ни с ее лишениями и неурядицами.

После долгих мытарств Юлию Ивановичу и Ольге удалось «подтянуть» ящики к железнодорожным путям, наняв для этого за свои личные деньги носильщиков, Они еще не знали, когда им удастся погрузиться в поезд, но все же они были ближе к цели. Не отходя от груза, ожидали обещанного им железнодорожным начальством вагона. И, к их великой радости, вагон в конце концов был подан. Товарный, расхлябанный, с людьми и грузами. Но главное – в нем отводилось место и для их ящиков.

Погрузились ночью. А утром, выйдя из вагона, Юлий Иванович вдруг узнал, что едут они не в Краснодар, а в сторону Тимашевской, Староминской и дальше, к Ростову. Новость потрясла их, хотя и не была странной в такое суматошное время, когда все перемешалось в дорожной неразберихе.

Эшелон стоял на станции Протока у районной станицы Славянская. Ехать дальше в этом направлении Митин и Ольга посчитали нецелесообразным и спешно, с помощью своих попутчиков, стали выгружаться. Приняв такое решение, они оказались на небольшой и тихой станции, с потускневшим кирпичным зданием, у двери которого висел позеленевший от времени медный колокол.

Было прохладно и пасмурно. Все эти дни дождь не прекращался, и все здесь выглядело серым и неприглядным.

Начальник станции, пожилой кубанец, приняв близко к сердцу огорчения керчан, сказал, что возвращаться им в Крымскую нет никакого резона, тем более что там большой затор в движении, и раз уж так произошло, посоветовал добираться до Краснодара на машинах или по реке Протоке на пароходе. Конечно, если они хотят, он может отправить их следующим поездом до Тимашевской, но когда он будет, сказать трудно.

Но станичные власти сообщили Юлию Ивановичу и Ольге, что на машинах отправить их до Краснодара нет никакой возможности, так как дожди превратили грейдер в густую и вязкую топь. Лучше им отправиться до краевого центра по реке.

Керчан вместе с грузом разместили в гостинице, и снова потянулись томительные часы и дни ожидания парохода. И вот наконец он пришел, долгожданный. Это был старенький пассажирский пароходик «Азов», уже забитый пассажирами и грузами.

Что тут поднялось! Настоящий штурм Азова!

Вначале Митин и Иванцова растерялись, но тут они увидели зампреда станичного исполкома, который их устраивал в гостиницу. Рядом с ним стояли два милиционера.

– Граждане! – пробившись к трапу, объявил старший милиционер. – Пока не погрузим военный груз, посадки не будет. Так что прошу посторониться.

И он стал попросту теснить наседавших пассажиров в сторону. Ему помогали сторож пристани и второй милиционер.

Порядок удалось восстановить и началась погрузка ящиков на пароход. Ольга и Митин, изрядно поволновавшиеся, облегченно вздохнули.

«Азов» плыл медленно, против течения, и когда вошел в полноводную Кубань у станицы Тиховской, уже совсем стемнело. Не видно ни берегов, ни огней на них. Как пароход плыл в темноте, как обходил мели, как причаливал к станичным пристаням в этой кромешной тьме? Одному Богу известно и умелым речникам…

Вечером следующего дня «Азов» благополучно прибыл в Краснодар. Митину удалось организовать портовую машину, на которую матросы погрузили музейное имущество. Керчане с неразлучным чемоданом сели в кузов, и полуторка загромыхала к железнодорожной станции.

Краснодар жил военной жизнью. Соблюдалась светомаскировка. Но на улицах было немало народу, особенно у кинотеатра.

Грузовичок задержался на перекрестке, и до слуха Ольги донеслись звуки вальса из уличного репродуктора. Она чуть не заплакала. Именно под эту мелодию танцевала она когда-то на выпускном вечере в школе. Танцевала с Николаем. «Где он сейчас?» – горестно подумала девушка. Николай собирался поступать в кораблестроительный институт, а Ольга – в университет на отделение романо-германской филологии. Расстались на годы. Окончив, вернулась в Керчь, где жили родители. Ее направили в отдел культуры исполкома выполнять обязанности не только сотрудницы этого отдела, но и переводчицы. Ольга хорошо владела немецким языком.

После долгих переговоров со станционным начальством удалось погрузить имущество музея в один из вагонов длинного состава. Поезд шел быстро до какой– то небольшой станции. Остановился возле воинских эшелонов и, похоже, надолго.

Никто не знал, когда он двинется дальше. И лишь глубокой ночью, когда уставшие пассажиры уснули, поезд медленно и осторожно отправился в путь.

Утром – Юлий Иванович и попутчики еще спали – Ольга привела себя в порядок, выглянула из вагона. Эшелон с грохотом въехал на мост, и гулкий стук его колес разбудил Митина. Он приподнялся, осматриваясь, ощупал чемодан. Увидел Ольгу, сидящую у двери, – проговорил:

– Слава Богу, едем, приближаемся к месту назначения…

– Назначения… – вздохнула девушка. – Какой он, Армавир?..

Широко раскрытыми глазами она смотрела на проносящиеся мимо поля Кубани, озаренные утренним солнцем.

– Знаете, что я решила? – посмотрела на Митина заговорщически Ольга. – Вот сдадим ценности и буду проситься на фронт! На фронт!

– Ну-у… – неопределенно развел руками Юлий Иванович.

– А что, стрелять умею, научусь радиоделу, немецкий знаю хорошо…

К станции Кавказская эшелон подкатил к концу дня.

Митин соскочил на насыпь, но оказалось, что поезд до самой станции не дошел, – впереди недавно разбомбили эшелон и путь был закрыт.

– И здесь бомбят? – удивился Юлий Иванович.

– А как же, дорогой товарищ, – степенно ответил ему железнодорожник, стоя у переносной ручной дрезины. – Станция узловая, вон сколько эшелонов впереди, – указал он рукой в сторону головы состава.

Митин и Ольга некоторое время стояли и смотрели, как люди выпрыгивали из вагонов и направлялись пешком к станции.

– Оля, я к начальнику станции. – И, кивнув на чемодан, спросил: – Ваш наган в порядке? – Он взглянул на сумочку.

– Как всегда, Юлий Иванович, – улыбнулась та и положила сумочку себе на колени.

На вокзале было настоящее столпотворение. Перрон, здание станции из красного кирпича и сквер, прилегающий к вокзалу, были переполнены беженцами.

К дежурному или коменданту вокзала попасть было почти невозможно. Но Митину все же удалось пробиться к начальству и предъявить дорожное предписание, Ему ответили, что подобные предписания есть у многих и что отправить их в Армавир сейчас невозможно из-за разрушенных путей, которые срочно ремонтируются. А когда линия откроется, то их эшелон пойдет не в сторону Кавказа через Армавир, а в сторону Тихорецкой и Ростова. Нашим войскам удалось освободить Ростов и туда срочно направляются военные подкрепления.

День был на исходе, надвигалась осенняя темнота, и, пока эшелон стоял, надо было спешить с выгрузкой и доставкой к станции груза. Митин проявил в этом деле самые невероятные организаторские способности.

Ольга с волнением поджидала давно ушедшего на станцию Юлия Ивановича. Не давали покоя тревожные мысли. А вдруг поезд тронется? А вдруг с Митиным что-то случилось? А если начнут бомбить? Но тут же она успокаивала себя: вот-вот появится директор музея и сообщит об их скорой отправке в Армавир.

Вскоре он появился. И не один, а в сопровождении двух фаэтонов и двух телег.

Все ящики были аккуратно уложены на телеги, и конные упряжки отъехали от железнодорожной насыпи. По указанию начальника станции музейные ценности сложили у багажного отделения, которое работало круглосуточно и охранялось.

Прошла беспокойная, холодная и тревожная ночь. Ольга и Митин по очереди ходили греться в душный вокзал. Едва рассвело, Митин отправился на поиски грузовой автомашины. Ведь до Армавира оставалось совсем немного. А ждать поезда в сторону Армавира было бесполезно. Прошел слух, что железнодорожный мост через Кубань поврежден и когда откроется движение – неизвестно.



Наконец Юлий Иванович отыскал нужную им машину, и, не теряя времени, отправились в путь.

До Гулькевичей доехали быстро. Но здесь мостовая кончалась и дальнейший путь пролегал по раскисшему от дождя грейдеру. То и дело керчанам и еще двум попутчикам приходилось подталкивать автомобиль. И люди, и машина совершенно выбились из сил после двух часов езды по липкому чернозему. Полуторка уже не в состоянии была пробираться по грязи, и шофер прямо по полю свернул к железнодорожному полотну. Поехали целиной. Затем некоторое время двигались вдоль насыпи.

В Армавир въехали уже вечером.

2

Осенняя ночь. Чиркнула спичка о потертый коробок и загорелась крохотным желтым огоньком.

Андрей Паркета проводил взглядом светлячок в ладонях капитана 3-го ранга Нефедова. Огонек осветил его застывшее лицо. Спичка погасла.

– Скоро подойдут, – сказал капитан, напряженно прислушиваясь. – На море штиль. – Он умолк, затем резко скомандовал: – Пошли к пирсу.

Круто повернулся и широко зашагал к смутно видневшемуся силуэту катера.

Андрей последовал за ним. Рядом шел среднего роста, широкоплечий лейтенант Воронин. Паркета подумал: сколько лет службы на флоте понадобилось Воронину, чтобы без окончания высшего военно-морского училища получить звание лейтенанта? Лет десять, пожалуй…

Лейтенант Воронин, командир разведывательной группы, самым важным видом службы на флоте считал разведку. Он пользовался уважением всех моряков – от Севастополя до Одессы, кто был с ним хоть мало-мальски знаком.

Они прошли по утрамбованному прибоем песку, потом под ногами зашуршала галька. Паркета глубоко вздохнул и неожиданно повернулся к Воронину.

– Товарищ лейтенант, разрешите спросить? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Вчера моя команда на баркасе получила приказ направиться в распоряжение командира крейсера «Красный Крым» для выполнения ответственного задания. А я здесь. Что я скажу товарищам? Эта секретность! – огорченно покачал головой Паркета. – Ночью даже попрощаться не дали с ребятами. Вызывают в штаб, задают кучу вопросов. Затем заставляют спать и тут же будят. Какой-то штатский усатый лихач везет меня через затемненный город, мурлычит немецкие мелодии и задает глупые вопросы.

– А мне казалось, что это не помешает для первого знакомства.

– Для первого знакомства… – Паркета запнулся, вспомнив все, что наговорил лейтенанту с усами, который вел штабную машину.

– Извините, товарищ лейтенант, я и подумать не мог, что…

– Конечно, не мог, – перебил его Воронин. – И не должен был подумать. Мне хотелось выяснить, годишься ли ты для моего дела. Теперь я уверен, что ты именно тот, кто мне нужен, – сухо закончил он.

– И все же, зачем я здесь?..

– Старшина второй статьи крейсера «Червона Украина», терпение! Это прочно должен усвоить каждый, кто служит в моей группе. Умение ждать, терпеливо ждать – вот что ценится в разведке.

– А как же подготовка на крейсере к ответственному заданию?.. – решился еще раз спросить Андрей.

– А вот именно сейчас здесь и идет эта самая подготовка к этому ответственному заданию, старшина Паркета, – вмешался в разговор капитан Нефедов.

Все трое невольно зажмурились – острый луч прожектора полоснул по ним. И опять – темнота, а когда глаза свыклись с нею, увидели очертания причаливающего к берегу баркаса. Мотор молчал, баркас подошел на веслах. Началась выгрузка раненых, убитых. Все делалось в полной тишине. Только на берегу слышались приглушенные слова команд.

Штабная комната отделения флотской разведки ярко освещена. Несколько карт и графиков на стенах, несколько стульев, табуреток да большой стол – вот и вся обстановка.

Капитан Нефедов, лейтенант Воронин и Паркета уже сидели за столом, когда распахнулась дверь и вошел мичман с только что причалившего баркаса. Это был черноволосый плотный моряк с полевой сумкой в руке. Жмурясь от непривычного света, он уловил жест капитана, приглашающего сесть. Молча присел, из протянутой ему пачки «Казбека» вынул папиросу, закурил.

Воронин негромко пояснил Андрею:

– Командир баркаса Дубишин, ходил за «языком».

«Язык»… Вот почему я здесь, – подумал Паркета. – Им нужен переводчик, чтобы допросить «языка»…

О тяжелом положении на фронте Андрею было известно из сводок. Одесса в осаде. Мощная немецкая артиллерия обстреливает одесский порт и вход в него. Враг на подступах к Севастополю. Авиация врага господствует как над морем, так и над сушей.

Мичман заговорил медленно, с трудом сдерживая гнев:

– Трое убитых, четверо раненых, – он внезапно умолк, мрачно глядя перед собой сквозь табачный дым.

– Скверно, мичман?

– Именно так. Не было ни малейшего шанса на успех. Еще на подходе наш баркас стал как решето. А когда оторвались от берега, вышел из строя мотор. Пришлось идти на веслах. На том участке немцы сконцентрировали чуть ли не половину своей огневой мощи.

– Понятно, – сочувственно кивнул капитан, – чтобы отрезать помощь Одессе с моря. Прошу всех к карте.

Все склонились над крупномасштабной адмиралтейской картой восточного района Черного моря. Дубишин внимательно изучал испещренные красными квадратиками места по линии Григорьевка – Кубанка. Затем извлек из полевой сумки свою карту и развернул ее.

– Я уже разобрался, товарищ капитан.

– Нанесите все, что засекли…

Когда мичман наконец оторвался от карт, Нефедов со вздохом сказал:

– Не густо. Спасибо, мичман. Благодарю вас и вашу группу… – Он встал. – Уверен, что вы сделали все от вас зависящее. Жаль, что не удалось взять «языка»… Можете быть свободны, мичман.

И когда тот, устало козырнув, вышел, некоторое время смотрел на карту, затем перевел взгляд на Воронина.

– Итак, лейтенант? Не надо говорить, что группа Дубишина наиболее опытная у нас. Это он взял уже двух «языков», добыл нужные сведения о силах немцев и румын в Восточном и Южном секторах. Только мичман Дубишин мог осуществить сегодняшнюю операцию. Но и ему не удалось полностью справиться с заданием, тем более – потери… Здесь надо действовать иначе.

– Я и раньше знал, что иначе, – Воронин хмуро уставился на карту. – Но не наверняка. Жаль, что троим пришлось заплатить жизнью, чтобы доказать мою правоту… Остается единственный вариант… Только один.

– Только один, – повторил негромко Нефедов и взял телефонную трубку.


В ушах еще раздавался шум мощных моторов, а шлюпка уже опустилась и закачалась у борта катера. Времени на разговоры не теряли. Через несколько минут все пятеро со снаряжением были в шлюпке. Воронин сидел на носу, Андрей Паркета на задней банке, Павел Денисенко оттолкнул шлюпку от борта и сел на румпель.

На веслах двое: старшина второй статьи Волошин и матрос Турин. Оба широкоплечие, руки сильные. Гребли без всплесков – уключины смазаны, шлюпка двигалась бесшумно во тьме ночи.

Все, кроме гребцов, наблюдали за берегом. По вспышкам разрывов, по ракетам, по пулеметным трассам можно было предположить, что линия фронта осталась слева.

Плыли молча. Но вот Воронин вполголоса скомандовал:

– Суши весла…

Шлюпка бесшумно шла вперед с поднятыми над водой веслами. Воронин, Паркета и Денисенко привстали со своих мест.

Лейтенант снова негромко скомандовал:

– Левая табань, правая на воду… – И когда шлюпка развернулась носом к морю, добавил: – Табань обе…

Шлюпка медленно пошла к берегу кормой, готовая в случае опасности быстро отойти от него. Денисенко бесшумно снял с петель руль и положил его в лодку, потом взял в обе руки по гранате и повернулся лицом к берегу.

Наконец шлюпка кормой приткнулась к гальке. Было тихо, только плескалась вода у камней от легкого наката.

Паркета собрался выпрыгнуть на берег, но Воронин удержал его, несколько секунд они стояли неподвижно, вслушиваясь в темноту, потом лейтенант обернулся и шепнул:

– Сходим…

Высадка заняла не более двух минут. Выскочив на берег, Андрей и Павел тотчас исчезли в темноте, разойдясь на берегу, чтобы выяснить обстановку. Воронин потянул к себе старшину за рукав куртки.

– Отчаливайте. Кажется, тихо… К рассвету будем на этом же месте…

– Удачи, товарищ лейтенант, – тихо молвил Волошин.

Облегченная шлюпка быстро отошла от берега и сразу же исчезла в темноте.

Подошли Андрей и Павел и доложили, что все спокойно по обе стороны от места их высадки.

– Тогда вперед, – скомандовал Воронин.

От моря стали подниматься по пологому оврагу, который, возвышаясь, оканчивался крутым обрывом над морем. Идти старались легко, чтобы под ногами не осыпались вниз комья земли. Но вот руки Воронина – он шел впереди – ухватились за куст на краю обрыва. Он поджал ноги и рывком выбросил тело на ровное место. Прижался ухом к земле и застыл, прислушиваясь. Рядом с ним через мгновение уже лежали Паркета и Денисенко. Не обнаружив ничего опасного, двинулись вперед.

Преодолев значительное расстояние, разведчики приблизились к месту расположения артиллерийских расчетов врага. Спрыгнув в траншею, осторожно пошли по ней.

Неожиданно Воронин отпрянул от поворота, пригнул голову и прижался к стенке траншеи. Два его спутника сделали то же самое. Луч света, сильный и ослепительный для привыкших к темноте глаз, заметался, зашарил вдоль траншеи. Немец с фонариком в вытянутой руке шел в их сторону.

Луч приближался медленно, но неумолимо. Крутой поворот траншеи не мог укрыть смельчаков.

– Заговори, – прошептал Воронин, наклонившись к Андрею.

Луч был уже в двух метрах от поворота. Паркета высунул голову.

– Стой! Или стреляю! – произнес он по-немецки. – Кто идет?

Солдат остановился и прижался к стенке траншеи. Луч фонарика осветил Андрея. На секунду часовой опешил: перед ним со «шмайсером» на изготовку стоял грозный фельдфебель вермахта. Но солдат тут же опомнился:

– Пароль? – спросил он и его рука потянулась к затвору.

– Потуши свет, идиот! – гаркнул Паркета и, приблизившись к немцу, двинул его автоматом в пах гак, что тот лишь ойкнул и осел на дно траншеи. Андрей тут же заткнул ему рот кляпом.

Неожиданно разведчики услышали шага, кто-то медленно шел по траншее. Лейтенант шепотом приказал:

– Денисенко, «языка» к морю и ждать. Паркета со мной. Я поверху.

Денисенко, подталкивая впереди себя связанного солдата, скрылся в темноте.

– Шранке? – послышался голос. – Часовой? – раздраженно крикнул кто-то и выругался.

– Да, да, я здесь… – пошел смело на голос Паркета и осветил фонариком приближающегося к нему немца.

Это был унтер-офицер, очевидно, проверяющий посты. Он вдруг остановился, почуяв что-то неладное, попятился. И тут же Воронин, словно барс, набросился на него сверху. Андрей поспешил на помощь.

– Уходим, – скомандовал Воронин.

Было далеко за полночь, надо было спешить. Через час три разведчика и двое пленных – солдат и унтер-офицер – спускались по оврагу к морю.

Осенний рассвет уже готов был разлиться над заштормившим морем, когда подошла шлюпка с ожидавшими разведчиков гребцами и благополучно доставила всех на борт катера.

Это была первая разведывательная операция старшины второй статьи крейсера «Червона Украина» Андрея Паркеты.

По уточненным данным от «языков» группы Воронина корабли Черноморского флота высадили десант в тыл врага в районе Григорьевки.

Десантная операция прошла успешно. Благодаря ей улучшилось общее положение под Одессой, а стрелявшие по порту орудия были захвачены десантниками.

В ноябрьском тревожном небе над Севастополем плыли сизые клубы порохового дыма, гремели орудийные раскаты, отрывисто рвали воздух пулеметные очереди. В порту гудели корабли, высаживая для обороны крепости войска и принимая на борт раненых.

12 ноября гитлеровцы подвергли сильной бомбардировке севастопольский рейд. Вокруг стоянки крейсеров рвались пятисоткилограммовые бомбы. Главный удар фашисты направили против крейсера «Червона Украина» и потопили его. Этот корабль вошел в состав Черноморского флота как первый советский крейсер еще в 1927 году. Расставаться с ним морякам было особенно тяжело.

Сняв с затонувшего корабля орудия, моряки сформировали четыре батареи. Одни на берегу приступили к обороне Севастополя, а другие пошли в морскую пехоту драться за свой родной город.

Несколько дней подряд фашисты бомбили и обстреливали Севастополь. Затем немецкая мотопехота, румынская пехота и кавалерия устремились на штурм города. Началась знаменитая битва за Севастополь.

На поле боя стоял вой и дикий визг от мин и снарядов. Все вокруг кипело и дымилось. Грохот, пыль, смрад заполнили воздух. Из стволов танковых пушек выплескивались короткие огненные вспышки. Казалось, ничто живое не устоит в этом бушующем вихре огня и железа. В короткие паузы между артналетами и яростными бомбежками немецкая и румынская пехота бросались на оборонительные позиции моряков Черноморского флота. Морские пехотинцы поднимались с обугленной земли, штыковыми ударами, гранатами отбрасывали врага и истребляли его.

Но немецкому командованию казалось, что еще един натиск, и раскрошится оборона русских. Пошли танки, за ними пехота. Огневой вал артиллерийского и минометного огня катился впереди немцев, расчищая им дорогу. Низко, волна за волной, пролетали «юнкерсы», «дорнье», «мессершмитты», обрушивая стальной дождь на пехоту и отряд моряков.

Андрей Паркета и его друзья-разведчики наблюдали из окопа за ходом вражеского наступления. Немцы были совсем близко. Они теснили наших пехотинцев слева и справа, и те медленно отходили.

Неожиданно возник и покатился вдоль переднего края обороны какой-то неясный звук. В грохоте боя нельзя было понять, что это такое. Но уже через минуту звук окреп и мощное «Ур-р-ра-а-а!» покатилось по пригоркам, долинам, буграм. Люди в серых шинелях и черных бушлатах атаковали врага. Часто рвались мины, замерли на месте и запылали два танка, от них потянулись к небу черный дым и зарево огня.

Внезапно грохот артиллерии и минометов умолк. Противники схлестнулись в рукопашной схватке. Андрей и его товарищи гранатами забрасывали огневые точки врага.

В этот день отброшенные немцы атак больше не предпринимали. Враг зализывал раны, убирал с полей сражений трупы своих солдат и офицеров, подтягивал свежие полки.

Моряки после боя тоже приводили себя в порядок, отдыхали, хоронили убитых, оказывали помощь раненым.

Андрея Паркету вызвал лейтенант Воронин. Вместе они поехали в разведуправление флота к капитану 3-го ранга Нефедову.

Тот посмотрел внимательно на моряка и сказал:

– Героических защитников севастопольской твердыни много, а вот разведчиков, знающих немецкий язык, раз-два и обчелся. А точнее, и вовсе нет. – Капитан помолчал, а затем спросил: – Согласен идти учиться в спецшколу?

Андрей вытянулся по стойке «смирно» и твердо ответил, глядя прямо в глаза капитану:

– Согласен, товарищ капитан третьего ранга.

– Ну вот и хорошо, мичман Черноморского флота Андрей Паркета…

– Никак нет, товарищ капитан третьего ранга, я старшина второй статьи…

– За успешное выполнение важного задания командование флотом присваивает вам звание мичмана…

– Служу… – начал было Андрей по уставу, но его перебил Нефедов.

– Тем более, что служите уже шестой год на флоте, мичман, – пожал ему руку капитан.

3

Длинная цепь вагонов и платформ с военной техникой, судорожно дергаясь, остановилась. Один за другим лязгнули буфера, над разрушенным полустанком разнесся пронзительный гудок паровоза.

В офицерском вагоне эшелона у окна сидел капитан фон Гросс и просматривал газету «Фолкишер беобахтер».

– Что там, доктор? – спросил он, не отрываясь от чтения.

– Кажется, ремонт пути, – ответил ему попутчик в чине лейтенанта. Он высунулся из окна и всматривался, что происходит впереди.

Вошел офицер в галифе, нательной рубашке и с полотенцем в руке. Он высказал предположение:

– То ли бомбили, то ли это…

– Партизаны, вы хотите сказать, Карл? – взглянул на него фон Гросс.

– Именно это я и хотел сказать, герр капитан, – вошедший надел китель с погонами обер-лейтенанта, застегнул пуговицы и присел к столику.

Дверь купе отворилась и на пороге возник молодой ефрейтор. На его пилотке красовался значок эдельвейса. Он разлил в чашки кофе, открыл бутылку коньяка и уже в дверях его остановил голос фон Гросса:

– Подайте нашему доктору сливки, Вальтер.

– Да, вы правы, герр капитан, по утрам я воздерживаюсь от спиртного, – кивнул лейтенант, соглашаясь с командиром.

Обер-лейтенант усмехнулся и налил себе полную стопку коньяка.

Вернулся Вальтер, поставил банку со сливками перед военврачом и вышел.

Поезд тронулся, опять загремели буфера, и тишину вновь разорвал крик паровоза.

– Ну вот, наши навели порядок, – удовлетворенно отметил лейтенант.



– Итак, Карл, вы говорили о партизанах… – оторвался от газеты фон Гросс. Налив в кофе немного коньяка, сделал глоток. – Не думаю, что это партизаны… Если они и есть, то с ними быстро будет покончено, господа, – продолжил он. – Наши войска уже под Москвой, Ленинградом, заняли Украину, Белоруссию, Прибалтику… Крым тоже наш, господа…

– За исключением Севастополя и Керчи, герр капитан, – усмехнулся Карл.

– О, это дело еще нескольких дней, обер-лейтенант. Слушайте… – взял в руки газету фон Гросс: – «… Севастополь перед нами. Но дело в том, что все подходы сильно минированы русскими. Через несколько дней это последнее препятствие будет устранено и Севастополь падет»…

– Но пока идут очень тяжелые бои и на Ак-Монайских позициях, по направлению к Керчи… – вставил военврач. – На предыдущей стоянке я оказывал помощь раненым оттуда. Наши войска, говорили мне, с огромными усилиями пробиваются через боевые порядки русских к Керчи, герр капитан.

– Эта оборона также будет вот-вот сломлена, господа, – уверенно ответил капитан. Он снова налил в кофе коньяка, посмаковал и удовлетворенно заключил: – Генерал фон Манштейн сказал, что уже на днях освободит Керченский полуостров, чтобы затем всеми силами обрушиться на Севастополь.

– Да, но жертвы… очень много раненых оттуда… – вздохнул врач.

– У нас приличный опыт войны в горах Югославии, Албании, Греции, господа, – самодовольно отметил фон Гросс.

– Правда, что вы до войны путешествовали по Кавказу? – спросил лейтенант.

– Путешествовал, бывал там как турист, – ответил капитан.

– Крым нам тоже знаком, доктор, – подлил в свою чашку спиртное обер-лейтенант и уставился в окно, за которым колыхалось кукурузное поле.

Поезд шел, останавливался, лязгая сцепками, и снова полз на восток.

Фон Гросс склонился над развернутой картой Крыма. Он внимательно изучал пометки на ней, районы южного берега полуострова: Алушта, Гурзуф, Ялта, Алупка, Симеиз. Подняв голову, усмехнулся скептически и черкнул две стрелки, упирающиеся в Севастополь и Керчь.

– Да, я прав, господа. Эти два города – мизер по сравнению с той обширной территорией Крыма, которую уже заняли наши войска.

– Допустим, – скучающе кивнул обер-лейтенант, глядя на серую полевую дорогу вдоль железнодорожного пути.

– А теперь представьте, что мы уже на Южном берегу Крыма. Скажите, что вы видите там? – спросил капитан, раскрывая справочник.

– Море, горы, санатории, я полагаю, герр капитан, – ответил военврач. Он лежал на полке и сверху смотрел на карту.

– Сопротивление местного населения я вижу там, – скривился в усмешке Карл.

– Не исключено, господа, не исключено. Но вы забыли о музеях, картинных галереях! А дворцы? Ливадийский царский, Воронцовский графский, Юсуповский, Кич-Кинэ, многие другие… А ханский дворец в Бахчисарае… – немного помолчав, фон Гросс мечтательно сказал: – Картины Айвазовского в Феодосии… – и перевернул страницу справочника.

– Неужели вы думаете, герр капитан, что русские не эвакуируют эти ценности? – хмуро поинтересовался обер-лейтенант.

– Будем надеяться, что не все, господа, не все, – покачал головой капитан и замолчал. Только стук колес да дребезжание и скрип вагона нарушали тишину в купе. Наконец фон Гросс, не отрывая глаз от страниц книги, мечтательно заговорил:

– В Керчи имеется историко-археологический музей мирового значения, господа. Его сокровища, пишет доктор Кляйн, не имеют цены в денежном выражении…

Обер-лейтенант оторвался от окна, взглянул на капитана и хмыкнул. Затем вяло произнес:

– Допустим. А нам, альпийским стрелкам, что до этого?

– Твое настроение в последнее время мне что-то совсем не нравится, Карл. Веселее, увереннее смотри вперед, дружище, – короткая кривая улыбка промелькнула на лице капитана и сразу исчезла.

– Помните, в Греции? Мы захватили почти все острова. Итальянцы тоже. И чтобы их сохранить, нам приходится держать там парашютистов, морских десантников, альпийские отряды, в числе которых был и наш, целые эскадрильи самолетов… – обер-лейтенант достал сигарету, прикурил, швырнул спичку в окно, за которым виднелась свинцовая гладь Сиваша и, вздохнув, закончил: – А здесь просторы…

– Что ты хочешь этим сказать, Карл? – уставился на него фон Гросс.

– Нам понадобится очень много войск, чтобы держать занятые территории в своей власти, – ответил тот.

– У нас за плечами многомесячная безукоризненная работа в горах, Карл. Разве это не убедительное доказательство способности навести свой порядок и здесь?

В свете осеннего дня, струившемся сквозь окно купе, улыбка Карла была почти неуловима. Он ответил:

– Да, все это убеждает, конечно…

Состав сбавил скорость, медленно покатил мимо низких домов.

В дверь купе постучали, и фон Гросс крикнул, чтобы входили.

На пороге вытянулся унтер-офицер.

– Разрешите доложить, герр капитан, наш поезд приближается к Симферополю. Какие будут приказания?

– Подготовиться к выгрузке, Вайсер, и ждать, пока я не получу указания командования на месте.

В Симферополе капитан фон Гросс получил приказ срочно явиться к бригадефюреру СС Штумпфу. Его резиденция находилась при штабе командующего оккупационными войсками в Крыму Енеке и генерального комиссара Крыма Фрауэнфельда на Гоголевской улице.

В приемной эсэсовского генерала находилось несколько офицеров в ожидании аудиенции. Капитан фон Гросс поздоровался и представился сидящему за столом адъютанту.

– Бригадефюрер примет вас, как только освободится, – сказал тот и указал на свободный стул.

Вскоре из кабинета бригадефюрера вышел полковник, а адъютант тут же пригласил фон Гросса:

– Прошу вас, герр капитан…

Фон Гросс вошел в кабинет генерала, и в этот миг раздалось громкое:

– Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем спуститься в подвальные помещения!..

Приемная опустела, все присутствующие спешно устремились вниз, где цокольная часть здания была приспособлена под бомбоубежище.

– Останемся в кабинете, капитан, – сказал Штумпф. – Этот налет не причинит нам беспокойства, я думаю… – он посмотрел тяжелым, мрачным взглядом на подчиненного. Затем взял указку и подошел к крупномасштабной карте Крыма, висевшей на стене. – Подойдите сюда и слушайте меня внимательно, капитан фон Гросс.

Штумпф обвел указкой южное побережье и горы, подступающие к нему, и сказал:

– Заняв эту территорию, мы столкнулись с непредвиденными трудностями… Остатки войск русских и партизаны…

Капитан усмехнулся про себя, вспомнив слова обер-лейтенанта.

– У нас достаточно сил, капитан, но горы есть горы… – продолжал генерал. – Севастополь в кольце, и никто, слышите, никто не должен ему помочь!.. – повысил он голос. – Ни партизаны, ни остатки войск в горах! Вы поступаете в мое распоряжение, чтобы пресечь малейшие попытки русских оказать помощь Севастополю. Задача ясна, капитан фон Гросс? – вперил бригадефюрер свой тяжелый взгляд в командира специального альпийского отряда. – Я хочу вам сообщить еще кое-что, капитан. Партизаны… это серьезная помеха нам, очень серьезная… Трое суток почти никто не спал в одном из наших отрядов, преследуя их… Это был десант с катера, капитан, в Голубом заливе… – очертил он место на карте. – Этот десант был послан для связи с партизанскими группами… И знаете откуда? – взглянул генерал на фон Гросса. И, не дождавшись ответа, сказал: – Из Севастополя!..

– И каковы результаты, герр бригадефюрер? – спросил фон Гросс.

– К сожалению, им удалось оторваться от нас, капитан, – отвел глаза в сторону тот. И, повысив голос, выпалил: – Надеюсь, что от вас не будут уходить ни десанты, ни партизаны!..

– Так точно, герр бригадефюрер, мой отряд имеет большой опыт войны в горах.

– На это я и надеюсь, капитан фон Гросс. Севастополь должен быть взят!.. Вы все уяснили, капитан?

– Так точно, бригадефюрер!

Штумпф некоторое время изучающе смотрел на Гросса, затем негромко предупредил:

– И никакие прежние заслуги вам не помогут, если русские наладят связь через горы с Севастополем. – Хайль!

– Хайль! – выбросил вперед правую руку фон Гросс.

Когда он вышел на улицу, из репродуктора, укрепленного на балконе, передавали сводку из ставки фюрера. Он остановился, вслушиваясь в слова диктора, но ему мешала колонна войск. Громыхали орудия, самоходки, танкетки и машины с солдатами. И все же он услышал то, от чего на его лице появилась самодовольная улыбка: «… войсками армии генерала фон Манштейна взята Керчь…»


Немцы были уже в Керчи. За горой Митридат советские войска вели ожесточенный бой с пехотой противника. Тральщики, катера и баржи отходили от пристани Еникале и Генуэзского мола с последними частями Керченского оборонительного района.

Не успели переправиться на восточный берег пролива подразделения, прикрывающие эвакуацию армии. Они сражались до последнего часа, а затем ушли в Старокарантинские и Аджимушкайские каменоломни.

Наступила ночь. Жители, оставшиеся в городе, не спали. Люди то и дело выходили из своих домов и с тревогой прислушивались. Грохотали взрывы, полыхали пожары.

16 ноября утром гитлеровцы вступили в Керчь. Они появились из-за горы, у часовни. Пешие и конные, они цепочками спускались вниз. Их становилось все больше и больше. Осторожно продвигались, разглядывая пустые улицы.

В одиночку и звеньями пролетали к морю фашистские самолеты. Где-то громыхали еще взрывы, догорали пожарища. А у историко-археологического музея на улице Свердлова было абсолютно тихо.

Но вот со стороны Феодосийского шоссе появился легковой вездеход в сопровождении мотоциклистов-автоматчиков. Машина подкатила к музею, и из нее вышли полковник и три офицера.

Автоматчики оцепили все здание и двор, двое из них встали по обе стороны парадной двери.

Не успели немецкие офицеры пройти в вестибюль, их догнал обер-лейтенант и, щелкнув каблуками перед полковником, негромко что-то доложил ему и замер, ожидая приказания. Полковник сердито посмотрел на него, затем спросил:

– Он здесь?

Получив утвердительный ответ, отрывисто приказал:

– Привести немедленно!

Обер-лейтенант бросился к выходу. Через мгновение два солдата подвели шатающегося человека. Глаза его были как у пьяного, лицо небритое, красноармейская одежда в грязи и копоти. Он попытался вытянуться по стойке «смирно», с трудом вскинул руку и покачнулся.

– Почему вы здесь, лейтенант Бенцер?! – тоном, не обещающим ничего хорошего, спросил полковник.

– Контузило, не смог эвакуироваться, герр полковник… Ночью был на Генуэзском молу… – прерывающимся голосом заговорил Бенцер. – Наша авиация начала бомбить… Я не смог попасть на последний катер… Был оглушен взрывной волной…

Полковник свирепо сжал кулаки:

– Это уникальные художественные ценности! Стоимость их не определить никакими миллионами марок, Бенцер! Вы хоть понимаете, какие сокровища может не получить рейх из-за вас?! Куда их увезли, я вас спрашиваю, лейтенант Бенцер? Если след их будет утерян, предстанете перед судом!

Затем, повернувшись к майору, стоящему рядом, гневно добавил:

– И вы, Шмидт, лично будете держать ответственность перед рейхслейтером!

– Разрешите, герр полковник, заняться выяснением, куда увезены музейные ценности? – попытался как– то смягчить гаев полковника майор.

– Только не теряйте времени, Шмидт! – бросил тот, даже не посмотрев в сторону подчиненного.

Майор Карл Шмидт, специалист по культурным ценностям, был назначен эйпкзамфюрером (руководителем) Крамского отделения оперативного штаба рейхслейтера Альфреда Розенберга. Это отделение, или гауптарбайтсгрупа (главная рабочая группа), расположилась в Симферополе. Подобные отделения находились в подчинении главного оперативного штаба в Берлине, который возглавлял доктор рейхсгауптпггелленлейтер Герхард Утикаль.

Основной задачей этого штаба – айнзатцштаба – был вывоз ценностей из оккупированных стран Европы в Германию. В айнзатцштабе Розенберга работали 350 экспертов-искусствоведов. Они носили форму вермахта с соответствующими знаками различия.

Эти специалисты по культурным ценностям, на основании приказа Гитлера, представляли лично фюреру цветные фотографии вывезенных ценнейших произведений искусства для решения их дальнейшей судьбы. По фотографиям он отбирал наиболее ценные произведения для музея, который планировал создать на своей родине в городе Линце. В этом музее он намеревался собрать уникальнейшие картины из всех галерей мира… Оставшиеся фотографии Гитлер передал рейхсмаршалу Герману Вильгельму Герингу. Тот, в свою очередь, просматривал их и отбирал понравившиеся для своего охотничьего замка в Каринхале, а остальное направлял третьему человеку в империи – рейхсминистру гитлеровской пропаганды доктору Йозефу Геббельсу. Тот также отбирал наиболее ценное, а то, что не подошло ему, возвращал Альфреду Розенбергу, рейхслейтеру, министру по делам оккупированных восточных областей. Розенберг, как и каждый в этой цепочке, отбирал кое-что для себя, а остальное поступало в его оперативный штаб, который вел учет всех сокровищ для рейха.

Малейшее нарушение приказа Гитлера, любая попытка утаить, присвоить похищенные культурные ценности, влекли за собой суровые наказания. Однажды некий гауляйтер присвоил картину из музея оккупированного города и когда об этом узнало гестапо, он тут же был расстрелян.

Немецкие специалисты-искусствоведы были отлично осведомлены о всех культурных ценностях, хранящихся в музеях не только Европы, но и всего мира. Знали они и о сокровищах Керченского историко-археологического музея. Айнзатцкомандам оперативного штаба, идущим с передовыми частями вермахта, было приказано сразу же после захвата того или иного города немедленно брать под свой контроль музеи, библиотеки и другие культурные учреждения и составлять подробную опись захваченного имущества.

Но когда стало очевидным, что вермахту не всегда удается стремительно оккупировать города из-за упорного сопротивления, что обеспечивало время для эвакуации наиболее ценных фондов, Альфред Розенберг обратился с просьбой к шефу гитлеровской военной разведки Вильгельму Канарису, чтобы тот выделил в распоряжение айнзатцштаба рейхслейтера определенное число офицеров абвера. Им ставилась задача при заброске в советский тыл: выявлять маршруты и места хранения после эвакуации культурных ценностей, захватывать или задерживать их для передачи затем айнзатцкомандам оперативного штаба Розенберга.

Одним из таких офицеров абвера и являлся лейтенант Отто Бенцер. Заброшенный в Керчь под видом бойца Красной Армии, он должен был следовать за эвакуируемыми ценностями историко-археологического музея и при возможности захватить их, а если это не удастся, то затормозить дальнейшее следование вывозимых фондов в глубь страны. Но ему не повезло. От своей же авиации он пострадал и поэтому не смог выполнить важного задания.

4

В горисполкоме, куда направили Митина и Иванцову, еще работали и, наверное, собирались работать допоздна.

Председатель горисполкома радушно встретил керчан и распорядился сверить содержимое чемодана с представленной описью. Открывали его в присутствии трех человек при соблюдении строгой секретности. Все сошлось в точности.

Чемодан закрыли на замки, поставили две сургучные печати. На этот раз Армавирского горисполкома.

Получив акты приема музейных фондов, Митин и Ольга с нескрываемым облегчением вздохнули.

Мест в гостинице не было, и их пригласили к себе на ночлег сотрудники исполкома.

Армавир жил по законам военного времени. В городе строго соблюдалась светомаскировка, дежурили наблюдатели за воздухом, по улицам ходили военные патрули и звенья «ястребков» – так назывались истребительные батальоны по борьбе с диверсантами и шпионами.

Точных указаний как действовать дальше – после доставки ценностей в Армавир не было. И Митин с Ольгой на следующий день попытались связаться по телефону со своим эвакуированным на Тамань начальством. Но это им не удалось. Решили находиться пока здесь, возле сокровищ музея, а тем временем послать письмо-запрос: как быть?

Митин вскоре переехал в гостиницу, которая в основном была занята военными, и ему, мужчине, было легче получить там место. А Иванцова устроилась на частной квартире.

И Юлий Иванович, и Ольга томительно ожидали ответа на свой запрос, но его все не было. Не было письма и от родных Ольги, которым она написала сразу же по прибытии в Армавир. Не утешали и сообщения с фронта. Но они ждали и верили, что радостные вести будут.

Такой день наступил. В канун Нового года советские войска освободили их родную Керчь. Митин, получив разрешение, сразу же выехал туда. Иванцовой такое разрешение не дали, и она пошла в военкомат. Но получила отказ. Оставалось одно – ждать вызова из Керчи, который обещал ей выслать Юлий Иванович.

Проходили дни. Ольга начала получать письма от родных и регулярно писала им в Сухуми. В Керчь они не возвращались, так как на это не всем давали разрешение. Город оставался еще прифронтовым. И пока положение в Крыму не стабилизируется, возвращались только те, кто там сейчас необходим. Поэтому и сокровища Керченского музея оставались пока в Армавире.

Поздно вечером Иванцова приходила в свою уютную, теплую комнатку, которую она снимала у Анисии Григорьевны, и за вечерним чаем с айвовым вареньем подолгу беседовала с хозяйкой, обсуждая новости и разделяя радость, когда приходили письма от ее родных с фронта. И вот однажды Ольга узнала, что дочь хозяйки Клава только потому была принята в действующую армию, что сумела успешно закончить курсы совершенствования немецкого языка, которые находятся где-то здесь, в Армавире. В этот вечер Иванцова приняла твердое решение поступить на эти курсы.


… Небо обложено темными тучами. Несколько дней, с небольшими перерывами, шел дождь, иногда вперемешку со снегом.

Юст некоторое время смотрел на дом, не решаясь в него войти. Услышав шум приближающего автомобиля, он скрылся в подворотне. Автомобиль с военными проехал мимо, кто-то пробежал под зонтом. И опять – никого.

Юст вошел в подъезд и поднялся по лестнице. На втором этаже он остановился, прислушался. На двери была медная пластинка с выгравированной надписью: «Инженер-путеец Карл Оттович Юст». Рука Юсга потянулась к пуговке звонка.

Дверь открыла старушка. Она некоторое время всматривалась в пришедшего и вдруг воскликнула, приложив руки к груди:

– Майн Готт, Эрих!

Юст быстро вошел в квартиру, захлопнул за собой дверь.

В прихожей старушка, его бабушка по отцу, Берта Фридриховна, повисла на шее внука, причитая по-немецки. Юст освободился из ее объятий и также по-немецки произнес:

– Цел и невредим, как видишь.

– Эрих, Эрих… – суетилась Берта Фридриховна. – Проходи, грейся, снимай одежду, промок весь…

Юст сбросил пальто, ботинки, прошел в комнату и с наслаждением опустился в кресло, чуть прикрыв глаза.

У Берты Фридриховны были вопросы, но она не задавала их, молча, с любовью рассматривала внука, который, казалось, уснул в кресле.

Спустя минуту-другую Эрих взглянул на нее и как бы с сожалением произнес:

– А ты, Берточка, постарела… Где мои отец, мать?

– Отец служит… – присела на краешек стула бабушка.

– Служит? Его не выслали? Как немца? – встал и тут же снова сел Юст.

– За что же его высылать, Эрих? – всплеснула руками Берга Фридриховна.

Но Юст ничего не сказал на это, а принялся как бы рассуждать вслух:

– И не посадили, и не выслали…

Берта Фридриховна некоторое время смотрела на внука и отметила про себя: «Да, изменился Эрих, очень изменился за то время как уехал на учебу в Ростов. И вопросы его…». Она встала и сказала:

– Не то и не другое, Эрих. Я сейчас приготовлю ванну.

– А мать где? – остановил ее внук.

– Тоже служит. Сейчас все должны заниматься нужным делом, война.

– Э-э, нет, нет и нет, – покачал головой внук. – Мы – немцы, хотя и живем в России. И если мы не должны воевать против своих, то не должны и помогать Советам, – и, увидев удивленные глаза старушки, он улыбнулся и спросил: – Ты почему на меня так смотришь?

Берта Фридриховна не скрывала своего удивления и смотрела на внука, не зная, что сказать. Потом спросила негромко:

– Эрих, почему ты не писал? Где ты был? В Ростове ведь фашисты…

– Радио надо слушать, Берта Фридриховна, сейчас там опять Советы… Такая кутерьма, такая кутерьма была, что я… мне… одним словом, я здесь, в Армавире… в отчем доме! – хлопнул руками по коленям.

Старушка молчала, чувствуя, что тот что-то не договаривает. О себе, о своем положении, неожиданном появлении в городе, когда в это время он должен быть в армии. И она поинтересовалась:

– Надеюсь, у тебя бронь и все в порядке, Эрих?

– И даже с документами все в порядке!

Берта Фридриховна решила пока больше не расспрашивать его, так как поняла, что он все равно правды не скажет, кивнула головой и вышла из комнаты, повторив:

– Сейчас приготовлю ванну…

Эрих оценил сдержанность бабушки и, чтобы сгладить возникшую между ними недоговоренность, громко крикнул ей вслед:

– Так когда приходят мать и отец?

– Они не приходят, Эрих, – обернулась Берта Фридриховна, – они в армии. Сейчас все должны… – и хотела что-то сказать, объяснить внуку, но тот со своей характерной ухмылкой опередил ее.

– Странно, сын сидит за решеткой за попытку ограбить ювелирный магазин, а их даже не потурили из армии…

– Какой ювелирный магазин? Что ты такое говоришь, Эрих? – испуганно отшатнулась от него старушка.

– Да это я так, – спохватился внук и встал. – Готова ванна?


… В аудиторию вошла Берта Фридриховна, в шубке неопределенного меха, в ботах. Придерживая сухонькой рукой небольшую кожаную сумочку, обвела взглядом помещение. Здесь собрались люди разного возраста.

– Гутен абенд! – поздоровалась и подошла к учительскому столу, доставая из сумочки блокноты.

В ответ послышалось дружно «Гутен абенд!», шум пододвигаемых стульев, а затем в аудитории наступила тишина.

– Сегодня мы с вами начинаем занятия по немецкому языку, языку, на котором разговаривали великий Гете, Гейне…

– … И Гитлер тоже, – в двери класса, скрестив на груди руки, стоял Юст и насмешливо смотрел на Бергу Фридриховну.

– Эрих, как можно! – бросила она укоризненно. А потом торопливо встала и вышла к внуку, прикрыв дверь.

– Ты снова пьян! – сказала сухо и коротко.

– А ты снова их учишь?.. – вместо ответа спросил Юст и плюнул на пол.

– Эрих, сейчас все должны…

Резкий смех не дал ей закончить:

– Нет и нет! Мы немцы, и ничего мы не должны.

– Майн Готт! Эрих, немедленно иди домой, ты пьян.

Юст отступил, круто повернулся и зашагал по коридору к выходу. Берта Фридриховна выпрямилась, поправила шляпку и, став вновь строгой и собранной, вошла в аудиторию.

На улице Юст едва не налетел на девушку, которая остановилась у дома, читая вывеску. Это была Ольга Иванцова.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась к нему Ольга, – здесь курсы немецкого языка?

– Ха-ха-ха! – засмеялся Эрих, оглядывая девушку с ног до головы. – Вы хотите изучать язык фашистов? – спросил по-немецки.

Ольга отступила и выпалила с гневом тоже по-немецки:

– Да, чтобы лучше их побеждать! – и направилась к входу.

Но Юст загородил ей дорогу:

– Могу обучать немецкому бесплатно. Пойдешь со мной в кино?

– Не имею времени, – взялась за ручку двери Ольга и, отстранив Юста, вошла в вестибюль.

– Я Юст. Эрих Юст, – бросил он вдогонку. – Будем знакомы!

С этого дня Ольга Иванцова, поступив на курсы, начала совершенствовать свои знания немецкого языка. Училась прилежно, старательно, и вскоре она снискала к себе особое уважение преподавательницы Берты Фридриховны. Однажды та заметила:

– Иванцова Ольга, я вас учу берлинскому произношению, а вы отвечаете мне по-кельнски. Прошу учесть это…

Вскоре Ольга начала говорить «по-берлински», и Берта Фридриховна удовлетворенно прислушивалась к ее произношению, не скупилась на похвалу за прилежание.

Эрих Юст после первой встречи с Ольгой часто набивался в провожатые, но Ольга под разными предлогами решительно отказывалась.

Как-то вечером после занятий, когда она вышла из здания вместе с другими курсантами, ей преградил дорогу Юст и со своей нагловатой улыбочкой спросил по-немецки:

– С вами можно говорить на родном языке? Гутен абенд, фройляйн!..

Иванцова посторонилась, давая проход другим, и ответила:

– Гутен абенд, Юст. Вы, как обычно, навеселе?

– Не нравлюсь, ха-ха-ха. Так проводить тебя домой? – не пропуская девушку, настаивал он.

– Я неоднократно вам говорила, чтобы вы оставили меня в покое! – с заметным раздражением ответила Ольга.

В это время к ним вышла, осторожно ступая, Берта Фридриховна, и девушка настоятельно посоветовала:

– Проводите лучше свою бабушку, Юст.

– Эрих! Эрих! – увидев внука, обрадовалась Берта Фридриховна. – Ты вернулся со смены, чтобы встретить меня?

Она подошла к молодым людям, благопарно улыбнулась, взяла Эриха под руку. Юст замялся:

– Конечно же, конечно, Берточка, чтобы встретить тебя!.. Но не после смены, а идя на нее, – засмеялся он.

– Эрих, как и его отец, раоотает на железной дороге. У него ночные смены… – пояснила Иванцовой Берга Фридриховна. И с достоинством добавила: – У него бронь от армии.

Этот разговор происходил на немецком языке, и его услышали патрульные из истребительного батальона. Они насторожились, и старший подошел, взяв под козырек:

– Прошу предъявить документы, граждане.

Женщины протянули свои документы, Юст с улыбочкой – свои, разглядывая патрульных.

– Вас насторожил наш разговор по-немецки? – улыбнулась Иванцова. – Мы учимся здесь на курсах немецкого языка, – пояснила она.

Старший возвратил документы, и патрульные ушли.

– До свидания, Берта Фридриховна, – сказала Ольга. – У вас есть провожатый…

Юст с недовольным видом посмотрел ей вслед, взял небоежно под руку Берту Фридриховну, и они пошли в другую сторону.

Проводив старушку домой, Юст заспешил на станцию. Вокзал, семафоры и стрелки были затемнены, станция была узловой, на путях стояло много составов. Одни ожидали своей очереди на отправку в сторону Кавказа, другие – Ростова.

Взяв в дистанционной молоточек с длинной ручкой и фонарь с щелевой прорезью для синего света, Юст пошел между эшелонами, осматривая вагоны, постукивая по колесам и буксам.

5

Забрасывание Отто Бенцера в Керчь под видом красноармейца чуть не закончилось для него трагически. Пробыв в госпитале около месяца, он вышел здоровым и вновь годным для службы в абвере. Тот же полковник сказал ему, что если он не выполнит задание при повторной переброске, то может не только считать свою карьеру в абвере законченной, но и заслужит суровое наказание по законам военного времени. Бенцер отлично понимал, что это предупреждение не пустая угроза, и стал тщательно готовиться к предстоящей операции.

…Берег моря едва угадывался в темноте. Временами он растворялся в снежной метели, налетающей с севера. Катер с приглушенным мотором приближался к камышам. Лейтенант Отто Бенцер стоял в рубке рядом с капитаном и пытался что-либо рассмотреть в снежной круговерти.

Зашелестели, захрустели ломающиеся под корпусом судна камыши. В рубку вошла женщина. Она молча встала рядом с лейтенантом и тоже стала вглядываться в подминающую катером живую стену, ожидая команды к высадке. Это была агент гитлеровской разведки Эдита Риц. Двадцати пяти лет, стройная, привлекательной внешности, знающая безукоризненно русский язык, профессию медицинской сестры, обученная радиоделу.

Ей выдали удостоверение личности и другие документы на имя младшего лейтенанта медицинской службы Вероники Егоровны Рюминой, сопровождающей тяжело контуженного мужа капитана Петра Ильича Рюмина – Отто Бенцера – в тыловой госпиталь.

В пасмурный декабрьский день на станции Крымская появились капитан Рюмин и сопровождающая его жена младший лейтенант медслужбы Вероника Рюмина. Они устроились в углу переполненного пассажирами зала и принялись за еду, которую достала из вещевого мешка заботливая жена Вероника. Затем она пошла за кипятком, осматривая всех и все вокруг. Бенцер, казалось со стороны, был совершенно безучастен к окружающим, хотя прикрыв болезненно веки глаз, он внимательно осматривал пассажиров в душном зале.

Не найдя ничего интересного, он обратил внимание на тщедушного носильщика в брезентовом фартуке и с потускневшей бляшкой на груди. Тот стоял в двери и курил. Чем он привлек внимание Бенцера, сказать трудно, но в его голове зародился план. Когда Эдита принесла кипяток, Бенцер кивком головы указал ей на носильщика. Эдита поняла и стала пробираться к носильщику, переступая через ноги и вещи пассажиров.

Абверу было известно, что фондовые ценности Керченского музея проследовали через станцию Крымская. А вот куда их повезли дальше? В сторону Краснодара, Новороссийска или Ростова? Первоочередной задачей Бенцера-Риц было узнать, в каком направлении ушел музейный груз и когда.

Конечно, Бенцер мог обратиться к военному коменданту или начальнику станции и попытаться все выяснить, но на это он не решился. Его предупредили перед забрасыванием, что недавно в Крымской провалилась агентура, И теперь здесь проявляли повышенный интерес ко всем: и к здоровым и к контуженным. Поэтому он решил действовать очень осторожно, вынюхивать и расспрашивать у железнодорожников…

Тщедушный носильщик оказался словоохотливым человеком. Он выслушал вздохи и жалобы молодой медсестры и когда та попросила помочь ей уехать с раненым мужем ночным поездом в сторону Новороссийска, а за это она отблагодарит его фляжкой спирта и закуской, носильщик широко улыбнулся и с сочувствием спросил:

– А что, в Новороссийске будет продолжать лечиться?

– Да нет, нам бы лучше до Краснодара… – вздохнула Вероника. – Но деда в том, что в Новороссийск как будто эвакуирован брат мужа из Керченского музея. Вот он и хочет… А там, возможно, пароходом и на Кавказ.

– Э-э, так разве музей в Новороссийск поехал? – покачал головой носильщик. – Помню, ящиков много было… С Петром мы перетаскивали их к путям. Неужели в Новороссийск?.. – силился вспомнить он.

Вероника, затаив дыхание, ждала самого главного. Но железнодорожник махнул рукой и добавил:

– Может, и в Новороссийск их отправили… В такой суете разве упомнишь, кто куда поехал, когда оно..– сочно сплюнул он за порог.

– И у нас сомнения, – вздохнула Вероника. – Никто толком не знает. То ли в Новороссийск, то ли в Краснодар.

– Это точно, – поддакнул носильщик. – А может и к Ростову, на Тимошевскую. Иди знай, любезная.

– На Тимошевскую? – удивилась Вероника.

– Может, и туда. От нас три дороги: на Новороссийск, Краснодар и на Тимошевскую, а там к Ростову, – начал сворачивать новую самокрутку носилыцик.

– Вот это да-а… – озадачено протянула женщина.

Ее собеседник раскурил свое табачное изделие, выпустил клубы дыма в сторону не закрывающихся дверей вокзала и спросил:

– Так куда грузиться будем?

Вероника пожала плечами и ответила, что поскольку неясно куда поехали их родственники, то она теперь и сама не знает, как им быть.

Носильщику, видать, вовсе не хотелось упустить флягу спирта с закуской и он сказал:

– Ты где с мужиком своим-то? – и когда Вероника указала в угол зала, обнадежил: – Будь на месте, я сейчас разузнаю.

Вскоре к «Рюминым» носильщик привел замасленного, сурового на вид пожилого машиниста и кивнул на наго:

– Вот он помнит, что подавал на «овечке» вагон под эти самые ящики, о которых я говорил. И что эти музейные ящики поехали в Тимошевскую.

– Это точно? Вы уверены? – встрепенулась Вероника.

– А чего тут быть не уверенным, буркнул машинист, – Так оно и было. Я сам подавал вагон под тот груз музейный…

Этой же ночью с помощью носильщика «Рюмины» втиснулись в забитый до отказа пассажирами вагон поезда, следующего в сторону Ростова через Тимошевскую. Поезд еще не успел отправиться, когда в их вагон протиснулся с руганью знакомый им тщедушный носильщик. Он был уже навеселе и еще от прохода прокричал:

– Ящики выгрузили на станции Протока! Там их сгрузили, ясно? Уточните, военные, уточните! – стал он пробиваться назад, так как вагон дернулся, готовясь тронуться в путь. – Счастливо!

Бенцер сомневался, что музейный груз увезли в сторону Ростова. Там был неустойчивый фронт и подобного рода ценности туда не могли эвакуировать. Но, может, оттуда повезли дальше? Когда прибыли в Протоку, все прояснилось. Ящики действительно разгрузили здесь, но затем отправили в Краснодар.

Абверовцы добрались без особого труда до Краснодара, оттуда – до Кавказской, и здесь след керченского музейного фонда неожиданно оборвался. Но искать его надо где-то здесь, в Кавказской, решили «Рюмины». Однако их поиски были тщетны: никто ничего не знал и не ведал о ящиках из Керченского музея. Устроившись на частной квартире на Базарной улице, продолжили розыски интересующего их груза.

И вот однажды от грузчика они узнали, что какие-то ящики осенью сняли с эшелона, сложили у багажного отделения станции, а после увезли на машине. А вот куда – неизвестно.

Начали искать машину Это было нелегким делом, хотя машин в городе не так уж много.

И не видя иного выхода, Бенцер пошел на риск. Он позвонил в отдел культуры горисполкома. Его внимательно выслушали, попросили подождать, а затем сообщили, что им ничего не известно о дальнейшем следовании фондов Керченского музея. Бенцер выругался в сердцах и решился на еще один отчаянный шаг – пошел к станционному начальству. Здесь он разыграл сценарий, что якобы ищет своего родного брата, сопровождавшего музейные экспонаты из Керчи, что потерял его след, так как по железной дороге эти музейные вещи почему-то со станции Кавказская не отправляли. Где же они? Он очень разволновался, его стали успокаивать. И тут в кабинет вошел именно тот дежурный, который осенью объяснял Юлию Ивановичу, что отправить его в Армавир не представляется возможным в связи с ремонтом моста.

– Так куда же они девались, если вы не отправляли их по железной дороге? – кричал Бенцер, проявляя явно выраженную нервозность.

– Предписание у него было, насколько я помню, – вмешался вошедший дежурный, – до Армавира, товарищ капитан. Вы не волнуйтесь, от нас туда рукой подать. Сегодня же и отправим вас, дорогой товарищ. Поймите и наши трудности…

Так Бенцер и Рид оказались в Армавире. Но здесь их ожидало новое разочарование. В местном музее о керченских фондах ничего не знали. В адресном столе фамилии Митин Юлий Иванович и Иванцова Ольга Федоровна не значились. Надо было искать следы керченского золота другим способом. И они, посоветовавшись, решили выходить на русских немцев-фольксдойче, прибегнуть к их помощи. Таковых в Армавире было чрезвычайно мало: когда началась война, многих выслали в Казахстан, Сибирь и в другие отдаленные места.

Спустя некоторое время Бенцер вышел на Юстов. Узнал, что Берта Фридриховна преподает немецкий на курсах, что ее сын и невестка служат в армии, поэтому их, очевидно, и не выслали. Но вот их сын – Эрих Юст… Бенцер и Эдита начали за ним следить и вскоре установили его связь с воровским миром, и не просто связь, а то, что он является главарем банды уголовников.


Ночь стояла холодная, непроглядная. Полоска света от фонаря, словно луч кинопроектора, выхватывала из кромешной тьмы колеса вагонов и проплывала дальше.

Юст заметил тень вынырнувшего из-под вагонов человека, а затем услышал голос:

– Я туточки!

– Туточки… – передразнил Юст. – Разорался. и, всматриваясь в темноту, зло прошипел: – Я что, ждать должен?

– Так мы… – попытался было что-то объяснить подошедший.

– Где остальные? – перебил его Юст, постучав молоточком по колесу вагона.

– За насыпью прилегли, ожидают, – перешел на шепот Гришка.

– Быстрей их сюда, болван. Берем этот, – указал Юст на один из вагонов в составе.

– Понял, – юркнул в темноту Гришка.

Юст, постукивая по колесам, медленно пошел вдоль состава, затем, не заметив ничего подозрительного, вернулся назад. Из-под вагонов появились люди. Без разговоров и шума, они по указанию Юста сорвали пломбу с вагона, отодвинули дверь другого вагона, стоящего напротив, и стали быстро перегружать в него тюки мануфактуры из опломбированного вагона.

Среди воров были и две женщины: высокая, худощавая Симка и Люська – невысокого роста толстуха. Операция проходила четко, и, когда после свистка отдаленного паровоза состав тронулся, вагон был почти освобожден от груза. Дверь задвинули, и Юст ловко навесил пломбу, зажав ее плоскогубцами.

Набрав скорость, состав прошел мимо. Вагон с тюками мануфактуры банда, толкая руками и плечами, покатила на ответвленную тупиковую линию.

А Юст, как ни в чем не бывало, опять методично постукивал молоточком по буксам и колесам вагонов, освещая их фонариком.

В течение этой смены его не покидало ощущение, что за ним следят. Причем он почувствовал это еще с вечера, когда шел на смену, засунув руки в глубокие карманы короткого пальто и надвинув на самые глаза кепку.

При подходе к станции Юст остановился, чтобы закурить папиросу. Загораживая пламя спички от ветра, он прислушался – не идет ли за ним кто-то, но ничего не услышал. И, кинув быстрый взгляд через плечо, увидел лишь пустынную улицу, унылую и скучную…

В общем-то такое уже случалось с ним не первый раз. Во время возвращения в Армавир, когда удачно ускользнул из рук ростовского НКВД, затем, когда устроился на работу осмотрщиком железнодорожных вагонов по чужим документам, и вот сейчас…

Желая убедиться, что это всего лишь игра его воображения, он возвращался снова и снова к проверенным составам, переходил от одной линии к другой по тормозным площадкам вагонов, крутился на месте, но преследователей обнаружить не удалось. Если они и были, то исчезали, как привидения.

Немного успокоившись, он зашел в дистанционную своего участка. Здесь в этот поздний час никого не было и ему никто не мешал внимательно осмотреть станционный участок у дистанционной. Но из окна не все вокруг было видно. А предчувствие, что кто-то посторонний находится здесь, рядом, не покидало Юста. Решил залезть на одну из железнодорожных цистерн стоящего состава. Взобрался по лестнице наверх. Округлое тело цистерны было мокрым и скользким. Но это не остановило его.

Он долго оставался неподвижным, забыв про дождь и холод, но обнаружил лишь железнодорожный патруль и своих товарищей по работе, возвращающихся на участок, чтобы обогреться. Ноги его окоченели, руки с трудом держались за металл. Наконец его терпение было вознаграждено: в просвете между вагонами и дистанционной он увидел силуэт человека. Свет, падающий из окна участковой конторки, осветил мужчину в плаще и фуражке военного образца.

Юст ни минуты не сомневался, что этот человек следит за ним. Он быстро спустился вниз и решил понаблюдать со стороны. Но как не пытался теперь обнаружить своего преследователя, тот словно сквозь землю провалился.

На следующий день, как только Берта Фридриховна вышла из дому, Бенцер поднялся и позвонил в квартиру Юстов. Долго стояла тишина, затем послышалось легкое движение, лязгнул запор, дверь приоткрылась и показалось лицо Юста. При виде посетителя он судорожно дернулся, рванулся назад и попытался захлопнуть дверь, но Бенцер успел просунуть в щель ногу.

– Что вам надо? – неуверенным голосом проговорил Эрих. – Зачем вы пришли?

Бенцер в ответ усмехнулся, с силой толкнул дверь, вынудив Эриха попятиться, и вошел в маленькую прихожую.

– Надо поговорить.

Юст состроил неопределенную гримасу, пытаясь держаться непринужденно. Это ему плохо удавалось: было заметно, что он боится. Бенцер огляделся вокруг и остановил взгляд на растерянном лице Эриха.

– Мне кажется, мы станем друзьями, – многозначительно произнес абверовец.

Юст сделал шаг назад и прислонился к стене, пытаясь сообразить, кто этот странный гость.

– Чего вы хотите?

– Проходи, – велел Бенцер. Он больше не улыбался. – Поговорим.

Юст неохотно повиновался. Бенцер проследовал за ним в комнату и закрыл за собой дверь. Присев в кресло и обведя комнату цепким взглядом, сказал:

– У вас здесь уютно. – И вдруг, понизив голос, добавил: – Тебе привет из Ростова.

Юст издал какой-то неопределенный звук и с натянутой улыбкой спросил:

– От кого?

– Ты словно боишься, – произнес Бенцер, не спуская с него глаз. – Привет от твоих друзей, таких же как и ты, Юст, воров.

В комнате повисло гробовое молчание, нарушаемое лишь монотонным тиканьем стоящих в углу часов. Губы Юста то растягивались в улыбке, то сжимались.

– У меня нет таких друзей и… – наконец проговорил он.

– Не будь идиотом, Юст, – грубо оборвал его немец, вытащил из кармана офицерской шинели пачку «Беломора», закурил, а спичку сунул в коробок.

– Прошлой ночью ты со своими людьми взял вагон мануфактуры. Впрочем, это меня не интересует.

– Неправда, – выдавил Юст. – Я понятия об этом не имею, вы меня с кем-то путаете. – Он оттянул воротник, который стал ему мешать – С чего вы взяли, что я причастен к этому? Это чушь!

– Ну ладно, – Бенцеру надоела эта затянувшаяся болтовня. – Повторяю, это меня не интересует.

– А что вас интересует? – спросил Юст. Он начал приходить в себя, понемногу к нему возвращалось обычное его нахальное самообладание. – Какое вам дело до меня?

Бенцер медленно выпустил кольцо дыма.

– Хочешь, чтобы я тебе дал настоящее дело? – без обиняков спросил он.

Юст подвинул стул с прямой спинкой и сел напротив Бенцера.

– А почему я должен отвечать на ваши вопросы? – возразил он. – Что все это означает? За кого, товарищ военный, вы меня принимаете?

Казалось, не слыша этого потока вопросов, немец продолжал:

– Мне необходимы люди для одного дела… Наблюдая за тобой, я убедился, что ты именно тот человек, который требуется.

– Плевал я на все поручения! Зря тратите время.

– Разве тебе, Эрих, не нужно богатство, за которое можно купить полмира? – прищурив глаза, Бенцер в упор смотрел на Юста. – Возможно, несколько миллионов, – задумчиво произнес он.

Юст наконец понял, что это не шутка, что за этим кроется что-то важное и необычное.

– О каком деле идет речь?

Бенцер улыбнулся, понимая, что заинтриговал Юста серьезно.

– Так в чем же все-таки дело? – резко повторил Эрих.

– Для начала необходимо найти двух людей, эвакуированных из Керчи, – ответил Бенцер. – Мужчину и женщину. И я хочу поручить это тебе, – сказал он, глядя на тлеющий кончик своей папиросы. – Об остальном – после.

Так состоялось их первое знакомство. А вскоре, интересуясь Ольгой, Юст узнал от Берты Фридриховны, что она эвакуирована из Керчи. Он ухватился за это и решил доложить Бенцеру.


Проверив составы, Юст зашел в дистанционную своего участка. Обменялся несколькими словами с мастером и направился в буфет.

За столами при скудном освещении сидело много людей. Пили, ели, курили, толпились у стойки, – за которой хозяйничала Верка – огромная, мрачная и неопрятная.

Юст протиснулся к прилавку.

– Что тебе? – спросила буфетчица усталым голосом, рассчитываясь с покупателем.

– Выпить найдется? – подмигнул ей Юст, делая вид, будто не слышит недовольных– голосов стоящих в очереди.

В противоположном конце зала какой-то пассажир в ватнике и армейских галифе играл на мандолине с профессиональной виртуозностью.

– Пей, – буфетчица придвинула к Юсту стакан и бутылку. – Ты вроде был вчера на смене?

– Да, а сегодня подменяю Трофима, – усмехнулся Юст и отошел в сторону.

Игра на мандолине прекратилась и музыкант, уложив инструмент в матерчатый чехол, небрежной походкой приблизился к Юсту.

– Привет, – сказал он.

Юст ответил, не разжимая губ:

– Привет.

Отто Бенцер, а это был он, не сводил глаз с Эриха.

– Что-нибудь узнал?

Эрих отставил стакан с вином и тихо, сквозь зубы, произнес:

– Есть одна милашка. Вчера узнал, что она оттуда.

Бенцер достал папиросу, размял ее, не спеша прикурил и пристально взглянул на Юста.

– Кто такая?

– Учится на курсах у бабушки. Красивая, молодая. Зовут Ольга. Мне кажется, одна из наших земляков.

Бенцер кивнул.

– Это все?

Юст рассмеялся:

– Просила, чтобы я не набивался к ней в провожатые. Отвергла, так сказать, меня.

Бенцер вскинул брови.

– Видно, придется мне познакомиться с ней. Я загляну к тебе завтра. Продолжай свою смену, дружище, – похлопал Эриха по плечу и удалился.

6

Митин прислал обстоятельное письмо, в котором по просьбе Ольги описал со слов очевидцев, как была освобождена Керчь и что там происходило в период ее оккупации.

«… Жизнь налаживается, но город все еще остается прифронтовым. Война совсем рядом, Оленька, и придется повременить с возвращением сюда наших ценностей…» – писал директор музея.

Прочитав письмо, Ольга почувствовала большую тоску по родному городу. Она отправилась снова в военкомат проситься на фронт, и именно в Крым, защищать свой родной город.

Военком внимательно выслушал девушку и устало сказал:

– Это хорошо, Иванцова, что вы усовершенствуете знание немецкого языка, пригодится. Но послать вас на фронт я не имею права, поймите.

– Другие же едут?! – решительно настаивала она.

– Другие не из музея, Иванцова…

– Но ведь все музейные фонды уже сданы армавирским властям, – парировала девушка. – Вот акт.

Разговор был продолжительным, Ольга просила, уговаривала, требовала. Но, увы, напрасно, военком твердо стоял на своем: он не имеет права распоряжаться ее судьбой. Не выдержав, Ольга ультимативно заявила:

– В таком случае, я вынуждена буду писать в краевой исполком.

– Это ваше право, Иванцова, – произнес военком, закуривая уже третью папиросу за время их беседы. – Я вам еще раз говорю, вы у нас на учете, как владеющая немецким языком, и если… – он не договорил. Резко зазвонил телефон. Военком поднял трубку и молча слушал, сбивая пепел с папиросы на пал, затем спросил:

– На когда это надо? – и после паузы: – Хорошо, займусь немедленно этим формированием, Иван Корнеевич. Понял.

Военком положил трубку и посмотрел на Ольгу. Улыбнулся неожиданно и сказал:

– Ну вот, на ловца и зверь бежит, Иванцова. Только что я получил указание о направлении подходящих людей в спецшколу.

– Не на фронт, а в школу? – разочарованно протянула девушка.

– Не в школу, а в спецшколу, – с ударением произнес военком. – Там вы пройдете подготовку для действий в тылу врага, ясно?

– Ясно, товарищ военный комиссар! – просияла девушка и сказала с искренней благодарностью: – Спасибо, я вначале не поняла…

– Ну вот и договорились, Иванцова, – вздохнул с облегчением военком. – Пока продолжайте учебу на курсах, мы вас вызовем.

И Ольга Иванцова продолжала усердно заниматься на курсах, терпеливо ожидая вызова в военкомат.

Однажды днем на улице Халтурина ее остановил радостный оклик:

– О, как приятно встретить землячку!

Она удивленно посмотрела на мужчину лет тридцати, в телогрейке, армейских галифе и в шапке-ушанке со звездочкой. Его приветливое лицо со смеющимися глазами располагало к себе.

– Извините, но я… вас… не знаю… – отступила девушка.

Незнакомец рассмеялся и сказал:

– Вы ведь из Керчи? – поправил он шапку, сидящую набекрень, из-под которой выбивались светлые волосы.

– Из Керчи… Вы тоже?! – обрадовалась Ольга и уже приветливее смотрела на незнакомца. – Давно оттуда?

– Несколько дней… Постойте… кажется… Иванкова? – добродушно улыбался земляк.

– Иванцова, – поправила его девушка. – А откуда вы знаете…

– Бывать в исполкоме, и не заметить такую девушку… – покачал он головой. – Это было бы непростительно.

– Ну как там? Расскажите? – нетерпеливо перебила его Ольга.

Мужчина тяжело вздохнул и серьезно проговорил:

– Война… Сейчас там наши, но фронт рядом. Обстановка сложная. Бомбежки, гибнут люди… – и замолчал. – Я здесь из-за ранения… А вы с фабрикой или с заводом сюда эвакуировались?

– Нет, с музейными фондами… Керченского историко-археологического музея имени Пушкина, – с ноткой гордости ответила она.

– О, какая жалость, что мне ни разу не пришлось побывать в нашем музее. Знаете, учеба в училище, служба в армии… Давайте пойдем сейчас в музей и посмотрим экспонаты, которые вы привезли, хорошо? А потом вместе пообедаем, – предложил он Ольге.

– С удовольствием, но дело в том, что там наших экспонатов нет, – с присущей ей простотой ответила девушка.

– Как нет? – с явным разочарованием спросил незнакомец.

– Они не экспонируются здесь, – на этот раз девушка ответила ему с улыбкой. – Мы сдали их городским властям, а когда война закончится, фонды вернутся в Керчь. И тогда приходите в музей…

– Странно… Почему бы их не показать здесь народу… – искренне удивился солдат. – Я внесу такое предложение своему командованию, – пообещал он. – Где эти фонды? С кем надо говорить?

– Где, мне неизвестно, – на всякий случай прикинулась незнайкой Ольга. – А говорить надо, конечно, с горисполкомом. Но вряд ли что-то получится.

– Ну ладно, – рассмеялся земляк, – это я так… Кстати, меня зовут Николаем. Капитан Крамаренко, – и он вопрошающе посмотрел на девушку.

– Ольга, – ответила Иванцова.

– Ну так как насчет обеда?

– Я бы с удовольствием, но сейчас у меня нет времени, товарищ капитан, – ответила Иванцова.

– Ну тоща до завтра. Я вам еще кое-что расскажу о Керчи, договорились?

– Хорошо, – кивнула девушка, собираясь уходить.

– Завтра в четырнадцать ноль-ноль на этом месте! – крикнул он уже вдогонку.

Иванцова была рада этой встрече. Капитан понравился ей, кроме того, она возлагала надежды, что он, как военный, поможет ей быстрее попасть в действующую армию.

А Отто Бенцер – «земляк» Ольги, с удовлетворением думал, что первый шаг сделан неплохо – он вошел в контакт с нужной ему керчанкой. И теперь необходимо продолжать начатую игру, пока не выяснит, где хранится керченское золото. Не может быть, чтобы она не знала этого…

Дождь со снегом кончился. Робкие лучи солнца лишь подчеркивали грязь и запустение улиц города военного времени.

В назначенное время Бенцер пришел на встречу с Иванцовой. Посмотрел на часы. Оставалось еще две минуты. Девушки не было видно. Бенцер расстегнул шинель и стряхнул с нее капли дождя. Потом закурил, прохаживаясь по улице.

На противоположной стороне улицы заметил Эдиту и сделал знак не ходить за ним. Она тут же исчезла в подъезде какого-то дома.

Прошло пятнадцать минут. Ольга все еще не появлялась. Вновь застучал по тротуару дождь, Бенцер посмотрел на часы: половина третьего. Он оглядел малолюдную улицу и зашагал к дому, в подъезде которого притаилась Эдита.

– Похоже, она не придет, – сказал он. – Это беспокоит меня, Вероника. Может, она заподозрила что-то… – Он на миг задумался. – Оставаться здесь нет смысла, пойдешь к ее дому и понаблюдаешь. Только, запомни, она не должна ничего заметить.

Бенцер направился к центру. Он знал, что Юсг сегодня работает в дневную смену и решил переговорить с ним. «Нужны сведения из горисполкома и… конечно же, из банка. Если ящики определили где-то на складе, то чемодан с золотом должны хранить, несомненно, в банке», – решил он.

…О встрече с капитаном-земляком Ольга Иванцова не забыла и собиралась быть в назначенное время. Но когда после занятий она пришла домой, ее ждала повестка в военкомат. С утра она проходила медицинскую комиссию. Это заняло без малого весь день. О свидании уже не могло быть и речи. Уставшая, она с облегчением вздохнула, узнав, что ее признали годной для службы в армии.

На следующий день около двух часов дня она обедала в горисполкомовской столовой, куда у нее имелись талоны. Получив скромный обед: салат из квашеной капусты, перловый суп, котлетку с ложкой картофельного пюре и чай с соевым пряником впрцдачу, она уселась у окна и время от времени поглядывала на заснеженную улицу.

Вдруг ее глаза расширились от удивления.

По улице не спеша шли знакомый ей капитан-земляк и… Эрих Юст. Они о чем-то говорили между собой, как давнишние хорошие друзья. Ольга выбежала из зала в вестибюль, но они уже скрылись за углом. Вернувшись к столу, она мучительно думала, что связывает этих людей.

«Капитан из Керчи, знает ее по исполкому, – размышляла она, допивая чай. – Но я его раньше никогда не видела, не встречала. На свою зрительную память я пожаловаться не могу…» Неожиданно ее пронзило подозрение, она вспомнила, как капитан интересовался музейными ценностями. «Где они? С кем надо говорить?»… И еще: «Никогда не был в нашем музее… Учеба, служба…» Нет, здесь что-то не так, – покачала головой Иванцова. – Не узнал ли этот капитан все обо мне от Юста? Но откуда Юст?..» И тут ее осенило: «Ой, да от своей бабушки, господи!.. Ведь я ей как-то рассказывала о себе, провожая домой! Боже! Все вяжется… – Она уже допила чай и продолжала сидеть, анализируя свои догадки. – Зачем я понадобилась этому капитану? Познакомиться, провести время? Ничего здесь нет странного… Конечно, нет, если бы не Юст… Нет, что-то здесь неладно, – пришла к твердому заключению Ольга. – Чем же все-таки интересуется капитан Крамаренко? Мной или… – у нее перехватило дух. – Или музейными фондами?»

Ольга быстро оделась и вышла на улицу. Если бы она была более наблюдательной, то заметила бы, что на определенном расстоянии за ней следует женщина в лисьей шубке. Это была Эдита Риц, по указанию Бенцера следившая за Ольгой.

Иванцова, закрываясь от ледяного февральского ветра, пошла к военкомату, куда ей сказали явиться к четырем часам. Дорогой мысли о капитане из Керчи Юсте не покидали ее.

В военкомате Ольгу отослали в один из отделов, где ее встретил озабоченный делами майор.

– Вы направляетесь служить в часть особого назначения, Иванцова.

– А как же спецшкола? – вырвалось у нее.

– Спецшкола… – загадочно протянул майор. – Сейчас вы будете служить там, где необходимо. Ведь вы просились в армию?

– Так точно, – уже по-военному ответила девушка.

– Вот адрес и направление, – подал бумагу майор. Вопросы есть?

– Когда мне надлежит явиться к месту службы?

– Сегодня же.

– И еще, как быть с учебой на курсах немецкого языка?

– Это решат на месте вашей службы, Иванцова. Желаю всего хорошего, – встал майор, давая понять, что разговор окончен.

– Спасибо, – повернулась на каблуках Ольга и вышла из кабинета.

Она отправилась по указанному адресу. В проходной сидел пожилой человек в штатском. Ольга объяснила, что пришла по направлению из военкомата. Дежурный кивнул и набрал номер телефона. Доложил будничным служебным голосом. Затем просмотрел внимательно направление и документы девушки, открыл дверь во двор части и сухо указал, куда идти.

Она вторично удивилась, когда увидела и здесь человека в штатском. Усталое, угловатое лицо. Из-под реденьких бровей на нее смотрели проницательные глаза. Хорошо выглаженный шевиотовый костюм темносинего цвета сидел на нем, казалось, тесновато.

– Иванцова. Прибыла для прохождения воинской службы, – доложила Ольга.

– Очень приятно познакомиться, Иванцова, мне звонили о вас. Прошу садиться, – указал он на стул. – Меня зовут Петр Алексеевич Родин. – Он открыл дверцу сейфа и достал папку с каким-то номером, положил ее перед собой. – Это ваше дело, Иванцова… Итак… 1916 года рождения… город Керчь… Русская… хотя имеется линия происхождения по отцу из русских этнических немцев… Университет… Работа в отделе культуры горисполкома… Эвакуация с музеем… Желание служить в армии… Так?

– Так точно, товарищ Родин.

– Бот и прекрасно, Ольга Федоровна, – улыбнулся он и неожиданно заговорил на чистом немецком языке к превеликому удивлению девушки.

Беседа продолжалась долго. Вопросы в основном задавал Петр Алексеевич, а Ольга отвечала. Когда разговор между ними подошел к концу, девушка спросила:

– И все же мне не ясно, товарищ Родин, где я буду служить? На армию что-то не похоже.

Он улыбнулся и ответил:

– Так и должно быть, Иванцова. Жить будете здесь на полном обеспечении, курсы не будете посещать, ваше знание языка прекрасное. А сейчас можете быть свободной до завтрашнего дня. В семь ноль-ноль вы должны быть здесь, вот пропуск, – подал он листок девушке. – Все остальное – устройство, знакомство с распорядком дня и так далее узнаете завтра. До свидания, Ольга Федоровна, – встал Родин.

– До свидания, – ответила девушка и покинула хорошо натопленную комнату. Она была несколько обескуражена и взволнована, так как все этой ей представлялось совсем по-другому.

Выйдя из проходной, девушка заспешила на квартиру, чтобы собраться и оповестить хозяйку, что она уходит в армию.

Небо было пасмурным, холодным, тусклым. Хотя время было не позднее, но уже на город опустилась ночь. Поеживаясь от холода, из подъезда вышла Эдита и последовала за Ольгой Иванцовой.

На следующий день, с нетерпением дожидаясь прихода Эдиты, Бенцер перебирал в памяти то, что вырисовывалось из поисков керченского золота.

Эдита, едва переступив порог, простонала обхватив голову руками.

– Какой холод! – Я с половины девятого утра на этом холоде. Если так будет продолжаться, я схвачу воспаление легких. Не так давно ты мне говорила, что мороз тебе совсем не страшен, – невозмутимо ответил Отто, подходя к ней со стопкой водки. – Не хочешь ли согреться?

– О нет, конечно, нет! – решительно отвернулась она– Я хочу у тебя кое-что спросить.

Бенцер поставил стопку на стол и сел.

– Но прежде сообщить, – усмехнулась Эдита, – Иванцова исчезла. Я караулила ее у дома все утро, но напрасно, она не появлялась. А когда из дома вышла ее хозяйка, я подошла к ней и спросила: «Иванцова дома? У меня ей повестка из военкомата». Та удивилась и переспросила: «Из военкомата? Но она сегодня на рассвете ушла в армию, милая». Я тут же сориентировалась и рассмеялась: «А-а, наверное, залежалась повестка». Что ты на это скажешь?

Бенцер спокойно, как будто ничего особенного не произошло, сказал:

– Итак, Ольга исчезла. Дальше.

– Я искала ее в военкомате, но там никаких следов. Отправки в армию сегодня нет. Никто из служащих военкомата ее не видел. Она словно в воду канула.

Бенцер взял папиросу и закурил.

– Мы должны напасть на след музейных ценностей во что бы то ни стало. Я уверен, что они здесь.

– И что же ты намерен предпринять? – тихо спросила Эдита.

– Я думаю, что горисполком будет прекрасной отправной точкой, – ударил кулаком по столу Бенцер.

Эдита широко раскрыла глаза:

– Горисполком? Но почему именно городские власти? Как нам туда сунуться?

– Иванцова говорила, что музейными ценностями распоряжается исполком, – медленно произнес Бенцер.

– Надо бы поискать машину, которая доставила их сюда, – подсказала Эдита.

– Банк, вот куда должны были сдать керченское золото, – вставая сказал Отто. – Вот куда нам надо найти ход. Я должен поговорить с Юстом. Он подскажет, кого можно подцепить из банка.

– Может быть, он также скажет, как нас может подцепить после этого армавирский НКВД? – съязвила Эдита.

– Ты доставишь мне огромное удовольствие, если не будешь злословить, – строго предупредил ее Бенцео. – Итак, горисполком, машина, банк и… таинственное учреждение, которое вчера вечером посетила Иванцова.

7

Дыкин бросил в костер паклю и отступил назад. Масляный квач тотчас вспыхнул сильным желтым пламенем. В гараже должен быть порядок и он всегда находил что сжечь в морозное утро: коробки, ящики, старые покрышки, грязную ветошь. Мотор его полуторки ровно урчал, разогреваясь.

Дыкин смотрел на огонь, и ему совсем не хотелось уезжать из теплого гаража. Волна дыма, поднятая ветром, заставила его отступить на несколько шагов. Он увидел военного. «Уже кто-то идет, чтобы заполучить машину», – подумал он.

К костру подошел Бенцер, в шинели с портупеей.

О гараже и машине Бенцер узнал от вахтера горисполкома, с которым разговорился. Он сетовал, что не может отыскать своих земляков, которые, как ему известно, осенью привозили в Дом Советов ящики. И вахтер сообщил, что ящики привозила машина торгового отдела исполкома. А ездила она в Кавказскую за халвой и маслом. «Дыкин-шофер часто туда ездит по разнарядке»– добавил служака исполкома.

– Шофер Дыкин? – спросил Бенцер и протянул руку. – Капитан Крамаренко.

– Рад познакомиться, товарищ капитан. – Дыкин быстро пожал руку капитану. – Разогреваю… Вы по разнарядке пришли? Видите, какие у нас условия…

– Довольно сносные, на фронте хуже, – вздохнул Бенцер и продолжил: – Машина нужна мне будет позже, дорогой товарищ.

– Да? Так чем могу…

– Хочу поговорить с вами, – «Капитан» извлек пачку «Казбека» и, раскрыв, предложил шоферу. – Я думаю, вы помните людей с ящиками, которых привозили с Кавказской в горисполком? Осенью это было.

Дыкин согласно кивнул и ответил:

– Что-то припоминаю… – Вдруг насторожился и торопливо сказал: – Но я с них ничего не брал, ничего, товарищ капитан.

– А надо бы, уважаемый, – рассмеялся Бенцер. – Им для этого выдавали средства, не обеднели бы.

Костер догорал, они закурили, и Дыкин понял, что капитана интересует не то, брал ли он плату с пассажиров или нет, а что-то совсем другое.

– Поехали к проходной, возьму путевку. Потолковать можно и в машине, товарищ капитан.

Они сели в полуторку, Дыкин подвел машину к воротам гаража и пошел за путевкой.

Когда выехали на улицу, Дыкин взглянул на капитана:

– Так что надо, товарищ капитан? Груз есть какой, а?

– Еще какой калымный… – засмеялся Бенцер. – Но сначала скажи, куда эти самые ящики ты отвез тогда? Постарайся вспомнить, – допытывался абверовец.

– А что вспоминать, часть сгрузил в горисполкоме, а часть отвез на склад горздравотдела, товарищ капитан.

Бенцер чуть было не выдал своего удивления, но сдержался и спросил:

– А в горисполкоме что сгрузил?

– Пассажиров с чемоданом и пять, кажется, ящиков? А что?

– Чемодан они в кабине везли?

– Нет, в кузове, мужчина и девушка из рук его не выпускали. Товарищ капитан, что-то случилось с ними? – испугался Дыкин.

– Да нет, дорогой товарищ, ты смотри вон, не врежься в сани, они как-то боком несутся, – засмеялся Бенцер.

Дыкин умело объехал широкие розвальни, перебросил из одного уголка рта в другой папиросу и сказал:

– Март уже, а все еще на санях. Мне на базу надо, товарищ капитан, вас куда подвезти? И как договоримся? Что за груз?

– Груз – те же ящики, дорогой товарищ, – рассмеялся Бенцер. – Но прежде надо посмотреть на них. Для начала вот, возьми, – протянул он шоферу сторублевку. – На базу успеешь, заскочим на склад горздравотдела, я посмотрю на ящики, целы ли они, а потом пойду оформлять вывоз их. Договорились?

– Уже еду, товарищ капитан, – очень довольный ранним калымом, Дыкин повернул полуторку к улице Кирша.

Когда Бенцер и Дыкин вошли к заведующему складом, тот сразу признал шофера, который осенью привозил ящики Керченского музея. Без расспросов он провел капитана в помещение, где были складированы заветные ящики, и Бенцер с видом ответственного лица переписал их номера в записную книжку, а затем сказал:

– Еду в исполком оформлять вывоз, товарищ заведующий. Сегодня оформлю, а завтра постараемся забрать… – и, козырнув, вышел.

Дыкину сказал:

– Если сегодня оформлю, завтра буду у тебя, Дыкин, договорились?

– Ясно, товарищ капитан. Куда теперь?

– К Дому Советов, куда же еще, – усмехнулся Бенцер.

Распрощавшись с Дыкиным, он вошел в вестибюль горисполкома на улице Розы Люксембург. Козырнув вахтеру, направился к окошку, к которому выстроилась очередь за пропусками. Постоял немного и вышел на улицу.

Бенцер, разумеется, и не думал оформлять вывоз ящиков. Это был блеф для Дыкина и заведующего складом горздравотдела.

Вернувшись в маленькую, с одним оконцем, комнатушку, которую они снимали на окраине города, Бенцер не застал Эдиты дома. В квартире было тепло и уютно. Он выпил стопку водки и закурил, подводя итог своей сегодняшней деятельности.

«Ящики Керченского музея обнаружены, он их даже трогал руками и записал все номера. Чемодан доставили в горисполком, как сказал шофер. А вот где этот большой черный чемодан хранится? Вот что надо выяснить во что бы то ни стало. Скорее всего, его спрятали в каком-нибудь сейфе городского банка. Но как это выяснить?» Пока Бенцер не находил ответа на мучивший его вопрос.

Пришла Эдита. Продрогшая, заснеженная, недовольная тем, что ничего интересного, заслуживающего внимания не обнаружила. А была она у того дома, куда позавчера вечером ходила Иванцова.

– Какое-то гражданское учреждение, мало кто входит, а еще меньше выходит, – доложила она. – Въехала конная фанерная будка с надписью «Хлеб» и вскоре выехала. Вот и весь транспорт, Отто. Нет, если там что-то и есть у них, то никак не связанное с нашим интересом.

Бенцер ухмыльнулся и поведал помощнице о своих делах. Эдита сразу же повеселела и сказала:

– Я хочу выпить, Отто, за успех.

– С удовольствием, дорогая.


Юст приоткрыл дверь квартиры и внимательно посмотрел вниз. На тускло освещенной лестничной площадке никого не было. Он прислушался, затем вернулся в комнату и плотно закрыл дверь.

– Раньше чем через час бабушка не появится, – сказал он. – Что тебя сюда привело?

У стола сидел высокий черноволосый мужчина в испачканной маслом шапке. Его ватник в пятнах резко контрастировал с аккуратным убранством квартиры. Холодные черные глаза пристально смотрели на Юста.

Юст угрюмо ждал ответа. Чувство неуверенности никогда не покидало его при встречах с Казаком. Он чувствовал, что тот опасен, и коша расстался с ним в Ростове, облегченно вздохнул. Этот главарь воровской шайки действовал на него словно удав на кролика.

Казак вынул из кармана грязную тряпицу и небрежно развернул ее. Внутри были кольцо и серьги, украшенные бриллиантами.

У Юста жадно загорелись глаза. Даже когда брали ювелирный магазин, он ничего подобного там не видел. Но через мгновение осторожность взяла над ним верх. Ну и что, мол из этого… Зачем это ему?

– Я тебе и в Ростове говорил, что не стоит сейчас этим заниматься! – рявкнул он, хотя в эти минуты ужасно завидовал Казаку. – Закон военного времени, слишком опасно. Кому сейчас предложишь продать?

– Оставь свои фраерские замашки, – произнес Казак хриплым голосом. – Мне нужны деньги.

Юст покачал головой.

– Я не берусь, – выпалил он. – Слишком опасно!

Казак из-подлобья испытующе смотрел на Юста.

– И все же тебе придется дать мне пару кусков, Юст. Я в бегах. На мне мокрое дело. Даешь монету и я рву дальше.

Юст оцепенел. Его сердце сперва замерло, затем забилось в бешеном ритме.

– Я сам, кажется, под надзором.

Гость взял из пачки «Беломора» папиросу и усмехнулся.

– Ты хочешь сказать, что мой приход сюда могут засечь?

– Ты не осторожен! – бросил Юст. – Тебе надо уходить, и поскорее. Ты и меня за собой потянешь.

Казак лениво потянулся. Он знал, что Юст сгущает краски. Ростовчанин не верил, что тот сейчас в стороне от воровских дел.

Он закурил, швырнул спичку на пол и твердо произнес:

– Мне нужно пару кусков. Ты меня понял?

– Но я же не скупщик краденого, – передернул плечами Юст.

Казак нахмурился. Затем расстегнул ватник, и Юст увидел торчащую из бокового кармана ручку нагана.

– Монеты, – в холодных глазах гостя явно читалась угроза. – И быстро…

Юст пошел на кухню, вынул из тайника пачку сторублевок. Отсчитал двадцать, вернулся и бросил деньги на стол. Казак криво усмехнулся, сунул деньги в карман и встал из-за стола.

– Я сообщу тебе, где меня найти, если вдруг понадоблюсь. А теперь прощай. Выглянь наружу. Не хочу лишних неприятностей.

Юст подошел к двери. Осмотрел подъезд, прислушался и вернулся.

– Все в порядке.

Не оглядываясь, Казак побежал по ступеням вниз, легко и бесшумно.

Юст возвратился в комнату, сел и начал рассматривать ювелирные изделия. Это были самые дорогие вещи из всех, какие он когда-либо держал в руках.

Он встал и пошел на кухню. Там, приподняв доску подоконника, спрятал кольцо и сережки в тайник, где у него хранились деньги. Затем достал из буфета бутылку водки, налил полстакана и залпом выпил, закусив щепотью квашенной капусты из фарфорового бочонка.

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Юст подошел к двери, насторожился. Кто бы это мог быть? Неужели Казак вернулся? Но открыв дверь, увидел Бенцера. Изо рта у него торчала потухшая папироса.

– Привет, Юст, – сказал немец, рассматривая Эриха своими блестящими глазами. – Что это ты вроде испуган?

Юст усмехнулся, не разжимая рта.

– С чего это вы взяли? – спросил он, закрывая за гостем дверь.

Бендер опустился в кресло, прикурил папиросу.

– Видел, как какой-то здоровяк от тебя выбежал, – сказал он, поглядывая на Юста. – Кто это был?

– Один из моих людей. Зашел, поговорили, выпили – вот и все.

Бенцер молчал. Он знал теперь о Юсте многое. Знал, что тот мечтает о богатстве. Но его воровская деятельность на железной дороге может плохо закончиться.

– Играешь с огнем, Юст, – попытался предостеречь. – Смотри, чтобы не поставили тебя к стенке за чистку вагонов. Размениваешься на мелочи.

Подобные разговоры вызывали у Юста неприятное ощущение.

– Что вас это так волнует, товарищ капитан? Выпить хотите?

Бенцер поудобнее устроился в кресле.

– Идешь на дежурство и пьешь, – покачал он головой и потер рукой массивную челюсть. – Когда ты возьмешься за ум, Юст?

Эрих заставил себя рассмеяться:

– Я предложил вам, а не себе, товарищ капитан.

– Мне нужно кое о чем поговорить с тобой, – сказал Бенцер, глубоко затянувшись. – Возможно, вскоре будет работа, о которой я говорил. В случае успеха ты получишь уйму денег. Миллионами пахнет. Сейчас я ищу подходящих людей. Тебя это интересует?

Миллионами пахнет! Глаза Юста округлились. Наконец-то капитан снова заговорил о крупном деле. После того как он навел его на Иванцову, разговор об этом между ними не возникал.

– Ну, конечно, – ответил он, перегнувшись через стол. – Что от меня требуется?

– Сейчас одно, Юст, выйти на нужных людей…

– А Иванцова? Кстати, она уже не ходит на курсы, знаете?

Бенцер кивнул и затоптал в пепельнице выкуренную папиросу.

– Она ушла в армию, Юст, и вышла из игры. А я хочу знать, могу ли я на тебя положиться?

Юст отвел глаза в сторону. Он решил быть осторожным, с ходу не ввязываться в дело, о котором не имел ни малейшего понятия.

– Но, может быть, вы объясните, хотя бы в общих чертах, что это за дело, товарищ капитан? Например, большой ли риск?

– Не больше того, которому ты подвергаешь себя на железке, – усмехнулся Бенцер. – Опасность тебе не грозит. В худшем случае пойдешь в армию, да и только. Но о деле поговорим потом. Сейчас главное – выйти на нужных людей.

– Кто эти люди, товарищ капитан?

– Работники горисполкома и городского банка, – признался Бенцер. – Может быть, ты знаешь кого-нибудь?

Юст на миг задумался и сказал:

– Есть один. Зовут его Петр Лодкин. Мы с ним учились когда-то. От него можно получить интересующие вас сведения. Да и во всех отношениях он подходит, – с уверенностью сказал Юст.

Бенцер, скрывая волнение, спросил:

– Тот ли это человек, Юст? Сперва я хотел бы посмотреть на него. Ты можешь показать мне этого Лодкина?

– Обещаю, как только с ним свяжусь, организовать вам встречу.

– Ладно. Но обо мне ему пока ни слова.

– Вы всегда можете на меня положиться, – нетерпеливо произнес Юст. – Я все же хотел бы знать, какова моя доля в этом деле?

Прищурив глаза, Бенцер сказал:

– Если ты выполнишь свою работу, получишь определенный процент от многомиллионной суммы, а если нет, то… – развел он руками.

У Юста перехватило дыхание:

– Проценты от многомиллионной суммы? Это такое большое дело?

– Я тебе уже говорил.

8

Петр Лодкин печально смотрел вслед поезду, увозившему Веру. Махнул ей на прощанье рукой, она тоже взмахнула в ответ и исчезла из виду.

Он медленно направился к выходу с перрона. И тут его кто-то окликнул. Обернувшись, он увидел своего школьного товарища.

– Привет, Петр, – радостно пожал ему руку Юст.

– Здравствуй, Эрих! – улыбнуся Лодкин. – Вот проводил жену в Белореченскую, мать ее сильно больна. Как живешь, в армию не призвали?

– А кто же поезд с твоей женой будет осматривать? – рассмеялся Юст. – На железке вкалываю, бронь. А ты, Петр?

– Да все там же, в банке служу, после экономического. В армию комиссия пока не пускает, живу…

Они стояли в станционном зале и разговаривали, но ни один не заметил, что за ними наблюдают Бенцер и Эдита. Им было достаточно взглянуть на Лодкина, чтобы запомнить его надолго, не перепутав ни с кем другим.

А между тем Юст говорил, обнимая товарища юности.

– Надо бы встретиться, по сто грамм опрокинуть, а?

– Я не прочь, тем более я сейчас один. Давай встретимся… Позвони мне в банк, условимся.

– Идет, пиши номер телефона, – решительно произнес Юст.

На клочке газетной бумаги Лодкин написал карандашом своей служебный номер и протянул обрывок Юсту.

– Договорились, Петюша, – не сгоняя своей характерной улыбочки с лица, сказал Юст. – Я непременно позвоню…

– Конечно, звони, Эрих!

Еще немного поговорив о том о сем, школьные товарищи расстались.


Лодкин пришел на службу после обеденного перерыва, что ему было разрешено управляющим банком.

Фонин, работающий за соседним столом, приветствовал его многозначительной улыбкой.

– Ну, теперь ты снова стал холостым, сказал он, открыв одним поворотом ключа дверцу сейфа. – Я многое отдал бы, чтобы моя жена уехала хоть на несколько деньков. А то все читает мне нотации и жалуется на трудности. Все ей не так, все ей не этак…

Фонин в свои сорок лет начал уже полнеть и седеть. В разговоре с друзьями он любил вспоминать свое веселое и бурное довоенное прошлое. И доказывал, что время от времени полезно менять женщин.

– Ну и меняйте себе на здоровье, – со смехом отвечал ему Петр, – а меня полностью удовлетворяет моя.

Тем не менее в этот день он чувствовал какое-то странное состояние. При мысли о пустом доме ему становилось не по себе.

После работы Лодкин спустился по лестнице к служебному входу. С невеселым видом проследовал он по тротуару. Высокая стройная женщина в облегающем фигуру пальто шла впереди. Невольно его взгляд привлекали легкие движения ее бедер, и внезапно его охватило непреодолимое желание побыть с ней наедине.

Он быстро отвел глаза. Никогда, с тех пор как женился на Вере, он не смотрел так на женщин.

«Что со мной происходит? – подумал он. – Я становлюсь таким, как Фонин».

Следующий день тянулся медленно. В первый раз работа была ему неприятна, и он ловил себя на том, что все время смотрит на часы.

В шесть двадцать он закончил работу и вышел из банка. «Через час будет совсем темно, – подумал он, идя по улице, и вдруг остановился – впереди, как и вчера, шла та же высокая блондинка. Ему захотелось познакомиться с этой женщиной. Он ускорил шаг и поравнялся с ней.

– Вы не скажете, где находится кинотеатр? – спросил он, не придумав ничего лучшего.

Женщина улыбнулась и кокетливо ответила:

– Я провожу вас. Вы что, не здешний?

Втянув голову в плечи, Лодкин сказал:

– А как вы угадали? Всех здешних знаете?

Она снова улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Не всех. Но раз вы спрашиваете, то ясно, что вы не здешний.

– Вы умница! Меня зовут Петр, – сразу решил знакомиться он.

Она подмигнула заговорщически:

– Я сразу поняла, что вы для этого и заговорили со мной. Но у меня почему-то возникло доверие к вам. Сейчас, знаете, время военное…

– Да, вы правы… – протянул он медленно, шагая рядом с незнакомкой.

Они приблизились к кинотеатру. Здесь было светло, толпился народ.

– Ну вот мы и пришли, до свидания, – остановилась незнакомка, обворожительно улыбаясь.

– Может, пойдем вместе в кино? – не спуская завороженных глаз с девушки, спросил Лодкин.

– Благодарю, я уже смотрела этот фильм.

– Тогда, может, в ресторан? – с дрожью в голосе предложил он.

– Только не сегодня. Я иду по очень важному делу, – мягко засмеялась она. – До встречи. Завтра в семь, на этом месте… Мое имя – Вера.

Вера!.. Лодкин растерянно пожал руку девушке. И долго еще стоял и смотрел ей вслед, сдерживая себя, чтобы не броситься за ней.

Когда Эдита, а это была она, повернула за угол, ее догнал Бенцер.

Смеясь, она доложила:

– Распустил слюни, готов. Завтра в семь встречаемся.

– Молодец, товарищ младший лейтенант медицинской службы, – похвалил Бенцер.


На следующий день Бенцер отправился в горисполком. Выстоял в очереди за пропуском к председателю Малых.

В приемной сидели в ожидании посетители как военные, так и гражданские. Бенцер подошел к секретарше – очень славной девушке и представился:

– Капитан Рюмин. Я вижу, здесь можно просидеть не один час, не так ли?

– Да, у председателя дел невпроворот, товарищ капитан. Сейчас у него заведующая спецчастыо и представитель крайкома. Вы по служебному вопросу или…

Бенцер, обворожительно улыбаясь, восторженно смотрел на девушку. Наконец ласковым шепотом произнес:

– По личному. Вас, кажется, зовут Наденька?

– Надя, – ответила девушка, с удивлением глядя на бравого капитана, которого она видела впервые.

Имя секретарши Отто узнал в приемной заместителя председателя без особого труда и сейчас разговаривал с ней, как с давней знакомой.

– У меня совсем нет времени, Наденька, – взглянул он на часы в приемной. – И на прием надо, и…

Девушка улыбнулась:

– Приходите в конце дня, я вас пропущу, – ей определенно нравился этот капитан.

– Очень вам благодарен, – козырнул Бенцер, окончательно пленяя девушку своей улыбкой. Круто повернулся и вышел из приемной.

Пока он стоял в коридоре, разминая и продувая папиросу, обдумывая, что ему делать дальше, из приемной вышла небольшого роста женщина. В руках у нее была папка с бумагами, которые, очевидно, она носила на подпись председателю. Щупленькая, с миловидным лицом, она строго посмотрела на Бенцера и предупредила:

– Товарищ капитан, здесь курить не разрешается. – И хотела подниматься по лестнице, но дверь приемной отворилась и оттуда показался полный мужчина в очках.

– Анна Моисеевна, Василий Петрович просит вас вернуться.

– Что там? Иду. – Она вернулась в приемную, и Бенцер не успел ей сказать, что он и не собирался здесь курить.

– Она у нас строгая, товарищ капитан, – сказал проходивший парень в кепке и с лестницей на плече. Не то монтер, не то еще какой рабочий, обслуживающий Дом Советов.

– Кто строгая? – сделал вид, что не понял, о ком идет речь, Бенцер.

– А наша энкавэдистка Авдейкина, кто же еще, – засмеялся парень, удаляясь по коридору.

«Ага, значит, это и есть заведующая спецчастыо, – отметил про себя «капитан». – Авдейкина Анна Моисеевна..?

Если бы он знал, какова роль этой хрупкой худенькой женщины в тайне «золотого» чемодана! Если бы он знал, то предпринял бы совсем иные шаги в поиске керченского золота. Но он этого не знал и не мог знать…

Часы пробили шесть. Наденька быстро все убрала со стола, закрыла футляром пишущую машинку, затем торопливо поправила прическу, припудрила нос и, бросив последний взгляд в зеркальце, заспешила к выходу.

Надя была очень привлекательна: высокая, хорошо сложенная, с черными блестящими глазами и слегка вздернутым носиком. Должность секретарши, которую она занимала уже почти два года, была неинтересна, и она часто порывалась пойти в армию, где бы она, как ей казалось, могла принести больше пользы, чем в приемной председателя.

Сейчас она спешила на свидание с Бенцером. Капитан заинтересовал ее. Он пришел, как и договорились, в конце дня, но председателя уже не было, и в приемной находилась одна Наденька. Немного пофлиртовав, они договорились о встрече.

Бенцер ожидал ее у ресторана. Со счастливой улыбкой он двинулся ей навстречу:

– Рад и очень благодарен, что вы сдержали свое обещание и пришли.

– Пришла, потому что выпал свободный вечер, товарищ капитан, – улыбнулась девушка.

– Только поэтому… Значит, я должен быть очень благодарен этому вечеру…

Вечер действительно был хорош. По-весеннему светлый, безветренный и теплый.

– Приглашаю вас в ресторан, Наденька, – взял под руку девушку «капитан».

– Нет, нет, меня многие знают, я туда не пойду, товарищ капитан. Мое служебное положение…

– Понимаю, – согласился Бенцер. – В кино?

– Нет, – возразила девушка, – давайте просто погуляем. Хочется побыть на воздухе. Целый день в здании… – высвободила она руку.

– Согласен. Как прикажете, – пошел рядом Бенцер, доставая папиросы. – Разрешите? – спросил он.

Девушка согласно кивнула. Он прикурил, выпустив дым в сторону, и сказал:

– Я лечился после ранения в Краснодаре. В госпитале получил письмо, что мой брат с музейными фондами из Керчи эвакуирован сюда в Армавир. После госпиталя, прежде чем отправиться на фронт, мне разрешили повидаться с ним. Но найти его никак не могу. В адресном столе не значится, в местном музее ничего о нем не знают, сказали только, что действительно фонды керченского музея привозили, но не к ним, а в горисполком. Вот я и набивался на прием к председателю, чтобы выяснить, где эвакуированный музей? А где он, там и мой братец, – рассмеялся Бенпер.

– Ерунда какая-то, – покачала головой Надя. – Причем здесь горисполком, председатель? Уж я бы знала обо всем этом, товарищ капитан.

Да, Надя должна была знать, но не знала, потому что музейные ценности привезли в горисполком поздним вечером, и она уже ушла домой. А оформление прибытия керченского золота проводилось при соблюдении строгой секретности в присутствии всего трех человек и самих сопровождающих.

Бенцер вздохнул, затянулся глубоко и возразил:

– Да, но горисполком должен ведь знать, что прибывает в город эвакуированное? Если не он, так кто же?

Наденька подумала и ответила:

– Горисполком знает, разумеется. Но у нашего председателя столько дел… Хорошо, я попытаюсь выяснить, где керченский музей.

Они гуляли по вечернему городу, много говорили обо всем. Бенцер проводил девушку домой, и они расстались настоящими друзьями. Условились, что он ей позвонит завтра, и они договорятся о встрече.

В этот же вечер Эдита встретилась у кинотеатра с Лодкиным. Она пришла в военной форме младшего лейтенанта медслужбы и бухгалтер банка не сразу узнал ее. А когда узнал, то удивился и растерялся.

– Удивлены, что я в военном? – спросила Эдита.

– Откровенно говоря, да, – кивнул кавалер. – Вы служите? Врач?

– Служу, – ответила она и сказала: – Я пришла потому, что обещала, Петр. Вы меня извините, но у меня настроение совсем не для свидания. Я так надеялась, что получу известие от моей сестры и мы отметим с вами это событие, но… – огорченно молвила Эдита и замолчала.

– Может, я могу вам чем-нибудь помочь? – участливо спросил Лодкин.

Они не спеша шли по улице. Он хотел взять ее под руку, но Эдита мягко отстранила его.

– Не надо, я в форме… – горестно вздохнула и продолжила: – Чем можете помочь… Моя сестра с экспонатами музея из Керчи была эвакуирована сюда, в Армавир. Я была на фронте… – опять вздохнула Эдита. – Теперь вот приехала, чтобы увидеться с ней, но никак не могу найти ее. Ни в адресном бюро, ни в местном музее ничего сообщить мне не могут. Никто ничего не знает, – приложила ежа платок к глазам.

– Где эти музейные экспонаты? Где они, там и она…

– Ну, это же не трагедия, Вера! – воспрянул духом Петр. – Найдем, непременно найдем вашу сестру.

– Да, но у меня нет времени, надо возвращаться в часть…

– Когда? – озадаченно спросил Лодкин.

– Через два дня, – тихо ответила девушка. – Меня волнует не погибла ли она с музеем под бомбежкой, когда эвакуировались? А может, ее ограбили и убили. Сейчас такое время… Мне довелось видеть, что творится на железной дороге, – печально покачала головой Эдита.

– Ну зачем же так… Зачем предполагать самое худшее? Она что, сопровождала большие музейные ценности одна?

– Нет, как она мне писала, не одна. Но ценности… золотые изделия из музея. Она писала: «…Сестра, помнишь, я к тебе приезжала с таким огромным фанерным, обтянутым черным дермантином чемоданом? Так вот, буду ехать снова с ним, но на этот раз в нем будут не подарки тебе, а золотые экспонаты из музея».

– Напрасно она так разоткровенничалась в письме. Вдруг бы оно попало в нехорошие руки…

– Вот видите, Петр. Это меня и беспокоит. Зачем она об этом мне написала… – Эдита снова приложила платок к глазам. – Была в горисполкоме у самого председателя, товарища Малых. Но он ничего не знает, Представляете? Посоветовал обратиться в банк.

– В банк?! – остановился как вкопанный Лодкин.

– Да, в городской банк. Такие ценности могли быть доставлены на хранение только туда. Что вас так удивило, Петр?

– Дело в том, Вера, что я работаю в госбанке… – с улыбкой ответил Лодкин.

– Работаете в госбанке?! – остановилась теперь и Эдита, глядя на него с надеждой.

– Да, бухгалтером, – кивнул парень. И, как бы оправдываясь, добавил: – Уход в армию пока отсрочили, жду призыва.

– Ну так узнайте, узнайте, пожалуйста, Петр, прибыли ли туда эти музейные ценности?! – с мольбой в голосе сложила руки на груди Эдита. – Узнайте…

– Уже знаю, Вера. Поверьте, никакие ценности не могут поступить к нам без приемной комиссии. А я являюсь постоянным членом этой комиссии. И поступление этих ценностей пройти мимо меня никак не могло. Ни в черном чемодане, ни в какой-либо другой упаковке. Ведь все поступления в банк фиксируются строго.

Слушая Лодкина, Эдита все больше убеждалась, что в городском отделении банка Армавира «золотого» чемодана нет.

– Я ужасно расстроена вашим сообщением. Извините, Петр. Проводите меня, пожалуйста, до гостиницы. У меня прескверное настроение.

– Но мы можем встретиться завтра, Вера? – с надеждой в голосе спросил Лодкин.

– Да, – тихо ответила девушка. – Завтра там же и в то же время.

У гостиницы они распрощались. Эдита вошла в вестибюль, где толпилось много военных и гражданских, пытающихся устроиться на ночлег. Прошлась, вернулась к окну и, увидев, что ее воздыхатель удалился, отправилась домой.

Несмотря на свою опытность в делах слежки, она не заметила Юсга, как тень следовавшего за ней на большом расстоянии. Он не знал и не ведал, кто эта женщина в военной форме. Все началось с того, что он позвонил Лодкину и предложил встретиться. Тот ответил, что никак не может. Засмеялся и загадочно намекнул, что у него встреча.

Вечер у Юста был свободным и он решил посмотреть новый фильм. Подойдя к кинотеатру, неожиданно увидел Петра Лодкина. Его школьный товарищ нетерпеливо высматривал кого-то. Юст отступил в толпу и решил понаблюдать за ним. Спустя некоторое время к Лодкину подошла женщина. Звания Юст не различил, но вид ее был такой неотразимый, что он присвистнул в восхищении. Они о чем-то говорили, затем пошли по улице. Юст перешел на другую сторону и последовал за ними. У гостиницы они расстались, и перед Юстом встала проблема – идти за Лодкиным, или плюнуть на все это. Но тут он увидел, как из гостиницы тут же вышла эта женщина в военной форме и быстро пошла в противоположную сторону от Лодкина.

Это Юста заинтересовало, и он тенью последовал за незнакомкой. Воровской опыт слежки у него был, здесь никто не осмелился бы назвать его новичком.

Вышли к Кубани, здесь Юст чуть было не нарвался на неприятность. Навстречу незнакомке из темноты вынырнул военный, схватил ее за руку, и они стремительно прошли мимо затаившегося за забором Юста. Присмотревшись, Юст едва сдержался, чтобы не воскликнуть. Военный, встретивший девушку, был никто иной как капитан Крамаренко! В руках у него был небольшой чемоданчик и вещевой мешок.

Смутно различая их далеко впереди, Юст не отставал от пары. «Похоже, смываются, – подумал он. – Итак, Лодкин – в военном красавица – капитан. У капитана интерес к банку. Я навел его на Петра. А он, очевидно, навел на того эту красавицу», – размышлял Эрих. На какое-то время он потерял преследуемых из виду, затем неожиданно споткнулся, осел и, уже теряя сознание, ощутил, как на него опрокинулся, вращаясь, черный небосвод.

Бенцер обрушил удар рукояткой нагана на голову преследователя, не узнав в темноте Юста.

– Отстал надолго, – тихо произнес Бенцер, догнав Эдиту.

Они спешили к вокзалу, чтобы успеть на ночной поезд к Ростову. Этому предшествовало шифрованное письмо, в котором было указание перебазироваться в Ростов и заняться там музеем изобразительных искусств. Бенцер понимал, что его ждут крупные неприятности, если командование узнает, что след «золотого» чемодана он не обнаружил.

«Но идет война, и все еще остается под вопросом», – думал он, пробиваясь в тамбур вагона, чтобы покурить.

Поезд дернулся, заскрежетал, зашипел тормозами и под хриплый крик паровоза остановился.

9

Юста с проломленным черепом подобрали прохожие и доставили в больницу. Лечился он долго, а когда его выписали, наступило лето.

Проанализировав то, что произошло с ним, Юст пришел к выводу, что многомиллионное дело, о котором говорил «капитан Крамаренко» связано с банком, Вот почему тому понадобилось выйти на Лодкина, подставив бухгалтеру военную красавицу. Но ведь не для того же, чтобы ограбить банк. Это дело гиблое. Не дурак же этот капитан, чтобы затевать подобное. Нет, здесь что-то другое…

Юст встретился с Лодкиным и пытался выведать что-либо у него. Но тот, прилично выпив, начал попросту врать и хвастать о своей победе над красивой женщиной.

Так ничего и не выяснив, Юст решил ждать, надеясь, что вновь появится капитан. Но тот не появлялся.

Однажды, когда Юст возвращался после дневной смены, кто-то тронул его за локоть. Он обернулся и невольно вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял, ухмыляясь, Казак.

– Привет, Юстик, – произнес он. – С работы?

Юст кивнул и спросил:

– Какими судьбами, Казак?

– Жизненными, – и видя, что тот несколько опасливо оглядел улицу и прохожих, добавил: – Не дрейфь, у меня все в порядке.

Казак был в форме майора, грудь его украшал орден Красной Звезды, сапоги начищены до блеска.

– Что смотришь? Перед тобой орденоносец майор Боков, так значится в документах, ясно? – криво усмехнулся бандит. – Идем выпьем.

У Юста была первоначальная мысль отвязаться от Казака под каким-нибудь предлогом, но затем он решил принять предложение, а уж потом видно будет.

Симка, любовница и сообщница Юста, работала в ларьке при вокзале. Это была молодая женщина лет двадцати пяти, с серыми глазами, не очень опрятная, но с приятно округленными бедрами и тугой грудью, что очень нравилось Эриху.

В этот день, усталая и злая, она наливала пиво в плохо вымытые кружки и тыкала их в протянутые к ней руки покупателей, не спеша давать сдачу. Вдруг пиво перестало литься из крана, и Симка пошла в подсобку выяснить причину.

Вытирая на ходу фартуком руки, она вошла в подсобку. На табуретках у бочки сидел Юст и незнакомый ей майор с орденом на груди.

– Выпивку, закуску, – приказал Юст. – И не мешай нам.

Оправившись от неожиданности, Симка обрадовано зашептала:

– Эрих! Сейчас накрою вам стол, сейчас… Объявить, что пиво кончилось?

– Не надо, торгуй, – повелительно сказал майор.

– Я сейчас, сейчас… – выбежала Симка.

Через считанные минуты они сидели за бочкой-столом, на котором стояла бутылка «Московской», порезанная кружочками колбаса, хлеб, две кружки пенящегося лабинского пива и горка красных раков. У прилавка за перегородкой было шумно, и в подсобке можно было говорить без боязни, что их услышат. Но по выработанной привычке они разговаривали вполголоса.

Выпив стакан водки и закусив, Казак сказал:

– На тех побрякушках я потерял деньги, Юст. Впрочем, к чему вспоминать прошлогодний снег, как говорится… Время такое, что можно снимать и снимать сливки… Ты согласен со мной?. – Или стать к стенке, Казак, – усмехнулся Юст.

– Забудь мою фамилию, Юстик, – строго предупредил бандит. – Перед тобой майор Красной Армии Боков. Так и говори, ясно? Юст кивнул и поинтересовался:

– Что-то есть на примете?

Казак мотнул отрицательно головой и выпустил струю дыма.

– А у тебя? – внимательно посмотрел на Юста.

Юст в общем-то не думал посвящать Казака в дело капитана, но внезапно его осенило, что это загадочное дело сам со своей малограмотной шайкой не осилит. А вот если подключить к нему этого бравого «майора», одного из главарей ростовских воров, то, может быть, многомиллионный куш можно будет взять и без исчезнувшего капитана. Юст мастерски очистил шейку рака и ответил:

– Если бы у меня ничего не было, я не сидел бы в Армавире. Наклевывается кое-что грандиозное. Нужно подобрать надежных ребят.

И Юст подробно изложил все, что ему было известно о многомиллионном капитанском деле и о том, что ему случайно довелось узнать.


День тянулся медленно. Горячий воздух, проникающий через окно, шум проезжающих машин, красные от духоты лица сотрудников раздражали Лодкина.

– Петр Васильевич! Вас к телефону, – позвали неожиданно.

Лодкин, не торопясь, встал и пошел к телефону. Взяв трубку, услышал женский голос.

– Алло! Я говорю с Петром?

– Да. Кто у телефона? – разволновался Лодкин от мысли: «А вдруг она?» – Вы меня не знаете. Я служу вместе с Верой… Лодкин задохнулся от нахлынувших чувств.

А вибрирующий голос продолжал:

– С лейтенантом медслужбы, помните ее?

– Я мечтаю увидеть ее. Но она исчезла…

– Нет-нет, срочный вызов, теперь она снова здесь и поручила мне позвонить вам. Вы сможете прийти к ней?

Заикаясь, Лодкин проговорил;

– Я не знаю, где она живет.

– Санитарный вагон у водокачки, дверь будет открыта. Вера будет ждать вас.

– Договорились, – выдохнул Петр и повесил трубку.

Достав из кармана носовой платок, он вытер лицо. Затем взглянул на часы. Времени у него было достаточно, чтобы забежать домой и переодеться в новый костюм.

Санитарный вагон у водокачки Лодкин нашел без особого труда. Дверь была распахнута настежь. Не успел он подняться по ступенькам, как навстречу ему выпорхнула Симка с ведром и веником. Она была в гимнастерке и походила на военнослужащую.

– Проходите, пожалуйста, Вера ждет вас в среднем купе, а мне надо… – не договорила она и побежала деловито куда-то.

Поправив галстук, Лодкин вошел в вагон и был немного удивлен, что он имеет нежилой вид. Но встреча с обворожительной девушкой притупила его осмотрительность. Как и то, что ему звонила почему-то не сама Вера, а ее подруга. И что та назвала ее звание не младший лейтенант, а лейтенант, и этот тупиковый вагон, совсем не похожий на санитарный.

Он прошел из тамбура по коридору, заглядывая в ошарпанные купе, и внезапно остановился. Навстречу ему вышел крупный мужчина в форме майора с орденом на груди.

– А-а, влюбленный, ну-ну, проходи, проходи, поговорим.

– Да, но я… – начал было Лодкин. – Я пришел к младшему лейтенанту медицинской службы… Ее зовут Вера… – растерянно оглянулся он и запнулся, – позади него стоял здоровяк в галифе и расстегнутой гимнастерке.

– Садись и не мямли, парень, – приказал грозно майор.

Казак протянул руку и схватил Лодкина за лацканы пиджака. Приподнял и небрежно бросил к окну. Лодкин плюхнулся на полку, словно тряпичная кукла.

– Я ее муж, – сказал Казак и ударил Петра по щеке. – Рассказывай! – приказал майор. – Или схлопочешь еще.

Дрожа, Лодкин прижался к стенке. Он дотронулся к покрасневшей щеке и, не переставая дрожать, заговорил.

– Между нами ничего не было, уверяю вас, товарищ майор. Мы только говорили… Мы познакомились с ней, когда я шел с работы… – начал свою исповедь Лодкин.

Он подробно рассказал о знакомстве с Верой, об их свиданиях, о том, что она разыскивала сестру, которая эвакуировалась с ценностями Керченского музея. Вспомнил и о большом черном чемодане с золотыми изделиями.

По ходу его рассказа Казак несколько раз перебивал Лодкина, задавал ему вопросы. Наконец сказал:

– Хватит. Шмаляй отсюда и никому ни слова. Прикончу, понял? – снова схватил за грудки бухгалтера.

Лодкин попятился к выходу и, все еще оправдываясь, пролепетал на прощанье:

– Она не разрешила мне даже под руку ее взять, товарищ майор…

– Я предупредил тебя, бухгалтер, и смотри, – погрозил ему пальцем Казак.

Теперь прояснилась загадка того многомиллионного дела, о котором говорил капитан. Надо было искать этот волшебный чемодан.

Спустя несколько дней Юст и Казак узнали, что из горисполкома на склад горздравотдела были отправлены пять небольших ящиков с экспонатами Керченского музея.

– Порядок, – радостно засмеялся Эрих. – Где ящики, там и чемодан должен быть, а, Боков? Ведь в банке его нет, как заверил бухгалтер.

Тот согласился с доводом Юста и решительно сказал:

– Надо побывать на складе и пощупать все руками…

Они стояли у ограды, окружающей складские помещения. Было так темно, что Казак и Юст не различали ни забора, ни дома, ни друг друга.

– Все в порядке, стой на стреме, – приказал Казак. – Когда возвращусь, свистну тебе.

Он бесшумно ухватился за край забора, подтянулся, закинул ногу и оказался сидящим на нем. Бесшумно спрыгнул вниз. Постоял в темноте, придерживаясь за стену дома и вслушиваясь в тишину. Затем, пригнувшись, стал двигаться к складу. Фонарь и отмычки были готовы к работе. Наган – к обороне. Ни огонька кругом.

Казак медленно приблизился к складу. Нервы были напряжены до предела. Оказавшись возле двери, пошарил рукой по ней, нашел ручку и нажал, но дверь была заперта. Казак достал отмычку. Потихоньку стал нащупывать замочную скважину. Наконец дверь отворилась. Он вошел внутрь помещения, запер дверь и сунул отмычку в карман.

Очутившись в складе, Казак немного успокоился и включил фонарь.

Аптечные упаковки, коробки, флаконы, бутыли, пакеты ваты, бинты его не интересовали. Он прошел по складскому помещению, освещая стеллажи вдоль прохода. Вдруг остановился и присвистнул, осветив пирамиду из ящиков. Прочел опечатку и удовлетворительно хмыкнул. Ящики были из Керченского музея.

Казак начал внимательно осматривать их, передвигая и снимая верхние вниз. Каждый ящик был обвязан шпагатом и опломбирован.

Тщательно осмотрев все, Казак вытер пот с лица и зло сплюнул: чемодана с золотыми экспонатами здесь не было.

Он присел, закурил и стал обдумывать, что делать дальше. Похищать все это не было никакого смысла. Деньги, золото, бриллианты, меха, дорогая одежда – вот что представляло интерес для Казака. А это…

Он встал, затушил папиросу, сунул ее в коробку и покинул помещение.

На выходе со склада бандит столкнулся нос к носу с охранником. Не раздумывая, он врезал сторожу по шее своим огромным кулаком, а затем дважды ударил его в корпус, от чего тот осел мешком, не успев ни свистнуть, ни тем более, выстрелить из ружья.

Казак перемахнул через забор, и вместе с поджидавшим его Юстом скрылся в темной улице.

– Ящики на месте, но чемодана там нет, – сообщил Казак на квартире у Симки, когда они сидели за столом, уставленным бутылками и закусками.

Юст недоверчиво поглядывал на своего сообщника и его не покидала мысль, что тот мог не сказать ему правду, обставить его. Но когда Казак высказал предположение, что чемодан находится наверняка в одном из сейфов горисполкома, Юст немного успокоился.

На следующий день они пошли в горисполком, решив потолкаться там, авось, что-нибудь удастся разведать.

Но в горисполком их не пропустили. Вахтер объяснил: в связи с участившимися бомбежками все отделы городской власти рассредоточены по разным учреждениям города.

– Вам в какой отдел, товарищ майор? – поинтересовался вахтер. – У меня список, и я укажу вам, по какому адресу обратиться. А здесь, кроме председателя и двух его заместителей, сейчас никого нет.

Казак с Юстом переглянулись, и собирались уходить. И тут они увидели спускающегося по лестнице банковского бухгалтера Лодкина.

После того злополучного дня Лодкин, придя домой, почувствовал себя плохо. Приложив полотенце с холодной водой к лицу, он лежал на кровати и размышлял: «Что за майор, этот ее муж? Вовсе не майор. Допрашивал меня, избил… И эта, которая встретилась мне с ведром и веником. Это она мне звонила. Где я ее видел? – терзался Лодкин. – И откуда она знает мой служебный номер телефона? Вере я не давал, отлично помню. Разве что… Юсту, Да, да Юсту, в день отъезда жены… И разве это санитарный вагон? Ой, да эта же женщина продает пиво в ларьке на вокзале! – вспомнил Петр. Он аккуратно вытер лицо и продолжал рассуждать. – И у Веры, и у этого майора очень большой интерес к чемодану с музейными ценностями. Что за всем этим кроется?» – мучительно думал Лодкин и не находил ответа.

И вот – непредвиденная встреча в горисполкоме, куда Лодкин ходил с управляющим подписывать документы, связанные с предстоящей эвакуацией банка. План мести созрел мгновенно.

Пересилив себя, он улыбнулся Юсту и поздоровался с ним. Затем, словно ничего между ними не произошло, отвел «майора» в сторону и доверительно сообщил:

– Товарищ майор, передайте своей жене, что ее сестра жива и находится с музейными сокровищами в местном музее Кавказской.

– Откуда вам это известно? – с подозрением спросил Казак.

– Вот бумаги, – потряс Лодкин папкой, которую держал в руке. А вот мой управляющий, – указал он на представительного мужчину в очках, ожидающего его на улице. – Я должен был ехать за этим чемоданом, принять его на сохранность в наш банк, но командировку пока отложили. У меня все, товарищ майор. – И не попрощавшись, вышел на улицу.

Лодкин ликовал, видя, что его сообщение приняли за чистую монету.

10

Ростов фашисты называли «воротами на Кавказ». Летом Гитлер бросил сюда 1-ю танковую армию генерал-полковника Клейста и 17-ю армию генерал-полковника Руоффа, приказав им открыть эти ворота.

Более двух недель самолеты воздушного корпуса Рихтгофена днем и ночью бомбили город. Уже горели сотни домов, уже курились на улицах сизые пепелища, а налеты не прекращались.

22 июля фашисты прорвали фронт под Ростовом и, охватывая полукольцом город, устремились к донским переправам.

Последние части советских войск, отстреливаясь от наседающего врага, в ночь с 23 на 24 июля 1942 года оставили Ростов.

Отсюда по донским и кубанским степям на Армавир двинулся 3-й танковый корпус генерала фон Маккен– зена, входивший в состав 1-й танковой армии. Началась эвакуация города.

Тягостные и мрачные чувства охватили Иванцову, коща она, в который раз побывав в Армавирском военкомате, бежала к дому хозяйки Анисии Григорьевны, чтобы собраться в дорогу. В военкомате, наконец, ей сказали, что завтра утром она с другими будет эвакуирована. «Снова военкомат, эвакуация… – подумала она. – И неизвестно, направят ли меня снова в спецшколу? И где она теперь?»

… В тот трагический майский день она была на занятиях. Цвели деревья, воздух был чист и по-весеннему ароматен. Но Ольга была настолько расстроена, что получила замечание инструктора, когда работала на ключе радиопередатчика.

– Что стряслось, Иванцова? – строго спросил он по-немецки.

– Фашисты вновь заняли Керчь… – тихо, чуть не рыдая, вымолвила Ольга по-русски. – Прошу вас, Иван Карлович, извините меня, что я отвечаю по-русски, но не могу себя пересилить сейчас… Это мой родной город, – горестно закончила она.

– Что вы себе позволяете, Иванцова, – тем же строгим тоном, по-немецки, сказал инструктор. – Вы забываете, где находитесь и чему учитесь, фрейляйн! Идите, погуляйте немного по лесу, соберитесь, что это за проявление слабости… – отошел от нее недовольный Иван Карлович.

А к вечеру Ольгу охватил сильный озноб, резко поднялась температура, и она в беспамятстве была доставлена в госпиталь, в тифозное отделение, где пробыла около двух месяцев. А когда вышла на летнюю улицу без своих роскошных русых волос, худая и слабая, спецшколы в городе уже не было. Она пошла в военкомат и там ей сказали, что теперь она вновь должна пройти специальную медкомиссию, тогда и решат, куда ее направить. Ольга опять поселилась у Анисии Григорьевны.

Время было тревожное. Над Армавиром круглые сутки клубился черный дым, и небо над городом багровело от пожаров. Не утихали вой сирен и гул самолетов, судорожно тарахтели зенитки.

Иванцова наведалась в горисполком, чтобы узнать о судьбе имущества Керченского музея. Но там никого не было. Почти все отделы горисполкома были переселены из здания Дома Советов в разные учреждения города в связи с частыми бомбежками Армавира. Но все же ей удалось выяснить, что ящики с экспонатами хранятся на складе горздрава, а чемодан с более ценными вещами, очевидно, сдан в банк. Иванцова решила проверить эти сведения.

Отправилась на улицу Кирова, где размещался склад. Приблизившись к нему, остановилась как вкопанная. Складские помещения были охвачены огнем. Длинные, желтые языки пламени вырывались из окон, лизали стены.

Девушка заметалась в ужасе, призывая на помощь. Не помня себя, бросилась в огонь, но ее перехватили пожарные, оттащили от горящего склада. Ольга обессиленно опустилась на землю и, глядя, как пламя безжалостно поглощает и разрушает дом, где хранились экспонаты, громко разрыдалась.

Через какое-то время она пришла в себя и, вытирая глаза платком, направилась к городскому отделению госбанка. Чем ближе к цели, тем тревожнее становилось у нее на душе. «А вдруг и там разбомбили, сожгли?» – не могла она избавиться от навязчивой мысли. Но, прибежав к банку, облегченно вздохнула и решительно направилась к входу. Дверь была заперта, на ее стук никто не отозвался. Она постучала сильнее и настойчивее. Безрезультатно.

Из ворот дома напротив какая-то женщина выкатила тачку с вещами и прокричала:

– Не стучи, милая, они все эвакуировались, уехали на машинах.

– Куда? – растерянно спросила девушка.

– Куда и все, подальше от немца, – ответила женщина, таща за собой тачку.

«Эвакуировались… Значит, и наш чемодан увезли… Не может же быть, чтобы такие ценности оставили», – успокоила себя Ольга.

И вот эвакуация с военкоматом. Из Армавира выехали на рассвете. Иванцова вместе с другими устроилась на мешках с документами в кузове полуторки. Рядом сидели работники военкомата с винтовками. Выехав за город, сразу же застряли в потоке грузовиков и обозов. Отовсюду слышался крик, гиканье, щелканье бичей, ругань возчиков, водителей, военных, эвакуируемых. Над кубанской степью висел слившийся в единое целое шум движущегося транспорта, военной техники и многих тысяч людей. На тележках, повозках и просто пешком, словно огромная пестрая гусеница, вся эта масса ползла, извивалась, останавливалась и снова ползла… А позади оставался город с горящими улицами и подступающей к нему фронтовой канонадой.

Военкоматовской машине, наконец, удалось втиснуться в этот плотный бесконечный поток, и она медленно двинулась вперед по пыльной дороге.

Вечером добрались до станицы Отрадная на берегу реки Большая Тикинь. Здесь было тревожно, как и везде. Отступающие части не задерживались в станице. Многие жители собирали вещи и вливались в поток воинских частей и беженцев.

Из Отрадной поехали было в сторону Черкесска, но вскоре пришлось вернуться – впереди были фашистские танки. Повернули к станице Спокойной. Утро застало работников военкомата между Спокойной и Предгорной.

Солнце ярким светом заливало кукурузные поля, дорогу, весь этот живой поток. Вдруг пронеслось:

– Воздух! Воздух!

Все отчетливо услышали прерывистый гул самолетов, который приближался, нарастая. Машины остановились. Люди в панике шарахнулись в стороны, рассыпались по полю. Раздался характерный свист, затем – взрыв, огонь, столбы дыма.

Оставив грузовик, Ольга вместе со всеми бежала по полю под резкий вой самолетов, которые поливали их очередями из пулеметов. Фашисты бомбили и расстреливали все живое на дороге и в поле.

Иванцова упала наземь, прижалась к стеблям кукурузы. Рядом с ней поле прочертила пулеметная очередь и ее обдало комьями земли и обрывками листьев. Где-то кричали люди.

Отбомбившись, самолеты улетели. Иванцова поднялась и осмотрелась. Впереди горели машины. Лежали опрокинутые брички, убитые лошади. Уткнувшись радиатором в воронку, догорала «эмка». Отовсюду тянуло запахом пороховой гари и тлеющей резины.

Выбравшись на дорогу, Ольга остановилась пораженная. Полуторка, в которой она ехала, была окутана огнем и черными клубами дыма. Возле убитого шофера стояли ее попутчики…


Армавир опустел, лишь изредка катили тачки уезжающие жители, пробегали люди с вещами. От горящих домов и сооружений ветер гнал жаркий дым и пепел. Улицы были покрыты клочьями бумаги и горелого тряпья.

К зданию Госбанка подскакали пять всадников, одетых в казацкую и красноармейскую форму. С коня соскочил Юст, за ним Гришка и Степан – здоровяк с усами. Симка и Люська остались на улице караулить лошадей.

Юст еле унес ноги с Кавказской, куда они помчались с Казаком на поезде после встречи с Лодкиным. Город спешно эвакуировался, немцы были на подходе. На подступах к городу уже шли бои. Юст заколебался, стоит ли рисковать.

– Дурак, – спокойно произнес Казак. – Если мы не провернем дело сейчас, нас прикончат твои же сородичи. Слышишь, как громыхает?

Они стояли в кинобудке летнего кинотеатра у вокзала и вели этот разговор. Вбежали сюда, заметив на улице группу милиционеров с винтовками. Переждав, пока они прошли мимо, Юст и Казак бросились на поиски музея. Но начался артиллерийский обстрел и бомбежка. Бандиты спрятались в бомбоубежище, где было полно не только жителей, но и военных.

Когда обстрел и бомбежка прекратились, Юст и Казак вместе со всеми вышли из бомбоубежища. Неожиданно послышался свист, и неподалеку от них разорвался запоздалый снаряд. Кто-то исступленно закричал, осколки вперемешку с землей и щебнем зашлепали рядом с ними. Юст обернулся к своему сообщнику и увидел его лежащим на земле.

– Майора ранило! – прокричал какой-то солдат, склоняясь над Казаком. Подбежали другие военные. Юст поспешно отошел в сторону. Некоторое время он стоял, прислонясь к стене здания. Он видел, как солдаты понесли Казака к вокзалу, но не пошел за ними, а побежал к железнодорожным путям. Там он влез в будку к знакомому машинисту паровоза и без приключений вернулся в Армавир.

Здесь Юст, не теряя времени, собрал свою воровскую шайку и начал действовать. В колхозе увели лошадей, извлекли припрятанное оружие и первым делом бросились к Госбанку. Его сейчас интересовал не только керченский чемодан с золотом, но и деньги, облигации, ценные бумаги.

Но Юста ожидало разочарование. Здание банка было пустым. В распахнутые окна и двери комнат врывался ветер и гнал по полу брошенные бумаги.

– Никого и ничего! – сплюнул с досадой Юст.

– Уехали… – подтвердил Гришка, вытирая лицо кубанкой.

Расстроенные и поникшие, бандиты покинули банк.


В эти тревожные дни в Армавире вновь объявились Бенцер и Эдита Риц. В Ростове им удалось проследить за отправкой ценнейших картин и скульптур из областного музея изобразительных искусств в Пятигорск. Удалось им добыть и опись отправки экспонатов. После чего они побывали в Пятигорске и установили, что вся коллекция картин и скульптур хранится в местном музее имени Лермонтова.

В очередной шифровке Бенцеру было дано указание вернуться в Армавир и приложить все усилия для захвата или задержания до прихода немецких войск ценностей Керченского музея и особенно «золотого» чемодана.

По прибытии в Армавир Бенцер принялся искать Юста. Но того нигде не было – ни на работе, ни дома. Квартира была пуста, Берта Фридриховна эвакуировалась в Элисту к родственникам. Где Юст, никто из соседей ничего определенного сказать не мог. Отделы горисполкома были рассредоточены по всему городу. Банк закрыт, эвакуировался. Склад, где хранились ящики с керченскими экспонатами, сгорел. И агенты абвера, охотившиеся за культурными ценностями на захваченных территориях, растерялись, не зная, что им делать, где искать керченское золото. Они отлично сознавали, что их за упущение таких ценностей командование по головке не погладит.

Авустовским утром Бенцер вышел на улицу. Ночью прошел дождь. На тротуаре образовались лужи. С деревьев падали тяжелые капли.

Давно немытая полуторка плавно затормозила возле Бенцера и дверца кабины распахнулась.

– Товарищ капитан!

Бенцер повернул голову, чтобы разглядеть водителя. Ему улыбался шофер Дыкин.

– Садитесь, – пригласил он.

Бенцер обрадовался встрече со старым знакомым. Сел в кабину и захлопнул дверцу.

– Здравствуй, дружише! – схватил шофера за руку и крепко пожал. – Я заходил вчера к тебе в гараж, сказали уехал…

– Да вот, вывожу тут разное, – ухмыльнулся парень.

– Знаешь, – протянул ему Бенцер раскрытую коробку «Казбека», – я как чувствовал, что надо вывозить те музейные ящики со склада. Помнишь?

– Ну еще бы, – степенно ответил Дыкин, прикуривая.

– Все сгорели. Все тринадцать! – печально произнес капитан.

Серые глаза Дыкина удивленно смотрели на Бенцера.

– Восемнадцать, – поправил он капитана. Вздохнул и произнес: – Восемнадцать сгорело ящиков, товарищ капитан.

– Почему восемнадцать? Мы же с тобой считали тогда, помнишь? Их было тринадцать, – Бенцер изучающе смотрел на шофера.

– Верно, но позже я еще пяток туда забросил, товарищ капитан.

– Пяток?! Откуда?! – вырвалось у Бенцера. Глаза его заблестели.

– Из горисполкома.

– И чемодан?! Чемодан тоже на склад отвозил? – нетерпеливо поинтересовался немец.

– Нет, товарищ капитан, чемодан я не отвозил. Может, кто другой? – пожал плечами Дыкин.

На сердце у Бенцера отлегло.

– Ну я поехал, товарищ капитан. Дела эвакуационные… – вздохнул шофер.

– Где тебя найти, ежели что? – спросил Бенцер.

– Не знаю. Сейчас загружусь и снова в Отрадную, Спокойную. Вчера банк туда вывозил. Словом, уезжаю, приезжаю, снова уезжаю, – засмеялся совсем невесело Дыкин. – Будьте здоровы, товарищ капитан, – сказал он, отъезжая.

– Пока… махнул рукой Бенцер.

Полуторка, оставляя запах бензиновой гари, помчалась по улице.


Перед группой армий «А» была поставлена задача: захватив Ростов, направить главный удар на юг, овладеть Черноморским побережьем Кавказа, районами Грозного и двигаться на Баку. Группа армий «Б» должна была захватить Сталинград и затем повернуть часть своих войск на Астрахань.

Совершив рывок в направлении Кавказа, немецкие войска 10 августа заняли Майкоп, 12 августа – Краснодар, 25-го – Моздок, что на пути к Грозному с его нефтяными запасами.

Район, где находилась Ольга Иванцова со своими попутчиками, оказался между двумя этими ударами и должен был стать вскоре ареной жестоких боевых действий. Обстановка всюду по фронту оставалась тяжелой, о чем, не скрывая, говорили и сами военные.

Широкое поле подсолнухов тянулось к самому горизонту. Однообразно и глухо урчали на степной дороге грузовики, скрипели телеги, ехали арбы с женщинами, детьми и стариками, шли молчаливые бойцы. А в стороне от этого шумного и пыльного потока неслись по полю конские табуны, вытаптывая посевы. Лошади были связаны поводьями по несколько голов в группы, за ними бежали тонконогие жеребята. Гнали стада коров, свиней и отары овец пастухи, чтобы ничего не досталось врагу. И над всем этим – знойное августовское солнце и тучи серой пыли.

Оставшись без автомобиля, Иванцова и ее попутчики продвигались вперед пешком. Люди и вещи покрылись толстым слоем пыли, лица усталые, глаза полны тревоги. Всем хотелось пить, но воды запасли мало и последние теплые капли ее уже были выпиты.

Измученная дорогой и тяжелыми мыслями, Ольга на ходу словно забывалась в какой-то дреме и тоща смутно слышала окружающий ее дорожный шум и гам. Она думала о несостоявшейся для нее спецшколе, о сгоревших ящиках с экспонатами, о «золотом» чемодане, который вывезли армавирские власти неизвестно куда, о Митине, о родителях.

Под вечер движущийся поток заметно поредел. Остановились у Кубани. Через реку навстречу им переправлялись люди. На противоположном берегу солдаты разбирали деревянные сараи, подносили к берегу бревна и сколачивали переправу в местах отмелей и мелководья. Войска собирались переправлять технику, гнали конные обозы прямо по воде, переплывали и переходили реку вброд.

От переправлявшихся солдат узнали, что они в основном из Ставрополя, который, наверное, уже занят немцами, и что вдоль Кубани движутся прямо по полям фашистские танки.

– Из Ставрополя? – переспросил военкоматовец – военный с четырьмя кубиками в петлицах. – Так это же рукой подать. – И тут же посоветовал всем уходить в горы, в лес.

Вскоре Ольга и ее спутники были остановлены дозором и препровождены в партизанский лагерь. Здесь они поведали пожилому командиру кто они, предъявили документы. Потом все сидели у небольшого костра, скрытого каменным козырьком, и с наслаждением ели похлебку.

Утром, разделившись на группы, все завтракали по-походному. Вдруг один из заместителей командира отряда, часто посматривающий на Иванцову, сказал:

– А я вас знаю, девушка…

Ольга с удивлением посмотрела на него. Кажется, она видела этого человека, где-то, встречались. Но где и при каких обстоятельствах, не могла вспомнить вот так сразу. Спросила:

– Вы из Керчи?

Но тот отрицательно покачал головой, улыбнулся.

– Не помните, это понятно. Встречались-то один раз. Когда вы с директором сдавали в горисполкоме музейные ценности, припоминаете? – засмеялся он.

– Ну конечно же! – воскликнула девушка. Придвинулась ближе и тихо спросила: – Товарищ член комиссии, чемодан и те пять ящиков, небольших, которые оставались в горисполкоме, эвакуировали?

– Чемодан вывезли, а вот ящики… С ними беда…

Ольга пристально смотрела на него, ожидая разъяснения. И тот, помолчав, продолжил:

– Когда участились бомбежки, все отделы исполкома рассредоточили по учреждениям города. Вывезли и те пять ящиков…

– Куда?! – почувствовав недоброе, воскликнула Иванцова.

– Туда же..– виноватым голосом произнес он. – На склад горздрава…

– Боже! И эти сгорели?!.. – всплеснула руками Ольга. – А чемодан, чемодан куда вывезли? – нетерпеливо спросила Иванцова.

– С ним все в порядке, – успокоил он ее. – Хотя тоже не обошлось без приключений, – покачал головой. – Впрочем, я представлю вас еще одной знакомой… – встал он. – Идемте.

Они прошли к соседней поляне и работник горисполкома представил Иванцовой невысокую щупленькую женщину. Это была Анна Моисеевна Авдейкина, заведующая секретной частью горисполкома. Женщины сразу же узнали друг друга и обнялись, как родные. Ведь именно эта хрупкая женщина была председателем комиссии из трех человек, принимавшей от нее с Митиным сокровища Керченского музея.

Ольга и Анна Моисеевна отошли в сторону, присели на ствол упавшего дерева и заведующая спецчастью начала свой рассказ…

– О сокровищах в чемодане знали вы, керчане, я и еще два члена комиссии. Хранился он в комнате-сейфе спецчасти на четвертом этаже Дома Советов. Туда же поместили и пять малогабаритных ящиков. Другие тринадцать ящиков, которые невозможно было поднять наверх из-за узкой лестницы, отправили на склад горздравотдела.

В 1942 году, когда почти все отделы горисполкома были переселены из здания Дома Советов, на месте оставались лишь Василий Петрович Малых, наш председатель, его заместитель и я.

И вот 3 августа, придя на работу, я никого не застала. Двери распахнуты настежь, вахтеров нет, пусто, тихо. Как же так? Меня забыли! Там наверху у меня мешок с секретными документами и ваш чемодан. Как быть с такой непосильной тяжестью? Помочь некому, посоветоваться не с кем. Ясно, мне одной не осилить, не вынести такой груз. А спасать надо во что бы то ни стало. Не оставлять же врагу!

Авдейкина сорвала лесной цветок, повертела в руке.

– Я побежала домой, взяла в помощь племянника Шурика, четырнадцать лет ему. Ничего не объясняя, потянула его за собой. Понимала, что время дорого.

Вбежали, запыхавшись, в здание, поднялись на четвертый этаж. Торопливо открыла дверь комнаты-сейфа, вытянула мешок с документами и чемодан.

Наконец вытащили все на улицу… Вздохнули свободнее, здесь не так было страшно. Сколько времени добирались до дома – не помню. Мешок где катили, где тащили по асфальту, а чемодан несли поочередно в руках.

Авдейкина пригладила свои короткие волосы, поправила платок. Помолчала. Ольга не задавала вопросов, ждала продолжения, нетерпеливо, напряженно.

– Ну, потом отыскала я нашего председателя на сборном пункте, рассказала все и попросила машину, чтобы забрать мешок и чемодан. Он послал грузовой автомобиль, я тоже села в кузов. В станице Спокойной чемодан сдала по акту в банк.

– В Спокойненский банк?! – вскричала Иванцова. – Но там, наверное, уже немцы!

– Успокойся, милая, – взяла ее за руку Авдейкина. – Чемодан оттуда вывезли, это я точно знаю. Но вот куда… Тебе надо поговорить с командиром. Думаю, ему известно больше.

Но в этот день Ольге Иванцовой не удалось увидеться с командиром отряда – он отсутствовал.

Появился он с группой запыленных и уставших партизан лишь на следующий день. Анны Моисеевны и других женщин в отряде уже не было. Ушли в тыл.

Иванцова волнуясь, но довольно требовательно изложила командиру свою просьбу – сообщить ей о судьбе чемодана, поскольку она непосредственно причастна к этому – как доказательство, она протянула акт сдачи керченских ценностей, который был у нее на руках.

Командир партизанского отряда Петр Николаевич Соколов – средних лет мужчина с волевым, но усталым лицом, с воспаленными от хронического недосыпания глазами, внимательно выслушал девушку. Затем вызвал Хачурова, знакомого Ольге горисполкомовского работника, тихо переговорил с ним о чем-то и наконец сказал:

– Товарищ Хачуров все вам объяснит.

Хачуров улыбнулся приветливо.

– Идемте со мной, Иванцова.

Выйдя от командира, они довольно долго шли по склону вниз, пока не оказались на поляне, окруженной кустарником и деревьями. Здесь стояли несколько распряженных бричек, а в стороне паслись разномастные лошади. Партизаны варили еду У костров, занимались хозяйственными делами, просто отдыхали.

Хачуров подвел Ольгу к одной из бричек, в тени которой сидел мужчина лет сорока, привлекательной наружности, в кепке, в пиджаке, несмотря на жару, и листал какие-то конторские книги.

– Мы к тебе, Яков Маркович, – обратился к нему Хачуров.

Тот оторвался от своего занятия, встал и вопросительно посмотрел на подошедших.

– Представитель Керченского музея Ольга Иванцова, – отрекомендовал Хачуров девушку.

– Очень приятно, – склонил чуть голову Яков Маркович. – Лобода, управляющий Спокойненским отделением госбанка.

Исчезновение «золотого» чемодана

1

Высокая массивная фигура штурмфюрера СС Хольца показалась в дверном проеме кабинета следователя гестапо Носке, где уже около часа сидел допрашиваемый Гонкин с потухшим окурком сигареты между пальцами.

– Если вы дополните свои сообщения еще чем-нибудь полезным, – сказал по-русски Хольц, – то, может быть, мы вам больше поверим и сможем подойти ближе к делу, интересующему германские власти.

– Да, – бесцветным голосом ответил Гонкин.

Он был все еще под впечатлением страшной пытки одного из арестованных.

– Мне бы хотелось, чтобы вы повторили всю историю с самого начала, – продолжил Хольц. – И, подойдя к столу, всей тяжестью опустился на стул напротив Гонкина.

Допрашиваемый подробно рассказал гестаповцу о том, что работал в системе торговли, как с нетерпением ждал прихода немцев, как начал собирать сведения, которые могли заинтересовать освободителей, как следил за эвакуацией армавирских властей, вывозом документов и материальных ценностей города и с какой радостью он встретил немецкие войска 6 августа, когда они вступили в Армавир.

Хольц благосклонно кивнул и мягко сказал:

– Это очень хорошо, господин Гонкин, очень хорошо. Вот вы сказали: «следил за эвакуацией армавирских властей, документов и материальных ценностей». Нас интересует, каких именно материальных ценностей?

– Я уже говорил господину следователю о банке и о том, что на четвертом этаже бывшего Дома Советов, в секретной части, хранились какие-то мешки, ящики и чемодан. Но в последний день, когда город сильно бомбили, их там уже не оказалось.

– Куда же они девались? – спросил гестаповец.

– Вывезли туда же, в сторону Отрадной – Спокойной… – повертел сигаретный окурок Гонкин.

Хольц протянул раскрытую пачку сигарет и, когда допрашиваемый взял одну и торопливо сунул себе в рот, поднес ему огонек зажигалки.

– Благодарю вас, господин офицер, – с наслаждением затянулся Гонкин.

Штурмфюрер СС некоторое время изучающе смотрел на этого невысокого человека в потертых брюках и несвежей рубашке с закатанными рукавами, на его круглое лицо с мясистым носом, неспокойные глаза. Затем спросил:

– А откуда вам было известно, что там хранились мешки, ящики, чемодан? Ведь комната секретной части?

– Осенью прошлого года я видел, как туда заносили эти ящики и чемодан, а мешки…

– И что в них было? Откуда их привезли? – прищурил глаза Хольц.

– Что в них было, мне неизвестно. А прибыли они из Керченского музея. Это на Украине, господин офицер, – потягивал Гонкин сигарету непривычного вкуса.

– Откуда вам стало известно, что они оттуда?

– Шофер мне сказал, господин офицер, – пожал плечами тот.

– Кто этот шофер? – тут же поинтересовался Хольц.

– Дыкин. Он часто обслуживал торговый отдел горисполкома…

– И что же, все это находилось в той секретной части до тех пор, пока наши войска не подступили к городу?

– Так точно, господин офицер, – утвердительно кивнул Гонкин.

– Ну хорошо, их привезли осенью прошлого года. Но когда мы освободили вас, был уже август сорок второго. Как вам удалось установить, что ящики и чемодан все еще там?

Гонкин засмеялся в ответ:

– Когда стало трудно с продуктами, я как-то намекнул монтеру связи, что начальство хранит дефицитные продукты в спецчасти… Не мешало бы удостовериться… Он отнесся с недоверием, но все же решил посмотреть на эти ящики… Отключил телефонную линию, и его тут же вызвала заведующая для ремонта. Все это он и видел там… Незадолго до вашего прихода…

– Как фамилия этого монтера и где его найти? – тут же спросил Хольц.

– Иванский Петр, а найти его уже невозможно, господин офицер. Он погиб под бомбежкой…

– Что же вы, господин Гонкин, не довели дело до конца? Куда увезли эти ящики и чемодан, вопрос.

– Это моя вина… целиком моя, – грустно улыбнулся тот. – Если бы знать, что это вас так сильно интересует… Естественно бы я…

– Хорошо, – перебил его штурмфюрер. – Можете быть свободным, господин Гонкин, мы подумаем, как вас использовать, – встал Хольц при виде вошедшего шарфюрера Носке.

Гонкин вышел из кабинета.

Хольц закурил и выжидательно смотрел на шарфюрера. Затем спросил, уже по-немецки:

– Вы допросили ее мать? Она что-нибудь сказала?

Носке вытер пот, недовольно поморщился.

– Ее дом над Кубанью. Там одна старуха, мать ее. Как мы ни уговаривали, она твердила одно: «Не знаю».

– Обыск? – сердито спросил Хольц.

– Ничего не дал. Обшарили все. В погребе, на чердаке, в сарае. Пусто. Никаких следов, господин штурмфюрер.

– Фамилия и адрес заведующей секретной частью горисполкома подтвердились?

– Так точно, все правильно. Авдейкина Анна Моисеевна, улица Лермонтова, дом 269, над Кубанью.

– Допрашивайте следующих, Носке, я еду к полковнику, – устало направился к двери Хольц.


Полковник Раут прошелся по кабинету и взглядом, не предвещающим ничего хорошего, окинул сидящего в кресле Бенцера.

– Я еще раз утверждаю, господин полковник, что если бы меня не направили в Ростов, я бы успешно справился со всеми вопросами керченского золота. Чемодан был бы уже здесь.

– Не трудитесь заверять меня в этом, лейтенант Бенцер, – холодно произнес полковник. Он подошел к раскрытому окну и какое-то время смотрел на улицу, по которой двигалась колонна войск.

– Золото эвакуировали в сторону Отрадной, – продолжал Бенцер.

– А может, чемодан еще здесь, в Армавире? – резко обернулся Раут к лейтенанту.

Бенцер не успел ни возразить, ни согласиться с ним, так как в кабинет вошел Хольц.

– Хайль Гитлер, – вскинул он руку.

Полковник и торопливо поднявшийся Бенцер ответили на приветствие.

– Садитесь, штурмфюрер, – предложил Раут. – Знакомьтесь, лейтенант абвера, выполняющий наши задания, Бенцер, – кивнул он на лейтенанта. – Чем порадуете, штурмфюрер?

– Все говорит о том, господин полковник, – начал Хольц, что «золотой» чемодан эвакуирован Советами в сторону Северного Кавказа, по маршруту станица Отрадная – Спокойная и дальше. Ценности были вывезены заведующей секретной частью горисполкома Авдейкиной, как подтверждают допрошенные очевидцы, на автомашине.

– Какое отношение к «золотому» чемодану имеет эта…

– Авдейкина, – подсказал Хольц.

– Ну да, Авдейкина. Ведь золото, насколько мне известно, хранилось в городском банке?

Бенцер настороженно смотрел на пггурмфюрера, сердце его сжалось от недоброго предчувствия.

– Дело в том, господин полковник, что этот «золотой» чемодан после прибытия в Армавир хранился в сейфе секретной части горисполкома.

– Неправда! – вырвалось у Бенцера. Лицо его побелело, глаза были готовы выскочить из орбит.

Полковник и штурмфюрер вопросительно уставились на него.

– Я… я его сам видел… вернее, не видел, а бухгалтер банка Лодкин оформлял лично акт приема этих ценностей – пробормотал Бенцер.

– Как же это ему удалось, если чемодан хранился в сейфе секретной части горисполкома? – холодно переспросил Хольц.

Прищурив глаза, полковник Раут гневно взглянул на Бенцера, но, ничего не сказав, отошел к окну и стал смотреть на стайку чирикающих воробьев, сидящих на акации.

Хольц и Бенцер молчали. Если Хольц торжествовал, что ему удалось утереть нос представителю абвера, то Бенцер в душе был зол не столько на этого холеного эсэсовца, сколько на самого себя. И причиной этого было вот что.


… Проводив взглядом полуторку Дыкина, Бенцер пришел к твердому решению. На этот раз он был в Армавире один, Эдита была отозвана в Краснодар. Жил в пустующей квартире Юстов, куда поселился как их родственник. А по ночам стал проникать через окно первого этажа в горисполком и, вооружившись набором отмычек, обследовал этаж за этажом. Комнаты, кабинеты, шкафы, сейфы, но ничего достойного внимания не находил. Так он добрался до четвертого этажа с узкой лестницей. Попытался открыть дверь спецчасти, но это оказалось непросто. Он провозился до рассвета, но так и не открыл эту злополучную дверь, обитую железом. А на следующий день в городе началась сильная бомбежка, на окраинах – артиллерийская пальба и перестрелка. Бенцер решил пересидеть в укрытии, подумав, что если что-то и было интересное за стальной дверью секретной части, то оно уже наверняка вывезено. И он больше не пошел туда. И вот сейчас такой удар…

Полковник отошел от окна и, не удостоив даже взглядом Бенцера, обратился к Хольцу:

– У вас есть доказательства, что чемодан с золотом был там?

– Я сам посетил эту комнату спецчасти и видел след, оставленный продолговатым, четырехугольной формы предметом на пыльном полу. Можно полагать, что это именно то место, где стоял «золотой» чемодан.

– Что вы на это скажете, лейтенант Бенцер? – наконец посмотрел на него Раут.

– Только одно, господин полковник, возможно, чемодан туда перевезли тогда, когда я был в Ростове, – нашел что ответить незадачливый агент абвера.

– Возможно, возможно, лейтенант, – задумчиво произнес Раут и тут же приказал: – Готовьтесь в дорогу. Отправляйтесь в сторону Северного Кавказа. Задача вам известна.

– Так точно, господин полковник, – Бенцер вышел из кабинета.

2

Группу Воронина выбросили на парашютах ночью. Темень была непроглядная. Андрей Паркета приземлился благополучно. Сбросил лямки парашюта, тяжелый рюкзак. Присыпал снаряжение опавшей листвой и камнями. Рядом послышался треск, и Андрей пошел на него. Это был Воронин. Вскоре они отыскали и остальных из своей пятерки.

Решили ждать рассвета, чтобы сориентироваться. Командир отдал приказ: «спать», но сон ни к кому не шел. Лежали молча, настороженно прислушиваясь к малейшим звукам в ночи.

Не спал и Паркета, невольно вспоминая недалекое прошлое. Служба на флоте, спецшкола, первое боевое задание, неудача…

… Собрав учащихся спецшколы, начальник, худощавый высокий полковник, объявил:

– По личному приказу Гитлера под Севастополь доставлено гигантское орудие «Дора». Эту установку обслуживает несколько сот человек. Вес одного снаряда – семь тонн. Наша разведка установила координаты «Доры» – район Бахчисарая. Эта дьявольская пушка уже выпустила по Севастополю около трехсот снарядов…

Начальник помолчал, пригладил короткие волосы рукой и приказным тоном произнес:

– Задача: уничтожить это варварское орудие.

В ту летнюю ночь Паркета вместе с другими товарищами сидел с тяжелым снаряжением на борту «дугласа», ожидая команды на отправку. Но команда все не поступала. Командир группы Воронин объяснить задержку не мог и лишь прислушивался к приглушенным разговорам летчиков в кабине. Ожидание затянулось.

Неожиданно у самолета появился начальник разведшколы и глухо скомандовал:

– Отбой. – Затем добавил: – Задание отменяется, хлопцы.

Разведчики, поднявшись, недоуменно переглядывались. Их командир тоже молчал, медленно отстегивая лямки парашюта.

Начальник тихо вымолвил:

– Пал Севастополь… – и пошел от самолета, на ходу бросив: – Командуй разгрузку, лейтенант…

После того как наши войска вторично оставили Керченский полуостров, гитлеровцы сосредоточили все силы у Севастополя и перешли к систематическим штурмам твердыни. Обстановка для защитников города-порта осложнилась. На десять тысяч снарядов врага наши отвечали одним, на двадцать пять атак пьяной фашистской пехоты – одним контрударом.

Не было снарядов, резервов, не хватало воды. Медсанбаты были переполнены, потерян почти весь боевой командный состав. Сержанты командовали ротами, старшины – батальонами…

Но ничего этого Андрей, понятно, не знал. Знал лишь одно, что было там тяжело и сделано было все возможное и невозможное, чтобы отстоять Севастополь. Но, увы, силы оказались неравными.


Темное осеннее небо постепенно светлело.

Воронин порылся в сумке, достал крупномасштабную карту, которую ему выдали при получении задания. Разложил ее на траве.

– Прошу всех сюда, – сказал он.

Вдруг Денисенко прыгнул в кусты и тут же втащил на поляну отчаянно сопротивляющегося человека. Проделал он все бесшумно и быстро. Смуглый остролицый горец в темной черкеске и брюках, заправленных в мягкие ичиги, стоял неподвижно, часто моргая. Вот рука его нырнула под черкеску.

– Берегись! – отрывисто крикнул один из разведчиков и вскинул автомат.

Лезвие кинжала взметнулось вверх, но Андрей успел перехватить руки горца, холодное оружие выпало на землю.

Паркета подвел задержанного с горящими от ненависти глазами к командиру. Воронин оглядел его и спросил:

– Твое имя? Что делал здесь? Следил? Подслушивал?

Ответа не последовало. Горец лишь метнул горящий взгляд на Паркету, затем – Денисенко. Оба были в форме военнослужащих вермахта: Паркета – в чине унтер-офицера, Денисенко – в мундире солдата. – Так будешь отвечать? – миролюбиво переспросил Воронин.

Неожиданно задержанный произнес с сильным кавказским акцентом:

– Скоро солнце взойдет над горами…

– И ветер разгонит тучи, – ответил с улыбкой Воронин. – Я так и думал.

– Умар шлет вам привет… – повеселевшим голосом сказал гость, подняв голову и вглядываясь в Воронина.

– Спасибо, дорогой, – пожал ему руку лейтенант. – С этого и следовало начинать наше знакомство, уважаемый.

– Я думал, что вы немцы… Они же в форме… – указал он на Паркету и Денисенко. – Меня зовут Авар. Я вторую ночь уже здесь в кошаре поджидаю вас… Умар меня послал, он не придет, тяжело ранен… Я поведу вас, – быстро, как бы боясь, что его прервут, говорил Авар. – Ваша задача – моя задача, – обвел он взглядом всех разведчиков.

– Спасибо, друг, – ответил командир. Затем взглянул на часы, черные брови его сошлись над утомленными карими глазами. – У нас мало времени. Уже совсем светло, подойди сюда. Где мы находимся?

Уточнив местонахождение группы по карте, тронулись в путь. Авар с уверенностью человека, хорошо знающего горные тропы, вел разведчиков к цели.

В конце дня группа остановилась недалеко от бензохранилища, которое разведчики должны были уничтожить, лишив немцев возможности заправлять свои боевые машины.

Передохнув, продолжали путь. Вскоре они увидели в ложбине хижину. Ускорили шаг.

Становилось все холоднее. Ветер набирал силу. Приходилось сильнее наклоняться вперед, чтобы преодолеть его сопротивление.

Наконец разведчики достигли хижины. Расположились на отдых. Вороник впервые как следует рассмотрел Авара. Тот присел возле очага и стал разжигать огонь. Пламя вспыхнуло и осветило маленькую плотную фигурку в темно-синей черкеске, которая плотно облегала тело и была перехвачена кожаным поясом с металлическими узорчатыми украшениями. Смуглое улыбающееся лицо, тонкие усики. Темные печальные глаза окружены множеством морщинок.

Весь следующий день они пролежали в густой низкорослой роще. Деревья упрямо цеплялись за щебень крутого склона. Невдалеке было место, которое Авар называл глазами гор. Укрытие оказалось плохим, но лучшего найти не удалось. Здесь хоть можно было спрятаться, рядом – удобная площадка для обороны. Легкий ветерок подувал из долин, солнце прогревало камни гор. Роща давала тень и спасала от солнечных лучей. Отсюда открывался живописный вид на плоскогорье.

Воронин удобно пристроился у скалы, огляделся и занялся изучением территории бензохранилища, главной заправочной станции немцев. Дома охраны и обслуживающего персонала раскинулись полукругом в стороне. Отсюда узкой горловиной начиналось ущелье, по дну которого пролегала дорога, а по ней подъезжали пустые и отъезжали автоцистерны с горючим.

Все здесь было продумано. Подземные цистерны с воздуха не заметишь. Вокруг – сильная оборона в виде дзотов, пулеметных гнезд, защитных сооружений. А в зоне самой долины – ряд замаскированных зенитных батарей. Да, шанс на успех ничтожный, мизерный, но все же шанс был.

Воронин задумчиво опустил бинокль и потер усталые глаза тыльной стороной ладони. Пожалуй, роща была единственным местом, откуда можно было хорошо изучить окрестность, оставаясь невидимыми и находясь в полной безопасности.

Мишин и Денисенко, вернувшись из разведки, сообщили, что в городе облавы. Немцы засекли ночью самолет и теперь рыскали в поисках десанта.

Решили пробираться в поселок, где расположился обслуживающий персонал бензохранилища. Осторожно следуя за Аваром, спустились в долину, благополучно проникли в центр поселка, проскользнув всего в нескольких десятках метров от поста немцев.

Вскоре они вышли на главную дорогу, ведущую к территории бензохранилища.

Андрей Паркета и Павел Денисенко, одетые в немецкую форму. приблизились к трехтонному «юссингу», возле которого топтался солдат с автоматом.

– Прикурить, – грозно обратился к нему «унтер-офицер» Паркета, разминая в руке сигарету. – Что, не слышишь?

Тот пристально посмотрел на младшего офицера, но ничего не сказал, извлек коробок и, чиркнув спичкой, поднес огонек.

Павел зашел сбоку и нанес часовому сокрушительный удар в шею. Немец, не издав ни звука, свалился наземь.

Паркета с Павлом бросили его в кузов машины.

Мощный мотор заурчал, Паркета сдал немного назад и остановился. В считанные секунды разведчики скинули свое тяжелое снаряжение в кузов, и грузовик с выключенными фарами помчался в сторону хранилища.

Спустя некоторое время остановились между двумя курганами, и разведчики рассредоточились по заранее разработанному плану Пробираясь от кургана к кургану, они начиняли их взрывным устройством, готовя небывалый фейерверк.

Время торопило, до рассвета оставалось часа два. Приблизились к горловине узкого ущелья, к тому месту, где происходил слив бензина с одних автоцистерн и заправка других, снабжающих моторизованные части первой танковой армии фельдмаршала Клейста.

Наконец все приготовления были закончены. Удовлетворенный действиями своей группы, Воронин скомандовал:

– Давайте-ка выбираться отсюда, хлопцы, и подальше…

Начали отходить в горы, разматывая за собой провод, по которому пробежит электрический заряд к детонаторам и поднимет спрятанные в землю цистерны на воздух.

Они были на полпути к спасительным горам и уже начали подниматься вверх, когда услышали прямо над головами отрывистый треск автоматных очередей.

– Кто это там старается? – оглянулся Воронин.

– Немецкий патруль, товарищ командир, – ответил Авар. – Кажется, засекли Паркету и Денисенко. Они задержались у машины.

– У машины?! – Воронин взглянул на часы. – Что они там делают? Ведь на них сейчас навалятся со всех сторон.

Вспыхнул прожектор, его ослепительный луч начал медленно ползать по долине, выискивая цель. Вот он осветил оставленную разведчиками машину, а возле нее откуда-то взявшуюся легковую. Стрельба велась именно там.

Воронин сжал кулаки.

– Им надо отойти, чтобы я смог крутнуть ручку генератора, – с болью в голосе произнес он. – Мишин, остаешься за старшего, возьми, – передал он генератор разведчику. – Если что… взрывай!

Воронин взял в руки автомат, круто повернулся и тут же замер: перед ним вырос немецкий полковник с кляпом во рту и со связанными руками за спиной. Позади стоял с автоматом в руках Денисенко.

– Андрей просил передать, чтобы мы отходили. Он догонит нас. – Денисенко был абсолютно спокоен. – Взрывайте, товарищ командир. Это – главное.

Но Воронин медлил. Он боялся за Андрея. Как же можно подвергать его такой опасности?

Денисенко словно прочел мысли командира, мягко тронул его за руку кителя.

– Андрей пробьется. Орел – парень! Таких пуля боится…

В этот миг вверху, на склоне появилась неясная фигура и тотчас бодрый голос Андрея окликнул Воронина:

– Я здесь, командир…

– Всем залечь! – с чувством невероятного облегчения отдал команду Воронин.

Белые столбы огня взметнулись на десятки метров ввысь, в черное ночное небо, и страшной силы взрывы начали вырывать из долины цистерны с бензином.

Еще стоял в ушах грохот, еще не замерло в горах эхо взрывов, а разведчики цепочкой, ведя с собой пленного полковника, уходили все дальше и дальше от бушующего моря огня.

3

Было раннее утро. Солнце золотило зеленые склоны гор. Пели птицы, журчала прозрачная вода в ручье, падали на землю перезревшие плоды дички, над осенними цветами жужжали пчелы.

Вдруг раздался воющий свист, а затем и взрыв мины. Один, другой, третий. Загудела, содрогнулась земля, понеслись отовсюду призывные команды к обороне. Партизанский лагерь мгновенно пришел в движение.

Альпийские стрелки, выследив стоянку партизан, прицельно стреляли из своих короткоствольных минометов по лагерю. Партизаны залегли за камнями и отстреливались от подступающих к ним гитлеровцев.

Лобода и Иванцова вместе с другими начали спускаться вниз, но взрывы преградили им путь. Они отступили и залегли. А вокруг продолжали рваться мины, взметая в воздух камни и обломки деревьев.

Кольцо вокруг партизан сужалось. Командир швырнул гранату, вторую, а затем склонился к земле, сраженный, и его отнесли в укрытие.

Взрывы, стрельба, огонь и дым переполнили все вокруг. Вот взметнулся еще один огненный смерч и закрыл собой то место, где укрывались Ольга и управляющий Спокойненским отделением Госбанка.

– Уноси… уноси чемодан, Иванцова… – теряя сознание, прошептал Яков Маркович.

Ольга метнулась к бричке, стоявшей под навесом из жердей и веток. Неподалеку взорвалась мина, обдав ее комьями земли. Ольга, упав, откатилась в сторону, но тут же вскочила и бросилась к навесу. «Скорее, скорее… – шептала она. – Как же это…» Навес уже был охвачен огнем. Она с ужасом увидела, как на брезент, укрывающий бричку с банковскими ценностями, падают горящие куски жердей и веток. Откинув дымящийся брезент, затем соломенный мат, она ухватилась за ручку заветного чемодана. Попыталась перетащить его через борт брички, но это было ей не под силу.

– Помогите! – закричала девушка, сама не зная, к кому обращается в этом огненном кошмаре.

В ушах Ольги шумело. Отчаянным усилием воли она рванула чемодан к себе и, потеряв равновесие, упала вместе с ним. Судорожно хватая ртом воздух, вскочила на ноги и в тот же миг снова рухнула на землю, не выпуская из рук чемодана. Очередная мина подняла столб земли, пыли и обгорелые обломки навеса и брички.

Переждав, Ольга поднялась и бросилась в заросли, вниз по склону.

Наконец наступила тишина.

Когда дымная гарь рассеялась, снова открылась залитая солнцем зелень гор, синева неба. Ожило журчанье ручья. Прожужжал шмель, порхнула с ветки на ветку пичуга.

Ольга с трудом несла чемодан, продираясь сквозь подсолнухи. Они цеплялись жесткими листьями за одежду, царапали лицо, руки, беспощадно били ее своими поникшими шапками. Все ее существо было подчинено одному – уйти как можно дальше от немцев.

В стороне от нее двигался, прихрамывая, солдат. Он часто останавливался, прислушивался, озирался по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, солдат шел дальше, ломая стебли. Осмотревшись в очередной раз, он заметил, как в стороне от него вздрагивали шапки подсолнухов. Он ускорил шаг и вскоре увидел Иванцову.

– Эй, девушка! – позвал он.

Ольга вздрогнула от неожиданности и остановилась. Рука ее крепко сжала рукоять нагана. Солдат подошел ближе и предложил, протягивая руку к чемодану:

– Давай помогу…

Испуганная Ольга настороженно уставилась на него.

– Солдат… товарищ… – прошептала она запекшимися губами, – ты оттуда? – указала на станицу.

Он кивнул и взялся за ручку чемодана с другой стороны, но тут же определил:

– Нет, вдвоем здесь не пройти…

Послышался гул моторов в воздухе, он приближался и становился сильнее. Оба с опаской смотрели на небо. Один самолет пролетел совсем низко и воздушная волна зашатала подсолнухи.

Ольга прижалась к чемодану и видела, как солдат начал палить по самолету из винтовки. Затем он, как-то неестественно повернулся к ней и начал медленно оседать на землю. В страхе девушка негромко позвала его:

– Солдат! Товарищ!..

Поняв, что ее попутчик убит, потащила чемодан дальше. Вышла к дороге. По трассе двигалась колонна вражеских грузовиков, самоходных пушек и танкеток. Ольга затаилась в кустах. Когда немцы проехали, она, выждав некоторое время, приподнялась и быстро пересекла дорогу. Впереди виднелось предгорье.

Миновав опасный рубеж, девушка вдруг почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Настороженно осмотрелась по сторонам и стала еще быстрее карабкаться вверх по склону.

Вдруг она испуганно вскрикнула и остановилась. Перед ней стоял заросший мужчина.

– Кто вы? – спросила Ольга.

Незнакомец молчал. Затем расставил руки и прохрипел:

– Не пужайся… Я ничего… – и тут же набросился на девушку, повалил ее, разрывая ворот платья.

Она отчаянно сопротивлялась. Толкала насильника в грудь, хватала его за горло, а когда поняла, что ей с ним не справиться, ткнула дуло нагана в негодяя.

Яростную борьбу прервали приглушенные выстрелы. Один, другой, третий. Насильник откатился в сторону. Ольга с ужасом смотрела на убитого ею человека, отступая вместе с чемоданом. Вдруг споткнулась. Под ногами оказалась винтовка. Подняла ее, осмотрелась. Никого. Открыла затвор, там были патроны. Забросив винтовку за спину, двинулась дальше.

Наконец Ольга выбралась на плато и решила немного отдохнуть. Некоторое время она лежала на краю склона и смотрела вниз, где в дымной пелене угадывались очертания станицы. Отдышавшись, побрела дальше.

Чувствуя, что силы покидают ее, Ольга решила спрятать чемодан и принялась внимательно осматривать все вокруг. Но подходящего места не было на ровном плато.

Солнце готово было уже вот-вот спрятаться, когда Иванцова заметила расщелину, спускающуюся вниз. Старая высохшая яблоня-дичка как бы сторожила ее. Ольга остановилась, легла на край обрыва, перегнулась и увидела, что по дну этого узкого ущелья струится ручеек. Он вытекал из каменного проема. Но насколько широк был этот проем, ей мешали рассмотреть скалистые выступы, прикрывающие его.

Ужасно хотелось пить, и девушка решила найти удобный спуск к ручейку, а заодно осмотреть место возможного тайника.

По пологому спуску между камнями, ведущему к небольшому водоему, образовавшемуся из-за естественной запруды, Ольга спустилась к ручью. Устроив чемодан в сухом месте, она припала потрескавшимися от жажды губами к чистой ледяной воде. Напившись вдоволь, умылась и стала приводить себя в порядок, прислушиваясь и все время поглядывая вверх. Но вокруг было тихо и только чуть слышно журчал ручей, вытекая из озерца через запруду крохотным водопадом.

Передохнув, Ольга снова стала карабкаться вверх, но уже по дну ущелья. Идти теперь было еще труднее, ноги то и дело скользили по мокрым камням, ухватиться было не за что.

Наконец добралась до устья ручья. И тут увидела, что вытекает он из грота, куда можно было, согнувшись, пролезть. Проникнув туда, обрадовалась: внутри грот оказался просторным, здесь можно было даже стоять в полный рост. Стена слева имела природную впадину в виде ниши. Ольга тут же поместила в углубление чемодан, прислонив его к задней стенке ниши. Затем заложила тайник камнями.

Уже совсем стемнело, когда она выбралась из грота. На чистом небе появились редкие звезды, свежий ветер колыхал наверху ветки кустов и деревьев.

Ольгу знобило от леденящего холода. Она выкрутила намокшее платье и стала подниматься из расщелины, чтобы подыскать подходящее место для ночлега.

Наверху было также холодно. Дул ветер. От сухой яблони-дички пошла по прямой, оглядываясь, запоминая дорогу к тайнику.

В пути немного согрелась. Спустя некоторое время заметила справа копну сена. Решила: здесь и заночует.

Зарывшись в сено, Ольга и не заметила, как сон одолел ее. Но спала она тревожно, то проваливаясь, как в бездну, то просыпаясь, дрожа в ознобе. Словно кадры кинофильма, мелькали у нее перед глазами бричка с поднятыми оглоблями, брезент с прожженными дырами и черный чемодан с сургучовыми печатями…

4

Они шли в другую сторону, на восток. Наверняка немцы решат, что они направились на юг, в горы.

В полдень Воронин приказал всем связаться канатом. Начали спускаться по склону. Крутому, предательскому, скользкому, покрытому редкими чахлыми деревьями и такими же низкорослыми кустарниками.

Воронин шел первым. Замыкал группу, упираясь ногами и натягивая веревку, Паркета. Вскоре уклон стал более пологим, а затем и совсем исчез. Разведчики догадались, что миновали перевал.

Унылый безрадостный серый свет струился с низкого неба. Вышли к пещере. По сути, это была не пещера, а расщелина. Но для усталых, измученных людей она казалась хорошим убежищем.

Все в изнеможении рухнули на каменистый пол и забылись в часовом отдыхе, оставив охранять их покой Мишина.

Бледное солнце выползло из проплывающего косматого облака, но уже склонялось к горам, заканчивая свой дневной путь.

Паркета, сменив Мишина, некоторое время стоял неподвижно, пытаясь расслабить застывшие, ноющие мышцы ног. Затем бесшумно добрался до верхнего края возвышенности, вытянулся на ней и осторожно прополз к самой кромке. Пристальным взглядом обвел открывшуюся панораму.

Далеко внизу виднелась небольшая долина, по ней живописно извивался ручей.

Прижимая к глазам окуляры бинокля, Андрей заметил гитлеровцев. Они были в пятнистых маскировочных одеждах, с полным походным снаряжением. Вытянувшись в длинную шеренгу по склону, около полусотни солдат медленно двигались вперед, тщательно прочесывая каждый овраг, каждую кучу камней на своем пути. Время от времени в середине шеренги кто-то размахивал альпенштоком, как бы командуя поисковой группой.

– Что там? – раздалось рядом.

Андрей повернулся и увидел возле себя Воронина. Заросший, в помятой одежде, он прикрывал рукой глаза, всматриваясь вдаль. Паркета передал лейтенанту бинокль и указал вниз, на склон горы.

– Посмотри-ка, командир, в бинокль.

В окуляры попала шеренга немецких солдат. Воронин задумался. Он понимал серьезность ситуации.

– Отряд альпийского корпуса, – сказал Паркета, – Отборные войска. Очень некстати, командир…

Воронин утвердительно кивнул и потер заросший щетиной подбородок.

– Уж кто-кто, а эти нас найдут, – Он поднял бинокль, чтобы еще раз посмотреть на приближающихся немцев. – Они знают, что мы ведем пленного и далеко уйти не могли. Через пару часов они будут здесь. Надо немедленно уходить, – решительно сказал Воронин.

Как только они вошли в пещеру, полковник поднялся и торопливо заговорил.

– Что он говорит, переведи, – взглянул на Андрея лейтенант.

– Он говорит, что нам уйти безнаказанно нет никаких шансов и предлагает отпустить его взамен на наши жизни. Кроме того, он обещает сообщить нам важные сведения.

– Эти сведения он выложит как на духу в нашем штабе, что же касается наших жизней… сами постоим за себя. Ему придется мобилизовать силы и быстрее двигаться. Время не ждет. Выходим, – приказал Воронин. – Авар, Шамширин, вы с пленным пойдете в юго-восточном направлении, к нашим. Я, Мишин, Денисенко и… – он вдруг осекся, взглянув на Паркету. Тот уже повесил автомат и держал в руке винтовку с оптическим прицелом. Вещевой мешок с провиантом и гранатами стоял у его ног.

– Я думаю, ты согласишься, командир, что это лучший выход из создавшегося положения, верно? – хмуро улыбнуся Андрей.

Воронин молча кивнул. Затем спросил:

– Ты хочешь увести их вверх к перевалу?

– Другого варианта нет. Внизу альпийцы в два счета настигнут меня. Я, конечно, не могу гарантировать, что скоро догоню вас, но когда стемнеет…

Воронин крепко сжал руку разведчика.

– Береги себя, Андрей, – только и сказал.

– Постараюсь, командир, – Паркета мягко высвободил руку и взялся за вещмешок – Обо мне не бес' покойтесь.

Мичман вышел из укрытия, свернул чуть в сторону и стал подниматься по склону, ловко обходя валуны.

А группа Воронина, разделившись надвое, пошла в противоположную сторону.

Поисковый отряд немцев, стянувшись поплотнее, двигался в километре от пещеры, когда его командир, обер-лейтенант, заметил, что правое крыло отстало: там более крутой склон и валуны затрудняли движение. Обер-лейтенант недовольно поднес к губам свисток и дал три резких сигнала, торопя отставших солдат.

Неожиданно офицер замер, затем резко переломился пополам и рухнул на камни.

Плечистый фельдфебель с недоумением уставился на упавшего обер-лейтенанта. Потом что-то сообразил, с ужасом посмотрел вверх, открыл было рот, чтобы закричать, но лишь вздохнул и устало осел рядом с неподвижным телом командира.

Высоко вверху, спрятавшись среди валунов, лежал Андрей. Он видел весь горный склон в телескопический прицел винтовки и всадил еще три обоймы в изломанную рассыпавшуюся шеренгу преследователей. Медленно опустив винтовку, Паркета ждал, пока рассеется пороховой дым. Противник исчез. Солдаты укрылись за разбросанными камнями, выступами скал. Андрей понимал, что немцы быстро опомнятся. Он поменял позицию: нырнул за камень. Автоматная очередь смертельным рикошетом прошила валуны перед ним. Он вставил в винтовку новую обойму, и, не спеша, отполз к низкой гряде каменных обломков. Старательно выбрал место засады и выглянул из-за валуна. Длинная автоматная очередь ударила по камням, где он только что прятался. Десяток немцев, пригнувшись, полукругом, бросились вперед вверх по склону. Горные стрелки продвигались веером в обе стороны, охватывая склон полукольцом. Для Паркеты это была не очень удачная ситуация. Еще раньше он приметил спасительный овражек, извивающийся по склону позади него. Не стал мешкать. Вслепую стреляя вниз, он привстал и бросился на открытое место. Упал, вскочил, еще несколько шагов, и он нырнул в укрытие.

Пули пролетали над ним и рикошетили от камней. Сумерки уже тронули вершину горы и разобрать что– либо на монотонном каменном склоне становилось все труднее. Но непрерывный плотный огонь немцев и сейчас, в сумерки, был опасен.

Сдвинув два камня перед собой, Паркета в просвет между ними попытался рассмотреть, что делается внизу. Но темнота там была еще гуще. Когда глаза привыкли к ней, он разглядел немцев, более дюжины их бежало вверх по склону, в том направлении, где он был в самом начале этого неравного поединка. Андрей с облегчением вздохнул. Вынул последнюю обойму к винтовке и вложил еще несколько патронов в магазин.

На землю опускалась ночь. Горное осеннее небо становилось все чернее. Вокруг было тихо и только откуда-то издалека доносился вой голодного шакала.

Медленно и осторожно Паркета стал взбираться наверх. Надо было догонять товарищей.

Шел всю ночь, но на след группы не напал. И в каком направлении искать ее, теперь уже не ведал. «Неужто сбился с пути? – с горечью подумал Андрей. – Придется действовать самостоятельно…»

Ночь была на исходе. Паркета решил передохнуть, дождаться рассвета, чтобы хорошо осмотреться. Болела лодыжка правой ноги – в пути он оступился. Достав бинт, он туго, как его учили, перебинтовал ногу. Стало немного легче, но когда попробовал идти, то невольно скривился от боли. Снова прилег, задремал.

Наконец очертания гор, камней, кустарников и деревьев стали различимы, и он двинулся снова в путь, хромая и обходя опасные места, чтобы как можно меньше давать нагрузку на поврежденную ногу.

К полудню вышел к предгорной дороге. Она была пустынна. У мостка через стремительную речушку заметил опрокинутую телегу без одного колеса. Неожиданно созрел план.

Вскоре поврежденная телега перекрывала проезжую часть дороги. Заняв удобную позицию на пригорке среди кустов, Паркета опустился на порыжевшую траву и вдруг почувствовал, как измотался за эти последние дни. Голова его стала клониться на приклад винтовки, веки невольно закрывались.

Сквозь дремоту Андрей услышал приближающийся рокот тяжелых машин. Он открыл глаза и увидел, как из-за поворота выползли четыре немецкие машины с солдатами. Передний грузовик, не доезжая до моста, остановился перед телегой с поднятыми оглоблями. Из кабины выпрыгнули шофер и солдат, подошли к телеге и столкнули ее в кювет. Вскоре машины скрылись из вида.

Паркета осмотрелся, быстро спустился к дороге, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли в ноге. С большим трудом выкатил телегу из кювета и снова перекрыл дорогу. Этот трюк ему пришлось повторить еще дважды, пока из-за поворота не выкатился мотоцикл с коляской. За рулем сидел немец с автоматом на шее, а в коляске развалился фельдфебель. Подъехав к преграде, мотоциклист остановился и собрался столкнуть телегу в сторону. В тот же миг Андрей выстрелил и солдат свалился замертво.

Фельдфебель вскочил в коляске, повернулся, но скошенный автоматной очередью, скатился в кювет.

Прихрамывая, Паркета подбежал к мотоциклу, подхватил автоматы убитых, круто развернул машину, мотор которой продолжал работать, и понесся по просеке, уходящей в предгорье.


Ветер колыхал осенние горные цветы, кусты шиповника и кизила. Ольга срывала темно-красные ягоды и через силу ела. Есть ей совсем не хотелось, но она понимала: нужно хоть чем-нибудь поддерживать силы. На ней теперь была пропитанная чужим потом гимнастерка, голова перевязана куском полотенца. Все это она нашла возле стога, в котором ночевала, и, не задумываясь, надела гимнастерку, чтобы согреться, а голову обмотала полотенцем. Стало теплее. Но чувствовала она себя неважно, голова трещала, ноги были тяжелые и непослушные. Еле передвигая их, добрела к яблоне-дичке, так же, как и вчера, легла на край ущелья и взглянула вниз. Все было по-прежнему: струился ручей на дне, каменные выступы молчаливо прятали от чужого взора грот-тайник. На душе стало спокойнее.

Вынув из сумочки сложенную вчетверо копию акта содержимого чемодана, расстелила на колене и нарисовала на обороте схему-план захоронения клада. Здесь была и яблоня-дичка в виде крохотного яблочка, и лента расщелины, и долина, и горы, и даже копна сена, в которой ночевала.

Закончив свое «художество», Ольга спрятала акт-план на груди и продолжила путь.

Ольга шла уже несколько часов, держась направления, где, по ее мнению, должен быть фронт. Невыносимо хотелось есть, от лесных ягод сил не прибавилось, боль в голове не покидала ее. Она еще больше ослабела и тащила винтовку по земле за ремень.

Вдруг она услышала нарастающий гул мотора. Спряталась за скалу и крепко сжала винтовку.

Гул приближался, и вот на вершину холма выскочил немец-мотоциклист. На груди у него висел автомат.

Немец приподнялся, осмотрелся и проехал за кусты шиповника.

Ольга поняла, что фашист один и прицелилась. Прогремел выстрел и эхом покатился по плато между скал.

Увидев, что промахнулась, Ольга тут же перезарядила оружие.

Паркета залег в ложбинке под камнем. Ногой он оттолкнул от себя мотоцикл. Из пробитого бака струился бензин. Мотоцикл покатился с возвышенности, набрал скорость, ударился о камень и взорвался огненным фонтаном, опрокинувшись набок. Андрей быстро поменял позицию и по-пластунски пополз в сторону невидимого противника.

Ольга выстрелила еще раз, услышала шипение горящего мотоцикла, свист ветра между скалами и крик какой-то птицы. Чувствуя, что последние силы покидают ее, она вложила в патронник винтовки свернутый акт-план и потеряла сознание.

Когда очнулась, увидела, что лежит в тени под скалой и сжимает дуло винтовки, а в стороне сидит тот, в кого она стреляла. Попыталась поднять винтовку, но Паркета отвел ее руку.

– Спокойно, спокойно. Все в порядке. Побереги силы для врага.

– Кто ты? – тяжело дышала Ольга. – Немец? – глаза ее остановились на краешке тельняшки, видневшейся из-под мундира. – Моряк?

– Моряк. А я тебя узнал, ты из Керчи, верно?

Ольга силилась что-то вспомнить, но это ей никак не удавалось. Наконец в ее сознании всплыла станция Кавказская, погрузка ящиков, группа моряков, ехавших в соседнем вагоне. Юлий Иванович тогда обратился к ним с просьбой:

– Эй, матросы! Помогите!

Моряки с шутками и прибаутками дружно взялись за перегрузку ящиков из вагона на подводы. Все ящики были быстро и аккуратно уложены на транспорт, и керчане горячо поблагодарили помощников. Прощаясь, Юлий Иванович спросил:

– Как ваша фамилия, товарищ командир?

– Воронин, – улыбнулся тот. – А вы откуда?

– Из Керчи, – ответила Иванцова.

– Из Керчи?! – переспросил стоящий рядом с Ворониным Паркета. – Земляки, выходит…

Когда все это промелькнуло в сознании Иванцовой, она засмеялась от радости: вот и встретила человека, которому можно довериться.

– Как ты здесь оказался? – с нескрываемым любопытством смотрела на Андрея Ольга.

– Прибыл с партизанами…

– С партизанами?! – повеселела девушка.

Паркета взял ее винтовку и спросил:

– Почему ты ее постоянно тянешь к себе?

Ольга настороженно смотрела на моряка, осматривавшего ее оружие. Он открыл затвор, достал оттуда свернутый в трубочку лист бумаги, развернул и прочел вслух:

– Золотые и серебряные боспорские, византийские и иные монеты… Золотые браслеты, кольца, подвески, серьги, маски… А-а, – догадался, – это опись… – он свернул бумагу, – музей… – Колоссальные государственные ценности…

Ольга тихо промолвила:

– Я сделала все, что в моих силах…

– Тебе нужна моя помощь?

– Необходимо пробиться к нашим, во что бы то ни стало.

– Попробуем, – сказал Паркета, приподнимаясь.

Он стал энергично рубить тесаком стройную сосенку, чтобы соорудить волокушу для Ольги. Но вдруг его взгляд остановился на столбе дыма, поднявшимся над местом сгоревшего мотоцикла. Он бросился к Ольге и торопливо сказал:

– Немцы могут обнаружить нас по дыму. Надо убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Он взвалил девушку на свои плечи и заспешил от опасного места.

5

Паркета медленно поднимался в горы, неся укутанную в китель Ольгу. Неожиданно перед ним, словно из-под земли, вырос с автоматом в руках Юст.

– Не надрывайся, моряк! – громко, иронически улыбаясь, произнес он. – Немцы прошли стороной.

Паркета сделал шаг назад, направив одной рукой свой автомат на Юста. Но тут он заметил вооруженных людей. Ольга узнала Юста и тихо шепнула на ухо Андрею: «Бандиты». Моряк бережно опустил девушку на землю, вытер рукавом тельняшки пот с лица и вопросительно уставился на окружившую их банду.

– Мы позаботимся о больной, – подошел ближе Юст. – Она станет не только здоровой, но и разговорчивой. Как видишь, фройляйн, я цел и невредим, – наклонился он над девушкой. – Я ведь говорил тебе, что мы еще встретимся… Дай я тебя поцелую, – и хотел было приподнять девушку.

Но сильный удар в подбородок отбросил Юста в сторону. Тут же предупреждающая автоматная очередь вздыбила пыль вокруг Паркеты.

Юст с трудом поднялся и злобно прошипел:

– Не смей, матрос, если хочешь жить! Брось оружие и отойди в сторону.

Андрей, видя, что сопротивляться бесполезно, снял с груди «шмайссер» и бросил его к ногам бандита. Винтовку Ольги, неожиданно для всех, забросил далеко в кусты. Степан и Гришка связали ему руки сыромятным ремнем.

– Я гоняюсь за ней от самого Армавира. Где музейные ценности? – встал перед моряком Юст.

– Ценности? Какие? – удивился Паркета.

– Ты не прикидывайся. Наверняка знаешь, где чемодан, одной ей было бы трудно управиться… Поведешь нас к нему, если жить хочешь, – угрожающе придвинулся он к Паркете и приставил дуло нагана, конфискованного у Ольги, к его груди.

Бандиты тронулись в путь по горным тропам. Ольгу несли на носилках, за которыми шел со связанными руками Паркета. Прошло около часа. Остановились у стремительного горного потока, бурлящего в глубокой расщелине. Через нее был перекинут ствол сосны, по которому и начали переходить на противоположную сторону. Часть людей перешла благополучно, дошла очередь и до носилок с Ольгой. Паркета обратился к Юсту:

– Пусть развяжут мне руки, я сам перенесу девушку.

– Давай, – согласился Юст.

Паркета, держа Ольгу на руках, осторожно ступил на гибкий ствол дерева. Под ним несся горный поток, наполняя расщелину глухим бурлящим ревом. Все с напряжением смотрели на моряка.

Паркета дошел уже до середины, когда Ольга зашептала:

– На обороте описи, которую ты видел, начерчен план, где я спрятала чемодан с ценностями… Бумага осталась в винтовке… Ее надо найти во чтобы то ни стало…

Андрей остановился, забалансировал на месте и ободряюще ответил:

– Я понял… береги силы… Мы уйдем от этих бандитов, обязательно…

На ночь группа Юста решила расположиться среди брошенных горных кошар. Люди занимались устройством, готовили еду, отдыхали.

Ольга и Андрей сидели под деревом, им была видна долина, освещенная лучами вечернего солнца, а дальше – большая станица со множеством разрушенных домов. На пожарной каланче треплет флаг со свастикой.

– И все-таки ты непонятный, Юст, – взглянула на главаря банды Ольга. – Все или уходят от немцев, или сражаются с ними. А ты, как я вижу, и не воюешь, и не бежишь…

– Это не твое дело, – грубо оборвал ее Юст. – Лучше скажи, где чемодан?

– Нет никакого чемодана!

Бандит ухмыльнулся, щелкнул пальцами, и тотчас появился старик-конюх, который ухаживал в партизанском отряде за лошадьми. Старик взглянул на девушку и еле заметно кивнул Юсту.

– Вот этот человек узнал тебя и подтверждает, что ты унесла чемодан.

– А я его впервые вижу, – равнодушно ответила Ольга.

– Ну ты, меня не обдуришь. Если скажешь, где чемодан, я отпущу тебя и твоего моряка.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Ольга. – Я укажу место, где бросила его, спасаясь. Но там сейчас фашисты.

– Я так и думал, что ты не смогла унести его далеко! – радостно воскликнул Юст.

– Развяжи ему руки, – кивнула Ольга на Паркету.

Юст подал знак Степану, и тот финкой разрезал ремень на руках матроса. Андрей с облегчением стал их растирать и тихо сказал:

– Благодарю. Но насчет драгоценностей не обольщайтесь.

– Не вздумай помешать, я не терплю фортелей! – пригрозил Юст и, повернувшись к Ольге, испытывающе посмотрел на нее. – Так ты не передумала?

Ольга спокойно ответила:

– Утро вечера мудренее.


Бандиты располагались на ночлег. Юст объявил всем, что утром они спустятся к станице. Гришка удивился такому решению и поинтересовался:

– А чего бы не подождать, пока немцы уйдут?

– Пока мы спустимся, они удалятся к фронту. Чего им здесь, на пепелищах, сидеть?

В это время из-за кустов вынырнул дозорный и, жестом указав на тропу, с тревогой в голосе сообщил:

– Сюда идут люди!

По команде вожака вся группа с оружием в руках выстроилась на поляне. На узкой тропе меж каменистых обрывов с кустами терновника появился человек в гражданской одежде, с винтовкой в руке.

– Гришка, – распорядился Юст, – уведи пленников в дальнюю кошару. Если будут шуметь, заткни им глотки.

Все настороженно смотрели на приближающегося человека. Увидев вооруженных людей, тот остановился.

– Партизаны? – спросил он.

– А ты, дядя? – в свою очередь поинтересовался Юст. – Не приближайся, так будет лучше, – предупредил.

Из-за кустов вышло несколько вооруженных людей…

– Так кто же вы? – сделал шаг по тропе человек. – Никак беженцы? Или вояки? Это вы вели утром бой там, – показал рукой в горы, – с эдельвейсовцами? Если вы воюете с немцами, будем сражаться вместе.

– Только не под вашим командованием, – выдвинул ультиматум Юст. Лицо его сделалось серьезным, и он, с подозрением глядя на незнакомца, спросил:

– А как вы нашли нас? Как узнали, что мы здесь?

Гость присвистнул, оперся на винтовку и ответил:

– Земля слухом полнится, и костер мы ночью заприметили…

– А ты, наверное, военный? – поинтересовался Юст.

– Нет, я бывший бригадир трактористов, кличут меня Чугуенко Федором Степановичем, – и сделал знак своим людям, чтобы те подходили.

Отряд Чугуенко был небольшим. Одеты все по-разному: кто в военную форму, кто в гражданскую. Оружие было тоже разным. У одного казака даже шашка висела на поясе, а в руке он держал плеть. Были в отряде и женщины.

Вскоре все собрались на поляне, и Юст предложил:

– Располагайтесь, перекусим и обсудим, как быть дальше.

Всего этого Ольга и Андрей не видели, но, судя по оживлению в лагере, поняли, что в банду Юста прибыло пополнение. Покоя не давала одна мысль: как уйти, как вырваться из этого плена?

На поляне расположились обе группы. Люди пили кипяток с сухарями, устало переговаривались.

Юст, усевшись под деревом, брился. Чугуенко рассудительно говорил ему:

– Тут другого ничего и не придумаешь, друг. Известно же, что все тропы закрыты альпийскими стрелками. Они нас обложат, как волков. А боеприпасов и у вас, и у нас – самая малость. Нам трудно будет отбиваться от них. – Чугуенко замолчал, разминая папиросу, а затем спросил: – Так что скажешь?

Юст поднялся и как бы нехотя произнес:

– Знаешь, тракторист, наши группы объединились в отряд и я бы хотел познакомиться со всеми прибывшими с тобой.

– К чему это ты? – спросил с некоторым удивлением Чугуенко.

Юст остановился за спинами двух мужчин, одетых в одинаковую пропотевшую красноармейскую одежду.

– Ну… вот эти, скажем. Они из военных, а оказались с вами…

Пожилой солдат повернулся к Юсту и немного смущенно стал объяснять:

– Мы везли боеприпасы. Началась бомбежка. Только двое из десяти и уцелело. Потом немецкие танки. Мы – в горы, вот встретили их. Товарищ Чугуенко принял нас. Будем вместе пробиваться к своим.

Юст присел перед ними и хлопнул руками по коленям.

– К своим. А где они, свои? – Он переводил взгляд то на одного, то на другого. Встал и пошел дальше Остановился возле пожилого человека в очках.

– А вы, наверное, профессор? Угадал?

– Нет, я учитель из станичной школы, уважаемый, – блеснул на Юста очками тот.

– А этот богатырь? И ты хочешь воевать, счетовод? – остановился главарь банды рядом с щуплым мужчиной.

– Нет, – ответил за того Чугуенко. – Он агроном. И вообще, мне не совсем ясно, приятель…

Но Юст, не слушая его, уже стоял возле пожилой женщины в черной запыленной одежде. В руке она держала санитарную сумку.

– А это, кажется, доктор?

– Акушерка, – кивнул головой Чугуенко.

– А где же твой родильный дом? – не унимался Юст.

– Сгорел дом, – стиснув зубы, ответила женщина, глядя прямо перед собой.

Чугуенко переглянулся с остальными, он никак не мог взять в толк, кто же эти люди?

А Юст уже ухмылялся около молодой девушки с роскошными длинными волосами.

– Ну вот мы добрались и до красавицы. А поцеловать тебя можно? – положил руки ей на плечи.

Реакция у девушки была мгновенной – бандит отскочил, держась за щеку.

– Да кто ты такой на самом деле?! – встал Чугуенко перед свирепым Юстом, в руке которого сверкнуло лезвие ножа. – Э-э, парень, нам с тобой не по пути, – повертел головой. Чугуенко, и вокруг него тут же стали собираться люди из его отряда.

Лагерь разделился надвое.

Юст, оценив обстановку, спрятал нож и миролюбиво произнес:

– Ладно, погорячились и хватит, мы здесь, у кошар, а вы можете там располагаться, – указал на край поляны. – Или же вовсе убирайтесь…

Чугуенко посоветовался со своими людьми, и его отряд вскоре ушел. Они спустились вниз по той же тропе, которой пришли сюда, затем свернули с нее в сторону, подыскивая подходящее место для ночлега.


Бандитский лагерь погрузился в сон. Юст собственноручно запер в каменном отсеке кошары Иванцову и Паркету, приказав чубатому казаку и парню в красноармейской форме смотреть в оба.

Караульные сидели под скалой, курили и вели тихую беседу.

– Ты откуда прибился? – интересовался казак.

– Из-под Ставрополя, – нехотя ответил красноармеец и потер свою стриженную голову. – Через горы бы перемахнуть, к своим…

– К своим… – как бы передразнивая его, повторил чубатый. – Где они теперь «свои»?

– За фронтом, где же еще, – уверенно ответил красноармеец.

– За фронтом? Хе-хе… Где же этот фронт теперь? Ты что, с неба свалился? Фронт уже, хлопче, за Кавказом…

Некоторое время оба молчали, думая каждый о своем. Первым заговорил опять казак.

– Я вот что… – тихо молвил чубатый и придвинулся к красноармейцу. – К немцам нам надо пробиваться, к немцам, понял? Видал, какая у них силища? Танки, орудия, самолеты… Я вот о чем: украдем эту девку, значит, и к ним, так, мол, и так, она владелица чемодана с сокровищами, Они отблагодарят нас, вот увидишь.

– Нет, дядя, – не раздумывая, ответил красноармеец. – Это не по мне, я – через фронт… Не хочу я ни с этими, – кивнул он в сторону лагеря, – ни с немцами. Я к своим подамся, только к своим.

– Ну и дурак, – сплюнул чубатый и, придвинувшись совсем близко к красноармейцу, зашептал:

– Ты только того… Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слыхал, ясно?

– Да уж яснее и быть не может, – ответил красноармеец, отодвигаясь.

… Иванцова и Паркета не спали. Ольга, едва различая в темноте матроса, тихо сказала:

– Я ожидала все, что угодно, только не этой встречи. Он – русский немец, Юст, Эрих Юст… В Армавире он пытался ухаживать за мной. А позже я узнала, что он вор, бандит.

– Что он уголовник, я понял сразу, – продолжил разговор Андрей, – жаль только, что не встретился он мне раньше!

– Не говори, что ты ничего не знаешь о чемодане. У нас пока нет другого выхода, – посоветовала Ольга. – Если Юст узнает, что ты к этому не причастен, он уничтожит тебя…

Андрей молчал. Сквозь щель в каменной кладке стены он увидел, как Юст прикурил папиросу у лежащего на боку Гришки, присел рядом с ним на траву. Они поговорили между собой, затем главарь растянулся на спине и уставился в звездное небо.


Чьи-то руки осторожно разбирали камни в стене кошары. Вскоре свет луны упал на лицо моряка и он приоткрыл глаза. В тот же миг Андрей увидел в проеме чубатую голову казака. Тот какое-то время вглядывался в спящего моряка, затем влез в кошару, держа в руках женскую шаль. Замер, а потом быстро закрыл шалью рот перепуганной Ольге и потащил ее наружу.

Паркета бросился на похитителя и одним ударом оглушил его. Освободил девушку, вытащил из-за пояса бандита наган. Андрей выбрался наружу первым, и тут же на его руку наступила чья-то нога. Это был Юст. Он, как всегда, ухмылялся:

– Моряк, завтра у нас напряженный день, так что возвращайся отдыхать.

Забрав у Паркеты наган, он приставил к его затылку пистолет. Нехотя Андрей влез обратно.

Юст нагнулся к дыре и добавил:

– Запомни, уйти от меня – невозможно. А ну-ка, вытолкни сюда этот мусор, – потянулся он рукой к бесчувственному казаку. – Мне надо знать, что он замыслил.

Паркета наклонился, неожиданно оглушил Юста и бросил рядом с чубатым.

Они бежали по гористой местности. Камни осыпались из-под ног. Ветви деревьев и кустов хлестали по лицам, царапали, рвали одежду. Луна ярко освещала им путь. Вот они вышли к ручью. Жадно припали к воде. Но Паркета тут же отстранил девушку, дав понять, что ей много пить холодной воды нельзя.

– Как ты думаешь, мы далеко ушли? – тихо спросила Ольга.

Андрей неопределенно пожал плечами, достал наган, перекрутил барабан, считая патроны.

– Нам нужно отыскать винтовку, изъять план размещения тайника, а затем пробираться к своим, – сказала Ольга. Она чуть приподнялась и вскрикнула: – Смотри, огонь! – указала девушка на далекий, еле ш заметный огонек в черном провале между гор. Не сговариваясь, они направились туда.

К костру добрались, когда уже светало, из-за гор поднималось солнце. Костер был почти угасшим. И ни души вокруг. Только грязные бинты валялись повсюду, окурки самокруток и винтовка без затвора. Ольга предположила, что здесь могли быть люди Юста, потому что у одного из них была такая же винтовка без затвора. В это время Андрей сделал ей знак молчать и прислушался. Откуда-то сверху донеслось шуршание осыпающихся камней. Схватив девушку за руку, моряк увлек ее под скалу у края обрыва. Но нище никого не было, Выждав еще какое-то время и не заметив ничего подозрительного, они решили идти к тому месту, где Андрей бросил в кусты винтовку.

Преодолев некоторое расстояние, Ольга вдруг остановилась и заявила, что лучше пройти сначала к тайнику, проверить, все ли там на месте, а затем сделать новый план-чертеж захоронения или вообще забрать из тайника чемодан и вместе с ним пробираться через горы к своим.

Паркета согласился, но с условием, что для охраны такого ценного груза сперва не мешало бы раздобыть еще автомат или винтовку, а то и пару гранат. Так рассуждая, они продвигались вперед.

А в это время отряд Юста поднялся по склону к расщелине, в которой среди валунов сбегал ручей. Решили немного отдохнуть после безуспешных поисков сбежавших пленников. Расположились у ручья, не заметив, как из-за скал бесшумно высунулось дуло ручного пулемета, затем – второе, третье, четвертое…

6

Капитан фон Гросс был очень недоволен своим командованием. Он, и никто другой, должен был водрузить флаг на Эльбрусе. Он к этому готовился задолго до прибытия на Кавказ. Готовились и его альпийские стрелки, обученные самым трудным горным переходам. И когда немецкие полчища осадили горные перевалы, он с нетерпением ждал, что его вот-вот вызовут в штаб дивизии и вручат знамена. И тогда он совершит героический подъем, водрузив священный символ рейха на самой высокой вершине оккупированного Кавказа.

Но вот уже немецкие войска захватили перевалы Клухорский, Марухский, Чипер, Чипер-Азау и вышли на перевал Басса, а в штаб его все не вызывали. Позже он узнал от своего покровителя из штаба, что водружение флага на Эльбрусе поручено 49-му горнострелковому корпусу и, в частности, альпинисту капитану Гротту. По иронии судьбы фамилия «счастливчика» очень походила на его фамилию. И это было так обидно.

Вскоре он прочел кричащие заголовки статей в журналах и газетах и увидел красочный снимок улыбающегося этого самого Гротта на снежной вершине Эльбруса. Тот стоял среди группы альпийцев у развевающегося знамени со свастикой, а под снимком была сделана надпись: «Свастика над высшей точкой Европы!»

Альфред фон Гросс с негодованием и злобой швырнул от себя ненавистный журнал и тут же, вопреки своим правилам, выпил одну за другой две стопки коньяка. Ярость распирала его за то, что его, капитана фон Гросса, здорово обошли, поручив гоняться в горах за партизанами.

Он приблизил к глазам бинокль и взглянул на горы. Лучи солнца, накатившегося из-за вершин, ослепительно вспыхнули на линзах.

Этот яркий солнечный блик, отраженный от стекол, уловил Гришка и с испугом указал на него Юсту. Тот, удрученный и злой, что они, обшарив все вокруг, не обнаружили беглецов, взглянул в сторону, куда указывал его подручный, и тут же бросился вниз по ущелью, увлекая за собой всю группу.

Но Гросс был опытным охотником в горах. У него была богатая практика в борьбе с партизанами в Югославии, Албании, Греции, в Крыму. Ущелье, по которому устремилась группа Юста, уже было обложено его стрелками, и они ждали сигнала. Как только была отдана команда стрелять, со всех сторон раздались короткие очереди вражеских пулеметов и автоматов. Немецкие егеря, укрывшись за камнями, стреляли со всех сторон прицельным огнем. Гросс, наблюдая за побоищем, злорадно улыбался.

Кричали, падали, сраженные пулями, бандиты. Гришка, не выдержав, что есть мочи заорал:

– Немцы! Немцы! Будет! Будет стрелять! Мы ваши! С нами русский немец – Юст!

Юст тоже вынул платок из кармана, замахал им и стал кричать по-немецки:

– Не стреляйте! Я – русский немец! Я – русский немец! Не стреляйте!

Но фашисты, приняв бандитов за партизан, продолжали расстреливать их, словно охотники дичь.

Юст полез вверх и вдруг увидел в стороне карабкающихся тоже вверх Ольгу и моряка. Лицо его в миг исказилось от ярости и, забыв об опасности, он бросился в погоню.

Гросс, наблюдая за ними в бинокль, дал команду прекратить стрельбу. Альпийцы покинули свои укрытия и стали цепочкой обходить беглецов с двух сторон.

Юст, запыхавшись, продолжал преследование. К нему присоединились Гришка, Степан и Люська. У каждого из них было оружие.

Неожиданно раздался взрыв мины, и Паркету взрывной волной отбросило в сторону. Ольга бросилась к нему. Вот тут-то и подоспел Юст. Он остервенело схватил девушку за руку и швырнул наземь.

– Хотела смыться со своим моряком? Не выйдет, пока я жив… – Он рывком поднял девушку с земли.

Паркета зашевелился, попытался встать, но Гришка ткнул его автоматом, он повалился на бок. На пригорок взобрался запыхавшийся Степан и срывающимся голосом прохрипел:

– Немцы нас обходят… Окружают!

И тут немцы снова открыли яростную стрельбу. По тропам пологого склона бежали люди отряда Чугуенко. Немецкие егери методично и хладнокровно расстреливали их.

Потеряв кепку, метался, не зная куда податься, где спрятаться, агроном. Бросился бежать учитель, и автоматная очередь скосила его.

Женщина-акушерка, расстреляв все патроны из винтовки, что-то гневно кричала. Фашистская очередь сразила и ее.

– Что же мы?! – не находил себе места Паркета. Он лежал у скалы над обрывом и все видел сверху.

– Дай автомат, Юст! – потянула к себе оружие Ольга.

– Я здесь не для того, чтобы ввязываться в драку с немцами. – Юст пригнулся и сделал знак остальным отползать от края обрыва.

Все, кто уцелел, пристали к группе Юста, укрывшейся на ночь в небольшой седловине, окаймленной густыми зарослями терновника по краям крутых обрывов.

Где-то внизу мигнул фонарик, прозвучали короткая очередь из автомата и громкая немецкая речь.

– Это, как я понимаю, егеря, – прислушался Юст. – Вниз соваться – ни-ни, – предупредил он. – Выждем до утра…

Коща все уснули, Симка приподнялась, прислушалась и тихо передвинулась к Юсту, обняла его спящего. Он испуганно вскочил и с силой швырнул Симку в кусты. Послышался треск веток, затем вопль падающей с кручи женщины.

Все вскочили, вслушиваясь в частые очереди немецких автоматов. Но вскоре все стихло, и главарь со злорадством прошипел:

– Очень сожалею, но эта стерва вот где у меня сидит! – чиркнул он по горлу и сплюнул.


… Два немца-егеря вытащили из зарослей Симку и осветили ее фонариком.

– Что здесь случилось? – появился из темноты капитан Гросс.

– Да вот свалилась к нам сверху, – уставился на оголенные колени женщины солдат.

– Отнесите ее в мою палатку и позовите врача, – распорядился капитан.

В просторной палатке капитана фон Гросса лейте– нант-врач оказал Симке необходимую помощь.

Капитан, наблюдал за действиями врача, допрашивал пострадавшую:

– Если все скажешь честно, будешь жить. Я даже не отдам тебя солдатам. Если же будешь врать, тебе будет плохо.

– Я же и говорю, господин офицер… – всхлипнула Симка. – Мы из заключения бежали. Не партизаны мы, нет, А наш главный – Юст. Он немец, русский немец, торопливо говорила она. – Но он злой*, очень злой, господин офицер…

– Злой? Интересно, почему же он бежал из заключения и не пришел к нам, немцам?

Симка оглянулась и тихо произнесла:

– У него тайна, господин офицер…

– Тайна? – удивился капитан. – Что за тайна? Говори, не бойся.

– Нет, господин офицер, я не могу вам сказать, Юст убьет меня!

Гросс добродушно рассмеялся, отвинтил флягу, налил в металлический стаканчик спирт и протянул его Симке. – На, согрейся…

Симка залпом осушила стакан и приложила тыльной стороной руку ко рту.

– Ешь, – подал ей капитан кусочек хлеба с беконом. – Как же твой Юст убьет тебя, если ты у нас? И потом – он же сбросил тебя с горы вниз… Ну, что за тайна, рассказывай.

– Юст держит двух пленников: девушку и моряка, – таинственно сообщила Симка, дожевывая бутерброд.

– Пленников? – переспросил Гросс. – И кто же они?

– Девушка – из банка, а моряк – не знаю откуда, но крепкий мужик.

– Девушка из банка и моряк? – вопросительно посмотрел капитан на врача, который с интересом слушал допрос. – И для чего же он держит их в плену, красавица?

– Они знают, где спрятан чемодан.

– Чемодан? Какой чемодан?

– Нет, нет, господин офицер, он убьет меня, живьем в землю загонит! Я не скажу больше ничего, господин офицер!.. – сжалась Симка в комок и отодвинулась в глубь палатки.

– Хорошо, – успокоил ее Гросс. – я догадываюсь, что это за чемодан, девушка…

– Откуда? – уставилась на немца Симка.

– Раненый казак нам об этом тоже рассказывал… – Капитан высунул голову из палатки и позвал: – Вальтер!

В тот же миг перед ним появился ефрейтор. Гросс посмотрел на Симку и спокойным голосом произнес:

– Раз ты не захотела говорить мне всю правду, то сейчас отправишься с ним к солдатам…

Вальтер широко раскрытыми глазами уставился на Симку. Та съежилась еще больше и еще дальше забилась в угол палатки. И вдруг испуганно закричала:

– Нет! Нет! Я скажу, господин офицер! Я все скажу!.. Это чемодан с музейными экспонатами. В нем – золото!..

Гросс удивленно уставился на Симку, сделав знак Вальтеру, чтобы тот убирался из палатки. Он был поражен услышанным и тут же отдал приказ, чтобы завтра всех партизан и подозрительных не убивали, а брали в плен.

На рассвете группа Юста бесшумно и осторожно двинулась в путь, подальше от того места, где ночью свалилась Симка. В стороне и впереди тотчас затрещали автоматные очереди, бухнул взрыв гранаты. Все опять устремились наверх, чтобы спуститься по другому склону, с Ольги и Паркеты не спускали глаз Гришка и Степан.

Но капитан фон Гросс был опытным альпинистом. Уйти от его стрелков было почти невозможно. Узнав о чемодане с ценностями, он решил окружить группу Юста, взяв всех в плен.

Спустившись вниз, бандиты снова попали под очереди автоматчиков и тут же рассеялись. Впереди бежал Гришка, за ним – Ольга и Паркета. Замыкающим был Юст. Степан и Люська отстали.

Преследуемые бежали между деревьев и вскоре оказались на проселке, который полого спускался к горной реке. Все были мокрые, выдохшиеся, но неутихающие выстрелы сзади гнали их вперед и вперед.

Приблизившись к реке, вначале Андрей, а за ним Ольга, Юст и Гришка прыгнули с обрыва в воду и тут же стремительное течение понесло их за поворот русла.

– Помогите! – вдруг заорал Гришка.

Бурный поток нес всех вниз по течению. Немцы бежали по берегу, стреляя на ходу, но путь им преграждали скалы, непроходимые колючие кустарники, и, спустя некоторое время, они отстали.

Когда Андрей прыгнул ногами вперед, не зная глубины, могучий поток тут же перевернул его и он больно ударился головой о камень. Но изо всех сил работал руками и ногами, чтобы справиться с водоворотами, а когда оказался на поверхности, то увидел Ольгу, голова которой то появлялась, то исчезала среди бурунов. Моряк, собрав все силы, бросился на помощь девушке.

Юст, потеряв автомат и пистолет, усиленно греб к противоположному берегу Заметив впереди вынырнувшую Ольгу, он устремился к ней.

Ольга добралась наконец до галечного берега. Некоторое время она лежала неподвижно, затем отползла от воды в заросли лозняка.

Неподалеку от нее выбрался из воды и Паркета. Он позвал:

– Ольга! Ольга-а!

– Тише! – отозвалась девушка из зарослей, – Я здесь…

Усталые, мокрые, они отошли от реки подальше в заросли и свалились на землю.

Захлебывавшегося Юста река вынесла на отмель. Он приподнял голову, осмотрелся, сплевывая воду. Затем выбрался на берег и скрылся в чаще лозняка…

Ольга смотрела на Андрея, с тревогой указав ему на раненую щеку.

Андрей рукавом тельняшки вытер кровь с лица и сказал:

– Нужно идти на юг, пробираться к фронту.

Но Ольга возразила, она стояла на своем: вначале нужно отыскать винтовку с планом места расположения тайника, потому что если с ней что-то случится, о месте нахождения чемодана так никто и не узнает. Подумав немного, Паркета согласился. Однако добавил при этом:

– Мое место на фронте…

– А здесь разве не фронт? – удивленно спросила девушка.

– Здесь я один… – смутился моряк.

– Неправда, ты со мной, – неожиданно обняла его Ольга и поцеловала.

Юст срывал с веток яблоки-дички и, морщась, грыз их одно за другим. Вдруг, почувствовав за спиной опасность, он обернулся и увидел стоящего неподалеку Гришку.

– Живой! – сделал к нему несколько шагов Юст. Но затем остановился, увидев окаменевшее лицо казака.

– Юст, – спокойно молвил тот. – Ты – нехороший человек. Не помог, когда я тонул, – наставил он винтовку на главаря бандитов.

– Ты что?! – в ужасе закричал немец, отступая. – Рехнулся?

Гришка клацнул затвором, но выстрела не последовало. Он быстро клацнул вторично. И опять – осечка. Юст воспользовался этим и бросился на своего противника. Сцепившись, они упали на траву и покатились в едином клубке. Вот Юст оказался под казаком, и тот начал душить его. Но неожиданно немец извлек из-за пояса маленькую финку. Лезвие ее тут же вошло в бок, а затем в грудь Гришки. Тот захрипел и откатился в сторону…


Когда Паркета и Ольга взбирались по крутому горному подъему, их увидел Юст. Он схватил винтовку, прицелился в моряка и спустил курок, но выстрела опять не последовало. Юст перезарядил оружие, но выстрела не было и на этот раз. Со злостью швырнул он винтовку в кусты и бросился в погоню за беглецами.

Когда выбившиеся из сил Ольга и Андрей достигли вершины, на Паркету тут же набросился Юст, взобравшийся следом.

Завязалась смертельная схватка. В руках Юста была финка, у Паркеты – флотский ремень с тяжелой медной пряжкой.

Ольга с испугом наблюдала за поединком. Когда бандит приготовился нанести удар Андрею, она вскочила и вцепилась в него сзади. Юст резко отшвырнул девушку, и в этот момент Андрей набросился на него с ремнем и стал отчаянно хлестать. Бандит отступил. Но лишь на мгновение. И снова, сцепившись, покатились они по земле.

– Не-ет, я тебя прикончу, – шипел Юст.

Поднявшись на ноги, он устремился с финкой на Андрея. Тот стеганул ремнем, и оружие бандита покатилось в траву. Но ремень моряк тоже уронил. Ольга подняла его и хотела отдать Паркете, однако не успела. Юст, сбив ударом ноги девушку, вырвал из ее рук ремень и стал защищаться, постепенно тесня Андрея к обрыву.

Ольга отчаянно закричала. Затем схватила крупный камень и что было силы швырнула его в спину Юста. Тот со стоном повалился на камни. Моряк вырвал из его рук ремень, приподнял бандита за ворот рубашки и ударил по лицу. Затем еще и еще…

Андрей уже привел себя в порядок-, когда Юст зашевелился, приподнял голову. Паркета посмотрел на него и с омерзением в голосе произнес:

– Убирайся вон!

– Ладно, – встал, пошатываясь, Юст. – Мы еще встретимся…

Паркета взял девушку за руку и они пошли вниз по склону.

Юст, одолеваемый злобой, некоторое время стоял и смотрел им вслед. Вдруг он увидел сумочку Ольги. С оборванным шнурком она лежала под скалой. Он подхватил ее и, оглядываясь по сторонам, зашагал прочь.

7

Юст с перебинтованной головой стоял перед капитаном фон Гроссом. Он только что поведал ему о музейных сокровищах и теперь пытался угадать, какое впечатление произвел своим сообщением.

Гросс молчал, испытывающе глядя на грязного и заросшего фольксдойча. Юст рассказал ему, что он из кубанской станицы Долинка. Родителей его, как и всех немцев, выслали в Сибирь, где они и умерли. А Эриха усыновили немцы из Армавира. Приемный отец был инженером-путейцем, а мать – врачом. Они дали ему образование, он учился перед войной в Ростовском университете. Но, когда отказался вступать в комсомол, его вытурили оттуда.

Юст умолчал о своей разбойной деятельности, о том, что еще в университете спутался с шайкой уголовников и вскоре попал в тюрьму. По счастливой случайности, его выпустили. В университет он больше не вернулся, скрыв этот позорный факт от своих приемных родителей, и занялся воровством. Вскоре опять попал в тюрьму, на этот раз прочно и надолго. Но началась война, и ему удалось бежать с такими же, как и он, уголовниками.

Все это Юст скрыл от Гросса. Он слезно жаловался на притеснения со стороны советской власти, уверяя капитана, что он честный немец, а за чемоданом с золотом охотился из истинных патриотических чувств, дабы встретить своих освободителей не с пустыми руками.

Выслушав Юста и рассмотрев содержимое сумочки Ольги, капитан фон Гросс приказал немедленно доставить к нему собаку-ищейку.

Когда проводник с собакой прибыл, Гросс, не теряя ни минуты, протянул сумочку и сказал:

– Немедленно отправляйтесь по следу.


Немцы взяли их, усталых и сонных, после четырех утра. Они не оказали никакого сопротивления.

Андрей проснулся первым. Тихий посторонний звук заставил его насторожиться. Моряк повернулся на бок и приподнялся на локте. Рука его по обыкновению быстро и бесшумно потянулась к рукоятке ножа. Но яркий луч мощного фонаря, пронзив темноту пещеры, ослепил его.

– Встать! – прозвучала команда на безупречном русском. Ледяная угроза слышалась в голосе. – При малейшей попытке сопротивления – стреляю.

Включили еще фонарь. Вся пещера была залита светом. Проснувшаяся Ольга лежала неподвижно. В мощных пучках света она едва различала неясные фигуры у входа с автоматами в руках.

– Руки за голову! Стать к стене!

Категоричность приказа заставила их немедленно подчиниться.

Горечь захлестнула Паркету. Так глупо попасться. Он искоса взглянул на Ольгу. Но из-за поднятых рук лица ее не увидел.

– Выходите! – последовала команда после того как их старательно обыскали, забрали у Паркеты единственное оружие – финку Юста.

Их повели вниз по тропе к огражденной жердями поляне, которую они в темноте не заметили, когда устраивались на ночлег в пещере.

В горно-лесном лагере было много пленных партизан и отбившихся от своих частей военных. Утром их всех фашистские автоматчики погнали нестройной группой вниз по склону. Ковда вышли к дороге, пленных построили в колонну по четыре человека и повели вдоль стремительной горной реки.

Шли медленно. Время от времени потрескивали автоматные очереди – это конвоиры пристреливали падающих пленных.

Неожиданно колонну остановили, и Иванцова едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от удивления. Впереди колонны развернулась машина, и из нее выпрыгнул отряд егерей вместе с Юстом и овчаркой. Проводник собаки, молодой ефрейтор, держал в руках… ее сумочку с оборванным шнурком.

Группа, ведомая Юстом и обер-лейтенантом, стала подниматься на взгорье за проводником с собакой.

Раздались отрывистые команды конвоиров, и колонна двинулась дальше.

Иванцова готова была кричать, вопить на весь мир, броситься с кулаками на охранников и бежать за Юстом, опередить его. Но Паркета крепко держал ее за руку.

Улучив момент, она прошептала:

– Бежать!

Почти беззвучно он поддержал ее:

– Любой ценой…


Солнце садилось. Приближался холодный осенний вечер. Люди ежились от ветра.

Колонну перевели через дорогу, подвели к реке и здесь, на берегу, под охраной автоматчиков приказали всем сесть и не подниматься.

Когда солнце спряталось за вершинами гор, подкатили машины румын из горнострелковой дивизии. Солдаты выпрыгивали из грузовиков, разминались. Один молодой румынский солдат подошел к ужинавшему немцу-конвоиру и некоторое время молча смотрел то на него, то на сидящих голодных и измученных пленных. Конвоир ел аппетитно, не обращая никакого внимания на стоящего рядом солдата-союзника. Румын пошел к машине и вскоре вернулся с краюхой хлеба. Он протянул ее пленному, сидящему под кустом.

Немец тут же вскочил, подбежал к пленному, вырвал из его рук хлеб и швырнул в кусты.

Румын бросился на гитлеровца и ударил его. На помощь конвоиру подоспели другие немцы, а румынского солдата принялись защищать его товарищи. Между союзниками завязалась драка.

Паркета схватил Ольгу за руку и негромко крикнул остальным:

– Бегите, товарищи! – и бросился с девушкой в реку.

Все рассыпались в разные стороны.

Андрей и Ольга, преодолев реку, достигли противоположного берега. За их спиной раздавались крики и стрельба гитлеровцев. Не оглядываясь и не останавливаясь, Паркета и Ольга бежали до тех пор, пока не свалились уже в темноте наступившей ночи в какую-то впадину. Здесь, решив, что гитлеровцы не отважатся преследовать их ночью, немного отдышались, выкрутили мокрую и холодную одежду.

– Что будем делать? – спросил немного погодя Андрей.

Ольга, не задумываясь, ответила:

– Пробираться к тайнику.

Но для того чтобы выйти к нему, им нужно было опять переправиться через реку, а уж потом подняться на взгорье и выйти к заветной яблоне-дичке. Решили не терять времени, а сейчас же отправляться в обратный путь. Другого выхода у них не было.

К счастью, небо просветлело, сквозь тучи пробивалась луна и вокруг можно было различить деревья, кусты. Вскоре они вошли в лозняк на берегу реки.

Стало еще светлее, и Паркета остановил Ольгу, которая собралась уже входить в воду, указав ей на небо, по которому плыли облака, готовые вот-вот затемнить место их переправы. Они повалились на прутья лозы и не шевелились, лишь дрожали от холода.

Когда тьма окутала землю, и вода в реке стала почти черной, они переправились на противоположный берег. Было за полночь, когда они пересекли дорогу, по которой днем проходили в колонне пленных. Вскоре вышли к предгорью и начали нелегкий подъем. С трудом, совсем выбившись из сил, часто на четвереньках, взбирались наверх, падали от усталости, отдыхали и снова карабкались наверх. А когда добрались до места, то долго в черноте сентябрьской ночи искали вход в расщелину с яблонькой-дичкой. Наконец по мокрым и скользким камням поднялись к гроту-тайнику.

Вдруг утреннюю тишину всполошил дикий, почти истерический женский крик. Боль и отчаяние охватили Ольгу Иванцову: камни в нише разбросаны, чемодана на месте не оказалось…

В гроте было сыро и холодно.

Ольга лежала в обморочном состоянии. Андрей, расстроенный не менее, чем она, смачивал ей лицо водой из ручья, положив голову девушки себе на колени. Успокаивал ее как мог. Но Ольга словно окаменела.

Спустя некоторое время Паркета, поддерживая обессиленную девушку, стал взбираться наверх. Пройдя немного вперед, Андрей заметил между деревьями полотнище парашюта.

– Наш, родной… – произнес моряк, стаскивая парашют с деревьев.

Ольга стояла рядом и безразлично смотрела на его действия, а когда Андрей устроил из парашюта постель и предложил Ольге прилечь отдохнуть, она, ничего не сказав в ответ, упала на нее. Андрей заботливо укрыл девушку концом полотнища.

– Поспи, милая, а я – на разведку… – и пошел осматривать все вокруг.

Он осмотрел место, где зацепился парашют, но ничего не нашел, кроме сломанных двух веток. «Почему десантник не спрятал парашют?» – задал он себе вопрос. И тут же предположил: «У него не было времени». А когда увидел между деревьями какие-то строения, удивился, что не заметил их раньше. Но потом понял, что именно в этом месте они и свернули вправо и заметить их никак не могли. Андрей стал осторожно приближаться к строениям. По дороге наткнулся на обгорелые куски еще одного парашюта.

Спрятавшись за кустами, он несколько минут прислушивался и рассматривал поляну и постройки на ней. Очевидно, это были строения лесного хозяйства. Посредине возвышался дом с разрушенным и закопченным углом, который зиял глазницами высаженных дверей и окон.

Паркета подошел ближе и увидел два трупа немецких солдат, ничком лежавших в обнимку со своими автоматами, а рядом – сгоревшая машина-радиостанция. Андрей тут же подхватил оружие. Один автомат он повесил на шею, а другой взял в руки.

На порыжевшей траве между кустами валялось еще несколько убитых вражеских солдат, и моряк понял, что здесь был довольно продолжительный и серьезный бой. Не видя особой опасности, решил заглянуть в разрушенный дом.

Трупный запах он почувствовал сразу, как только поднялся на крыльцо. На темном полу, среди вещей и бесчисленных россыпей стреляных гильз, лежали у окон в различных позах четверо убитых немцев, среди которых один был в форме штурмфюрера СД.

От нестерпимого трупного запаха в голове Андрея мутилось, и он попятился, но тут же остановился, увидев дверь во второе помещение. Заглянул туда. Это была небольшая комната, наружный угол которой был разрушен. У открытого окна лежали рядом трупы двух людей в нижнем белье. Задержав взгляд на одном из них, Андрей сразу же отвел глаза – женщина! Она лежала лицом вверх, рядом валялся автомат, а чуть в стороне стоял исковерканный ящик радиостанции.

У противоположной стены на полу была постель из плащ-палаток, а рядом на ранце и сумке лежали аккуратно сложенные черные эсэсовские мундиры, на полу валялись обертки шоколада и фляга. Осмотрев и это помещение, разведчик теперь мог более ясно представить себе все, что произошло.

Очевидно, здесь располагалась фашистская радиостанция по координации действий диверсионных групп в Закавказье, подслушиванию, перехвату всех радиосообщений, дезориентации наших самолетов и так далее. Обо всем этом им говорили в разведшколе, где Паркета обучался. Очевидно, ночью в этом месте высадился, то ли по воле случая, то ли специально, советский воздушный десант. Завязался бой, результатом которого и было все увиденное им. Сколько было наших парашютистов и каковы их потери, Паркета определить не мог.

Он уже заканчивал осмотр, как вдруг краем глаза уловил: напротив окна шевельнулась ветка куста. Андрей стремительно выбежал из комнаты, а затем, притаившись у крыльца, прислушался. Но все было тихо. Не обнаружив ничего подозрительного, он вышел из дома и стал подкрадываться к тому месту, где шевельнулись ветки, держа наготове один из автоматов.

То, что он увидел, вызвало улыбку на его суровом лице: среди кустов, спиной к нему стояла Ольга и смотрела на дом, из которого он только что выбрался. Словно почувствовав, что у нее кто-то за спиной, она резко обернулась, но, увидев Паркету, сразу обмякла, стала опять какой-то безжизненной и, не проронив ни слова, медленно пошла к дому.

Андрей, шагая следом за ней, на ходу негромко сказал:

– Наши вели здесь бой с немцами.

Иванцова ничего не ответила и, глядя прямо перед собой, не спеша обходила дом.

Андрей напомнил ей, что им надо уходить отсюда, так как могут прийти другие немцы, разыскивая замолчавшую радиостанцию.

Пока Ольга осматривала дом, Паркета проверил ранцы, набил два из них консервами, колбасой, хлебом в целлофановой упаковке, двумя флягами со спиртом. Нашел и две фляги с кофе.

Когда Паркета уже скатывал плащ-палатки, служившие здесь постелью, раздался стальной голос Иванцовой:

– Возьми это, Андрей, – она кивнула на аккуратно сложенную эсэсовскую одежду. – Пригодится.

Нагруженные всем необходимым, они вскоре покинули полуразрушенный дом и углубились в горный лес, уходя все дальше и дальше от этого места.

8

Был полдень, когда на безлюдной дороге, ведущей к станице, появились двое: женщина в форме унтершарфюрера и мужчина в чине гауптштурмфюрера СД.

Это были Иванцова и Паркета. Они остановили грузовую машину, и Ольга попросила подвезти их к станице. Сидевший рядом с шофером пожилой унтер-офицер нехотя вылез из кабины, уступая место гауптпштурмфюреру.

Паркета хотел было галантно подсадить девушку, но та подтолкнула его в кабину, а затем втиснулась рядом. Получив команду унтершарфюрера, шофер послушно тронул автомобиль с места и они поехали. Ольга с облегчением вздохнула: первый экзамен общения с настоящими немцами она как будто выдержала успешно.

При въезде в станицу Иванцова приказала остановиться и вместе с гауптштурмфюрером Паркетой вышла, неопределенно махнув шоферу рукой. Андрей высокомерно кивнул унтеру, чуть подняв руку. Немец тут же пересел в кабину и машина умчалась по дороге вдоль станицы. Той самой, куда еще в августе Иванцова направлялась на военкоматовской машине и попала под бомбежку, а затем пешком отправилась в горы.

В станице, из которой, по их предположению, Юст повел немцев к тайнику, к удивлению Ольги и Андрея, немцев не было видно, и они зашагали по улице к центру.

Здесь было теплее, чем в горах. Вот только угрюмое впечатление производили обгоревшие дома и деревья. Чем ближе к центру подходили Ольга и Андрей, тем больше встречалось им немцев. На машинах, мотоциклах, танкетках. И все чаще приходилось вскидывать руки в фашистском приветствии.

Станичная управа располагалась в одном из уцелевших домов, над которым уныло свисало фашистское знамя. В кабинете станичного старосты при их появлении из-за стола тотчас вскочил седой человек и по-молодецки выпалил:

– Хайль Гитлер!

Ольга небрежно подняла руку и кивнула, решив, что отвечать этому перевертышу не обязательно.

Паркета молча осматривал кабинет.

Староста учтиво предложил гостям стулья. Они сели, и Ольга с сильным акцентом объяснила по-русски, что они разыскивают родственника господина гауптштурмфюрера. По сведениям, которыми они располагают, он еще вчера был в станице, а вот где его найти, не знают. Зовут его Эрих Юст. Он – русский немец.

Не будет ли так любезен господин староста сообщить им что-либо о нем?

Староста ответил, что ничего не знает и даже не слышал такой фамилии. И тут же поинтересовался:

– Почему же вы, господа офицеры, обратились в управу, а не к господину коменданту?

– Обращались, но к сожалению… – тяжело вздохнула Ольга и встала. – Мы решили, что, возможно, русские… А русские такие вот свиньи, от них ничего нельзя добиться!

Староста задрожал от страха, но промолчал. Он не знал, как ему вести себя дальше.

Ольга угрожающе спросила:

– Почему в кабинете нет портрета фюрера?

Фашистский ставленник еще больше испугался и, заикаясь, пробормотал что-то невнятное. Иванцова, стоя с Паркетой у двери, строго спросила:

– У вас здесь много партизан?

– Э-э, в горах и лесах они есть, господа, есть, но доблестные немецкие…

В это время Паркета обратился к старосте по-немецки. Ольга удивленно взглянула на него и видя, что староста ничего не понимает, перевела ему на русский:

– Господин гауптштурмфюрер очень большой любитель собак, особенно наших овчарок. Недавно убили его любимого пса. Не подскажет ли господин староста, где здесь в станице есть такие собаки?

Обрадованный староста начал подробно объяснять, как пройти к немцам, которые еще вчера с ищейкой бегали в горы ловить партизан. Он тут же вызвался сам лично проводить их. Но «господа офицеры» от услуг отказались и, не попрощавшись, вышли из управы.

Отделавшись от услужливого фашистского прилипалы и оказавшись на улице, Иванцова спросила:

– Андрей, откуда ты знаешь немецкий?

– В школе я дружил с Вольдемаром, он из немецкой семьи… Они переехали из Карловки, это недалеко от Сталино, в Донбассе. Там селилась большая немецкая колония… Я ежедневно бывал у них дома, вместе делали уроки…

– Из фольксдойчев, значит…

– Да. Мы мечтали стать путешественниками. Он учил меня своему родному языку. Это было очень удобно, если нам хотелось, чтобы нас не понимали окружающие. А на флоте я за переводчика сходил. Меня даже «Немчиком» называли в шутку. У меня склонность к немецкому. Да и в разведшколе совершенствовался.

И тут Ольга спросила его по-немецки:

– Андрей, а ты имел когда-нибудь дело с собаками? С ищейками?

Андрей помолчал, собираясь с мыслями, обдумывая, как лучше и правильнее сказать, и несмело ответил:

– Нас тренировали… Бороться, уходить от них… А до войны читал еще о пограничнике-следопыте Карацупе. Но чтобы работать с ними – не приходилось.

– Думаю, нам это не потребуется, наша задача другая…

– Установить, нашли ли они чемодан? А если да, то где он? – он говорил по-немецки, медленно выстраивая фразы, иногда ошибаясь в расстановке ударений.

Иванцова отметила:

– Да, с разговорным языком у тебя не все ладно, Андрей… Теперь я буду учить тебя и говорить, и писать. Отныне общаться будем только по-немецки…

Обсудив хорошенько свои дальнейшие действия, решили прежде всего попытаться разузнать что-либо о проводнике ищейки. Смущало их лишь то, как быть с Андреем, для роли немца он явно не подходит. Это было слишком рискованно.

Не находя выхода, Паркета хмуро бросил:

– Не могу же я быть все время немым!

Ольга сразу же ухватилась за «немого». Да, вот именно, он будет пока «немым», то есть больным, для этого перевяжет платком горло, а она будет его сопровождающей и пусть думают, что хотят.

Это был очень смелый и рискованный шаг, хотя у них были «подлинные» немецкие документы, по которым Ольга считалась радисткой-шифровальщицей спецгруппы, унтершарфюрером СД Ингой Шольц, а Паркета – командиром этой спецгруппы, гауптштурмфюрером СД Гансом Ауге, имеющим специальный пропуск и предписание оказывать им всяческую помощь со стороны военных и других служб немецкой армии.

Они шли по улице, высматривая двор, где должна быть псарня. Вскоре они нашли дом, где размещалась какая-то немецкая команда, у которой было несколько поисковых овчарок. Еще по пути они условились, что будут говорить немцам: у них пропал солдат с важными бумагами, и они просят помочь разыскать его.

Их принял толстый фельдфебель, проявивший чрезмерную галантность по отношению к унтершарфюреру. Вначале он держался натянуто в присутствии гауптштурмфюрера, соблюдая субординацию, но, узнав, что эсэсовский капитан не может говорить, к тому же плохо слышит в связи с контузией и болезнью, почувствовал себя свободнее и даже повеселел. Выслушав тревожный рассказ о пропаже солдата с секретными бумагами, он расхохотался и сказал:

– Какие поиски, когда горы и леса кишат партизанами?!

На это Ольга ответила, что вчера видели группу солдат с овчаркой, которая поднималась в горы и, по всей вероятности, кого-то искала. Так почему же им не хотят помочь разыскать их солдата Карла Вольфке, специалиста по радиоделу?

Фельдфебель замялся и, морщась, сказал:

– Если фройлейн унтершарфюрер думает, что вчерашний поиск увенчался успехом, то она глубоко ошибается.

И фельдфебель рассказал, что, действительно, по приказу командования они посылали вчера своего проводника с собакой в спецотряд для поиска, но все закончилось безрезультатно. А отклонившись затем на целый переход, как рассказал после проводник, к вершине взгорья, куда привел их Капитан…

– Капитан? – удивленно переспросила Ольга.

– Да, так зовут нашего лучшего поискового пса. Капитан… – захохотал фельдфебель. – Так вот, они поняли, что Капитан привел их совсем в другое место. Группа попала в такой переплет, что еле унесла ноги. Потеряли двоих солдат, были тяжело ранены командир и еще один егерь…

Ольга безразличным тоном спросила:

– И что же, нашли то, что искали?

Фельдфебель откинулся на спинку стула и с чувством достоинства констатировал:

– Я же и говорю, что собака привела группу к партизанам, их обстреляли и, представьте себе, даже из минометов.

Ольга сдерживалась, делая вид, что все это ее очень расстроило.

– Так готовы ли вы, господин офицер, помочь нам в розыску Карла Вольфке? – все же настаивала она на своем.

– Да, конечно, но для этого вам нужно получить разрешение нашего командира. Он сейчас находится в Отрадной.

– Ну что ж, – поднялась Ольга, – рады были встрече с таким приятным собеседником…

Центр станицы был наводнен гитлеровцами. Во дворах и на улицах стояли танки и машины. От дома к дому шныряли мотоциклисты. Дымили полевые кухни, от которых с котелками и флягами отходили солдаты.

Пройдя вдоль почти всю станицу, Ольга и Андрей обсудили до мельчайших деталей рассказ фельдфебеля-собаковода. Они были искренне рады, что немцы не нашли чемодан.

Опустился вечер, и нужно было решать, как быть дальше. Они вошли в пустынный двор сгоревшего дома на околице станицы и присели на ящики от снарядов. Немного помолчав, Ольга сказала:

– Было бы неплохо встретиться с проводником Капитана, – и, уловив удивление на лице Андрея, добавила: – Конечно, второй раз соваться в эту собачью команду опасно. Могут потребовать наши документы и распоряжение старшего начальства на розыск пропавшего солдата.

Андрей молчал. Ольга встала, прошлась, раздумывая над тем, какое принять решение? Куда, в конце концов, направиться из этого разрушенного двора? Во двор вошли три жандарма с автоматами и подковообразными бляхами на груди и двинулись прямо на нее. Ольга застыла на месте. Но жандармы, отдав честь, прошли мимо, пересекли двор и вышли с другой стороны на улицу.

Ольга присела рядом с Андреем и негромко произнесла:

– Нам нужно во что бы то ни стало встретиться и поговорить с проводником Капитана и узнать, были они в гроте или нет?

– Ну какая разница, добрались фрицы до тайника или не добрались? Чемодан они ведь не нашли? Фельдфебель наверняка знал бы об этом!

Девушка покачала головой и сделала неожиданный вывод:

– Андрей, если они добрались до тайника и оттуда пошли по следу к партизанам, то чемодан у своих, у партизан. А если нет, то… – задумалась она. И тут же почти приказным тоном молвила: – Пошли опять к собачникам.

Прохаживаясь неподалеку от ворот двора собаководов, Андрей и Ольга наблюдали за входящими и выходящими. И когда из ворот вышел молоденький солдат и торопливо направился в их сторону, Ольга решилась. Она сделала шаг вперед и обворожительно улыбнулась. Немец вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками и отрапортовал:

– Рядовой специальной команды горнострелкового батальона Курт Петерс! – и замер, ожидая, что скажут офицеры.

Ольга с улыбкой произнесла:

– Прекрасно, Курт. Не могли бы вы оказать, нам небольшую услугу?

В это время Паркета извлек из кармана пачку сигарет и угостил солдата.

Тот благодарно кивнул.

Иванцова продолжала говорить и высказала желание побеседовать с проводником известной ищейки по кличке Капитан. Но, разумеется, чтобы об этом не знали их офицеры, так как у них разговор будет весьма деловой, интимный.

Курт Петерс ответил, что он все понял, и сейчас вот только на минуту забежит к господину унтер-офицеру с запиской от господина фельдфебеля, а затем непременно приведет к ним Ганса Зейделя – проводника Капитана.

Спустя несколько минут Ганс Зендель стоял перед Ольгой и Андреем. Иванцова сразу же по-свойски взяла его под руку и повела улицей подальше, чтобы фельдфебель не увидел их и не заподозрил чего– нибудь.

– Ефрейтор Зейдель, – начала Ольга, – не знаю, известно вам или нет от господина фельдфебеля, но знайте… – и она поведала, что у них пропал – солдат с очень важными бумагами и они просят его с помощью знаменитого Капитана разыскать пропавшего.

Польщенный проводник внимательно выслушал ее и ответил, что он, к сожалению, без приказа своего командования ничего решать сам не может.

– Да, но у вас такая собака! – восторженно произнесла Ольга. – Господин фельдфебель так возносил вашего Капитана, к тому же он говорил, что вы вчера уже искали кого-то, – засмеялась девушка.

– О, – да, фрау унтершарфюрер, – нахмурился ефрейтор, словно ему напомнили о чем-то неприятном. – Мы искали людей, опасных государственных преступников.

– Вот как! – остановилась Ольга, позабыв о своей роли, но тут же спохватилась и быстро спросила:

– Каких людей? Каких опасных преступников?

И Ганс Зейдель рассказал о том, что происходило вчера.

– Нашего унтер-офицера Штюпнагеля, меня и моего Капитана вызвали по тревоге. Мы сели в машину, где уже находилась группа стрелков из спецотряда капитана фон Гросса во главе с обер-лейтенантом. С ними был какой-то русский фольксдойче, который, как я понял, и затеял всю эту кутерьму. Машины подвезли нас к предгорью и этот самый русский фольксдойче повел нас к месту, где он расстался с людьми, которых нам предстояло разыскать, – моряком и какой-то женщиной из музея, как я понял из разговора между русским и обер-лейтенантом. Мой Капитан, обнюхав сумочку фрау, вещи в ней, тут же взял след и стремительно повел нас в горы. Приказ капитана фон Гросса был самый строгий: во что бы то ни стало найти этих двоих, которым известно, где спрятан какой-то чемодан, как я понял из того же разговора обер-лейтенанта и русского фольксдойче…

– Чемодан? – снова остановилась Ольга и непонимающим взглядом посмотрела на Ганса Зейделя. – А почему бы не искать сразу этот самый чемодан?

Ефрейтор хотел было улыбнуться, но сдержался и мягко ответил:

– Извините, фрау унтершарфюрер, но вы, очевидно, не осведомлены о поисковом деле. Самая лучшая собака может взять след только до истечения двенадцати часов после того, как его оставили. А чемодан, по словам русского, был спрятан до прихода нашей армии сюда или в день ее прихода, во всяком случае, прошло уже более десяти дней.

Ольга поблагодарила проводника за готовность оказать им помощь и сказала, что, поскольку без приказа командования проводник со своим замечательным Капитаном не сможет помочь им, то они обратятся с этой просьбой непосредственно в штаб их части.

Паркета, взглянув на Ольгу, вынул из кармана уже отощавшую пачку сигарет и сунул ее в руки проводника.

Тот вытянулся, щелкнул каблуками, повернулся и зашагал прочь.

Как только он ушел, Ольга сразу же обсудила со своим другом услышанное от Зейделя.

– Значит, к тайнику они не подходили и не могли добраться. Опасность в том, – обеспокоенно сказал Паркета, – что они ищут теперь не сам чемодан, а нас, тебя и меня.

– Первое, что нам нужно сделать, Андрей, – тихо проговорила Ольга, – это побыстрее убраться отсюда.

Они благополучно добрались на попутной машине к предгорью и стали подниматься вверх, к тому месту, где были спрятаны вещи и оружие из разгромленного дома лесничества.

На место прибыли уже ночью и, кое-как перекусив, тут же уснули, завернувшись в трофейные плащ-палатки.

На рассвете стали собираться в дорогу. Паркета на маленьком костре умудрился поджарить кусочки колбасы, нанизав их на обструганные ветки, затем разогрел кофе в флягах. Согревшись, взяли с собой все необходимое и тронулись в путь.

Идти решили к тому месту, где у них был смертельный поединок с Юстом, а уже оттуда – где немцы с собакой попали под огонь партизан. Отыскать своих, а вдруг чемодан окажется у них, или им что-нибудь известно о нем. А если нет… Если нет, решила Ольга, и ее горячо поддержал Андрей, она, как представитель армавирского Госбанка, по решению горисполкома выполняющая важное государственное задание, объяснит партизанам всю ценность содержимого чемодана и мобилизует их на его поиски.

Перед выходом встала еще одна проблема: в какой одежде идти? В своей? Фашистские стрелки подстерегут. В гитлеровской – свои убьют. Решили идти пока в немецкой форме, так как здесь была зона гитлеровцев, а когда отойдут дальше и выше, то снимут ее.

Но так или иначе двигались с большой осторожностью. Было около полудня, когда они добрались до знакомого места и здесь остановились отдохнуть.

Было пасмурно, накрапывал холодный дождь. Передохнув, они плотнее закутались в плащи и продолжили путь. Держали курс к вершине взгорья. Подниматься вверх было тяжело и вскоре они снова присели под козырьком скалы перекусить.

– Десять минут – еда, десять минут – отдых, и подъем, – обозначил план действий Андрей.

Прошло несколько минут, и вдруг Паркета резко вскочил на ноги, схватил автомат. Ольга с недоумением смотрела на него, но тоже взяла автомат на изготовку.

Некоторое время они выжидали, но ничего не увидели и не услышали подозрительного. Затем моряк шепнул девушке, чтобы она отползала за ним и подтягивала за собой ранец. Между двумя каменными выступами их остановил строгий голос:

– Кто вы? Хенде хох!

– А вы кто? – в свою очередь спросил Паркета.

– Бросай оружие, узнаешь, – последовал ответ. – Вы окружены.

Неожиданно Паркета подмигнул Ольге и закричал, узнав знакомый голос:

– Товарищ лейтенант! Воронин!

– Паркета! Андрей!

Встреча была восторженной и радостной, но тут Ольга нетерпеливо спросила лейтенанта о чемодане, и услышала в ответ неутешительное: в отряде ничего не знают о нем.

Ольга и Андрей объяснили, о чем идет речь, и лейтенант Воронин тут же заверил, что поставит всех на ноги для поисков исторических ценностей. Жаль только, посетовал он, что нет у них рации для связи с другими партизанскими группами и командованием.

В отряде лейтенанта Воронина было принято решение немедленно начать розыск пропавших сокровищ и во что бы то ни стало добыть радиостанцию.

9

Вскоре после прибытия в отряд Иванцовой и Паркеты Воронин решил провести операцию по захвату пленных, чтобы узнать, где есть радиостанция.

Группа вышла к предгорью рано утром. Все были одеты в немецкую форму, а Иванцова и Паркета – в «свои» мундиры. В окуляры бинокля Воронину хорошо была видна станица. По улицам сновали с котелками в руках немцы, возились у танкеток, автомобилей. Осмотрев все внимательно в бинокль, лейтенант приказал спускаться к дороге, петляющей по взгорью.

Здесь Воронин в форме обер-лейтенанта, Иванцова, Паркета и два «немецких» солдата с автоматами в руках остановились и перекрыли дорогу. Остальные шестеро залегли в кустах на случай непредвиденных обстоятельств.

Дорога была пустынна. Но ждать пришлось недолго. Вскоре появилась колонна машин. Воронин приказал всем отойти и пропустить ее, укрывшись в кустарнике.

Колонна прошла, и спустя некоторое время появился крытый брезентом грузовик. Паркета и Воронин остановили его. Рядом с шофером сидел интендант– фельдфебель. В кузове находились ефрейтор и солдат. Они с аппетитом завтракали тушенкой с хлебом. Тут же стояла плетеная корзина с яйцами, в сене красовалось несколько полосатых арбузов, в деревянной клетке кудахтали куры, рядом стояли два бидона.

Паркета подошел к распахнутой дверце кабины. Из нее выпрыгнул интендант и отчеканил:

– Слушаю вас, герр гауптштурмфюрер! Фельдфебель Фридман… – Он не успел закончить, как Андрей сильным ударом сразил его.

Подоспевшие из укрытия партизаны связали немцев, сидящих в кузове. Воронин приказал шоферу выйти и пересесть в кузов.

Вскоре грузовик, за рулем которого сидел теперь один из партизан, а рядом – Паркета, мчался по грейдеру. В кузове сидели партизаны и Ольга. А на дне кузова лежали связанные четыре немца.

Проехав какое-то расстояние, машина свернула в сторону предгорья и запетляла на поворотах дорога, плохо просматривающейся среди кустарников и деревьев. Остановились в узком ущелье. Здесь, гадя на валунах, Воронин начал допрашивать пленных. Толстый фельдфебель-интендант, поняв, наконец, что упираться не стоит, сказал:

– Хорошо, я укажу, где находится радиостанция, если обещаете сохранить нам жизнь.

Получив от пленных необходимые сведения, вся группа на той же трофейной машине отправилась в– указанное место. Укрывшись среди скал, Воронин послал четырех бойцов во главе с Паркетой на разведку. Вернувшись, они доложили, что действительно неподалеку на поляне находится домик, возле которого стоят две машины. Указали и места расположения охраны.

Вскоре к радиостанции подкатил немецкий грузовик. Из кабины выскочили Паркета и Воронин, а из кузова повыпрыгивали солдаты и приблизились к ничего не подозревавшим немцам. Воронин, Паркета и Ольга взобрались по лесенке в одну из машин, и Паркета грозно скомандовал по-немецки:

– Ауфштейн! Хенде хох! – и наставил на офицера оружие.

Офицер вскочил, выхватил пистолет. Короткая очередь – и он повалился на пол. Остальные с поднятыми руками отошли в угол и стали лицом к стене.

В это же время другая группа партизан заняла вторую машину и навела там порядок.

– Передавай, – скомандовал Воронин и положил перед Андреем лист бумаги с колонками цифр, подготовленными еще в лагере перед началом операции.

Паркета заработал ключом, и в эфир полетели разведданные, а в конце – и запрос о ценностях из Керченского музея.

Во время передачи на лесной дороге, ведущей к радиостанции, показалась грузовая машина с гитлеровцами. Партизаны забросали ее гранатами. Успевшие выскочить из грузовика гитлеровцы остервенело строчили из автоматов.

Завязался бой. Падали убитые и раненые, горела машина, с оглушительным грохотом взлетел на воздух небольшой сарайчик, где, очевидно, было горючее.

Закончив передачу, машину-радиостанцию покинули, взорвав ее, и стали отходить к трофейной машине, мотор которой уже работал. По пути подобрали убитых и раненых товарищей и умчались от опасного места. Поднявшись по горной дороге вверх, столкнули автомобиль в пропасть. К ночи добрались до своего лагеря…

Андрей Паркета отбил шифровку с донесением о том, что немцы планируют наступление через Главный Кавказский хребет из района Хадыженской в направлении Туапсе, и что для нанесения главного удара создана группа «Туапсе», в основном из горнострелковых дивизий. Также был сделан запрос о музейных ценностях.

Когда, уже имея в лагере переносную радиостанцию, Иванцова лично связалась с советским командованием, оттуда ответили, что о ценностях Керченского музея им ничего неизвестно. Меры к их розыску будут приняты.


Но обстановка складывалась так, что было не до поисков музейных реликвий.

Гитлеровцы водрузили свой флаг на вершине Эльбруса и кричали на весь мир, что «дни власти большевиков сочтены».

Сосредоточив для прорыва на Туапсе крупные силы, Клейст создал специальную «ударную группу» под командованием генерала Руоффа, куда вошли четыре горные дивизии, моторизованные части СС «Викинг», другие пехотные и специальные отдельные альпийские части, а также отряд капитана фон Гросса. Вся эта воинская армада напористо продвигалась по долинам Кубани и горам Западного Кавказа, тесня наши части и заставляя партизанские отряды отступать все дальше в горы.

Уходила в горы и группа лейтенанта Воронина, отбиваясь от преследователей. Однажды группе удалось захватить в плен егеря.

Шли по краю ущелья вверх. Лес кончился и потянулись голые скалы с редкими кустами. Под ногами чувствовался каждый острый камешек, а встречный холодный ветер до слез резал глаза. Воронин, шедший впереди, то и дело останавливался и просил подтянуться. Ветер усиливался, снег и солнце слепили глаза, губы запеклись, трескались до крови, лица покрывались ледяной коркой. Пропуская мимо себя вереницу не приспособленных к горным переходам людей, Воронин спросил:

– Сержант, а где немец?

– Оставили, – ответил тот, стараясь поскорее пройти мимо командира.

– Как это? Где оставили? – схватил сержанта за рукав Воронин.

– Ладно, успокойся, командир, не шуми, – двинулся вверх сержант. – Бог с ним…

Воронин строго отчитал сержанта и вместе с ним и еще двумя бойцами пошел вниз той дорогой, по которой они только что с таким трудом поднялись. Тропа была разбита, подошвы скользили, сержант и бойцы чертыхались.

В снегу на плащ-палатке лежал перепуганный бледный немец. Его ноги были забинтованы. На фуражке с длинным козырьком слева – цветок «эдельвейс». На груди – нашивки, значки, медали.

– Застрелить гада – и все тут! – горячился сержант. – Я его, сволочь такую, еще тащить должен на своих плечах. – И щелкнул затвором автомата.

– Отставить, сержант! – Воронин отвел рукой дуло автомата. – Не горячись, говорю тебе!

– Товарищ лейтенант! Сколько этот гад народу перестрелял! Сколько вреда причинил! А я должен тащить его через перевал! У меня брат погиб под Севастополем, а я его… Да я лучше под трибунал пойду, но застрелю его!

– Стой, кому сказал! – перешел на крик Воронин.

Подошли Ольга, Паркета и еще несколько человек, поднимающиеся снизу. Остановились, молча смотрели на происходящее.

– Герр официр, – вдруг заговорил негромко фашист по-русски, довольно сносно, но с акцентом: – Вы поступаете со мной очень благородно… Нам говорили другое…

– Во куда загнул! – сплюнул сержант, – О благородстве заговорил!

– Помолчи, сержант! – строго приказал Воронин, нагнулся к немцу и спросил: – Вы хотите что-то сказать?

– Да, герр официр, очень важное… – ответил немец. – Там, где вы взяли меня в плен, я выбросил сумку с секретными бумагами командира капитана фон Гросса… я есть его адъютант Отто Хойберт. Бумаги очень интересные, герр официр… И еще…

Воронин нагнулся к немцу, и тот тихо произнес, повертев головой:

– Дальше вверх вам идти нельзя… никак нельзя…

И как бы в подтверждение его слов где-то впереди, на тропе, за скалами, послышались разрывы мин и автоматные очереди.

– Передать по цепи! – скомандовал Воронин. – Всем вниз!

Снова донеслись взрывы и автоматные очереди. Отрад начал спускаться. Идти было нелегко, ноги скользили и от усталости разъезжались. Коща подошли к месту, указанному Хойбертом, отрад остановился передохнуть.

Воронин и Паркета легли на край обрыва и стали внимательно смотреть вниз. Сумки они не заметили, надо было спускаться и все осмотреть.

Развязали трофейный рюкзак, вынули оттуда свернутый в кольцо трос и длинный металлический костыль. Этот костыль врубили в скалу, обернули его вокруг несколько раз тросом. Паркета молча обвязался и стал спускаться. Вскоре он достиг площадки и увидел кожаную сумку. Из-под ног посыпался вниз снег, сумка заскользила, но в тот же миг Андрей быстро наступил на ремень и подтянул сумку к себе. Нога таки соскользнула, и он повис, раскачиваясь на тросе. Снежный козырек под ним рухнул, и взору открылся более пологий спуск, плавно сбегавший ко дну ущелья. Андрей радостно закричал:

– Лейтенант! Есть спуск!

Трос натянулся до отказа, петля сдавила грудь, и Андрея потянули наверх. Он ликующе протянул сумку Воронину и объявил, что по этому спуску можно всему отряду уйти с тропы, перекрытой с двух сторон егерями.

Не мешкая, группа начала спуск в ущелье. Здесь было не так ветренно. Между камнями на дне журчал незамерзающий ручей. Ольга подумала, что, возможно, приток от него доходит и до той расщелины, где был спрятан чемодан.

Но раздумывать было некогда. Последовала команда, и все двинулись по ущелью вниз. Вскоре отряд свернул в сторону, и следы его затерялись в горных лесных чащобах.


Документы, найденные в сумке капитана фон Гросса, переводила Ольга Иванцова. Были здесь карты и приказы, раскрывающие цели и планы гитлеровцев на Кавказе. Но Ольгу потрясло недописанное Гроссом письмо в Германию. Вот выдержки из него:

«Дорогая Линда!

Теперь я на Западном Кавказе. Здесь в горах проходит передовая линия. Поэтому горных красот, которые мы с тобой видели, когда ходили здесь в качестве туристов в 1939-м году, я уже не вижу, их заслоняют взрывы мин и снарядов. Если мы прорвемся к Черному морю, можно будет с уверенностью сказать, что Кавказ наш. А какой это райский край, тебе объяснять не приходится, ты сама видела. Я так и не получил от тебя подтверждения о получении посланных мною из Керчи некоторых вещиц из музея…»

При упоминании Гроссом Керчи и музея Ольга вздрогнула, чуть не опрокинув светильник-гильзу, при свете которого она читала письмо.

«… А. теперь ищу способ переправить тебе еще кое-что, – читала она торопливо дальше. – Как я уже писал, путь моего отряда лежал через Ростов, Краснодар, Пятигорск, а сейчас вот – Лабинск. За это время я достал еще кое-что такое, от чего ты придешь в неописуемый восторг, милая моя Линда. Но отправить тем способом, каким я пользовался до этого, не решаюсь и держу этот чемодан при себе под надзором верного Вальтера…»

Ольга вскрикнула, быстро пробежала глазами концовку недописанного письма. Гросс сообщал, что письмо он закончит и отправит, когда вернется, так как его отряд по срочному приказу выступает в направлении Майкопа – Туапсе. Квартиру в Лабинске и вещи Гросс оставил на попечение того же верного Вальтера, у которого было легкое ранение.

«Срочно в Лабинск!» – чуть не закричала девушка, забыв, что там немцы, что нелегко будет туда добраться, а тем более узнать, где квартира этого самого Гросса с Вальтером. Она тут же показала письмо Андрею и лейтенанту Воронину.

Началась подготовка Иванцовой и Паркеты к отправке в Лабинск. От того же пленного Отто Хойберта они узнали, что Гросс жил в большом угловом доме на широкой улице, на доме висела табличка: «ул. Ленина». Номер он не помнит. Знает, что неподалеку находится площадь, а поперечная улица ведет к бурной реке с названием Лаба. Дом имеет пять комнат, веранду, большие окна и стоит на высоком фундаменте среди сада и кустов сирени и роз. О, он в этом кое-что смыслит!.. Там жили какие-то старые кубанцы и слепой поляк с девочкой. Их всех выселили во флигель. Как там теперь, Хойберт не мог сказать, они уже недели две оттуда. На вопрос, почему Вальтер Шредер, денщик Гросса, остался в Лабинске с легким ранением, пленный ответил, что врач отряда по указанию командира фон Гросса может сделать кого угодно больным или раненым, если это нужно в «интересах рейха», как тот говорил.

Подготовка шла полным ходом. Специалист-фотограф из отряда Воронина сфотографировал Паркету и Иванцову в их черных мундирах. Документы были настолько искусно подделаны, что, раскрыв удостоверения, никто не мог бы усомниться, что Ольга – унтершарфюрер СД Инга Шольц, а Андрей – гаупт– штурмфюрер СД Ганс Ауге.

Ольга испытывала большую уверенность в том, что в этот раз их ожидает удача. Главное – добраться до чемодана.

И вот пришло время отправляться в Лабинск. Было морозно и сухо. Собрались выходить на рассвете, еще затемно. Маршрут они изучили по карте хорошо, шли уверенно. С гор спустились к тупиковой станции Хаджох, от которой тянулась одноколейка к Майкопу. Здесь они подверглись первому испытанию, встретившись с гитлеровцами. На дощатом перроне к ним подошли жандарм из полевой комендатуры и солдат с автоматом. Жандарм спросил, чем может быть полезен гауптштурмфюреру и фрау унтершарфюреру. Ольга ответила, что господину гауптштурмфюреру нужно помочь добраться до Майкопа в медицинский пункт. Жандарм сказал, что сейчас должна идти дрезина с двумя вагонами, правда, они не пассажирские, но если господа офицеры не будут против…

Вскоре Андрей и Ольга ехали в теплушке. В печке, сооруженной из жестяной бочки, горели дрова и егеря варили эрзац-кофе.

В Майкоп прибыли под вечер. В городе было темно. Только на путях и в здании вокзала горели фонари со свечами. Электричества, очевидно, не было вовсе.

В здании вокзала, до отказа забитого солдатней и жандармерией, оставаться было рискованно. Тем более что ехать отсюда поездом долго и сложно: с двумя пересадками и с определенным риском. По трассе до Лабинска было всего около шестидесяти километров. Но чтобы уехать на попутной машине, нужно было дождаться утра. Они отошли от станции, пересекли площадь, повернули в близлежащую улицу и настойчиво постучали в один из домов. За наглухо закрытыми ставнями можно было увидеть в щель еле заметный огонек коптилки. Стучали они долго, но им не спешили открывать. Наконец послышался встревоженный женский голос:

– Кто? Здесь больные.

Ольга с приличным акцентом, но очень вежливо ответила, что они офицеры, едут на фронт и просятся на ночлег.

Хозяйка открыла дверь, сообщив при этом, что у них и тесно, и темно, и холодно.

Ольга заверила, что им не привыкать к неудобствам и они постараются не стеснять гостеприимных хозяев.

Спали он в комнатушке, на тюфяках, не разглядев в темноте хозяйку и тех, кто был в доме. Поднялись, когда за окном сквозь щели ставень начал пробиваться слабый свет. Привели себя в порядок, оделись и собрались уходить. На прощание Ольга сунула в руки удивленной хозяйки трофейные буханку хлеба, колбасу и шоколадку ее мальчику, выглядывавшему из-за спины матери.

Ночью выпал снег. Следуя указателям, Ольга и Андрей вышли к дороге. Транспорта в сторону Лабинска долго не было. И все же им повезло: подобрал бронетранспортер на гусеничном ходу, это гарантировало успешный проезд по пересеченной местности.

«Эсэсовцы» в поисках сокровищ

1

«Унтершарфюрер» Иванцова и «гауптштурмфюрер» Паркета доехали до Лабинска без каких-либо приключений.

Они сидели с несколькими младшими офицерами в черных шинелях танкистов из дивизии СС «Викинг», которые ехали получать отремонтированные танки. Впереди рядом с водителем сидел майор с черными наушниками и всю дорогу молчал. Они тоже ни с кем не разговаривали, и их никто ни о чем не спрашивал. Каждый был занят своими мыслями.

Больше всего Ольга боялась, что их могут задержать при проверке документов, помешать добраться до резиденции капитана фон Гросса. Главное – попасть в Лабинск, отыскать вещи капитана фон Гросса, охраняемые ефрейтором.

В центре города Ольга и Андрей сошли у ресторана с надписью «Только для немцев» и зашагали по улице. Ольга остановила пожилую женщину в ватнике и спросила, как им выйти на улицу Ленина. Женщина удивленно посмотрела на нее, некоторое время молчала, а затем сообщила, что это и есть бывшая улица Ленина. А сейчас, мол, она штрассе… Женщина запнулась, не зная, как ее назвать, махнула рукой и пошла, не оглядываясь.

Кварталы города тянулись вдоль Лабы не на один километр. Минуя сквер, вышли на площадь. Снег растаял, и под ногами хлюпала грязь. Площадь, очевидно, одновременно была местом конных состязаний. Здесь стояли мокрые от дождя торговые будки, навесы и устройства для коновязи. Когда они дошли до следующего перекрестка улицы Ленина, то сразу увидели нужный им дом. За дощатым забором в глубине двора стоял «опель-капитан».

Чтобы преждевременно не привлечь к себе внимания, они прошли дальше, вырабатывая план действий. Еще в лагере поддельным почерком Гросса было заготовлено небольшое письмо Вальтеру Шредеру с приказанием погрузить все вещи и ехать с гауптштурмфюрером в Майкоп и ожидать его на вокзале. Но сначала надо было убедиться, что Гросса в доме нет, что Вальтер один, что… Пока они обдумывали, как это выяснить, вдруг увидели, как на улицу выползает длинная колонна грузовых машин с немецкими солдатами, заполняя ее до самой площади. Послышались команды и солдаты рассыпались по дворам расквартировываться.

Ольга схватила за руку Андрея и торопливо сказала:

– Быстрее к Вальтеру. Будем устраиваться на квартиру. Нас могут опередить.

Они быстро вернулись к дому-резиденции капитана фон Гросса. Войдя во двор, увидели дорожки, обрамленные кирпичными зубцами, зимние кусты сирени, крыжовника и роз. Они были мокрыми, увядшими, и только редкие жухлые листья шелестели на оголенных ветвях.

Навстречу им из флигеля, стоящего во дворе, вышла полная женщина преклонного возраста и спросила, что надо господам немцам.

Ольга объяснила ей, что им нужна комната на один-два дня. Они будут очень благодарны хозяйке и заплатят ей марками.

Женщина ответила, что дом уже занят немецким штабом и что она им не распоряжается. Ольга вежливо поинтересовалась, кто же распоряжается? Дом большой, а их вполне устроит одна комната.

В это время во двор вошли четверо солдат с лейтенантом. Увидев эсэсовцев, лейтенант извинился и вместе с солдатами поспешил удалиться со двора.

Хозяйка, уловив что-то располагающее в этой «немке», уже мягче сказала, что в доме есть немецкий дежурный и что говорить надо с ним. Затем провела их на веранду.

Здесь Ольга довольно громко высказалась по-немецки:

– Мой Бог, что же это за штаб, если нет ни единого солдата?!

Дверь одной из комнат, выходящей в коридор, распахнулась и на пороге появился ефрейтор в накинутом на плечи мундире. Левая рука его в гипсе была подвешена на груди.

– О, так у вас тут не штаб, а госпиталь! – засмеялась Ольга.

Ефрейтор, увидев гауптштурмфюрера и унтерш^г фюрера, побледнел и вытянулся, щелкнув каблуками и вскинув вверх руку:

– Ефрейтор специального альпийского отряда дивизии «Эдельвейс» Вальтер Шредер!

Ольга кивнула ему, махнув неопределенно рукой. Андрей строго взглянул на него и тут же отвернулся.

Вальтер опять щелкнул каблуками и, мотнув головой вниз-вверх, ушел в свою комнату, не сказав больше ни слова, боясь, очевидно, вступать в какие-либо объяснения с эсэсовцами.

– Да он пьян! – громко произнесла по-немецки Ольга и спросила хозяйку: – Он что, один здесь пьянствует?

– Один, хорек несчастный, – кивнула женщина.

Ольга засмеялась и распахнула дверь напротив комнаты, в которой скрылся ефрейтор.

Комната оказалась большой и светлой. Два ее окна выходили во двор, из которых хорошо были видны машина, флигель и дворовые постройки. У стен стояли аккуратно заправленные кровати, посредине – стол и три стула. Сопровождавшая их женщина сообщила, что здесь жили офицеры штаба, а сейчас они в отъезде.

– Вот мы и поживем в этой комнате какое-то время, – сказала Ольга и протянула ей две пятимарочные купюры.

Хозяйка, удивленная таким отношением, некоторое время смотрела на протянутые ей марки, но затем вздохнула и взяла их, сказав, что купит на них детям хлебца.

Когда женщина вышла, Ольга и Андрей стали обсуждать дальнейший план действий.

Иванцова была возбуждена. Она полагала, что чемодан с историческими реликвиями, не имеющими цены, находится здесь, рядом, в комнате напротив.

– Предлагаю… – начал было Паркета.

Но Ольга не стала его слушать. Она встала, дрожа от нетерпения, проверила свой пистолет, сунула его под мундир за тугой пояс и решительно направилась к двери. Паркета, расстегнув кобуру, молча двинулся за ней.

Оглушить, связать и заткнуть рот кляпом денщику Гросса для моряка не составляло особого труда. Он это проделал молниеносно. Не мешкая, приступили к осмотру вещей.

Чемоданов было пять, три из них – в чехлах, а два, кожаные, без чехлов, с потертыми боками. Но ни один из них не был похож на керченский.

Вальтер лежал на кровати в шоке и смотрел на странные действия «эсэсовцев».

Комната была просторной и светлой. На столе стояло несколько пустых, недопитых и полных бутылок. Тут же были открытые консервы, колбаса, тоненько нарезанные ломтики хлеба, фрукты.

Когда открыли первый чемодан и познакомились с его содержимым, Ольга только горестно вздохнула, и Паркета тут же открыл другой.

Глухая бель, непреодолимая дрожь, мгновенные вспышки надежды и такие же, сжимающие сердце сомнения одолевали Иванцову, пока они лихорадочно вскрывали и осматривали чемоданы и вещи капитана фон Гросса.

Чемодана с драгоценностями из Керченского музея среди них не оказалось.

Девушка обессиленно опустилась на стул и безразлично смотрела на связанного ефрейтора.

– У твоего офицера есть еще вещи? – спросила она его, но тот лишь испуганно замотал головой.

Ольга со всей строгостью повторила вопрос. Андрей для подтверждения сказанного Ольгой вынул и показал немцу парабеллум. Тот, окончательно протрезвев, судорожно объяснил, что других вещей капитана в доме нет.

Ольга оставила Андрея с пленным, а сама вышла из комнаты осмотреть дом.

От веранды коридор вел к другим двум комнатам. Но в них не было ничего примечательного. Стояли такие же кровати, столы и стулья. Дом больше напоминал солдатскую гостиницу, чем штаб.

Осмотрев дом, Ольга вернулась. Андрей понял, что она ничего заслуживающего внимания не нашла. Некоторое время девушка смотрела на немца, затем развернула «письмо Гросса» и протянула молча ему. Он быстро прочел его и уставился на унтершарфюрера.

– Капитан фон Гросс поручил нам испытать тебя, Вальтер, – улыбнулась Иванцова и выдернула кляп изо рта ефрейтора. – Только не заори, черт возьми! – пригрозила девушка и, повернувшись к Паркете, сказала по-немецки: – Гауптштурмфюрер, развяжите его.

Ольга торопливо начала укладывать вещи.

Спустя некоторое время все было уложено в прежнем порядке. Здесь были и иконы, и картины, и изделия из хрусталя и золота. Был и чемодан с пакетами сахарина, камушками для зажигалок. Но особую ценность, очевидно, представлял чемодан, о котором Гросс упоминал в своем письме. Большой, кожаный, доверху набитый мехами голубых песцов, норок, соболей. Все они еще имели фабричные бирки и магазинные цены.

Ольга спросила Вальтера, в каком состоянии машина, заправлена ли она и есть ли бензин в запасе?

Ефрейтор ответил, что машина заправлена и что у него всегда имеется в запасе четыре канистры бензина, за что господин капитан недавно похвалил его и обещал за все его заслуги взять с собой летом в отпуск.

Все это время, пока они собирались, в душе Ольги теплилась надежда, что вот сейчас, уже перед самым отъездом, Вальтер признается, что ему надо пройти к тайнику и принести еще один чемодан. Но ефрейтор молчал, и надо было уезжать. Иванцова сделала еще одну попытку. Она как бы что-то вспомнила вдруг и неопределенно сказала:

– Капитан фон Гросс, кажется, говорил еще о каком-то музейном чемодане?

Вальтер усмехнулся и ответил, что все это бредни того русского фольксдойче, на самом деле такого чемодана и в природе нет, а если и есть, то вероятность найти его равносильно тому, что отыскать пуговицу от его мундира в горах Кавказа. Они уже искали этот таинственный чемодан и имели из-за него кучу неприятностей. В заключение ефрейтор добавил:

– Конечно, господину капитану виднее, он по– прежнему таскает с собой этого Юста, одел его в форму егеря и зачислил на довольствие…

Иванцова подумала: «Очевидно, керченского золота у Гросса действительно нет. Разве он возился бы с Юстом, будь драгоценности у него?»

Опускались ранние зимние сумерки, когда «опель– капитан» покинул личную резиденцию капитана фон Гросса.

Хозяйка была немного удивлена таким внезапным отъездом офицеров. На4 прощание Ольга одарила ее марками, хлебом, консервами и сказала, что они уезжают по распоряжению этого самого штаба навсегда, что дом свободен и отныне принадлежит ей со всем оставшимся имуществом. Они могут туда сейчас же перебираться. А чтобы не было никаких недоразумений, дежурный ефрейтор Шредер написал бумагу, в которой все изложено.

«Опель-капитан» выехал в центр, промчался мимо ресторана с табличкой «Только для немцев» и свернул к мосту через Лабу, к знакомой уже им дороге.

2

Гросс был очень удручен неудачами последних дней, но все же надеялся если не найти эту парочку русских, то попытаться отыскать клад своими силами. Юста он решил использовать в новом качестве. Из изменников и пленников, в числе которых были Степан, Люська и еще несколько человек, Гросс создал отряд так называемых «партизан». Возглавил его Юст. Этот отряд должен был выявлять и уничтожать группы настоящих партизан, которые наносили большой ущерб немецким войскам. Но сокровенной целью фон Гросса оставался поиск моряка и его спутницы, а также тайника, в котором спрятаны музейные реликвии.

В один из погожих дней банда Юста расположилась в доме лесника неподалеку от станицы. Мужчин в доме не было. Хозяйка Марья Авраамовна и ее семилетняя внучка Настенька приняли вначале отряд за своих. Старались как можно лучше накормить истосковавшихся по домашней пище людей.

Юст ел, время от времени останавливая хищный взгляд на иконе Божьей Матери в богатом золотом окладе. Икона висела в углу, перед ней теплилась розовая лампада. «Неплохой подарок Гроссу!» – торжествовал бандит, разглядывая древнее произведение искусства.

Вбежал юркий «партизан», что-то зашептал на ухо Юсту, а потом подал ему записку. Тот прочел и отдал команду строиться. Горница опустела, а Юст с виноватой улыбкой обратился к хозяйке:

– От имени отряда благодарю за еду и приют… А икону вашу я прихвачу с собой. На случай, если нам придется встретиться с немцами, уважаемая.

Марья Авраамовна остолбенела от наглого заявления «главного партизана». Какой-то миг она ошарашенно смотрела на Юста, а затем бросилась на грабителя со словами: «Что же вы делаете, защитники наши?! Зачем руки поганите?!»

Степан грубо схватил ее и с силой отшвырнул к печи. Хозяйка начала молить, упрашивать Юста вернуть икону. Она досталась ей от прадедов. Если ему нужны ценности, она отдаст золотые монеты, которые есть у нее. С этими словами женщина дрожащими руками развязала тряпицу и вытряхнула на стол три золотых кружочка.

Глаза Юста расширились. Он тут же решил про себя, что икона от него не уйдет и возвратил ее хозяйке.

Марья Авраамовна прижала к груди икону и отошла от Юста подальше, к ней прижалась перепуганная Настенька.

Юст внимательно рассматривал монеты, а потом начал допрашивать хозяйку, откуда они у нее и нет ли еще. Он заплатит за них самым честным образом.

Марья Авраамовна укоризненно покачала головой и сказала, что какой же он командир, если интересуется иконами и золотом?

Юст понял, что переусердствовал. Он тут же постарался все это сгладить, растолковав хозяйке, что им нужно золото для покупки оружия у немецких солдат.

Женщина не очень поверила ему, но ответила, что эти монеты попали к ней случайно, от станичника, который выменял у нее на них сало для больной жены.

Юст, выглянув в окно, за которым ждала его банда, спросил, кто этот станичник, ще его найти и есть ли у него еще такие монеты.

Хозяйка ответила, что она его не знает, встретилась с ним на базаре, может быть, он и не станичник вовсе, а эвакуированный горожанин, застрявший здесь, и менял нажитое добро на продукты.

Получив описание менялы, Юст ушел, пообещав хозяйке, что при случае заглянет к ней. Эти слова болью отозвались в сердце Марьи Авраамовны. Как только Юст со своей бандой удалился, она вместе с внучкой начала собираться в путь.

Все ценные вещи, награбленные фон Гроссом, Андрей и Ольга сдали партизанскому хозяйственнику-казначею Потапычу. Он принял их по акту и по распоряжению Воронина спрятал в тайнике. Машину загнали в пещеру и замаскировали. Вальтера Шредера, Отто Хойберта и еще двоих пленных отправили через горы к своим, использовав в роли носильщиков трофейного альпинистского снаряжения.

Трофейные штаны и куртки, обувь, спальные мешки и палатки лейтенант Воронин оставил в отряде, экипировав бойцов для работы в заснеженных зимних горах.


В одной из радиошифровок для лейтенанта Воронина был получен приказ командования о передислокации на Восточный Кавказ для выяснения задач и целей африканского корпуса генерала Фельми.

Еще в конце августа за дальними тылами I-й танковой армии Клейста появились вооруженные до зубов батальоны какой-то таинственной, двигающейся только по ночам, армии. Среди солдат этого корпуса было много людей со смугло-коричневой кожей, общавшихся на непонятном языке. На кузовах машин, рукавах солдатских и офицерских мундиров этих частей пестрел странный знак – овальный венок, а в нем – склоненные пальмы и восходящее солнце над желтым песчаным пространством. У нижнего края овала была изображена черная свастика и большая буква «Ф». Это соединение ни разу не вступало в бой, двигалось за тылами генерал-полковника Клейста и дошло до Кавказа. Ему отводилась особая роль в военно-политическом плане Гитлера. А литера «Ф», как эмблема, обозначала фамилию его командира Гельмута Фельми. Этот нацистский генерал был отличным специалистом по странам Востока, служил военным инструктором в Турции и несколько лет работал в тропических странах, руководил «военной миссией» Гитлера в Ираке. Его легионы состояли из отборных солдат, знающих жаркие страны. Африканский корпус имел у себя все рода войск и мог действовать совершенно самостоятельно, без помощи и поддержки других соединений. Летом этот таинственный корпус покинул Грецию, пересек Болгарию, Румынию и остановился в Донбассе. А когда армия генерал-полковника Клейста прорвала советский Южный фронт и, перейдя Дон, вступила на Кубань и на Северный Кавказ, генерал Фельми объявил своим солдатам, что фюрер поставил перед ними великую военно-политическую задачу: идти вслед за армией Клейста на Кавказ, а потом, когда русские будут разбиты, начать поход на Иран, Аравию, Индию. Их корпус призван теперь стать ударно-штурмовым отрядом и политическим центром великого похода.

1 сентября 1942 года генерал Гельмут Фельми имел встречу с начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковником Гальдером и тот после беседы с Фельми записал в своем дневнике: «Разговор об операции к югу от Кавказа полон совершенно невыполнимых идей, которые он намеревается осуществить еще этой осенью!».

Вот об этом таинственном африканском корпусе и было приказано отряду Воронина все разведать.

Задание было успешно выполнено, группа возвращалась на основную базу. После тяжелого перехода разведчики остановились в том самом домике лесника, ще произошла стычка между Юстом и лесничихой Марьей Авраамовной.

Узнав, что в их доме остановился отряд партизан, появились хозяева: лесник Иван Макарович, Марья Авраамовна с Настенькой, две их дочери и прихрамывающий старый казак. Прятались они от фашистов и их приспешников в горном убежище, в «сховище», как выразились они. Хозяйка всем естеством своим почуяла, что наконец пришли настоящие партизаны. Суетилась, не зная, чем и как лучше угостить уставших людей.

Когда Ольга, взглянув на икону, которую Марья Авраамовна повесила на прежнее место и зажгла перед ней лампаду, с улыбкой отметила, что она, очевидно, старинная, хозяйка не удержалась и поведала:

– Был тут один мародер. Унести хотел икону…

А внучка Настенька уточнила:

– Эрихом Юстом его называли те, кто с ним был…

Ольга настороженно переспросила:

– Эрихом Юстом?

– Да, я сама слышала, – подтвердила девочка.

– Милая моя! Спасибо, что запомнила, – прижала к себе Настеньку Ольга.

Марья Авраамовна рассказала, как все было. А когда сообщила, что возврат ее же собственной иконы обошелся ей в три золотые монеты, Ольга опять взволнованно спросила:

– Какие золотые монеты?

– Обыкновенные, – спокойно ответила лесничиха. – Золотые. Пошла я, значит, с внучкой на станичный базар, чтобы выменять кое-какой одежонки да обувки. Но ничего этого там не было. А когда уже возвращались, то иногородний мужик, уж больно худой такой, попросил отдать ему сало за эти монеты.

– А где он их взял? Не говорил? Как выглядел? – засыпала вопросами хозяйку Иванцова.

– Он брал из чемодана, – ответила за бабушку Настенька. – Я сама видела, как он доставал их.

При этих словах Ольга в который уже раз потеряла самообладание. Она предположила, что эти монеты, конечно же, могут быть из чемодана, который она не уберегла. «А вдруг Юст уже нашел этого странника?» – ужасная мысль пронзила ее. Ольга выскочила из комнаты и побежала к Воронину и Андрею.

Было принято решение немедленно идти в станицу и вместе с Марьей Авраамовной найти этого человека, расспросить, что за золотые монеты у него и откуда они?


Станица была небольшой. Даже в мирные воскресные дни базар здесь собирался не очень шумный. А когда Ольга Иванцова и Андрей Паркета с Марьей Авраамовной и ее глазастенькой внучкой Настенькой чуть свет явились сюда, то базара здесь и вовсе не было. Только настороженные глаза за занавесками окон домов у базарной площади провожали их.

У Марьи Авраамовны в станице были давние знакомые, и она направилась к ним.

Хозяева – старушка и глухой старичок – при виде эсэсовских офицеров вначале испугались, но когда Авраамовна перекрестилась и сделала им знак, а Настенька бойко сказала: «Не бойтесь, это не фашисты», старики немного расслабились и осмелели.

От них гости узнали, что базар, наверное, еще долгое время не будет собираться, так как вчера там была облава. Наскочили немцы из комендатуры и полицаи. Всех мало-мальски трудоспособных людей угнали на какие-то работы. Поэтому станичники прячутся, и об обмене, купле или продаже сейчас не может быть и речи.

Ольга удрученно посмотрела на Андрея и тот, понимая ее состояние, негромко сказал:

–  В такой обстановке найти этого человека будет нелегко. Не ходить же нам по дворам и спрашивать, где живут иногородние, которые меняют золотые монеты на продукты?

–  Но надо же попытаться, – неуверенно молвила Ольга.

Лесничиха взяла за локоть хозяйку дома и они вышли из комнаты. Хозяин пошел следом за ними. О чем они говорили, неизвестно. А когда вернулись, то хозяйка молча положила перед Ольгой небольшую золотую монетку.

Иванцова внимательно осмотрела ее и со вздохом произнесла:

–  Царской чеканки, тысяча девятисотый год, достоинством в пять рублей… Не музейная, Андрюша…

Старуха тут же рассказала историю этой монетки. Человека, которого они ищут, немцы забрали на работу.

Он жил здесь неподалеку, в саманном флигельке по улице Красноказачьей. Выменял он у нее на две такие монетки полмешка кукурузной муки. Другую, такую же монету, хозяйка поменяла у немца на пять камушков для зажигалки, пачку сахарина и иглу для швейной машинки.

Выслушав старушку, Ольга спросила:

–  А чемодан? Чемодан есть у него?

Хозяйка ответила, что есть, что все вещи иного– родних-эвакуированных на месте. Можно пойти и посмотреть, ничего худого в этом не будет.

Пошли к уцелевшему флигельку, который, очевидно, и уцелел потому, что по самые окна опустился в землю.

Внутри жилища было сыро, царил полумрак, пахло сажей. Печь непонятной конструкции была закопченной, в углу сложены в два яруса саманные блоки, покрытые сверху кукурузными листьями и соломой, что служило, очевидно, ложем для обитателей.

И тут Настенька обрадованно зашептала:

–  Вот он, вот, этот самый кожаный чемодан!

Под столом лежал потрепанный большой кожаный баул, не имеющий ни малейшего сходства с музейным чемоданом.

Оставаться в станице было незачем, они тепло распрощались с хозяевами и во второй половине дня благополучно добрались до домика лесника.

Когда на рассвете передвижная группа Воронина стала собираться к дальнейшему переходу, в горнице лесничихи на столе возвышались стопы горячих блинов, испеченных хозяевами ночью. Марья Авраамовна, крестя каждого солдата, вручала ему горку блинов с медом и желала благополучия и спасения от пуль антихриста.

По дороге в отряд Ольга все время думала о камушках, сахарине и иголках для швейной машинки. Все это в большом количестве имелось в чемодане капитана фон Гросса. В ее голове созрел дерзкий план.


С трудом преодолев крутые горные и предгорные просеки и проселки, «опель», наконец, выбрался на дорогу. Кроме Андрея и Ольги, в машине были старый партизан с бородой, которого в отряде все называли Савельичем и пожилая казачка Евдокия Пантелеевна.

Получив от партизанского казначея сумму денег в рублях и марках, камушки для зажигалок, сахарин и иголки, все четверо двинулись по базарам станиц, окружающих Спокойную, Предгорную, Отрадную… Цель была проста, но вместе с тем и опасна. Воронин долго не соглашался с предложением Иванцовой совершить такое торгово-поисковое турне по станичным базарам, доказывая, что именно базары всегда подвергаются облавам и прочесыванию гитлеровцами и полицией. Но Ольга стояла на своем. Если реликвии попали в руки местных жителей, они, естественно, начнут менять их на дефицитные вещи и продукты.

И вот они прибыли в одну из станиц. Во время оккупации базары заменяли не только универсальные магазины, но и радио, печать, агентство новостей и слухов. Здесь узнавали о положении на фронте, о готовящемся очередном угоне людей на работу в Германию и о многом другом. Зачастую базары собирались на рассвете и, если не было облав и арестов, они были открыты до позднего вечера. Без этого жизнь совсем замерла бы. На базарах толкались и немцы, и румыны, и итальянцы. Торговали всем: от гвоздей – до лошадей.

Роль Савельича и Пантелеевны заключалась в поиске золотых вещей, обменивающихся на дефицит – камушки, сахарин, иголки для швейных машинок и спички. Унтершарфюрер Иванцова и гауптштурмфюрер Паркета держались в стороне, охраняя их от полицаев и немцев. Когда Савельич показал одному станичнику свой товар, а Пантелеевна сахарин и иголку, откуда ни возьмись, протянулась загребущая рука полицая и схватила обоих. Пантелеевна жалобно запричитала. Ольга и Андрей тут же подошли к полицаю. Паркета схватил его за плечо и с силой отшвырнул в сторону, а Ольга осыпала его немецкой бранью. Тот сразу скис и поспешил скрыться в гуще базарной толпы.

После этого инцидента фильтрация базара продолжалась уже спокойно, но никаких ценностей, кроме обручального кольца и сережек с самоцветами, Савельич и Пантелеевна не обнаружили.

Оставаться в этой станице им больше не было смысла.

Так они объезжали станицу за станицей, но нигде содержимого «золотого» чемодана не встречали.

Двухдневное посещение базара в станице Спокойной также не принесло положительных результатов.

Столь рискованный план ничего не давал.

3

Объехав все станицы, «опель» прибыл, наконец в столицу уезда – Отрадную. Она походила на город, была более оживленной, с шумным базаром, на котором работало несколько мастерских и лавочек, и даже закусочные, ще можно было по баснословной цене перекусить и выпить кислого вина или шнапса.

Работал в станице и ресторан, открытый каким-то частным предпринимателем. На дверях его висела табличка: «Только для немцев».

Закусочные и ресторанчик были наводнены немцами, ехавшими на фронт.

Проезжая по улицам оккупированной станицы, Ольга вспоминала, как впервые на военкоматовской машине приехала сюда в августе, как смаковала арбуз вместе со спутниками, как выскользнули из-под бомбежки… Не думала, не гадала она тогда, что зимой, в фашистской форме, приедет сюда вновь на поиски чемодана.

Оставив машину в одном из дворов на окраине, направились к базару. Впереди шли «местные» Савельич и Пантелеевна, а Ольга и Андрей – на небольшом расстоянии за ними.

Базар был модный и шумный и чтобы «профильтровать» его, требовалось время. Ничего, заслуживающего внимания, на глаза не попадалось. Опять все те же обручальные кольца, сережки, янтарное ожерелье, серебряный браслет…

И вдруг Ольга увидела старушку, которая меняла разные вещи. Среди церковных книг она увидела изданную перед войной книгу-проспект «Керченский историко-археологический музей». Как завороженная потянулась она к этой книге. Спросила по-русски, на что хозяйка меняет ее. Старушка ответила: «Что пани офицерша предложит». Ольга, не задумываясь, отдала ей пакетик сахарина и пачку камушков. Это была баснословная плата по тем временам. Старушка долго не решалась взять предметы обмена, пока Ольга сама не вложила ей в руки товар. И та, не веря глазам своим, растерянно залепетала слова благодарности.

Все это видел полицейский й был очень удивлен, что немка так щедро заплатила за книжицу. Да еще отпечатанную на русском языке. Он шепнул что-то эсэсовскому ефрейтору, стоявшему рядом.

Вдруг базарная толпа всколыхнулась и начала стремительно растекаться в разные стороны. Послышались крики: «Облава!», отрывистые немецкие команды и топот убегающих людей.

Савельич и Пантелеевна подошли к своим покровителям, но никто не мог знать и предвидеть, как все обернется. А обернулось все не лучшим образом.

Когда Савельич и Пантелеевна, конвоируемые Ольгой и Паркетой, подошли к цепи гитлеровцев, окруживших базарную площадь, и унтершарфюрер бросила: «Это с нами», солдат, стоявший в оцеплении, вытянулся по стойке «смирно» и отступил в сторону, пропуская их. Но тут подошел, играя хлыстом, лейтенант и, вежливо отдав честь, сказал, обращаясь к гауптштурмфюреру, что господин обер-лейтенант желает поговорить с ним.

–  К сожалению, у нас весьма ограничено время, – вежливо ответила Ольга.

Но лейтенант заметил, что это не займет много времени и сделал приглашающий жест в сторону «хономага», у которого обер-лейтенант с двумя другими офицерами наблюдал за ходом облавы. Чуть в стороне стоял полицейский, видевший, как Иванцова выменяла книгу у старушки.

Ольга и Андрей почувствовали опасность. Паркета успел шепнуть Савельичу, чтобы они ждали их у машины, и сделал строгий знак ближайшему солдату: «пропустить». Лейтенант хотел возразить, но в это время в противоположной стороне базара раздались выстрелы, и он отвлекся, а затем корректно повторил приглашение пройти к его начальнику.

Ольга более твердо ответила, что времени у них нет, сделала шаг вперед. Но в это время к ним подошел сам обер-лейтенант и представился:

–  Начальник группы тайной полевой полиции 47-й пехотной дивизии обер-лейтенант Бруно Тетцлафф.

Это был молодцеватый, подтянутый, в кожаном меховом пальто офицер с холеным лицом. Паркета, издав хр иплый звук вместо приветствия, кивнул и молчал. Ольга же любезно объяснила, что господин гауптштурмфюрер после тяжелой операции горла и, к сожалению, разговаривать еще не может.

Обер-лейтенант сказал, что он неприятно поражен тем, что унтершарфюрер так опрометчиво нарушила строгий приказ германских властей и произвела обмен немецкого дефицитного товара на какую-то книжку.

При этом он взял из рук Ольга брошюру и брезгливо полистал ее.

Бегло просмотрев иллюстрации, Тетцлафф спросил:

–  Унтершарфюрер интересуется древним искусством?

–  Это мое любимое занятие в свободное от службы время, господин обер-лейтенант. Перед войной я изучала историю восточной культуры и все, что касается…

–  О, фрау! – восторженно произнес Тетцлафф. – Я тоже большой поклонник искусства и даже немного занимаюсь художеством. – И тут же пустился в пространный рассказ о своих работах в этой области. Затем, обращаясь к гауптштурмфюреру, неожиданно предложил – Если господин гауптштурмфюрер не возражает, то буду счастлив показать фрау унтершарфюреру свои работы и услышать из ее уст критические оценки моего творчества, а также получить квалифицированные советы…

Андрей издал хриплый звук, неопределенно пожав плечами. Взглянул вопросительно на Ольгу.

Ни Иванцова, ни Паркета не знали, что тайная полевая полиция занималась не только облавами, расстрелами. В ее обязанности входила охрана штабов, личная охрана командующего дивизией, представителей главного штаба, а также наблюдение за военными корреспондентами, художниками, фотографами, негласный и неусыпный контроль за тем, что и как они творят. Эта сторона деятельности всегда увлекала Бруно Тетцлаффа и он относился к ней с огромным вниманием.

Узнав о странном поведении унтершарфюрера и гауптштурмфюрера на базаре, обер-лейтенант сразу же послал своего офицера, чтобы познакомиться с ними и выяснить все, как и положено по службе. По чину он был ниже гауптштурмфюрера, но должность, которую он занимал, приравнивалась к чину майора. Он заподозрил что-то неладное и теперь ему оставалось только одно: не промахнуться, не упустить, а уж потом…

Внешне он казался спокойным, предупредительным Действия его не вызывали какой-либо настороженности у Иванцовой и Паркеты. И когда он стал настойчиво приглашать их к себе в гости отобедать вместе с ним, задержанным ничего не оставалось как согласиться.

Дом, в котором жил начальник полевого гестапо Бруно Тетцлафф, был трехэтажный. На первом этаже располагалась его резиденция, на втором – комнаты офицеров. Сам он почему-то предпочитал верхний этаж.

Обеденный стол был накрыт в просторной комнате с двумя дверьми. Одна вела сюда из коридора, другая – в соседнюю комнату, служившую и кабинетом, и спальней.

Обед обещал быть щедрым. Здесь – и коньяки, и вина, и разная снедь как из гестаповского снабжения, так и из награбленных местных продуктов.

Прежде чем сесть за стол, обер-лейтенант позвал денщика и отдал ему какие-то распоряжения.

За столом Бруно Тетцлафф говорил много, Иванцова была ему прекрасным оппонентом, Паркета – заинтересованным слушателем. Во время разговора Ольга спросила:

–  Как поступят с теми, кого задержали на базаре?

Гестаповец ответил, что некоторых расстреляют, наиболее сильных пошлют работать на линию обороны, а кое-кого, возможно, и отпустят.

–  За что же расстреляют некоторых? – поинтересовалась Ольга.

И гестаповец с нескрываемой злостью ответил:

–  За то, что вчера под машину генерала Кранбюлера была брошена связка гранат. К счастью, он остался жив, а его адъютант, офицер охраны и шофер убиты. – И тут же спохватился – Вот с кем надо было бы познакомиться вам, фрау унтершарфюрер. Генерал Кранбюлер очень большой знаток художественных ценностей!

Неожиданно он рассмеялся и добавил:

–  Представьте себе, генерал повсюду таскает за собой чемодан с музейными ценностями.

–  Из музея?.. Какого? – как можно спокойней поинтересовалась Ольга.

–  О, фрау, вы настоящая приверженка всего, что относится в искусству! – сделал Ольге комплимент Бруно. – Да, у генерала какое-то фантастическое отношение к этому чемодану.

Ольга, боясь насторожить Тетцлаффа, все же спросила:

–  Откуда вам, господин обер-лейтенант, известно о сокровенных делах генерала?

Тот, самодовольно улыбаясь, ответил:

–  Тайной полевой полиции положено все знать, унтершарфюрер.

Иванцова согласно кивнула головой и, как бы размышляя вслух, продолжила:

–  Что же в том генеральском чемодане может быть, если он так дорог одному из славных представителей генералитета фюрера?

На это гестаповец ответил, что в нем ценности из какого-то восточного музея, но описи у него пока нет. И, подумав немного, подчеркнул: «Пока нет».

–  Очень хотелось бы знать, господин обер-лейтенант, какие музейные реликвии хранятся в этом чемодане, – не скрывая любопытства, высказалась Ольга.

–  Предоставьте это мне, фрау унтершарфюрер. Генерал Кранбюлер базируется со своим штабом в Краснодаре. Бригадефюрер СС Вольфганг Кнопп тоже там со своим штабом. В августе из Киева к нему приезжал Франц Ауге, бригадефюрер СС. Он по поручению самого рейхсфюрера проводил со всеми нашими службами совещание. Бригадефюрер СС Франц Ауге, – повторил Бруно Тетцлафф.

–  Бригадефюрер Франц Ауге? – многозначительно посмотрела на Андрея Ольга.

Гестаповец, заметив это, спросил:

–  Не родственник ли гауптштурмфюрер Ганс Ауге бригадефюреру Францу Ауге?

Ольга помедлила с ответом, приняв вопрос за возможную ловушку. Затем с улыбкой взглянула на Андрея. Тот, выразив на своем лице недовольство, заерзал на стуле и что-то невнятное прохрипел. Встал и прошел к окну, растирая шею. А Иванцова вздохнула и сказала, что господин гауптштурмфюрер Ганс Ауге, как и бригадефюрер Франц Ауге, не любят подчеркивать свои родственные отношения и ссылаться на них. Об этом свидетельствует тот факт, что господин гауптштурмфюрер Ганс Ауге отказался в свое время от тепленького местечка в штабе и отправился со спецгруппой на фронт. Как истинный ариец, преданный делу фюрера.

–  Да, это похвально… – с некоторым сомнением в голосе произнес обер-лейтенант и пристально уставился на Ольгу. Затем он перевел такой же пристальный взгляд на гауптштурмфюрера, который уже сел на свое место. И вдруг Бруно Тетцлафф, опустив понятие э субординации, довольно четко спросил по-русски Паркету, не отводя от него взгляда:

–  Так вы родной брат бригадефюрера СС Франца Ауге?

Андрей вздрогнул, зрачки его глаз чуть заметно расширились и он вопросительно взглянул на Ольгу. Девушка была ошарашена вопросом на русском языке, и с сильным акцентом удивленно спросила гестаповца тоже по-русски:

–  О, господин обер-лейтенант говорит по-русски?

–  Служебный долг обязывает меня знать и этот язык, фрау унтершарфюрер, – закурил сигарету Бруно, продолжая внимательно наблюдать за выражением лица Паркеты.

Ольга сказанное обер-лейтенантом перевела на немецкий язык, и Андрей, сердито кивнув, строго посмотрел на фашиста. Затем что-то невнятно прохрипев, резко поднялся, сделал небрежный жест прощания и двинулся к выходу.

Ольга поспешила объяснить его поведение:

–  Я же предупреждала, что господин гауптштурмфюрер человек очень щепетильный и, когда речь снова зашла о родственных отношениях, то он…

Но Бруно Тетцлафф уже не слушал ее. Он загородил Паркете дорогу, вытаскивая из кобуры пистолет.

–  Прошу оружие и документы, Ганс Ауге. И ваши, фрау унтершарфюрер Инга Шольц.

За его спиной в распахнувшейся двери комнаты уже стояли с автоматами в руках унтер и два солдата.

Паркета понял: сопротивляться в настоящий момент бесполезно. Презрительно и надменно глядя на гестаповца, он вынул и протянул ему свои документы.

–  Очень удивлена вашим поведением, господин обер– лейтенант! – гневно произнесла Иванцова и подала свои документы тоже.

–  И оружие, Инга Шольц, – протянул руку гестаповец, а другой рукой расстегнул кобуру Андрея и вытащил оттуда его парабеллум.

Девушка демонстративно извлекла свой браунинг и чуть не швырнула его в лицо Тетцлаффу, но, перехватив спокойный, предупреждающий взгляд Андрея, сдержалась.

–  Прошу, – обратился немец к своим гостям, – вернуться и сесть за стол.

Когда Ольга и Андрей присели на прежние места, дверь комнаты, за которыми остались гестаповцы с автоматами, Бруно прикрыл. Он подошел к столу и стал рассматривать документы задержанных. К своему удивлению, он увидел улыбку на лице девушки. И чуть не вздрогнул, когда услышал клокочущий смех гауптштурмфюрера и его страдающее от боли лицо. Он сжимал обеими руками горло, как бы стремясь умерить раздражение гортани, вызванное смехом.

–  Ну господин обер-лейтенант? Понравились вам наши документы?! – брала инициативу в свои руки Ольга. Она встала и спокойно прошлась по комнате.

–  Унтершарфюрер Инга Шольц! – приказным тонок отчеканил гестаповец. – Прошу сесть и перестать паясничать! Это касается и вас, господин гауптштурмфюрер Ганс Ауге! – закричал вдруг Тетцлафф, швырнув на стол документы.

Ольга и Андрей поняли, что документы «прошли». Иванцова, не подчиняясь приказу гестаповца, с невозмутимым видом прошлась по комнате, остановилась напротив него и ледяным тоном произнесла:

–  Нам абсолютно наплевать на все ваши подозрения, господин обер-лейтенант. Если вы не хотите оказаться на передовой под Туапсе, то сейчас же прекратите эту дурацкую комедию! – И угрожающим тоном продолжала – Ваша холеностъ, молодцеватость накроется окопной глиной, если бригадефюрер Франц Ауге узнает, что его брат задержан… вами! Все это будет передано ему в подробном докладе. Советую опомниться, господин Тетцлафф! Вначале вы разыграли поклонника искусств, гостеприимного хозяина, а затем устроили это позорное дознание. Хотелось бы знать, на каком основании?

Бруно Тетцлафф все это время молчал. Было ясно: он не предвидел такого поворота событий. Теперь он сам оказался мишенью, а его гости превратились в нападающих. Вряд ли они вели бы себя так свободно и вызывающе, если бы за этим гауптштурмфюрером с больным горлом не стоял его брат – высокопоставленный чин в РСХА.

Перспектива попасть на фронт не прельщала обер– лейтенанта. Подумав, он встал и примирительно заговорил:

–  Дело в том, господа, что еще в сентябре радиостанция вашей службы была уничтожена десантом русских в горах Северного Кавказа. И гауптштурмфюрер Ауге, и унтершарфюрер Шольц, если мне не изменяет память, значатся без вести пропавшими. И вдруг такая встреча, да еще при весьма интересных обстоятельствах. Не странно ли все это, господа? Для меня это очень странно, – покачал он головой.

Ольга засмеялась и в тон ему ответила:

–  Странно то, господин обер-лейтенант, что вы не учитываете обстоятельств военного времени. Да, на нас действительно напали русские десантники, но нам чудом удалось спастись благодаря альпийским стрелкам спецотряда капитана фон Гросса. Затем мы пробыли некоторое время в полевом госпитале в Лабинске, □осле в индивидуальном порядке долечивались при штабе опять-таки того же спецотряда капитана Альфреда фон Гросса, и вот сейчас едем в Краснодар…

Иванцова замолчала и, пересилив себя, сквозь слезы сказала:

–  В Краснодаре бригадефюрер Франц Ауге должен показать своего брата профессору, и тот определит: сможет ли гауптштурмфюрер нормально разговаривать или его спишут… – Вытирая слезы, она отвернулась и отошла к окну.

Гестаповец хотел было вежливо осведомиться о госпитальных документах и направлении в Краснодар, но тут «гауптштурмфюрер» Паркета вскочил и начал гневно жестикулировать. Затем демонстративно забрал документы, оружие и решительно распахнул дверь комнаты. Ольга также забрала свои документы и браунинг и приказным тоном громко выкрикнула:

–  Уберите своих телохранителей, обер-лейтенант! О вашем поведении будет известно в штабе бригаде– фюрера СС Кноппа! – и вышла вслед за Андреем.

Совсем сбитый с толку столь решительным поведением задержанных, обер-лейтенант Тетцлафф заспешил за ними и, поравнявшись со своими недавними гостями, осведомился, не желают ли они воспользоваться его автомобилем.

Ольга гордо сообщила, что у них есть «опель», любезно предоставленный им капитаном фон Гроссом до Краснодара.

Когда они вышли на улицу, зимний день близился к концу. Опускались серые сумерки.

Иванцова сказала, что ежели он желает хоть немного сгладить свою вину, то пусть подвезет их на своем «хономаге» к месту, где они оставили «опель». Не тащиться же им по этой зимней слякоти через весь город и терять время, тем более по вине «гостеприимного» хозяина! Гестаповец с радостью пригласил их в машину и, помедлив, спросил:

–  Если вы не против, я провожу вас, господа, что, надеюсь также смягчит неприятный инцидент из-за этой книги. – и протянул ее Иванцовой.

Ольга улыбнулась, взяв книгу-проспект, и сказала по-русски:

–  Как это говорится у русских: кто старое помянет, тому глаз вон.

Бруно, воодушевленный тем, что лед напряжения начал таять между ними, рассмеялся, хотя на душе у него было скверно.

Коща подъехали ко двору, где стоял «опель», в котором томились в неведении Савельич и Пантелеев «на, было уже совсем темно.

Обер-лейтенант, выйдя из машины, нисколько не скрывал своего интереса. Он тут же подошел к «опелю» и посмотрел номера, где рядом с цифрами был изображен горный топорик.

«Так вот почему он поехал провожать!»– отметила мысленно Ольга.

Гестаповец удовлетворенно вскинул руку и сел в свой «хономаг».

Лишь к концу следующего дня «опель», петляя и съезжая с крутых спусков, благополучно добрался до подходящего места в горах, где можно было его надежно укрыть, а дальше Иванцова и Паркета пошли пешком.

В пути, как только улеглось нервное напряжение после пережитого, Ольга вспомнила о чемодане Кранбюлера. А вдруг это и есть чемодан из Керчи?

Андрей посматривал на Ольгу и догадывался о ее мыслях. За все время пути только один раз спросил:

–  Кранбюлер?

–  Да, – ответила Ольга.

4

В лагере Ольгу и Андрея с нетерпением ждал Воронин. Дело в том, что разведчики обнаружили в лесу линию немецкой телефонной связи. Подключившись к ней, они слышали разговоры гитлеровцев, но понять их и записать не могли.

Воронин, Паркета, Иванцова и еще два разведчика, обнаружившие связь, вышли к месту прохождения телефонной линии. Ольга стала прослушивать разговоры и переводить их, а Воронин и Паркета наиболее важное записывали в блокноты.

Так продолжалось до глубокой ночи. Было холодно. Выл ветер, валил мокрый снег. Плащ-палатки отсырели. Однако Воронин и не собирался покидать неуютный пост. И лишь когда стало совсем невмоготу, послал разведчиков в лагерь, чтобы те принесли горячую еду и сухую палатку.

Телефонная линия, как выяснилось из разговоров, связывала две воинские части 49-го горнострелкового корпуса Рудольфа Конрада. Обсуждались вопросы снабжения боеприпасами и прочими военными материалами. И только из разговора какого-то Вернера с неизвестным Йозефом проскочило сообщение об операции под названием «Бараний лоб». Что это означало, понять было нельзя, но можно было догадаться, что речь идет о местной операции в горах и, по всей вероятности, оборонного значения.

Да, тысяча девятьсот сорок третий год начался для гитлеровцев плохо. Все планы фюрера и расчеты его генералов оказались несостоятельными. Уже начиная с декабря германские войска стали отходить с Кавказа и Кубани, тащась по заснеженным дорогам. Подвоз боеприпасов и продовольствия по пересеченной местности был невероятно трудным, а вскоре и совсем стал невозможен. В подтверждение этого Иванцова прослушала и перевела доклад в виде телефонограммы о том, что транспортировка раненых с передовой в тыловой госпиталь сопряжена с огромными препятствиями. Метеорологические условия ужасные, санитары истощены…

Вернулись разведчики и принесли ужин, сухую трофейную палатку. А для Иванцовой притащили огромную баранью шкуру. Девушка тут же улеглась на нее, не отнимая от ушей телефона. Ночью разговоров почти не было, и Ольга дремала.

Утром связь ожила. Понеслись разговоры один за другим и Воронин с Андреем едва успевали записывать перевод Ольги.

Опять шла различная информация: и о том, что имеется всего лишь один довольно безопасный путь от Майкопа на Усть-Лабинскую, и о том, что моторизованные части испытывают острую нехватку горючего, и многое другое…

Вдруг Ольга замолчала, глаза ее расширились и она торопливо начала переводить разговор:

–  «О, этот счастливчик Гейнц, служит денщиком у полковника Борка, который ранен и теперь едет на лечение в Краснодар, под крылышко своего дяди генерала Кранбюлера… Гейнц будет сопровождать его.

–  Кранбюлер? Это тот, который таскает с собой трофейные чемоданы с добром?

–  Ты не ошибся, тот самый, и знаешь, что мне при встрече шепнул Гейнц? У Кранбюлера имеется особый чемодан…

–  Особый? Как это понять? Наверное, там много ценного?..

–  Еще бы! Он из банка. Гейнц собственными глазами видел… Горные стрелки полковника Борка нашли его у одной из этих деревень!

–  Но по приказу фюрера все драгоценности должны сдаваться в Рейхсбанк!

–  Он и не думает сдавать. Что он, дурак?.. Извини, меня, Вернер, но ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал. Если узнает гестапо…

–  Черта с два, гестапо… Борк сам как гестапо! Он же СС!

–  Вернер! Прекрати… Заканчиваю разговор, подъехала машина командира…»

Иванцова сидела с окаменевшим лицом. Ну вот, опять очередное сообщение о предполагаемом месте нахождения «золотого» чемодана! Конечно, может быть, это не музейный чемодан, но уже во второй раз в связи с ним упоминается генерал Кранбюлер. Надо ехать в Краснодар, не теряя времени.

Воронин молча прочел записанный перевод. Сказал, что строить догадки можно бесконечно. Он считает, что надо проверить эти сообщения. Втроем они обсудили, как лучше организовать «командировку» Ольги и Паркеты в Краснодар.

Пока они ломали голову над тем, как и что предпринять, бойцы из лагеря принесли горячую кашу и чай, а также подали Воронину радиошифровки, полученные ночью. В одной из них отряду Воронина приказывалось усилить диверсионные операции на коммуникациях связи и путей сообщения его района. В другой шифровке сообщалось, что лейтенанту Воронину Виктору Павловичу присвоено очередное звание, а также повышены в звании и награждены другие разведчики.

По донесениям разведчиков отряда старшего лейтенанта Воронина, все дороги, ведущие от предгорья Северного Кавказа к Краснодару, были забиты отступающими немецкими войсками. В горах и долинах из-за мокрого снега застревали даже вездеходы на гусеничном ходу.

Ольга, Андрей и Воронин долго ломали головы, как добираться в Краснодар. Вначале было принято решение идти пешком до Мостовской, а оттуда уже по железной дороге ехать с «фрицами» через Лабинск, Курганинскую, Армавир и Кавказскую в Краснодар.

Этот путь был длинным и опасным. Было известно, что на каждой станции день и ночь дежурили полевые жандармы, которые проверяли всех подряд, невзирая на ранги. Но выбора не было, и этот путь был одобрен командиром.

Однако, когда все уже было готово к поездке, резко изменилась погода. Раскисшие дороги сковал мороз, и первоначальное решение было тут же отброшено. Ольга и Андрей стали срочно готовить к поездке «опель».

Из предыдущей «базарной» операции сделали вывод, что за рулем машины должен сидеть личный шофер гауптштурмфюрера СД. Для этой цели из отряда Воронина взяли одного из разведчиков, младшего лейтенанта Павла Денисенко, умеющего водить автомобиль и сносно знающего некоторые разговорные оборота немецкого языка. Он облачился в форму эсэсовца с документами некоего шарфюрера Фридриха Рунге и предстал перед Ольгой и Паркетой для инструктажа.

Тем временем Иванцова готовила Андрея по немецкому языку. Разговаривала с ним по-немецки и поправляла его ответа, просила по несколько раз повторять и заучивать произношение того или иного слова, предложения, фразы.

Ее уроки немецкого начались с того самого момента, когда они впервые стали играть роль немцев. Последующие встречи с гитлеровцами дали Андрею уже немалый практический опыт. Но объясняться с немцами он все еще не решался. И поэтому пришли к выводу, что, в зависимости от обстановки, он будет произносить что-то по-немецки хрипло и невнятно, ссылаясь на болезнь.

Документа пришлось оставить прежние, так как других подходящих не было, а эти уже прошли испытание, побывав в руках обер-лейтенанта полевого гестапо Бруно Тетцлаффа.

Из лагеря Ольга, Андрей и Павел вышли коща было еще темно. Их сопровождали до места стоянки «опеля» шесть бойцов с канатами, чтобы на спусках подстраховать автомобиль.

До Белореченска добрались без осложнений, если не считать, что при въезде в город их остановил у поста фельдфебель полевой жандармерии с двумя солдатами. Но увидев в машине трех эсэсовцев, да еще одного в звании гауптштурмфюрера, тут же почтительно отдал честь и хотел было по долгу службы проверить документы, но его опередила Ольга, строго спросив, как проехать к гестапо. Жандарм, отвернув голову, чтобы они не учуяли запах шнапса, начал старательно объяснять, а затем указал солдату рукой, дабы тот поднял шлагбаум для проезда машины господина гауптштурмфюрера.

Дорога, на которую они выехали после Белоречен– ска, была грунтовая, но хорошо укатанная колесами и гусеницами военной немецкой техники, прошедшей здесь совсем недавно. Продвигались медленно, так как было много обледенелых рытвин, и колеса «опеля» часто пробуксовывали.

Короткий январский день уже клонился к вечеру, и ночной приезд в город мог показаться жандармским постам подозрительным, поэтому было принято решение заночевать в близлежащей к городу станице.

Поздно вечером, уже при свете фар, въехали в такую станицу. Но уцелевших домов оказалось мало, да и все они были заняты гитлеровцами. Искать место, подвергая себя опасности, им было совсем ни к чему, поэтому пришлось проехать через эту станицу, пересечь железнодорожное полотно Новороссийск – Краснодар. Наконец они выехали к трассе, ведущей от Новороссийска к Краснодару.

По дороге в сторону Краснодара двигалась воинская часть. Путешественники тут же изменили свой план, решив вместе с колонной въехать в город.

Но не так просто было втиснуться в ряды этой военной армады. Немецкие солдаты не любили эсэсовцев и всеми мерами старались от них избавиться. Вот и сейчас, только благодаря искусству Павла Денисенко, «опель» все же вклинился в ряды колонны.

Медленно, но относительно благополучно, поздней ночью прибыли в Краснодар. Некоторое время машина катилась по улицам ночного города, затем свернула в один из переулков и поехала вдоль темных, казалось, нежилых домов.

Надо было искать подходящий для стоянки двор и стучаться к хозяевам с просьбой пустить их на ночлег. Дом избрали добротный, с массивными воротами и такой же калиткой. Постучали. К ним вышел немец в накинутом на плечи мундире унтер-офицера. Он недовольно спросил, что надо. Но взглянув на майшну, возле которой важно стоял гауптштурмфюрер, он отдал честь и сказал, что этот дом занят господином полковником фон Гольцем. Затем тихо добавил: «Из абвера». А потому не будет ли так любезен господин гауптштурмфюрер поискать место для постоя в другом доме. Паркета кивнул и сел в машину. Ольга, принеся свои извинения за беспокойство, вежливо спросила, не знает ли господин офицер, где живет генерал Кран– бюлер.

–  Кранбюлер, Кранбюлер… А-а, это генерал тылового хозяйства?

–  Да-да, господин офицер, – подтвердила Ольга.

Унтер сказал, что не знает, где живет генерал, но его штаб находится в районе железнодорожного вокзала.

Отъехав подальше от резиденции полковника абвера фон Гольца, остановились и устроили совет. Решили никуда больше не проситься на ночлег, а заехать на какую-нибудь глухую улочку на окраине города и заночевать прямо в машине, а утром искать штаб генерала Кранбюлера.

Проснувшись на рассвете, привели себя в порядок и отправились в район вокзала. Медленно объехав привокзальную площадь, осмотрели примыкающие к ней здания. Каких-либо указателей, что штаб хозяйства Кранбюлера находится здесь, они не обнаружили.

Ольга вспомнила, как вместе с директором музея Митиным в сорок первом прибыла в Краснодар на пароходике «Азов» из Славянской, везя с собой бесценные реликвии. С какими трудностями погрузились в эшелон… Ей показалось, что все это было во сне и так давно, что трудно поверить, были ли все на самом деле..

Очнувшись от воспоминаний, Ольга посмотрела на Павла и Андрея. Паркета прочел в ее глазах немой вопрос: «Почему мы ничего не делаем?» Андрей тут же предложил найти телефон и позвонить в штаб генерала Кранбюлера.

Вскоре они остановили бежавшего по улице со свертком под мышкой интенданта из гитлеровской администрации Краснодара и от него узнали, что рядом находится представительство «Континентального нефтяного общества», где можно воспользоваться телефоном.

В солидном многоэтажном доме на первом этаже за стеклянной перегородкой сидел мужчина в гражданской одежде. При виде эсэсовцев он вскочил. Узнав, что офицерам нужно, тут же предоставил им небольшую комнату, где стояли два письменных стола с телефонами.

Объяснил, что звонить через коммутатор, и тотчас вышел.

В штаб тылового хозяйства Ольга дозвонилась легко. На коммутаторе ее тут же соединили с приемной генерала Кранбюлера. Абонент, назвавшись капитаном Майснером, ответил, что господин генерал находится в частях и должен быть в штабе к концу дня. Тут же поинтересовался, кто его спрашивает и что передать господину генералу. Ольга назвала себя Бертой Циммерман, сообщив, что она приехала в Краснодар из Берлина и ей поручено передать кое-что лично господину генералу. На ее вопрос, где живет господин генерал, офицер ответил, что он живет непосредственно в здании штаба.

Выйдя из здания, поехали по указанному адресу к штабу генерала Кранбюлера.

Дом, в котором размещался штаб, ничем не отличался от соседних зданий. У входа не было какой-либо надписи. Не было и часовых. И только два немецких солдата с винтовками за плечами прохаживались по улице вдоль дома. Да еще стояло несколько легковых и крытых брезентом грузовых автомобилей. Жилые апартаменты, очевидно, находились где-то во дворе, куда вел арочный въезд с закрытыми воротами зеленого цвета.

Павел, хлопнув рукой по рулю, сказал:

– Неприступная Бастилия.

Да, зайти в штаб под каким-нибудь предлогом еще можно было, а вот пробраться в жилые комнаты генерала…

И вдруг Ольга вспомнила о родственнике генерала полковнике Борке и его болтливом Гейнце. Они должны быть где-то здесь, в Краснодаре, по всей вероятности, в госпитале.

Не теряя времени, стали объезжать местные госпитали. Но ни в одном из них полковника Борке не оказалось. Павел предположил, что где-то в городе должно быть управление немецкими лазаретами. Там, возможно, им удастся узнать, в каком госпитале находится этот самый Борте. Вскоре нашли центральный санитарный пункт, и Ольга Иванцова, оставив друзей в машине, пошла туда.

Принял ее доктор Карл Леман в звании капитана медицинской службы. Узнав о цели ее визита, он тут же вызвал лейтенанта и дал ему задание выяснить местонахождение раненого полковника Борке.

Лейтенант удалился исполнять поручение, а доктор Леман начал жаловаться, что наступило очень трудное время для его санитарной службы. Госпитали все переполнены, а раненые все прибывают и прибывают с Кавказа, Новороссийска, со всего Южного фронта. Размещать их здесь уже нет никакой возможности, а для отправки транзитом не хватает санитарных поездов, санитаров. Приходится использовать не только железнодорожный, но и автомобильный, гужевой транспорт. Участились случаи инфекционных заболеваний.

Унтершарфюрер сочувствующе поддакивала и вздыхала.

Вернулся лейтенант и доложил, что фамилия Борк в списках раненых, находящихся в госпиталях Краснодара, не значится. Возможно, полковник Борк проследовал транзитом дальше, так как условия для лечения старшего офицерского состава здесь не совсем благоприятные.

Доктор Леман связался с железнодорожной медицинской службой, чтобы выяснить, имел ли место такой факт. Действительно, как оказалось, полковника Борка сегодня утром отправили санитарным поездом по маршруту Ростов – Юзовка (Сталино, ныне – г. Донецк).

Ольга горестно вздохнула. Удрученная этим сообщением, она встала. Но доктор Карл Леман добавил, что ему также сообщили, что подробности о полковнике Борке можно узнать у его денщика ефрейтора Гейнца Крамера, который перед отъездом в отпуск проходит санобработку.

Иванцова поблагодарила доктора, уточнила, где находится санпропускник, и быстро сбежала по лестнице к выходу.

– Быстро на вокзал! – скомандовала девушка и уже в пути подробно рассказала о своем визите в санпункт, а в конце подытожила, что сейчас любыми путями необходимо перехватить ефрейтора Гейнца Крамера.

Военный санпропускник находился недалеко от вокзала. Гейнца они отыскали довольно быстро. И когда тот вышел из барака и зашагал к вокзалу со своим ранцем, к нему подошла Иванцова и спросила:

– Ефрейтор Гейнц Крамер?

Тот испуганно уставился на нее и представился: «Ефрейтор горнострелкового полка Гейнц Крамер». «Унтершарфюрер» поинтересовалась, не он ли денщик полковника Борка? Ошеломленный ефрейтор выдавил из себя утвердительный ответ. Тоща Ольга, строго глядя на него, пригласила немца в машину. Крамеру ничего не оставалось, как неуверенной походкой идти к автомобилю. Сев в машину и увидев гауптштурмфюрера, он совсем приуныл. От его одежды шел запах дезинфекции, и вид у него был очень бледный.

Машина пересекла город и, выехав на глухую окраину, где можно было бы спокойно допросить ефрейтора, остановилась.

Допрос вела Иванцова. Она сказала, что гестапо известно: солдаты полковника Борка у одной из станиц Северного Кавказа нашли чемодан с огромными ценностями. И вместо того чтобы сдать их в Рейхсбанк фатерлянда, он, Гейнц Крамер, стал соучастником этого гнусного сокрытия! Крамер отлично понимал, с кем имеет дело, и упираться не стал. Рассказал все, как было.

Да, действительно, солдаты полковника Вильфрида Борка нашли чемодан с ценностями.

–  Какие именно ценности были в том чемодане?! – дрожа от волнения, не удержалась Ольга.

Денщик ответил, что он их не видел, но полагает, что там были золотые монеты и ювелирные изделия.

Еле слышно Ольга приказала:

–  Обрисуйте, как выглядел чемодан?

После его слов Иванцова посмотрела на своих спутников и кивнула, мол, да, это чемодан из Керчи…

Крамер сообщил далее, что у полковника Борка дядя – очень важный генерал. Сам Герман Кранбюлер, который вызвал с фронта Борка к себе, и тот вручил ему этот чемодан в виде презента. При этих словах Ольга заметила, как Гейнц смутился и отвел глаза в сторону.

Глядя в упор на ефрейтора, она спросила:

–  Вы чем-то смущены, Крамер?

Тот невнятно произнес:

–  Полковник Борк очень хорошо относился ко мне, господин гауптштурмфюрер, – обратился он, соблюдая субординацию, к Паркете.

–  Смотрите мне в глаза! – одернула его «унтершарфюрер». – Что значит: «полковник хорошо относился ко мне?»

–  То, что я вот сейчас собираюсь в отпуск, вернее собирался…

Ольга немного смягчила тон:

–  Обещаю вам, ефрейтор Гейнц Крамер, что вы поедете в отпуск, если все правдиво расскажете и ответите на наши вопросы.

В глазах немца вспыхнула надежда и он быстро заговорил, как бы боясь, что его прервут.

–  Полковник ёильфрнд Борк не все содержимое чемодана отдал генералу Герману Кранбюлеру. Он оставил у себя… я, конечно, не хотел подсматривать, господин гауптштурмфюрер, но так получилось… Полковник Борк оставил у себя много золотых монет, колец и других ювелирных предметов. А когда он понял, что я знаю о его утайке, то грозился отправить меня на передовую. Но тут наши войска начали отступать. Полковник Борк получил тяжелое ранение, и я стал его доверенным лицом, так как только я мог сохранить драгоценности. И вот сегодня утром мой командир благополучно с помощью своего дяди генерала Кранбюлера отбыл из этого ада. А перед этим он вручил мне отпускное свидетельство, – закончил свой рассказ Крамер.

–  А золото, золотые предметы, которые утаил полковник, где все это?! – жестким голосом спросила Иванцова.

Гейнц замялся, а затем ответил, что он по поручению полковника Борка упаковал сверток в посылку и отправил по адресу, написанному самим полковником.

–  Майн Готт! – воскликнула потрясенная Ольга. И выскочила из машины, громко хлопнув дверцей.

Павел хотел было выйти за ней, но его удержал Андрей. Он знал, что сейчас Иванцова анализирует все услышанное от немца и лихорадочно ищет решение.

Действительно, Ольга сама не своя ходила вокруг машины. В голове ее роились разные мысли. Сознание того, что музейное золото попало в руки гитлеровцев, больно ранило ее душу. Подумать только: сокровища Керченского музея растащены! Часть их находится у генерала Кранбюлера, а часть уже отправлена в Германию. Вернуть их оттуда теперь немыслимо.

И вдруг Ольга села в машину и скомандовала Павлу гнать ее как можно быстрее опять к вокзалу.

5

Краснодарский вокзал был забит до отказа. Вся прилегающая к нему площадь также была запружена машинами, солдатами с ранцами, санитарами с носилками. А между ними шныряли патрули железнодорожного и полевого гестапо, проверяя то у одних, то у других отъезжающих документы.

Андрею и Павлу было рискованно оставаться одним в такой обстановке, и они все вместе направились к почтовому воинскому отделению. Машину поставили между вездеходом и забрызганным грязью лимузином.

В почтовом отделении было столпотворение еще большее, чем в самом вокзале. Почтовые чиновники, озлобленные невероятной нагрузкой, измученные, с воспаленными глазами, громко спорили с отправителями, но все же выполняли свои обязанности.

Ольга спросила Крамера, кому именно он сдавал посылку. Ефрейтор внимательно присмотрелся к лицам служащих и растерянно заявил, что среди них нет того, кому он сдавал.

«А где же он?!» – чуть не закричала Иванцова, но сдержалась, догадавшись, что посылку ефрейтора приняла утром ночная смена.

Взяв под руку Крамера и сделав знак Андрею и Павлу следовать За ними, вышла из отделения на перрон. Пройдя немного, они оказались у распахнутых настежь ворот багажного отделения, заваленного посылками и тюками.

Все четверо прошли через перегруженный отдел– пакгауз, не обращая внимания на крики железнодорожников, что сюда нельзя, что здесь прохода нет. Гауптштурмфюрер лишь грозно на них взглянул и цыкнул. Те сразу присмирели.

Минуя багажный пакгауз, они вышли к внутреннему входу почтовой конторы станции. В небольшой комнате с зарешеченными окнами они увидели худющего и бледного фельдфебеля в черной железнодорожной форме с красной окантовкой. Он сидел за столом, заваленным кипами реэстров и бланков, и что-то записывал, подсчитывая на счетах. Увидев «эсэсовцев», фельдфебель вскочил, поправил очки и, обращаясь к гауптштурмфюреру, спросил, чем может быть полезен господам офицерам.

Ответила, как обычно, Ольга. Их интересует отправленная вот этим человеком, указала она на ефрейтора, посылка полковника Борка, которую они хотели бы немедленно изъять, поскольку она является неопровержимым доказательством в раскрытии преступления государственной важности.

Фельдфебель вытянулся, щелкнул каблуками и ответил, что он готов выполнить их указание, но для этого нужны реквизиты почтового отправления. К сожалению, сказала Ольга, квитанции у них нет, но известно, что посылка отправлена полковником Борком в Германию и этого, наверное, вполне достаточно.

Тут, к великому удивлению всех присутствующих, Гейнц уточнил, что посылка отправлена не в Германию, а в Юзовку, в управление «Восточные сталелитейные заводы группы Отто Вольф» на имя доктора Эрнста Шульца. Это он очень хорошо помнит и может подтвердить под присягой.

Фельдфебель пригласил всех присесть и подождать, а сам вышел и вскоре принес целую пачку отправи– тельных карточек, в уголках которых мелькали фашистские эмблемы. Но карточки отравителя Борка он не находил. Принес еще такую же стопу. И в ней не нашел адресата, которого искал. И лишь в третий раз он вернулся с отравительной карточкой в руках и сказал, что сегодня утром в 9 часов 22 минуты посылка полковника Борка отравлена поездом литер В № 1758 по адресу: «Рейхскомиссариат Украины, Юзовка, управление «Восточные сталелитейные заводы группы Отто Вольф» на имя доктора Эрнста Шульца. И что он видит выход только один: дать телеграмму по линии об изъятии этой посылки и возвращении ее обратно, но для этого требуется официальное указание железнодорожной полиции.

Все встали, и унтершарфюрер сказала, что они так и сделают и попросила фельдфебеля снять копию с отравительной карточки. Когда фельдфебель вручил ей копию, они молча попрощались и вышли из конторки.

Идти в железнодорожную полицию они, конечно, не собирались. Выбравшись из вокзальной толчеи, сели в машину. Надо было где-то остановиться и все обсудить, но им мешал немец, покорно сидевший рядом.

Остановились на глухой и совершенно безлюдной улице. Иванцова потребовала у Крамера документы и посоветовала ему выйти прогуляться. Гейнц отдал документы, застегнул шинель и, съежившись, вышел из машины.

Ольга была подавлена. Возвращаясь к мысли о чемодане генерала Кранбюлера, она чувствовала себя беспомощной. Постоянное напряжение давало о себе знать. Ей хотелось упасть, уснуть, забыться, не думать ни о чем.

–  Я устала… я очень устала, ребята… – сказала она тихо.

Паркета заботливо произнес:

–  А давайте-ка устроим однодневный отдых. Как, Оля?

Иванцова ничего не ответила, она молча смотрела на прогуливающегося Гейнца Крамера. «Его надо отпускать, нужно сдержать слово, – думала она. – Правда, в отпуск он может поехать и завтра, ничего страшного, если потеряет один день. И все же… А для чего он им вообще? Для чего?»– задавала она себе вопросы и не находила ответа.

Ольга открыла дверцу машины и позвала ефрейтора. Когда он сел на прежнее место рядом с ней, она стала расспрашивать его о генерале Кранбюлере, видел ли он его в лицо, почему генерал не приехал и не проводил своего раненого племянника? Гейнц ответил, что вместе с полковником Борком был у Кранбюлера в Краснодаре, и тот даже заметил Борку, почему у него денщик в звании ефрейтора, а не фельдфебеля или, скажем, унтер-офицера. Ну а проводить своего племянника генерал не смог по той простой причине, что находится сейчас в отъезде, но он знал о ранении полковника Борка и именно благодаря его заботам тот уехал в Юзовку, в лучший госпиталь, куда попасть не каждому дано…

Осведомляясь о генерале Кранбюлере, Иванцова искала какое-то решение проблемы, мучившей не только ее, но и ее друзей. Как, каким образом войти в контакт с этим генералом, добраться до его чемоданов и конфисковать сокровища?

Гейнц Крамер довольно профессионально начертил план входа в штаб и расположения жилых комнат Кранбюлера, рассказал о том, что денщиком у него служит лейтенант Вильгельм, а адъютантом, кажется, майор по фамилии… нет, фамилии он не помнит. Строгий и высокий такой. Есть у генерала собака, черная, с гладкой шерстью, на высоких ногах, злющая, но породы он тоже не знает.

Вдруг Иванцова спросила, нет ли у ефрейтора каких-либо ценных вещей полковника Борка, которые он мог бы передать генералу Кранбюлеру от имени его  племянника. Тот обвел всех удивленным взглядом и покачал головой. Разумеется, таких вещей у него нет и быть не может. Разве что вот эти часы – он извлек из кармана часы марки «Павел Бурэ», которые достались полковнику в виде трофея и которые он великодушно подарил ему, своему денщику.

– Но мог же полковник Борк передать что-либо ценное генералу, – как бы размышляя и в то же время спрашивая ефрейтора, произнесла Ольга.

Тот подтвердил. Конечно, мог бы, если бы у него было что-нибудь помимо того, что он отправил посылкой.

Отвечая на вопросы Иванцовой, ефрейтор Крамер все больше и больше настораживался, начиная понемногу понимать, что «эсэсовцы», задержавшие его, ведут себя как-то очень странно. Шарфюрер, сидящий за рулем, и гауптштурмфюрер в беседе почему-то не участвуют, только слушают, иногда кивают. Говорит лишь унтершарфюрер, младший по чину. Кроме того, все это происходит не в гестапо, а в машине, на пустынной улице. Что-то здесь не так…

Зимний день клонился к вечеру. Ольга, обведя взглядом потускневшую, слякотную улицу, сказала ефрейтору, что она весьма сожалеет, но уехать сегодня ему не удастся.

И тут Гейнц Крамер неожиданно для всех, забившись в угол, вдруг выпалил, что они не настоящие эсэсовцы, не те, за кого себя выдают. Пораженные Ольга, Павел и Андрей уставились на него.

После некоторого замешательства Ольга спросила довольно спокойно, почему он сделал такой вывод.

Ефрейтор ответил, что СС так себя не ведет, не допрашивает солдата в машине. А господа гауптштурмфюрер и шарфюрер все время молчат, как немые, что весьма странно. Но как бы то ни было, добавил Гейнц, он будет выполнять все указания и отвечать на вопросы с одним лишь условием, чтобы ему позволили отбыть в отпуск.

Ольга заверила его, что все будет выполнено, как обещано, если ефрейтор Крамер будет вести себя благоразумно и делать то, что ему скажут, и не будет ломать голову над своими бредовыми предположениями и выводами. Здесь задают вопросы они, а не он, ефрейтор Гейнц Крамер. Ему остается лишь одно: отвечать, когда его спрашивают.

Затем девушка наклонилась к уху Павла и тихо сказала:

– Поезжай к базару и как можно быстрее.

«Опель» подкатил к базарной площади. Был уже вечер, но на базаре толпилось еще много людей. Здесь Ольга отыскала то, что ей было нужно: хрустальную массивную чашу с золотой окантовкой и красивую статуэтку из фаянса, изображавшую какого-то восточного императора. Выменяла она эти вещи на сахарин и камушки для зажигалки, предусмотрительно взятые из лагеря для обмена.

От базара вернулись к зданию, где размещалось представительство акционерного нефтяного общества.

На проходной сидел уже другой немец, в гражданском костюме. Он встал, ответил на приветствие и вопросительно уставился на вошедших офицеров. Ольга объяснила, что им необходимо воспользоваться телефоном, именно отсюда они уже звонили сегодня утром.

Охранник тут же услужливо открыл дверь комнаты с телефоном.

Иванцова попросила коммутатор соединить ее со штабом генерала Кранбюлера, затем вежливо спросила, у себя ли генерал и может ли она с посыльным полковника Борка навестить его по поручению полковника Борка. Ей ответил дежуривший в это время майор Штудент: к сожалению, господина генерала еще нет, он находится в частях, и неизвестно, когда появится.

Ольга поблагодарила и положила трубку. Нахмурившись, молчала. Вдруг ее осенила новая мысль. Она опять сняла трубку и попросила соединить ее с железнодорожной полицией. А когда в трубке отозвался голос дежурного офицера, Иванцова официальным тоном сообщила, что она звонит из штаба бригадефюрера Кноппа по поручению бригадефюрера СС Франца Ауге, чтобы немедленно изъяли посылку из почтового вагона поезда литер В № 1758, который ушел из Краснодара в 9 часов 22 минуты в сторону Ростова…

Но дежурный офицер прервал ее и ответил, что, к сожалению, этот приказ выполнить невозможно, так как названный поезд в 13 часов 12 минут взорван партизанами и вагоны сожжены.

Ошеломленная услышанным, Ольга, забыв сказать обычное «хайль», медленно опустила трубку. И хотя она уже свыклась с мыслью, что посылка полковника Борка безвозвратно потеряна, это сообщение удручающе подействовало на нее.

Андрей и Павел вопросительно смотрели на Ольгу. Она приказала Крамеру сесть в дальнем углу комнаты, а сама со своими друзьями отошла в противоположный угол и тихо им обо всем рассказала. Затем опять позвонила в штаб генерала Кранбюлера, и опять ей ответили, что генерала еще нет.

Когда они собирались уходить, дверь отворилась и в комнату вместе с охранником вошел седовласый, в очках, пожилой немец в форме майора и представился доктором Шмицем, возглавляющим сейчас представительство этого акционерного нефтяного общества.

Все ответили на его приветствие, и Ольга с мягкой улыбкой объяснила, что они отбывают на фронт завтра, но, к сожалению, вокзал и все гостиницы забиты, и они вынуждены прибегнуть к помощи господина генерала Кранбюлера, с которым господин гауптштурмфюрер в очень хороших отношениях, кивнула Ольга на Паркету. Но генерала все нет и нет на месте. Они очень благодарны господину доктору Шмицу, что его сотрудники так любезно предоставили им возможность воспользоваться телефоном.

И тут доктор Шмиц, к великой радости Ольги, ответил, что он рад оказать услугу господам офицерам не только телефоном, но и ночлегом. И обратился к охраннику:

– Кауфман, поселите господ офицеров в комнате убывших Цвишена и Роллермана, пусть они отдохнут как следует.

Пожелав им всем удачи на фронте, доктор Шмиц откланялся и с чувством выполненного долга ушел.

Все были очень довольны таким поворотом событий.

Комната, куда их поселили, находилась в конце коридора. Она была довольно уютно обставлена. Здесь стояли три кровати, шкаф, стол, стулья, на окнах – герань и кактусы. На стене висел портрет фюрера, в углу приткнулся небольшой столик, на нем – телефон. «Как в гостинице», – отметила про себя Ольга.

За сохранность машины беспокоиться не пришлось. Охранник любезно открыл ворота во двор представительства и указал место стоянки.

Вещи и продукты Павел и Андрей из машины принесли в комнату. Все были очень голодны и сели ужинать. Ефрейтора тоже пригласили к столу. Он расстегнул ранец и достал свой солдатский паек: хлеб, кусок заплесневелой колбасы и банку консервов.

Но Ольге почему-то стало жаль его и она приказала все съестные припасы спрятать обратно. Тогда Крамер положил на стол флягу, сказав, что это подарок полковника Борка. Отличный коньяк!

Поистине получился ужин-пир.

Ночь прошла спокойно. Утром Иванцова первым делом позвонила в штаб. Ей ответили, что генерал Кранбюлер еще не приезжал и когда он появится, неизвестно.

Утро прошло в ожидании. В открытой части тумбы, где стоял телефон, Ольга нашла небольшой радиодинамик, включила его. Она пошла к выходу и увидела, что прежнего цивильника-охранника сменил уже другой в военной форме, но без знаков различия. В здание общества то и дело входили сотрудники. И в военной, и в гражданской одежде.

Когда «унтершарфюрер» вернулась в комнату, диктор немецкого радио сообщал: «… На Кавказе русские предприняли при помощи сильно выдвинувшегося танкового соединения попытку атаковать Минеральные Воды. Благодаря решительным действиям одного саперного соединения, которое с небольшим количеством противотанковых орудий упорно оборонялось, попытка противника совершить нападение на город была отбита… Остатки советских войск отброшены далеко на восток…»

В этот момент в комнате раздался хохот. Смеялся Крамер. Все удивленно посмотрели на него. А ефрейтор, еле сдерживая себя от негодования, быстро выхватил из ранца карту, развернул ее на столе и, захлебываясь от горького смеха и возмущения, затараторил, как бы опасаясь, что ему не позволят высказаться. Он тыкал пальцем в карту и почти кричал, что Минеральные Воды уже у русских, что немецкие войска отступают вдоль железной дороги на Суворовскую. Левое крыло фронта смято, войска бегут, потоки людей, машин и лошадей несутся уже в сторону Ставрополя и Краснодара…

Гейнц Крамер стоял над картой в окружении «эсэсовцев» словно полководец и гневно говорил, что ему все известно со слов полковника Борка и от этой вот, доставшейся от него, карты. Он говорил, копируя, очевидно, своего хозяина, что генерал-полковник Клейст пытается остановить наступление русских, и от этого немецкие дивизии лишь расползаются, оставляя на заснеженных дорогах тысячи трупов, сожженные машины, технику. Это он видел собственными глазами. Правда, сказал затем Гейнц, правое крыло Клейста стоит неподвижно в предгорьях Западного Кавказа…

При этом Ольга, Паркета и Павел переглянулись. Именно там находится отряд старшего лейтенанта Воронина, и оттуда они позавчера выехали сами, но этого ефрейтор Крамер не знал. Он, все так же волнуясь, продолжал говорить о том, что генерал-полковник Клейст еще держит Новороссийск, горные станицы севернее Туапсе, Майкопа. Но долго так не продержится, настроение немецких солдат упадническое, они смотрят не вперед, а назад… И тут он осекся, отступил от карты и замер. Паркета спокойно сложил карту, протянул ее ефрейтору и, дружески похлопав его по плечу, сказал по-немецки, что все будет хорошо, а фашизму скоро капут.

Ольга и Павел пристально посмотрели на Крамера. А он, поняв, что ему ничего не грозит, улыбнулся и быстро закивал, тараторя: «Да, да, да! Гитлер капут, капут!..»

Павел не удержался и расхохотался. Засмеялись также Паркета и Ольга, а за ними и Гейнц Крамер.

В это время в дверь постучали. Ольга коротко бросила: «Войдите». Все замолчали и замерли в ожидании. На пороге выросли унтер-офицер и солдат из тайной полевой полиции, за ними видны были настороженные лица охранника и лейтенанта интендантской службы.

Обе стороны, обменявшись приветствиями, какое-то мгновение смотрели друг на друга. Затем гауптштурмфюрер, поправив форму, хрипло спросил по-немецки, что случилось, и тут же закашлялся, схватившись за горло.

Ольга быстро хлюпнула из фляги коньяка в кружку и заботливо поднесла ее Паркете, объяснив полицейским, что господин гауптштурмфюрер болен. Затем спросила, чем они обязаны их визиту?

Унтер-офицер и прибывшие с ним по-прежнему стояли в дверях, не решаясь войти в комнату. Наконец унтер-офицер сказал, что пришли они сюда по долгу службы. Их интересует «опель». Судя по номеру, машина была похищена неизвестными осенью прошлого года в Лабинске, о чем были уведомлены все соответствующие службы Краснодарского гебитскомиссариата, имеющие отношение к автотранспорту. И вот господин лейтенант Каас, механик этого учреждения, придя сегодня утром на службу, увидел во дворе разыскиваемый «опель».

Пока унтер-офицер объяснял все это, в голове у Ольги уже родилась версия. Когда он закончил рассказывать, у нее был готов ответ. Она весело сказала:

–  Ах, вот в чем дело! Ефрейтор Гейнц Крамер, объясните же господину унтер-офицеру, что это машина полковника Борка, которая доставила его, тяжелораненого, к вокзалу. Эта машина в самом деле была подобрана его солдатами у какой-то станицы. В последнее время она хорошо послужила полковнику Борку, не так ли, ефрейтор?

Гейнц вначале не понимал, что от него хотят, немного растерялся, но быстро опомнился, ведь Ольга сама подсказала ему, что нужно говорить. Он вытянулся, щелкнул каблуками и отчеканил:

–  Так точно, господин унтер-офицер! Эта машина полковника Борка, который тяжело ранен и сейчас находится в госпитале.

Уловив подбадривающие взгляды «эсэсовцев», ефрейтор пустился в пространный рассказ о том, как эта машина попала к его командиру, как он за ней ухаживал, как тяжело ранили полковника Борка, как они с трудом добрались до Краснодара…

Болтовня его скоро надоела унтер-офицеру, он небрежно прервал Крамера, сказав, что все ясно. Затем, повернувшись к гауптштурмфюреру, с сожалением заявил, что машину придется задержать, чтобы возвратить ее законному владельцу. Ефрейтору Гейнцу Крамеру необходимо пройти с ними в комендатуру и обстоятельно описать все то, что он рассказал.

Ефрейтор испуганно взглянул на разведчиков, отступил в сторону и пробормотал:

–  Да, господин унтер-офицер, конечно, но у меня отпуск, я должен ехать… Сегодня ехать, вот документы…

И тут на помощь пришла Ольга, заявив, что ефрейтор так и сделает, но после визита к генералу Кранбюлеру, который вот-вот должен их принять по очень важному и срочному делу, по поручению бригадефюрера СС Кноппа. И она направилась к телефону, сняла трубку и строгим голосом попросила соединить ее со штабом генерала Кранбюлера.

Унтер-офицер, услышав такие фамилии, извинился, сказав что да, конечно, разумеется, после их визита, отступил и притворил за собой дверь.

Ольга быстро вышла за ним и крикнула вслед, что гауптштурмфюрер просит не лишать их пока машины до визита к генералу, а после визита ефрейтор прибудет на ней в комендатуру.

Немец немного помедлил, но затем кивнул в знак согласия.

Ольга в очередной раз позвонила в штаб генерала Кранбюлера и с нетерпением ждала ответа. Выслушав, устало опустилась на стоящий рядом стул и медленно положила трубку.

Андрей и Павел шагнули к Ольге, ни о чем не спрашивая. А она вдруг вымолвила по-русски:

–  Генерал Кранбюлер тяжело ранен и сегодня ночью самолетом отправлен в Юзовку.

Услышав русскую речь, ефрейтор Крамер сжался и испуганно отступил в угол комнаты, глядя на унтер– шарфюрера стеклянными глазами.

–  Нам надо поскорее убираться отсюда. Оставаться здесь опасно, – сказала Ольга своим боевым друзьям.

И тут все оглянулись на ефрейтора. Он забился в угол и лепетал:

–  Я был прав, что вы не те, за кого себя выдаете… Вы партизаны, партизаны, да?!

Ольга грозно крикнула, чтобы он замолчал. Крамер умолк, но через несколько секунд дрожащим голосом тихо спросил:

–  Вы убьете меня?

Иванцова подошла к нему и постаралась успокоить, заверив, что убивать его никто не собирается. И что выход у него только один – быть с ними.

Ефрейтор улыбнулся, все еще дрожа, затем протянул одну руку Ольге, а другую, сжав в кулак, поднял над головой и с расстановкой произнес:

–  Рот фронт!

Иванцова спросила его:

–  Коммунист? Антифашист?

Крамер ответил, что нет, ни тот, ни другой, и, конечно, не нацист, а говорит так потому, что эти слова еще до войны писали на домах в Германии те, кто был против Гитлера.

Коща сели в машину, Ольга приказала Павлу ехать в штаб генерала Кранбюлера. Паркета и Денисенко очень удивились столь неожиданному решению. Ведь генерала там нет, а потому, считали оба, им там делать нечего. Но когда Иванцова поделилась с ними дальнейшим планом действий, они согласились.

Перед тем как отъехать от здания представительства, провернули одну маленькую операцию.

Во дворе, садясь в машину, они увидели, как худощавый замасленный шофер одного из грузовиков тужился поудобней устроить двухсотлитровую бочку с бензином. У Павла сразу же возникла идея – ведь запас бензина у них был невелик, а тут такая возможность. Нельзя ее упускать. Он взял две пустые канистры и хотел было идти с ними к грузовику. Но его остановил Гейнц. Ефрейтор забрал у Павла пустые канистры и пошел к шоферу сам. Он решительно подошел к грузовику и переставил шланг из его канистры в свою. Когда тот собрался было возразить, Крамер тут же сунул ему в руку десятимарочную купюру. Шофер оглянулся на охранника у ворот, убедился, что тот ничего не видит, и помог наполнить обе канистры. Гейнц по-дружески похлопал его по плечу и быстро вернулся к машине.

Вскоре «опель» остановился у штаба тылового хозяйства гитлеровцев.

Паркета и Денисенко остались в машине. В штаб пошли Ольга и Крамер. Внутри их остановил солдат с автоматом на груди и указал на дежурного лейтенанта за столом с телефонами.

Лейтенант поднял голову и вопросительно посмотрел на унтершарфюрера и ефрейтора, ответив на их приветствие.

Ольга сказала, что у них очень важное дело к генералу Кранбюлеру, но поскольку он ранен, они хотели бы видеть его адъютанта. Господина майора…

Лейтенант одернул форму и попросил их подняться на второй этаж в приемную генерала, где они смогут увидеть майора Бернгарда.

Майор Бернгард оказался весьма любезным и приветливым. Он внимательно выслушал Ольгу. Ефрейтора он видел, когда тот вместе с полковником Борком приезжал к генералу.

Когда Ольга сказала, что она с ефрейтором еще вчера хотела лично вручить господину генералу сувениры в знак благодарности от полковника, Бернгард воскликнул:

– Так это вы звонили вчера целый день?! Похвально, похвально! Ваша исполнительность, фрау унтершарфюрер, безусловно, понравилась бы генералу. – Майор одобрительно покачал головой и заметил – Я сразу же узнал ваш голос, сразу…

Ольга немного смутилась от такой похвалы и продолжила, что вот теперь они следуют в отпуск, а подарки не переданы по назначению. Сувениры у них на руках и они считают своим долгом выполнить поручение полковника Борка, но не знают как. Везти же ценности с собой небезопасно, так как на границе рейха их могут конфисковать с нежелательными последствиями для всех.

Майор согласно закивал головой. Встал, прошелся, немного подумал и сказал:

–  Сейчас полковник Борк и генерал Кранбюлер находятся в одном и том же городе, – подошел он к карте и ткнул пальцем в кружочек. – И, возможно, в одном госпитале. Но как туда отправить эти вещи?

Ольга тут же спросила:

–  А чемоданы, личные вещи господина генерала, наверное, будут отправлять туда?

Адъютант рассмеялся и ответил, что все походные вещи господина генерала отправлены вместе с ним и с его денщиком. Да и вещей-то у него всего два чемодана…

Неожиданно для Ольги майор предложил:

–  А почему бы вам, фрау унтершарфюрер, самой не навестить полковника Борка, а заодно и генерала Кранбюлера и лично вручить ему презенты? И вам, ефрейтор? – взглянул он на Крамера.

Ольга тяжело вздохнула и ответила, что это было бы неплохо, но надо иметь дорожные документы и в запасе хотя бы несколько дней на дорогу им, отпускникам.

Майор Бернгард с улыбкой заметил, что это можно устроить. В штабе им выдадут командировочные предписания с соответствующим поручением, что не сократит, а наоборот, продлит их отпуск.

Ольга опустила глаза и виновато произнесла:

–  О, господин майор, все было бы отлично, если бы не одно обстоятельство…

Бернгард удивленно поднял брови и поинтересовался, что это за обстоятельство?

На ходу придумав версию, Ольга поведала, что едет она в отпуск вместе с гауптштурмфюрером, ее женихом, во время отпуска они должны получить благословение своих родителей… Но если она поедет в Юзовку, то… Одним словом, разлука совсем не ко времени. Она не знает как быть, на что решиться.

Майор снисходительно улыбнулся и успокоил Ольгу, сказав, что документы не проблема устроить и ее жениху.

Все шло как нельзя лучше. Ольга воспрянула духом. Maдop поднял трубку телефона и пригласил к себе обер-лейтенанта Дитмара из отдела перевозок. Когда тот вошел, он поручил ему оформить проездные документы на фамилии, которые назовет унтершарфюрер, по маршруту Краснодар – Ясиноватая – Юзовка на эшелон литер Д № 1837.

В помещении, куда вошли Ольга и Крамер с Дит– маром, стоял шум и гам. Клацали пишущие машинки, офицеры кричали в трубки телефонов, ругались, требовали, записывали. Одним словом, здесь шла кипучая снабженческо-хозяйственная работа.

Документы были готовы быстро. Ольга и Крамер долго не задержались. Дитмар вручил им удостоверения на всех четверых. В последнюю минуту Ольга назвала фамилию шарфюрера Фридриха Рунге – Павла Денисенко.

Ольга уже держала в руках все четыре удостоверения и хотела встать, дабы поблагодарить обер-лейтенанта, как вдруг ефрейтор Гейнц Крамер, который собирался уже давно что-то сказать, вставил:

–  Но, унтершарфюрер Шольц, вы забыли о нашей машине, ее тоже надо погрузить. Она, как сказал господин майор, вполне может пригодиться там генералу Кранбюлеру.

Ольга чуть было не вскрикнула от такой нагло рискованной, но и своевременной инициа тивы Гейнца. А обер-лейтенант лишь пожал плечами, тут же достал из сейфа карточку, спросил о марке машины, заполнил ордер, прихлопнул печать и объяснил, где находится место погрузки эшелона.

Ольга торжествовала. Такая удача!

Выйдя на улицу, Ольга и Крамер остановились как вкопанные. Среди автомобилей их машины не оказалось.

Они прошли до угла, вернулись, направились к другому перекрестку, но «опеля» нигде не было.

И тут один из водителей стоящих у штаба машин, высунувшись из окна дверцы, негромко спросил:

–  Господа кого-то ищут?

Когда Ольга расспросила о машине, он сообщил, что недавно сюда налетел патруль гестапо и стал придирчиво проверять документы. Один «опель» задержали, он сам это видел. За руль машины сел оберштурмфюрер, возглавляющий патруль, и они уехали.

Потрясенная Ольга выпалила:

–  Куда?! Куда уехали?!

Шофер, пожав плечами, предположил:

–  В гестапо, наверное.

Случилось именно то, чего Ольга так опасалась,  оставляя своих друзей одних. Она ругала в душе себя,  что оставила их в машине. Надо было немедленно  что-то предпринимать. Надо выручать их. Но как? В голове  Ольги вихрились самые разные предположения, догад ки, но ясно было одно, что Андрей и Павел попали  в руки службы безопасности. Выручать, спасать их…

Ольга быстро зашагала по улице в направлении к  гестапо. Крамер еле поспевал за ней, время от времени  бросая участливые взгляды на унтершарфюрера.

Вдруг Ольга остановилась и сказала:

–  Гейнц, я надеюсь на данное вами слово, на вашу честность и порядочность. Не вздумайте что-либо изменить в своем решении. Ваша безопасность всецело зависит от безопасности моих… товарищей. Возвращайтесь сейчас же к штабу и дежурьте на случай, если там каким-то чудом объявится наш «опель». И ждите меня, Гейнц. Ждите. Я обязательно приду. – И она заспешила дальше.

Крамер почти бегом устремился к штабу, но Иванцова тут же окликнула его. И когда он подошел к ней, она протянула ему его солдатскую книжку и отпускное свидетельство.

Крамер взял документы и тихо прошептал:

–  Благодарю вас… Инга Шольц… – и вдруг как-то несмело, непривычно вымолвил – Товарищ… Инга Шольц.

Иванцова не шла, а бежала по улице, не замечая никого вокруг. Ею рукозодило лишь одно стремление: скорее прийти на помощь товарищам, попавшим в беду.

Неожиданно она увидела «опель». Он стоял напротив здания гестапо. Ольга бросилась к машине, рванула дверцу и едва не закричала от радости: в машине сидели Андрей и Павел. Иванцова обессиленно упала на сиденье и почти со слезами молвила:

–  Ну разве так можно?!

Павел вместо ответа ранул машину с места и на предельной скорости погнал ее по улице.

Немного успокоившись, Ольга сказала, что надо забрать Гейнца Крамера у здания штаба. И тут же добавила:

–  Товарищу Гейнцу Крамеру можно верить. Я расскажу потом, как все было… А вы лучше скажите, как удалось выбраться из гестапо.

Оказывается, разведчики и не попадали туда. Когда налетели гестаповские мотоциклисты и начали проверять документы у водителей машин, стоящих в другом конце улицы, они поняли, что шутки плохи, и тут же уехали в другую сторону. Но и там дежурили два мотоциклиста. Они уже хотели остановить «опель», но, увидев в нем гауптштурмфюрера, пропустили. Выждав время, Денисенко и Паркета вновь подъехали к штабу. Гестаповцы уже убрались. Около штаба один из шоферов сказал им, что ефрейтор и унтершарфюрер побежали в гестапо за задержанным «опелем». Разведчики поняли всю опасность, нависшую над Ольгой, и помчались следом.

Забрав у штаба томившегося в ожидании ефрейтора Гейнца Крамера, Иванцова объявила боевым друзьям, что они отправляются в Юзовку.

Андрей помолчал несколько минут, о чем-то размышляя, затем категорически заявил, что ни он, ни Павел не имеют права ехать в такую даль без разрешения своего командира.

Иванцова обиделась и резко ответила:

–  Вы не знаете истинной цены этим документам!

Однако Паркета был непреклонен. Он достал хрустящую пятимарочную купюру и быстро записал на ней ряд цифр. Затем попросил Павла ехать в центр города, к кинотеатру. Там Паркета отыскал кассира-связника и вручил ему шифровку для передачи в отряд.

Поняв его действия, Ольга и Павел без лишних расспросов стали ждать ответа. Надеялись получить его к вечеру. А пока помчались к товарной станции, выяснить, когда будет отправляться литерный поезд.

Здесь они узнали, что нужный им эшелон будет сформирован к утру.

Поздно вечером «опель» подкатил к безлюдному кинотеатру, и Паркета Отправился к связнику. Его долго не было. Все начали уже волноваться. Наконец Андрей появился и все с облегчением вздохнули. Паркета сел в машину и сказал:

–  Воронин дал добро.

Сейф генерала Кранбюлера

1

К исходу сталинградской битвы, в результате которой Советская Армия окружила и продолжала громить трехсоттысячную 6-ю армию Паулюса, советские войска освободили часть Кавказа, развернув бои на Северном Кавказе и Кубани.

Советская авиация непрерывно бомбила отступающие войска гитлеровцев. Особенно железные дороги, связывающие Кубань с Ростовом. По этому пути фашистские эшелоны вывозили свои обескровленные войска и уцелевшую военную технику.

В одном из таких эшелонов ехали Ольга Иванцова, Андрей Паркета, Павел Денисенко и ефрейтор Гейнц Крамер. Из-за частых бомбежек поезд двигался медленно. Денисенко заметил, что будет очень обидно, если они пострадают от своих же.

А Ольга добавила:

– И сорвется свидание с генералом Кранбюлером.

В пути Андрей и Павел выяснили, что одиннадцать вагонов заполнены советскими людьми, отправляемыми в Германию в качестве трудовой силы.

Узнав об этом, разведчики потеряли покой. Рядом, в товарных вагонах, томятся голодные, измученные люди. Как помочь им, как их спасти?

Прежде всего решили выяснить, в каких именно вагонах находятся пленники. На одной из стоянок гауптштурмфюрер Паркета в сопровождении унтершарфюрера Иванцовой «прогуливался» вдоль состава и установил, что эти одиннадцать вагонов разделяет от их пассажирского вагона открытая платформа, груженная трубами. Вагоны были наглухо закрыты, охрана из двух эсэсовцев, одетых в тулупы, находилась на площадке последнего вагона. Кроме автоматов у них был и пулемет. Когда поезд останавливался, из пассажирского вагона соскакивало несколько эсэсовских солдат, а вместе с ними офицер. Они патрулировали вдоль товарняков с обеих сторон.

Казалось, нет ни малейшей возможности освободить людей. И все же решили попытаться. В первую очередь надо убрать часовых с тормозной площадки последнего вагона. Операцию решили осуществить днем, когда бдительность эсэсовцев и железнодорожников-немцев была в основном направлена на спасение от авианалетов. Ждали подходящего момента.

На одной небольшой станции, где эшелон основательно «застрял», эсэсовский унтер по приказу оберштурмфюрера отправился выяснять причину остановки. Вскоре за ним вышел из вагона и Денисенко. Когда унтерштурмфюрер возвращался обратно со станции, его встретил прогуливающийся Павел и начал палить из пистолета под поезд.

–  Партизан! Диверсант! – и он бросился в погоню.

Унтерштурмфюрер выхватил свой парабеллум и с воплями: «Партизан! Партизан!» – также начал стрелять.

Немец оказался солидным толстяком и никак не мог нырнуть под вагон за Денисенко. А тот тем временем пробрался на тормозную площадку. Прозвучал выстрел, и эсэсовец рухнул на снег бездыханным.

На выстрелы спешили из пассажирского вагона эсэсовцы. А за ними Паркета с Иванцовой и Крамером.

Когда оберштурмфюрер с эсэсовцами подбежали к убитому, откуда-то сверху и со стороны одна за другой полетели на них гранаты. Почти все фашисты были убиты. Оберштурмфюрер еще корчился от боли, и Паркета, склонившись над ним, заорал, обращаясь ко всем, кто бежал к месту события:

–  Форверст! – и бросился под вагоны.

Ольга сотворила страдальческую гримасу на лице и громко сказала:

–  Да, да, конечно, оберштурмфюрер!

Подбежавшим к ней обер-лейтенанту и другим немцам, она сообщила, что оберштурмфюрер попросил господина гауптштурмфюрера временно принять на себя командование охраной спецвагонов…

А Паркета, словно подтверждая ее слова, остервенело орал откуда-то из-под вагонов:

–  Форвест! Форвест! – и стрелял в сторону других вагонов вместе с Денисенко, спрыгнувшим с какой-то платформы.

В погоне за мнимыми диверсантами участвовало уже много немцев, сбежавшихся сюда и со станции, и с других составов. Но «русские бандиты» как сквозь землю провалились. И все вскоре стали возвращаться на свои места, тем более что раздались гудки отправления.

Но литерный состав пришлось немного задержать. Убитых эсэсовцев «шарфюрер» Рунге-Денисенко обыскал, извлек из их мундиров документы, после чего тела уложили на той самой платформе с трубами между пассажирским и одиннадцатью вагонами с заключенными.

Наконец состав заскрипел и медленно тронулся, покидая «партизанскую» станцию. Убиты были два эсэсовских офицера и четыре солдата. Еще двое были тяжело ранены. Спецкоманду СС, теперь состоящую всего из шести охранников, временно возглавил гауптштурмфюрер СД Ганс Ауге.

Прежде всего Паркета решил сменить двух охранников на площадке последнего вагона. Когда поезд опять остановился, Паркета и Денисенко повели двух солдат к последнему вагону. Но вскоре Андрей вернулся один и приказал Гейнцу Крамеру вместе с шарфюрером Рунге занять пост в хвосте поезда. Ефрейтор смутно догадывался, почему возникла такая необходимость, и безропотно пошел за ним.

Андрей вернулся опять в вагон и занялся изучением карты. Он долго рассматривал ее, а затем обратился к Ольге:

–  Жаль… местность этого отрезка пути подробно не обозначена… Как считаешь, где лучше высаживать людей? До Дона или после?

Ольга, не задумываясь, ответила:

–  Думаю, чем скорее, тем лучше. Обстоятельства, Андрей, могут измениться в любой момент…

Да, Иванцова была права. Телеграфное сообщение о случившемся, конечно, ушло далеко вперед и близок тот час, когда литерный состав прибудет на станцию, где его будет встречать уже усиленная спецкоманда охранников. Надо было спешить. К счастью, надвигалась ночь.

Поезд в который уже раз остановился. Впереди был разбомбленный состав. Гауптштурмфюрер приказал двум оставшимся в живых эсэсовцам сидеть в его купе и не спускать глаз с груза, предназначенного для генерала Кранбюлера. А сам вместе с Ольгой пошел вдоль состава. Они останавливались у каждого вагона и предупреждали:

–  Товарищи! Будьте готовы к организованному побегу. Строго соблюдайте тишину!

Так они дошли до последнего вагона, где дежурили Денисенко и Крамер. Все вместе стали открывать тяжелые двери. Вагоны быстро опустели. Их тут же закрыли, скрутив на затворах проволоку.

Освобожденные благодарили своих спасителей и тихо уходили в ночь. Некоторым пленникам разведчики вручили оружие и форму эсэсовцев. Павел посоветовал идти вначале колонной под конвоем своих же переодетых людей.

Когда все вагоны были аккуратно закрыты, Гейнц и Денисенко вернулись на площадку последнего вагона. Вскоре в купе, ще сидели как ни в чем не бывало Ольга и Андрей, заглянул обер-лейтенант. Он сообщил, что поезд отправится в лучшем случае часа через два.

Гауптштурмфюрер выругался и тут же приказал двум эсэсовцам сменить караул.

Когда Павел и Гейнц зашли в вагон, все крепко пожали друг другу руки. А затем Гейнц достал флягу, наполнил всем стопки и тихо произнес:

– Ка-ра-шо-о!

В Ясиноватую литерный дотащился только через три дня. Прибыли туда утром. Если на Кубани и в Ростове зима была мягкой, то здесь, в Донбассе, держались морозы.

Как и следовало ожидать, в Ростове в их вагон ввалилась новая охранная спецкоманда эсэсовцев во главе с оберштурмфюрером и с двумя овчарками.

Оберштурмфюрер представился гауптштурмфюреру, тот кивнул и вручил ему документы убитых. Ольга рассказала подробно о том, что произошло. Оберштурмфюрер поблагодарил за помощь и вышел из купе выполнять свои обязанности. Иванцова последовала за ним и сказала, что господин гауптштурмфюрер интересуется, когда «начинку» спецвагонов думают, кормить и поить. Эсэсовец, криво улыбнувшись, ответил, что, очевидно, в Ясиноватой, или за ней, если будет приказ. Иванцова бросила, что кормить этих «русских свиней» уж лучше в лагере, в самом рейхе.

Ольга неспроста попыталась выяснить планы немцев в отношении людей, угоняемых в рабство. Чем позже обнаружится их исчезновение, тем безопаснее будет путь как самих освобожденных, так и группы Паркеты. Ведь если начнется розыск, то дотошное эсэсовское следствие найдет и гауптштурмфюрера Ганса Ауге и всех, кто был с ним в пути следования литерного.

В Ясиноватой Андрей и его друзья общими усилиями быстро скатили «опель-капитан» с платформы, распрощались с заботливо-деловым начальником поезда обер-лейтенантом Кестрингом, оберштурмфюрером СС. Расставаясь, как бы невзначай, сообщили, что они теперь едут согласно новому приказанию не в Юзовку, а в Луганск. Этот город был назван Иванцовой наугад, уже перед самым отъездом.

Как только сели в машину, «опель» резво помчался в сторону дороги, ведущей в Юзовку. Отъехав подальше от спецсостава и оказавшись, наконец, на трассе, Паркета приказал Гейнцу, сидящему за рулем, остановиться. Андрей повернулся к Ольге и Павлу и объяснил причину остановки: им необходимо лучше замести следы, а для этого…


Они подъехали к вокзальной площади и остановились у пропускного пункта. Все четверо вошли в помещение, оставив машину без присмотра. Здесь Ольга, сославшись на болезнь господина гауптштурмфюрера, подала все документы и сказала, что хотя конечный путь их следования – Юзовка, по полученным указаниям им надлежит ехать теперь в Харьков, о чем она и просит сделать соответствующие отметки, как положено.

Дежурный офицер на пропускном пункте бегло просмотрел документы, занес фамилии в регистрационную книгу и поставил штампы на всех четырех свидетельствах.

… Восемнадцать километров пути они проделали без каких-либо осложнений, несмотря на узкую накатанную до обледенения дорогу. Пересекли две пологие балки и остановились у железнодорожного переезда, пропуская длинный состав с двумя короткотрубными паровозами. На платформах эшелона стояли танки и тяжелые артиллерийские орудия. Андрей и Павел отметили, сколько чего было на платформах.

Проехав еще километра полтора, свернули влево. Паркета с заметным волнением указал на трехэтажное массивное здание:

– Дворец культуры Путиловского завода. Незадолго до войны построили.

Окна здания были заделаны фанерой и жестью. Люди разных возрастов под охраной итальянских сол дат расчищали снег вокруг бывшего дворца культуры. Итальянцы с черными перьями на касках, надетых на шерстяные подшлемники, притоптывали и хлопали руками, стараясь согреться на морозе.

Дорога пошла мимо одноэтажных домиков рабочего поселка «Путиловка». Слева виднелись терриконы шахт.

Все больше и больше Паркету охватывало волнение при виде родных мест. Андрей смотрел из окна машины по сторонам и вздыхал, видя вокруг разрушения, принесенные войной.

Когда выехали на обледенелую, в выбоинах мостовую, связывающую вокзал с городом, Андрей сказал Гейнцу, чтобы тот повернул вправо. Ольга, прочтя указатель, отметила:

–  Опять к вокзалу…

–  Да, – кивнул Паркета. – Остановимся у моих. – И помолчав, добавил – Если они живы..

Снова пересекли недействующий железнодорожный переезд и, обогнув озеро справа, продвигались среди, казалось, вымерших домов.

Андрей, все время смотревший из окна автомобиля по сторонам, сказал:

–  И зимой и летом здесь было людно. В жару купались, а когда пруд замерзал, на коньках гоняли. А в том овраге, что слева, мы на лыжах с его склонов спускались. А теперь, – в его голосе послышалась горечь, – и в домах не видно никого…

«Опель» нырнул в тоннельчик под железнодорожными путями, пробежал: мимо кладбища со стройными рядами крестов и надетыми на них итальянскими касками с перьями и выехал к привокзальной площади. Здесь автомобиль свернул влево, проехал вдоль железнодорожной тупиковой ветки к мосту через станционные пути, обогнул привокзальный базарчик, который жил своей оккупационной жизнью, и напротив небольшого, приспособленного под церквушку здания, остановился.

К церкви шли придавленные горем и тяжестью войны прихожане. Паркета смотрел на них, думая о своем, потом сказал:

–  Ольга, Павел, не подумайте, что я забыл о задании и рвусь к своим. Нет. Дело к вечеру, и мы сегодня все равно ничего уже не выясним. Нам надо где-то остановиться. Но дело в том… Я не могу появиться в этой форме перед родными и соседями, если они там…

Андрей замолчал, молчали и остальные, не зная, что ему сказать, что посоветовать. Решили проехать мимо его дома и осмотреть обстановку вокруг него. Но когда медленно поехали по улице, то ахнули. Более половины домов были сожжены и разрушены. Не было и дома Паркеты. Он, стиснув зубы, сидел бледный, опустив голову.

Так как Паркету мог кто-нибудь узнать, то из машины вышел Павел и стал на русском языке расспрашивать людей, идущих к церкви и от базара. Многие шарахались от «эсэсовца», но некоторые все же отвечали, и всё по-разному. Одни говорили, что всех жильцов отсюда немцы выселили и что здесь жили немцы-железнодорожники. Другие – что из тех домов люди эвакуировались, но толком никто ничего объяснить не мог, и фамилию Паркета не знали.

Андрей был сильно расстроен и очень переживал. Ольга предложила поехать в райуправу и попробовать там выяснить что и как. Оказалось, что большинство жителей эвакуировалось.

Многие покинули свои дома и ушли неизвестно куда.

Ничего больше выяснить не удалось. Но в райуправе им посоветовали, куда обратиться, чтобы устроиться на постой.

Разведчики остановились у трехэтажного дома, занятого немецкими железнодорожниками. Комендантом здесь был пожилой коренастый немец с массивной изогнутой курительной трубкой, которую он, казалось, никогда не вынимал изо рта. Фамилия его была Пиндер. Услышав такую фамилию, Денисенко еле удержался от смеха.

Пиндер был строг со всеми постояльцами. Но увидев перед собой «эсэсовцев», отнесся к ним, особенно к Ольге, доброжелательно. Он заявил, что господа офицеры могут располагаться как у себя дома, и отвел им квартиру на первом этаже. Помещение было довольно теплым, с окнами выходящими на станцию, под которыми они и поставили «опель». Это их вполне устраивало.

Андрей понемногу отходил от пережитого, надеясь, что его родные эвакуировались, что их во время бомбежки здесь уже не было, что они далеко отсюда, живы и здоровы.

В комнате, где они расположились, была железная печь с трубой, выходящей в окно, заделанное жестью.

У «буржуйки» топлива не было. Но Гейнц уже вступил в роль хозяйственника. Прошло совсем немного времени, и он притащил ведро угля и охапку дров, сказав при этом, что мороз крепчает и ночью будет холодно. Вскоре в печурке весело запылал огонь, и в помещении стало по-домашнему уютно.

За окном было темно, морозно и ветренно. Друзья сидели на пододвинутых кроватях у раскаленной «буржуйки» и ужинали, мирно беседуя.

Паркета сказал, что в этом доме жили семейные работники станции. Жили весело, он знал некоторых ребят отсюда. Знал Шурика, у которого был волшебный фонарь, и они собирались у него смотреть кинокадрики из фильмов «Чапаев», «Красные дьяволята», «Пурга», «Дубровский». Брат Шурика был киномехаником и снабжал его обрывками кинолент.

Поужинав и выпив горячего кофе, сваренного Гейнцем, легли спать. После утомительной, полной тревог и опасностей дороги уснули тотчас.

2

Рано утром, Гейнц, потирая руки от мороза, уже возился с ведром горячей воды у машины. Прогревал мотор, протирал смотровое окно, готовясь в путь.

Перекусив и выпив кофе, выехали по направлению к центру города. Когда отъезжали, к ним подбежал Пиндер в накинутой поверх формы меховой жилетке. Иванцова сказала ему, что они едут по делам в город и вернутся к вечеру. Пиндер вежливо заверил, что все их вещи будут в полной сохранности. Он не знал, что «эсэсовцы» ни единой своей вещи не оставили, так как не знали, когда вернутся, и вернутся ли они сюда вообще.

Точного плана действий у них не было. Первое, что они намеревались сделать, – отправиться в госпиталь, где должны были находиться генерал Кранбюлер и полковник Борк, а уж потом решать, – как действовать дальше.

Все вокруг было покрыто инеем, подсвеченным сквозь морозную пелену солнцем. Изредка проезжали немецкие военные машины, скрипели длинные конные обозы.

Центральная улица, привела их к заводу с потухшими домнами и мартенами. Развернулись, поехали в обратную сторону.

За кинотеатром имени Шевченко они увидели справа городской сквер со стройными и длинными рядами белых крестов. Это было фашистское кладбище. На каждом кресте виднелась надпись готическим шрифтом. Дорожки между рядами могил были расчищены с присущей немцам аккуратностью.

Гейнц сказал, что это кладбище для тех, кто умер в госпитале. Неподалеку должен быть и центральный госпиталь.

Паркета предположил, что он скорее всего в Студенческом городке, к которому они как раз подъезжали. И действительно, они увидели, как к подъездам одного из многоэтажных серых корпусов поворачивали одна за другой санитарные машины, прибывшие со стороны вокзала.

«Опель» остановился, и сидящие в нем стали наблюдать за санитарными машинами. Когда они подкатывали к подъездам, раздавалось звонкое бренчание колокольчика. Из подъездов выскакивали санитары и деловито подхватывали носилки с ранеными.

После разгрузки санитарных машин Иванцова с Крамером прошли в здание и обратились в регистратуру госпиталя.

Навстречу им поднялся долговязый фельдфебель в белом халате поверх мундира и спросил, по какому делу они прибыли. Узнав, что унтершарфюрера и ефрейтора интересует генерал Кранбюлер, он стал более учтивым и вежливым. А когда речь зашла о полковнике Борке, регистратор раскрыл одну из книг, сокрушенно вздохнул и покачал головой:

– Полковника Вильфрида Борка уже нет в живых…

Затем отыскал карточку, раскрыл другой журнал и назвал даты операции и смерти… И еще сообщил, что прах полковника Вильфрида Борка отправлен в Германию.

По датам Ольга отметила, что операцию, очевидно, сделали вскоре после прибытия в госпиталь, а отправили прах на родину лишь вчера.

Теперь оставалось выяснить, что с генералом Кран– бюлером и где он? Фельдфебель сообщил, что генерал Кранбюлер действительно находится в этом госпитале, но состояние здоровья не позволяет отправить его в Германию. Ему сделали операцию, но для более обстоятельного ознакомления с состоянием его здоровья, им надо обратиться к главному врачу полковнику Jlee– бауману и попросил подождать несколько минут.

Вскоре пришла рыжеволосая немка с двумя халатами, молча подала один ефрейтору, другой «унтершарфюреру» и пригласила их следовать за ней.

Поднялись на второй этаж. Начальника госпиталя на месте не оказалось. Их принял дежурный врач – майор медслужбы Крафт. Он вежливо пригласил посетителей сесть, поинтересовался, не родственники ли они господину генералу Кранбюлеру. Ольга утвердительно кивнула головой и объяснила, что они прибыли по очень важному личному и служебному делу.

Майор Крафт с сожалением отметил, что здоровье господина генерала Кранбюлера не совсем хорошее. Ему повторно сделана трепанация черепа, и сейчас проведать его невозможно. С визитом придется немного повременить. Он надеется, что состояние здоровья улучшится.

Ольга спросила о денщике генерала. Где он расположился?

Крафт с нескрываемым удивлением посмотрел на нее и ответил:

–  Первый раз о нем слышу. Весьма странно, унтершарфюрер… Генерал Кранбюлер поступил к нам без сопровождающих лиц. О его денщике ничего неизвестно ни мне, ни господину полковнику Леебауману, – сказал он и встал, увидев вошедшего главного врача госпиталя.

Если майор Крафт был коренастым и плотным, то начальник госпиталя – полная ему противоположность. Он был тощим, пожилым человеком. Почему-то напомнил Ольге Антона Павловича Чехова.

Леебауман подтвердил все сказанное его коллегой. Что же касается сопровождающего лица господина генерала, то и ему ничего о нем неизвестно. Вдруг он произнес:

–  Но, позвольте, пригласите, пожалуйста, Гедду Абец.

Спустя несколько минут появилась полная, довольно симпатичная немка. Начальник госпиталя спросил ее:

–  Фрау Герда, что вам известно о посетителях генерала Кранбюлера? Вот унтершарфюрер утверждает, что с генералом Кранбюлером прибыл и его денщик. Если так, то где можно найти его?

Герда Абец подтвердила, что очень вежливый и тактичный лейтенант Вильгельм Корн, который часто бывает в госпитале, адъютант генерала, очень переживает за состояние здоровья господина генерала. С ним иногда приходит еще один господин…

Ольга поблагодарила за информацию, выразила надежду, что медики поставят на ноги генерала и вместе с ефрейтором заспешила за Гердой.

Герда Абец оказалась словоохотливой и приятной женщиной. С ней у Ольги сразу же установился нужный контакт. Когда они шли по коридору, Ольга поинтересовалась, когда приходит обычно заботливый адъютант господина генерала и не подскажет ли она его место жительства.

Герда Абец, взглянув на часы, ответила, что он, очевидно, скоро придет, а вот где живет, она, к сожалению, не знает. На вопрос Ольги, не сможет ли она хотя бы одним глазом посмотреть на господина генерала Кранбюлера, не задавая ему никаких вопросов, та ответила, что при всем уважении к ней, она не может нарушить приказ главного врача госпиталя. Из ее слов Иванцова узнала, что палата генерала находится на третьем этаже. Лейтенант Корн поддерживает с раненым связь только через обслуживающий медперсонал.

Ольга не удержалась и спросила:

–  А вещи, вещи есть какие-нибудь у генерала? Ведь ему надо…

–  О, милая, – улыбнулась фрау Герда. – В его положении ему ничего не надо. Никаких вещей.

–  Да, но чемодан… – невольно вырвалось у Ольги.

Герда Абец удивленно посмотрела на нее и засмеялась.

–  Унтершарфюрер, какой чемодан? О чем вы?

Девушка тут же постаралась замять свою оплошность.

–  Так жизнь господина генерала под угрозой? – испуганно посмотрела она на Герду.

Та отвела глаза в сторону:

–  Все мы ходим под Богом, унтершарфюрер…

Герда Абец проводила посетителей на первый этаж.

Прибыла очередная колонна санитарных машин. Раненых вносили в вестибюль и укладывали прямо на пол.

Гейнцу и Ольге никак нельзя было выйти на улицу, и Герда указала им на узкую дверь, через которую можно было попасть во двор. Они тепло простились, и Герда заспешила наверх.

Ольга и Гейнц обошли корпус и, приблизившись к машине, невольно остановились. У «опеля» стояли Паркета и гауптштурмфюрер СС. В стороне скучал оберштурмфюрер с портфелем. Очевидно, ждал, когда они закончат беседу. Еще дальше стоял автомобиль «олимпия», за рулем которого сидел эсэсовец, рядом – еще один такой же черномундирник в звании шарфюрера.

Не сговариваясь, Гейнц Крамер и Иванцова бросилась к хрипевшему что-то Андрею.

Увидев Ольгу с Крамером, Паркета чуть было не задохнулся от радости, но отвернулся и, держась за горло, что-то невнятно и хрипло сказал эсэсовскому капитану. Затем указал гауптштурмфюреру на Ольгу, и тот с любопытством уставился на нее.

Иванцова, вскинув руку в приветствии, представилась:

–  Унтершарфюрер СД Инга Шольц.

Фашист в ответ произнес:

–  Гауптштурмфюрер СС Гельмут Краузе.

Ольга, строго сдвинув брови, сказала, что господин гауптштурмфюрер нарушает предписание доктора Лее баумана, ему уже давно надо быть на лечении, а он веселится на холоде.

Паркета понял ее, и с виноватой улыбкой направился в госпиталь, куда его настойчиво влекла Ольга, взяв под руку.

Когда автомобиль с эсэсовцами уехал, Паркета сообщил Ольге, что они влипли, как куры во щи. Краузе, увидев «опель», подошел и взглянул в него, а когда встретился глазами с Андреем, радостно заорал: «Ганс! Дружище!» – и полез обниматься. Андрей вынужден был выйти из машины. Краузе начал тараторить, вспоминая разные проделки и хохотать. Андрею ничего не оставалось, как кивать и искусно разыгрывать больного…

Ольга крепко сжала локоть Андрея.

Они вернулись в машину. Решили действовать так, как подобает службе безопасности. Оставив Павла, направились к госпиталю.

«Унтершарфюрер СД» Иванцова сказала дежурному в вестибюле, что они находятся здесь по долгу службы, и пусть он не обращает на них внимания.

Дежурный закивал, отлично понимая, что интересоваться действиями эсэсовцев ему не положено, и уткнулся в газету.

«Эсэсовцы» расположились у окна, наблюдая за прибывающими в госпиталь посетителями. Гейнц стоял рядом с ними и вглядывался в лица входящих в здание офицеров.

Но адъютанта генерала Кранбюлера все не было. А по словам фрау Герды, он бывал в госпитале ежедневно утром и вечером. Они уже стали беспокоиться, особенно Ольга. Но тут ефрейтор шепнул:

–  Идет…

В вестибюль госпиталя вошел стройный, в шинели с меховым воротником и портфелем в руке лейтенант. Он зашагал к гардеробу, снимая коричневые лайковые перчатки. Ольга догнала его у самого гардероба и строго спросила:

–  Лейтенант Вильгельм Корн?

Тот окинул взглядом ее и гауптштурмфюрера, затем Крамера. Очевидно, он узнал ефрейтора и тут же подтвердил, что он лейтенант Вильгельм Корн, служит при генерале Германе Кранбюлере. Слова «генерале Германе Кранбюлере» он произнес особенно подчеркнуто, определяя этим свою доверенную персону.

«Гауптштурмфюрер» хриплым голосом произнес хорошо заученную фразу:

–  Вам придется пройти с нами, – и жестом указал на дверь.

А Ольга добавила тоном, не терпящим возражений:

–  Прошу в машину.

Лейтенант Корн с окаменевшим лицом уставился на гауптштурмфюрера, хотел было что-то сказать, но послушно пошел к выходу.

«Опель» отъехал от госпиталя и помчался по главной улице города в сторону вокзала. За городом Ольга приказала Гейнцу ехать медленнее.

Вильгельм Корн, сидевший рядом с ней, несмело спросил:

–  Что случилось? Чем вызвано мое задержание, господин гауптштурмфюрер?

Но тот молчал, а «унтершарфюрер» вместо ответа задала вопрос:

–  Лейтенант Корн, нас интересует, где чемодан с ценностями, которые полковник Борк передал генералу Кранбюлеру?

Корн отшатнулся на спинку сидения и молчал.

–  Службе безопасности, – продолжала Иванцова, – стало известно, что покойный полковник Вильфрид Борк передал перед своим ранением генералу Кранбюлеру чемодан с большими ценностями. Эти ценности полковник Борк и генерал должны были сдать в Рейхсбанк фатерлянда согласно приказу фюрера. Но они этого не сделали, и вы знали об этом. Таким образом бы стала невольным участником преступления против рейха! – Ольга сделала соответствующий акцент на словах «преступление против рейха».

–  Да, но полковник Борк… – начал оправдываться побледневший лейтенант.

–  Полковник Борк мертв, как вам известно. А генерал Кранбюлер находится в тяжелом состоянии, и отвечать по всей строгости закона придется вам, лейтенант, именно вам, Вильгельм Корн, придется отвечать за участие в тягчайшем преступлении перед фюрером! Никакие связи вам уже не помогут. Где чемодан? – переспросила Иванцова, пристально глядя на потерявшего дар речи лейтенанта Корна.

Немного придя в себя, лейтенант, наконец, сказал, что действительно полковник Борк презентовал какие-то ценности генералу. С этим чемоданом генерал Кранбюлер почти никогда не расставался. Что в нем, ему, лейтенанту Вильгельму Корну, не известно. Чемодан опечатан и хранится сейчас в сейфе доктора Шульца – представителя экономического концерна. Здесь, в Юзовке. Ключи от сейфа находятся у самого генерала Кранбюлера. Так что он, лейтенант Корн, во всем этом не виноват, и он…

–  Достаточно! – оборвала его Ольга и с нетерпением спросила:

–  Где находится дом Эрнста Шульца?

Совсем подавленный, денщик генерала Кранбюлера назвал улицу и номер дома.

Ольга поинтересовалась:

–  Есть ли второй ключ от сейфа у Эрнста Шульца?

Лейтенант Корн покачал головой: оба ключа у генерала Кранбюлера. Он забрал их с собой.

Тут Крамер обернулся, недоверчиво взглянул на Корна и, снова повернувшись, так как надо было следить за дорогой, сказал:

–  Все это очень подозрительно при столь тяжелом состоянии здоровья генерала.

Лейтенант Корн начал объяснять, что когда они с генералом Кранбюлером прибыли на аэродром, их встречал доктор Эрнст Шульц, на машине. А когда генерала переправляли в госпиталь, доктор Шульц, по указанию Кранбюлера, взял чемодан к себе, закрыл в сейфе и опечатал его. А ключи собственноручно отнес в палату генералу. Он сам это видел…

–  Да, постойте! – вдруг прервал свой монолог Вильгельм Корн. – Доктор Шульц, когда получил посылку от полковника Борка из Краснодара…

–  Какую посылку?! – засветились глаза у Ольги.

–  Полковник Борк, покидая Краснодар, отправил посылку на имя доктора Шульца. Когда тот получил ее, то также спрятал в сейф. Отсюда следует, что у него есть ключ к этому сейфу… Я все сказал, господа… – с облегчением вымолвил он, а затем тихо добавил – Надеюсь, мое чистосердечное признание…

–  Это будет решено после того, лейтенант Корн, – официально ответила Ольга, – когда похищенные генералом сокровища будут у нас.

Машина развернулась и покатила в обратную сторону по указанному Корном адресу. В пути лейтенант пояснил, что доктор Шульц живет в одноэтажном каменном доме неподалеку от завода. Обслуживает его приходящая прислуга – русская пожилая женщина. Шульца сейчас в Юзовке нет, он в инспекционной поездке то ли в Краматорске, то ли в Макеевке или Таганроге. Когда вернется, он не знает. Он, лейтенант Корн, живет в соседней комнате этого же дома. До выздоровления генерала Кранбюлера.

На вопрос, кто еще проживает в доме, Корн ответил, что квартировались здесь инженер-металлург и горный инженер, но сейчас их нет, они по служебным делам недавно выехали в Германию.

–  Как же так? Доктор Шульц уехал в командировку, оставив дома сейф с огромными ценностями?! – удивилась Ольга.

Корн пожал плечами и ответил, что об этом известно только Кранбюлеру.

В дом вошли все вместе. В просторной и чистой прихожей было светло и по-домашнему уютно. Навстречу вышла пожилая женщина и с некоторым испугом посмотрела на гостей. Но, увидев среди них лейтенанта Корна, успокоилась и ушла на кухню, не проронив ни слова.

Лейтенант проводил всех в большую комнату с закрытыми ставнями. Сейф стоял справа от входа, у внутренней стены, и был наискось опечатан бумажной лентой, закрывающей замочную скважину.

Руки девушки невольно коснулись стального корпуса, и она прошептала:

– Андрей… Павел…

Лейтенант Корн, услышав русские имена, медленно отступал к окну. Первым это заметил ефрейтор. Он крепко взял Корна за локоть и толкнул на прежнее место.

Павел вышел и вскоре вернулся с сумкой, в которой были инструменты. Но что он ни делал, как ни старался, сейф не открылся.

Лейтенант Вильгельм Корн был весьма удивлен столь необычными действиями «эсэсовцев», которые вдруг, вместо того чтобы официально пригласить специалиста и открыть сейф, начали проявлять самодеятельность.

«Эсэсовцы» начали обыскивать квартиру самым тщательным образом. Судя по размерам сейфа, ключ к нему должен быть внушительных размеров. Доктор Шульц не мог носить его с собой. Но поиски не увенчались успехом.

Время шло. Вильгельм Корн с нескрываемым беспокойством следил за «эсэсовцами». У него уже не было сомнений, что люди, задержавшие его, вовсе не те, за кого себя выдают. Он лихорадочно думал, как выйти из создавшегося положения. Ведь если откроют сейф и увезут этот злополучный чемодан генерала, даже если его самого оставят в живых, ему все равно не сдобровать. А если его убьют? Обильный пот выступал на лбу лейтенанта. И когда шарфюрер начал поочередно открывать ставни окон, Корн мигом схватил молоток из сумки с инструментами, с силой швырнул его в окно и бросился к нему.

Но Павел и Андрей мгновенно перехватили немца, и Павел одним ударом успокоил его.

Когда на улицу посыпались стекла, проходившие мимо два немца подбежали к дому и спросили, что случилось. Но увидев в окне эсэсовцев и услышав грозный окрик гауптштурмфюрера: «Убирайтесь вон!» – испуганно скрылись.

И все же из-за поднятого шума обстановка осложнилась. Корна связали, заткнули рот салфеткой, и тут Ольга увидела в открытых дверях комнаты перепуган ную женщину – прислугу. Встретившись взглядом с Иванцовой, она начала пятиться в сторону кухни.

Павел и Гейнц выскочили из дома на улицу и осмотрелись. Немцы, которые спрашивали, что случилось, были уже далеко.

Когда они вернулись в дом, Ольга беседовала с женщиной на кухне.

Оставаться здесь было небезопасно. Немцы могли рассказать о своем подозрении встречным патрульным. Надо уезжать, и поскорее. Гейнц пошел к машине разогревать мотор.

Но Ольга наотрез отказалась оставить сейф и начала убеждать, что фрицы вряд ли станут болтать об эсэсовцах. Кто захочет совать свой нос в дела гестапо? Решили повременить с отъездом. Но как быть с сейфом?

В это время связанный лейтенант Корн стал отчаянно бить ногами по полу и извиваться, окончательно убедившись, что рядом с ним русские, переодетые в форму сотрудников СД.

Андрей подошел к немцу, освободил ему рот, поняв, что тот хочет что-то сказать. И действительно, Вильгельм Корн торопливо заговорил, что если ему гарантируют жизнь, то он им поможет. Он знает, где у доктора Шульца хранятся секретные документы по экономическим вопросам, он знает все о снабжении группы армий «Юг», у него феноменальная память, он в прошлом учитель математики, генералу было лестно иметь у себя в адъютантах образованного человека. Он в курсе всех хозяйственных дел штаба «Восток».

Андрей с Павлом переглянулись. Не все они поняли из торопливой речи Корна. Ольга подробно пересказала им на русском языке все изложенное лейтенантом.

Корна развязали, приказали ему встать, привести себя в порядок и быть благоразумным, если он действительно хочет жить.

В это время в комнату вбежал возбужденный Гейнц. Он сообщил, что фрау Клавдия дала дельный совет, и надо немедленно воспользоваться ее предложением.

3

Время перевалило уже далеко за полдень, когда из ворот резиденции доктора Шульца выкатил «опель». На заднем сидении удобно устроились «унтершарфюрер» Иванцова и Клавдия Федосеевна. Машина выехала на центральную улицу, свернула влево, объехала сгоревший остов трехэтажного универмага и остановилась у городского базара. Людей здесь всегда было много. Обменивались новостями, жевали на ходу вымененные кукурузные лепешки. А вокруг этого своеобразного центра слышался стук молотков из будок сапожников, слесарных дел мастеров. К одной из таких мастерских, заваленных разным металлоломе»», подошли Клавдия Федосеевна и Ольга.

Когда женщины протиснулись в полутемную будку, увидели пожилого мужчину в ватнике, клеенчатом фартуке и очках, мужчина вопросительно посмотрел на вошедших. Увидев «эсэсовку», старик осторожно опустил молоток на обитый жестью верстак, отодвинул в сторону ремонтируемый бачок и стал ждать, что они скажут. Клавдия Федосеевна по-свойски начала разговор:

– Не узнаете, наверное. До войны замок в сейфе нашей конторы открывали, Степаныч. А осенью я у вас примус чинила, припомнили?

– Да возраст уже, знаете, – уклончиво ответил мастер.

– Это понятно, Степаныч, – вмешалась в беседу Ольга. – Окажите, пожалуйста', нам услугу, потерян ключ от сейфа, а его надо срочно открыть, за это получите вознаграждение. – И Ольга положила перед слесарем пачку камушков для зажигалки и сахарин.

По глазам мастера она поняла, что тот согласен. Он нагнулся и стал что-то искать под верстаком. Нашел, сунул в карман. Слесарную мастерскую тут же закрыл.

Когда сели в машину, Ольга объяснила, что от него требуется не только открыть сейф, но и закрыть его потом, а лучше, конечно, если он сделает новый ключ. Мастер ответил, что раз дело обстоит так, то ему нужен слесарный инструмент и связка ключей-заготовок. Он вышел из машины и пошел к своей слесарне.

Ольге не терпелось поскорее вернуться к злополучному сейфу, пока там никого нет из окружения Шульца. А вдруг туда кто-то уже заявился? Она вздрогнула от этой мысли, но тут же прогнала ее и посмотрела на часы. Что-то долго нет Степаныча, уже вечереет. Она вышла из машины и направилась к нему.

У мастерской группа русских немцев во главе с унтер-офицером устроила пункт проверки документов задержанных на базаре и согнанных сюда людей. Они со злостными окриками подталкивали их и требовали предъявить аусвайсы. При этом спрашивали, где проживает, работает, почему на базаре, если рабочая смена еще не окончилась, что продавал, покупал, где достал, менял на что.

Иванцова подошла к старшему:

– Что-нибудь произошло, господин унтер-офицер?

Тот, отведя ее чуть в сторону, доверительно сообщил, что все гестапо, СД города, железнодорожная полиция подняты на ноги, так как на перегоне Юзовка – Ясиноватая отцеплен вагон от состава с маслом и другими продуктами. Вагон загнан в тупик на разъезде и почти полностью разгружен, а продукты увезены в неизвестном направлении. Ольга выслушала его, покачала головой, а затем смело вошла в мастерскую.

Здесь она застала Степаныча с железным чемоданчиком в руке, куда был собран весь необходимый инструмент для работы. Он ожидал, когда от его окна уберутся полицаи.

Ольга, ни слова не говоря, взяла его за локоть и решительно вывела на улицу. Вместе они пошли к машине. Ольга чувствовала на себе изучающий взгляд полицейского унтера, с которым она не попрощалась.

В доме доктора Шульца Ольга с нетерпением провела Степаныча к сейфу. Пока мастер ворожил возле замка, Ольга отвернулась к окну, боясь увидеть беспомощность на его лице. Но вот она услышала, как внутри замка что-то щелкнуло. Дверца еле заметно отошла от сейфа.

Ольга оглянулась и чуть не вскрикнула от радости. Но она почему-то не бросилась к сейфу, а наоборот, отступила от него, прижав руки со стиснутыми кулаками к груди.

Паркета строго приказал Павлу и Гейнцу проводить всех на кухню и побыть там.

Когда все вышли, Андрей распахнул дверцу и перед ними предстал большой кожаный чемодан. На полке лежала и папка с бумагами, посылка полковника Борка.

Ольга бросилась к чемодану, но тут же остановилась и устало произнесла:

– Это не он, Андрей.

Паркета растерянно взглянул на нее, поднял чемодан и бросил его на стол.

Ольга, прижав пальцы рук к вискам, отступила и разочарованно молвила:

– Надо открыть…

В ее голосе еще теплилась надежда, что чемодан могли заменить. Ее руки потянулись к замкам, но Андрей мягко отстранил девушку, попросив ее не нарушать опечатку. Затем он позвал Степаныча и вежливо объяснил, чтобы тот открыл чемодан, не повредив опечатку и замки.

Отверстия замков были заклеены белой бумагой, на которой красовались печати со свастикой. Степаныч ушел на кухню и вскоре вернулся с кружкой кипятка. Он начал аккуратно отмачивать края наклеек. Когда наклейки были отмочены, Степаныч легко, словно кудесник, открыл один замок, затем другой и хотел было приподнять крышку чемодана, но его руку перехватил Андрей и попросил выйти.

Паркета рывком отбросил крышку, приподнял картонную прокладку, и они увидели внутри коробки почти одинакового размера. Ольга лихорадочными движениями открыла одну, другую, третью… Девушка опустила руки, отступила и, обессилевшая, упала на стул.

Андрей понял, что содержимое не из Керченского музея. Он начал спокойно открывать коробки и смотреть на ценности. Здесь был целый ювелирный магазин. Очевидно, эвакуированный откуда-то, гонимый войной и оказавшийся в руках солдат полковника Борка. Те, конечно же, растащили бы изделия по своим карманам и ранцам, но, очевидно, рядом был преданный рейху офицер, который и передал этот чемодан в руки полковника Борка.

В коробках были золотые серьги с драгоценными камнями и даже бриллиантами, жемчужные ожерелья, золотые кольца, кольца с бриллиантами, броши, браслеты и другие ювелирные изделия.

Андрей взглянул на Ольгу. Она смотрела куда-то в сторону. Девушка испытывала непреодолимое отчаяние, пустоту, будто утратила сейчас ощущение реальности.

Паркета понимал состояние Ольги, но молчал, не находя утешительных слов. В сейфе оставалась еще и посылка полковника Борка. Ее пришлось вскрыть так же аккуратно, как и чемодан. Ведь все это были государственные ценности и их предстояло вернуть настоящему хозяину. Но, поскольку разведчики намеревались оставить Корна при генерале Кранбюлере, чтобы получать от него важную информацию, надо было сделать все необходимое, чтобы не вызвать подозрений.

Степаныча и Клавдию Федосеевну отпустили, так как время уже позднее, и им надо было успеть домой до комендантского часа. Их обоих предупредили, чтобы они никому не рассказывали, что видели здесь. Клавдию Федосеевну предупредили, что завтра она должна явиться сюда, как и прежде.

Когда они ушли, Ольга спросила Андрея, действительно ли он уверен, что Корн будет работать на них?

Паркета, не задумываясь, ответил:

– А куда ему деваться? Я взял у него подписку о том, что он согласен информировать вас. Договорился о пароле, а также других средствах связи, когда к нему обратится наш человек.

Ольга одобрительно кивнула.

Теперь перед смельчаками встала другая проблема: чем заполнить генеральский чемодан и посылку? Паркета вроде бы в шутку предложил угольной золой. Все рассмеялись, но согласились с его предложением.

Когда все было приведено в надлежащий порядок: чемодан опечатан, посылка закрыта и помещена в сейф, – все расположились в комнате Корна ужинать.

Утром с базара привезли стекольщика, который быстро вставил стекло, в разбитое окно.

Часть изъятых государственных ценностей уложили в ранец Гейнца, а часть – в рюкзак.

Лейтенант Корн о подмене содержимого чемодана не знал, и когда почувствовал, что скоро останется один и отправится, как и прежде, к генералу справляться о его здоровье, заметно повеселел.

Андрей с ним обо всем условился, вручил ему изготовленный ключ от сейфа, чтобы тот мог просматривать бумаги доктора Шульца, и все покинули дом.

Машину необходимо было заправить, и потому лейтенанта Корна взяли с собой. В заводском хозяйстве доктора Шульца Корн, ссылаясь на строгое указание своих хозяев – генерала Кранбюлера и доктора Шульца, – заправил автомобиль и канистры до отказа.

После этого лейтенанта подвезли к госпиталю, распрощались и уехали.

Паркета приказал Гейнцу развернуться и заехать в одно место – он укажет куда. За это время накопилось немало информации, и ее необходимо было срочно передать по назначению.

Еще в Краснодаре в шифровке Андрею была сообщена явка на случай связи. И не только здесь, в Юзовке, но и в Мариуполе. И вот сейчас Паркета хотел ею воспользоваться.

Отыскав нужный дом, машина медленно проехала мимо него. Окна дома были наглухо закрыты наружными ставнями, и во дворе никого не было видно. Они проехали мимо дома дважды. Затем, оставив машину поодаль, Андрей и Ольга решили пройтись мимо дома пешком и более внимательно рассмотреть его.

Им нужна была связь. Связь во что бы то ни стало.

У дома они заметили плачущего мальчугана. Ольга окликнула его по-русски. Он остановился, испуганно взглянул на «эсэсовцев» и хотел было убежать, но его перехватил Андрей. Ольга поинтересовалась, почему он плачет, кто его обидел? Мальчик молчал, потупившись. Ему было примерно лет тринадцать. Одет он был в рваный кожушок и шапку-ушанку. На ногах истоптанные, чиненные-перечиненные короткие валенки, скорее опорки. Он перестал всхлипывать и с опаской поглядывал на Ольгу и Андрея.

Ольга спросила его опять, что у него случилось, и мальчуган рассказал, что у него больная мать и сестренка, они и крошки не имели во рту уже несколько дней, а он случайно нашел в разбомбленном доме флакон одеколона и понес к немцам, чтобы обменять на хлеб. Немец взял у него одеколон, но хлеб так и не вынес, хотя мальчик ждал очень долго. А когда он пытался войти в дом и отыскать этого немца, чтобы ему вернули его одеколон или дали хлеба, то ему надавали тумаков и выбросили на улицу. И вот теперь он не знает, что делать, чем накормить свою сестренку и больную маму… При этих словах мальчуган снова горько заплакал, вздрагивая худенькими плечиками под стареньким кожушком.

Ольга успокоила мальчишку и повела его к машине, чтобы дать продукты. А Андрей решил воспользоваться его помощью…

Вначале мальчик подошел к самому дому связника и постучал в дверь, но никто не ответил, и тогда он пошел к соседям. Ему сказали, что они не знают, где дядя Коля, так как живут здесь недавно. Паренек не растерялся и расспросил еще одних соседей. Мужчина посмотрел на него прищуренными глазами и сказал, что дядю Колю забрали полицаи, как и всех в том доме.

Когда мальчик, запыхавшись, прибежал к машине и все подробно рассказал, Паркета понял, что явка провалена.

Андрей решил понаблюдать за домом, а пока вернуться к Пиндеру на постой.

К дому железнодорожников они приехали, когда уже вечерело. Пиндер был у себя, в жарко натопленной комнате, и пил кофе. После каждого глотка он посасывал свою неизменную трубку с дырчатой металлической крышечкой и попыхивал ароматным дымком. Он с готовностью открыл «эсэсовцам» комнату и, пожелав хорошего отдыха, удалился.

Ольга готовила ужин и вдруг вспомнила о письме адъютанта майора Бернгарда к генералу Кранбюлеру и картонных коробках, которые тот через них передал в Краснодаре. Они забыли о них, потому что обстоятельства сложились так, что передавать это письмо и картонки было не совсем обязательно. Тем более, что продукты в картонках нужны были им самим. Но письмо… Письмо было аккуратно вскрыто Андреем еще в поезде.

Из него следовало, что он, майор Бернгард шлет господину генералу самые наилучшие пожелания и скорейшего выздоровления. Сообщал, что дела в штабе идут нормально. А далее шла весьма любопытная приписка, что если господину генералу понадобится личная помощь местной службы СС или СД, то ему стоит лишь приказать своему денщику Корну позвонить по телефону штандартенфюреру СС Паулю Ранке и передать прилагаемое письмо от майора Майснера, как тот сразу же откликнется с готовностью помочь.

Когда Ольга второй раз прочла эти письма, Андрей с удовлетворением сказал:

– Прекрасно. Вот мы и используем это любезное предложение адъютанта генерала Кранбюлера обратиться к штандартенфюреру СС Ранке с письмом майора Майснера.

4

На следующий день установили наблюдение за домом связника. Никаких признаков жизни там они не обнаружили. Решили ехать в райуправу.

Отыскав ее, сразу же направились к председателю. Им оказался довольно крупный мужчина с обрюзгшим лицом и с отеками под глазами. Ольга сказала, что их интересует господин Николай Мажа ров, который однажды очень помог им. Известно, что он задержан местной полицией по неизвестной причине.

Председатель подтвердил, что это действительно досадное недоразумение. Он сейчас же вызовет начальника вспомогательной полиции района…

Когда тот зашел в кабинет, председатель райуправы написал ему что-то на бумаге, шлепнул печатью и отослал с поручением. Затем заверил «господ эсэсовцев», что не пройдет и часа, как Николай Мажаров будет дома.

На прощание унтершарфюрер поинтересовалась:

– А причина, причина его задержки какая?

Выяснилось, что в управе финансово-банковской службой ведал некий Пантелей Крыга, проживающий в том самом доме, где и Николай Мажаров. Этот Крыга занялся спекуляцией по обмену рублей на немецкие оккупационные марки. На эти марки можно было купить у немецких военнослужащих продукты, обмундирование, сигареты и другие дефицитные товары. Весь доход от такого предпринимательства Пантелей присваивал…

Ольга не удержалась, чтобы не заметить:

– Не делился ни с кем из управы?

Председатель виновато продолжил:

– Этот негодяй развил свою деятельность крупномасштабно. Вмешалось гестапо и приказало… Вот мы и арестовали не только основного виновника, но и его сообщников и всех, кто находился рядом.


…Когда разведчики подъехали к дому Николая, Андрей удовлетворенно улыбнулся. Ставни комнаты, выходящей во двор, были открыты. Андрей, Ольга и Павел вошли в дом. Ефрейтор остался в машине.

Конечно, это было грубейшее нарушение законов конспирации. Но после афиширования их знакомства русским не было смысла скрываться, даже если за домом установлено наблюдение.

И вскоре они в этом убедились, когда сидели за столом в комнате Николая и беседовали. Мимо окон несколько раз прошла женщина, с интересом осматривая немецкую машину. А потом пару раз прошелся мимо дома сосед Мажарова, чуть было не заглядывая в окна. Но решив, что ему здесь поживиться не придется, удалился в свой дом.

А в комнате происходило следующее. Связник, средних лет мужчина с бледным лицом, смотрел с затаенным удивлением на немецких гостей и не знал, что подумать, что предположить, зачем они здесь. Но вот гауптштурмфюрер вынул и положил перед собой парабеллум, а затем на ломаном русском сказал:

– Ну хватит комедии, господин Николай Мажаров!

И обратился по-немецки к Ольге:

– Пишите, унтершарфюрер.

Ольга пораженно уставилась на Андрея. Не менее удивлен был и Павел. А Андрей, как ни в чем ни бывало, продолжал:

– Убедительно прошу вас, господин Николай Мажаров, повторить все, что вы рассказывали уже нам. Кто вам поставлял информацию, кому вы ее передавали, пароль. Ну?! – грозно встал Паркета.

Мажаров растерянно переводил взгляд с одного эсэсовца на другого. Он был поражен и твердым голосом заговорил:

– Я все, все рассказал, господин офицер. Я и не знал, что мой сосед занимается спекуляцией. Я говорил и буду говорить, что здесь я ни при чем, я служу на железной дороге и честно выполняю свой долг…

– Я вас, господин Мажаров, спрашиваю не о марках, не о спекулянтах, а о том, кто к вам приходит, кто дает информацию, и кому вы ее передаете, – грозно спросил связника «гауптштурмфюрер» и, взяв в руки парабеллум, заорал: – Говори, сволочь, или я тебя пристрелю!

Ольга и Павел, конечно, были удивлены такой изощренной игрой своего друга, но не подавали вида. И только Павел неожиданно заорал:

– Не молчи, русский!

Связник сжался и опять заверил, что ничего он не знает, и он тут ни при чем, что это ошибка какая-то, что господа офицеры приняли его за кого-то другого.

Денисенко уже отлично понял метод проверки Андрея, о котором тот ни его, ни Ольгу не предупредил, Павел встал, подошел сзади к Николаю и вдруг ловко опрокинул его на пол. Паркета тут же выстрелил в пол рядом с ним и закричал:

– Говори, сволочь, что тебе известно! – и еще раз выстрелил.

Связник приподнялся с пола, сплюнул и проговорил:

– Вы ошибаетесь, господа офицеры. Я же сказал, что я не тот, за кого вы меня принимаете.

– Тогда собирайся, Николай Мажаров. Хватит ломать комедию.

Андрей с Павлом подхватили связника и потащили в коридор. Здесь они поставили его в дальний угол и Андрей, прицелившись, прорычал:

– Говори, последний раз спрашиваю.

Николай отвернулся и молчал.

И тут случилось неожиданное. «Гауптштурмфюрер» опустил в кобуру парабеллум и лицо его осветилось улыбкой. Он потрогал запертую напротив дверь, где жил спекулянт марками Крыга, и спросил по-русски:

– Никого?

Связник, глядя на него расширенными глазами, ответил:

– Никого…

Тогда Андрей подошел и протянул руку. Назвал пароль. Мажаров вздохнул полной грудью и ответил немного обиженно. Паркета и Павел принесли извинения за жесткую проверку, сказав, что другого выхода у них не было, после того как его схватили полицаи.

Все вернулись к столу. Лед между гостями и хозяином постепенно таял. Когда связник успокоился, Паркета передал ему шифровки. Оставаться здесь дольше могло показаться подозрительным. Разведчики попрощались и уехали.

По приезде их сразу же навестил Пиндер и сообщил, что приходили из железнодорожной полиции. Интересовались, как долго господа из службы безопасности будут проживать здесь. Ольга резко ответила ему, что они будут проживать здесь столько, сколько им понадобится, а если господа из железнодорожной полиции сюда еще раз наведаются, то пусть они обратятся непосредственно к ним.

Пиндер поспешил выйти, оставив после себя облако табачного дыма.

Это был сигнал. Встал вопрос, как быть дальше? Действительно, железнодорожное и районное гестапо вполне могут заинтересоваться ими, их документами, целью их пребывания здесь. И кто знает, как все обернется, чем этот нежелательный интерес к ним окончится. Но как поступить дальше, они не знали. Им необходимо было дождаться ответа на донесение. На это понадобится: день, а может, и два. Надо было что-то предпринимать, и немедленно.

И тут Ольга вспомнила о мальчугане, которому они помогли продуктами. А что если им всем переехать отсюда на квартиру к нему и пожить там день-два, не ставя об этом в известность ни немцев, ни их прислужников из райуправы. Где находится дом паренька, они знали, так как подвозили его.

Поскольку было уже поздно, переночевать решили здесь, чтобы не вызвать подозрение у Пиндера. А рано утром сразу же уехать, оставив для видимости кое-что, ну хотя бы те же самые картонки, которые уже значительно освободились от продуктов.

– А еще, – заметил Андрей, – надо попытаться использовать штандартенфюрера СС Ранке.

Ночь прошла спокойно, хотя все чувствовали себя настороже и были готовы к любым неожиданностям. Павел выразил предложение, что комендант Пиндер является осведомителем гестапо.

На рассвете все вскочили от грохота взрывов и отблесков пожара. Бросились к окнам и увидели, что над вокзалом стоит море огня и дыма. В небе метались лучи прожекторов. Одевшись, выскочили на улицу. У дома уже собрались свободные от смены немцы. Обсуждали случившееся. Был среди них и Пиндер. На вопрос Ольги, что случилось, ответили: рвутся и горят вагоны с горючим и боеприпасами.

– Может, это десант русских? – спросил кто-то, но на него шикнули.

Ольга спросила Пиндера, нет ли у него свежих газет. Тот удивленно посмотрел на нее и ответил: конечно, есть.

За вокзалом бушевал огонь, но взрывов было уже меньше, гудки паровозов прекратились и все, поеживаясь от мороза, стали расходиться.

Ольга пошла за Пиндером и взяла у него несколько газет, пообещав, что вернет.

В окружении своих друзей она стала просматривать сводки прошедших дней. Из скупых сообщений стало ясно, что немцами оставлен Краснодар, бои идут у Ростова, укрепляется неприступная линия обороны по реке Миус…

В дороге, в круговерти своих опасных приключений разведчики невольно отошли от дел на фронте. И вот сейчас были несказанно обрадованы успехом наших войск, теснивших немцев не только с Кубани, но уже и с Дона. Все были так приятно возбуждены, что спать уже никто не мог, а Гейнц все повторял:

– Гитлер капут, война капут!

Вскоре стали собираться в путь. Когда уже садились в машину, к ним подбежал обеспокоенный Пиндер с вопросом: уезжают они совсем или еще вернутся? «Гауптштурмфюрер» четко ответил:

– Вернемся.

Лачугу паренька они нашли без труда. Это был глинобитный домишко, осевший в землю у дороги. За ним тянулась железнодорожная ветка на высокой насыпи, связывающая какую-то шахту с основными подъездными путями. Небольшие окна с покосившимися ставеньками выходили на три стороны. Забора не было. Со стороны улицы под оконцами колыхались заснеженные заросли сирени, ветви которых доходили до самой крыши, крытой толью. К домику примыкал маленький сарай, а чуть поодаль стояли другие дома: уже посолиднее и капитальнее. Напротив входа в этот домишко возвышался бугор с лазом в погреб.

Ольга постучала в дверь. Долго никто не отвечал, затем слабый детский голос испуганно спросил:

– Кто там?

Иванцова попросила впустить их и не бояться.

Скрипнул засов двери, и тот же голос позвал их:

– Заходите, пожалуйста.

В дверях стояла бледная девочка и зябко куталась в старенький материнский платок.

Осторожно вошли вслед за хрупкой хозяйкой в коридор. Пол коридорчика, весь в щелях, был провален. Из коридора дверь, также вся в щелях, но утепленная ветошью и тряпками, вела в полутемную комнату с окнами к железнодорожной ветке. Слева возвышалась закопченная, холодная печь. Справа стоял топчан с тряпьем вместо постели. У двери рукомойник. Рядом на табуретке – ведро воды с коркой льда. Между рукомойником и топчаном была дверь, очевидно, в сарай, но она была заделана и поперек нее – две доски в виде полок. На них стояли жестяные банки и бедная кухонная утварь. У дырчатой заслонки печи стоял железный ящик с остатками угля и кочергой. Вот, пожалуй, и все, что было в этой комнате с глиняным полом, покрытым рогожами.

– Проходите сюда, – раздался голос девочки, и они прошли во вторую комнату. После первой она выглядела просто роскошной.

Пол дощатый, покрашен потемневшей красной краской. Справа от входа стояла кровать с убранной постелью, к ней примыкала другая никелированная кровать, тоже с постелью и подушками с белыми накидками. Над этой кроватью в углу висела небольшая иконка Божьей матери с младенцем. Перед ней – потухшая лампада из розового стекла. Стол накрыт зеленой скатертью. Угол занимала аккуратная этажерка с книгами. А еще здесь был старый, но хорошо сохранившийся диван, шкаф, три венских стула и табуретка.

Девочка пригласила всех сесть и сообщила, что ее зовут Таня. А на вопрос, где мама, ответила, что ее и старшего брата полицай забрал на работу. Придут они вечером и принесут хлебца.

Ольга подозвала к себе девочку, обняла и по-приятельски спросила:

– Согласна хозяйка взять нас на квартиру?

Та ответила:

– Да, но как мама…

Перенесли все вещи из машины в квартиру.

Домишко сразу ожил. Расторопные Гейнц и Павел съездили на базар, привезли угля и дров, двух куриц и ведро картошки. По пути заглянули к Пиндеру. Гейнц вручил ему записку, таинственно сказав:

– От штандартенфюрера СС Ранке, лично прошу передать гауптштурмфюреру СД Гансу Ауге, который сейчас очень занят и приедет позже.

А потом добавил, что он, ефрейтор, мчится сейчас по очень важному делу и никак не сможет передать записку сам.

Пиндер заверил, что обязательно выполнит просьбу, ефрейтору не стоит беспокоиться.

Никто не сомневался в том, что Пиндер развернет записку, написанную рукой Ольги, и прочтет:

«Дорогой Ганс!

Случайно узнал, что ты в Юзовке и очень хочу тебя видеть. Прошу пожаловать ко мне сегодня на традиционный ужин. Не сомневаюсь, что ты помнишь наши дружеские застолья! Твой Ранке, штандартенфюрер СС».

Пиндер удовлетворенно крякнул, а когда спустя несколько часов прибыл и сам «гауптштурмфюрер» с «унтершарфюрером» Ольгой, и они прошли в свою комнату, Пиндер с почтением, несколько раз извинившись, вручил адресату «послание штандартенфюрера СС Ранке». Паркета прочел записку и сказал, что предстоит долгожданная встреча с другом.

Все это было проделано для того, чтобы лишить Пиндера всяческих подозрений, избавить от трудов относительно доклада в гестапо.

Когда вернулись в загородную лачугу, в печи уже пылал огонь, и Гейнц деловито хозяйничал возле нее. Танечка помогала ему.

Вскоре пришли хозяйка и ее сын, Толик. Зоя. Алексеевна, так звали женщину, была несколько испугана вторжением таких гостей, но постепенно, разговорившись с Ольгой, стала приветливой хозяйкой. А когда все сели за стол и вкусно поели, она совсем растрогалась и сказала:

– Живите здесь сколько хотите…

В этом домике «эсэсовцы» задержались. Ежедневно Андрей то с Ольгой, то с Павлом и Гейнцем ездили к Николаю, но тот лишь разводил руками и отвечал, что шифровку Андрея он передал, но связник на встречу не является.

Прошло еще два дня, и тогда Андрей, потеряв всякую надежду, сказал, что ждать больше нет смысла, связь нужна как воздух. А потом объявил, что они едут в Мариуполь на вторую явку.

Перед тем как отправиться в путь, завернули к лейтенанту Корну.

Доктор Шульц уже вернулся, но дома его не было, и они застали лейтенанта одного. Обратились к нему с просьбой опять заправить машину. Корн вручил Паркете несколько листков тонкой бумаги, исписанной мелким почерком: обстоятельный доклад доктора Шульца в Берлин о его командировке.

Ольга спросила лейтенанта:

– Не проявлял ли доктор Шульц интереса к сейфу?

Корн ответил, что, как обычно, открыл, достал бумаги и сел работать. Далее лейтенант сообщил им, что здоровье генерала Кранбюлера улучшается, а поскольку положение на фронте неважное, то генерал постарается побыстрее покинуть госпиталь…

Когда все садились в машину, вышла Клавдия Федосеевна, поздоровалась и осталась во дворе, пока машина не выехала на улицу. В ее глазах было что-то невысказанное, словно она хотела что-то спросить, уточнить, но не решалась.

5

Февральские морозы ослабели, и дорога, разбитая гусеницами танков, колесами машин и обозов, походила уже не на зимнюю, а на весеннюю. Из-за встречных колонн «опель» двигался медленно, и в Мариуполь группа прибыла к вечеру.

При подъезде к городу вынуждены были остановиться у контрольно-пропускного пункта фелвджандар– мерии. Проверка документов прошла благополучно, и они отправились дальше.

Мариуполь, солнечный и привлекательный летом, был в это время тосклив и мрачен. Развалины и закопченные остовы сожженных домов, безжизненные громады заводов производили угнетающее впечатление.

Фашистская оккупация состарила город. Обветшалые уцелевшие дома, засыпанные грязью и мусором трамвайные пути, нищенски одетые, выглядевшие не по своим годам, жители.

Миновали разрушенный железнодорожный вокзал, и «опель» покатился вдоль бездействующих трамвайных линий к «заграничному» порту, как его называли в народе. От порта машина свернула вправо и стала подниматься вверх.

– Белая дача, – показал Андрей, – туда мы часто наведывались за абрикосами, – и попросил Гейнца остановить машину.

Вместе с Паркетой вышли все, и перед ними внизу предстала удручающая панорама морского порта. Здания и элеватор были разрушены, в застывшей акватории гавани виднелись затопленные корабли и плавучий кран. Везде запустение и безжизненность. И только у расчищенных ото льда причалов под двумя портальными кранами, стояли ледокол и три парохода, с которых разгружались войска.

От порта опять свернули направо и медленно покатили мимо домов с садами. У одного солидного здания Андрей велел ефрейтору остановиться и в сопровождении Ольги смело вошел во двор. Они поднялись на крыльцо, и Паркета намеревался было рывком открыть дверь. Но в то же мгновение она сама отворилась, и перед ними вырос во всем своем форменном блеске стройный офицер итальянских военно-морских сил. Он приложил два пальца к фуражке и на чистом немецком языке представился:

– Капитан третьего ранга Ферро Джульяни.

– Гауптштурмфюрер СД Ганс Ауге, – так же четко ответил Андрей.

А Ольга тут же сообщила, что их направили на постой, кажется, в этот дом, не ошибаются ли они? И стала рассматривать дом.

На это капитан Ферро Джульяни вежливо ответил, что, по всей вероятности, произошло недоразумение, так как дом еще с осени занят офицерами итальянской военно-морской службы, но поскольку вышла такая непредвиденная накладка, а господа гауптштурмфюрер и унтершарфюрер нуждаются в ночлеге, то он может посоветовать им, даже не обращаясь к коменданту порта, занять дом по-соседству, из которого еще утром выехали офицеры из их же группы, и где они смогут прилично отдохнуть.

Паркета и Ольга поблагодарили офицера и направились к соседнему дому. По пути Андрей сказал Ольге, что это и был дом второго связника. Сейчас в нем расположились итальянцы, и где искать этого второго связника, он не знает. Но так или иначе, на ночлег останавливаться где-то надо. Они, конечно, воспользуются советом итальянского моряка.

Домик был небольшим, из двух комнат, и действительно пуст. Большая печь еще не остыла. Вещей было мало: по шкафу и по три кровати в каждой комнате, в кухне – нехитрая утварь и столовая посуда, два стола и несколько стульев. Домик показался им бесхозным. Да оно, собственно, и не могло быть сейчас иначе, так как все гражданское население по указанию немецких властей было выселено подальше от портовой зоны, дабы избежать диверсионных актов.

Мариуполь имел для фашистов немаловажное значение. Отсюда они держали связь с Крымом, получали военные грузы, прибывшие из портов Румынии и Болгарии. И в период наступления гитлеровских полчищ на Кавказ в 1942 году город находился на оси их главного стратегического направления. Через его порт по Азовскому морю перебрасывались войска, военная техника и грузы.

Машину поставили под окнами, а сами удобно расположились в комнатах.

Все это время Иванцова была в подавленном состоянии. После того как попытка найти золотые реликвии у генерала Кранбюлера не увенчалась успехом, она сопровождала своего боевого товарища, группу Андрея Паркеты, по долгу службы и причастности к ней. Ей оставалось лишь одно – выполнять разведывательную работу вместе со своими друзьями.

Теперь, когда связника на месте не оказалось, Паркета решил использовать пребывание группы в портовом городе с разведывательной целью. Сюда эвакуировались отступающие немецкие войска с Кубани и Ростова, сведения о которых могли, естественно, интересовать советское командование. А еще было заманчиво поискать возможность связи с подпольными группами в городе. Но как их найти? Как подступиться к ним?

Утром собрались в город. Сначала поехали в гавань. Тихая и уютная, она до войны была пристанищем не только рыбаков, но и являлась пассажирской пристанью на Азово-Черноморской линии. Сейчас она напоминала кладбище кораблей. По обе стороны устья Кальмиуса из почерневшего льда торчали полузатонувшие морские великаны.

Вот, уткнувшись носом в воду и выбросив на берег корму с лопастями винта, распахнув люки порубанных на топливо деревянных палубных надстроек, замер пароход со стертым названием. Зияя развороченным бортом машинного отделения, переплетением труб, он напоминал заледеневшего мамонта. Рядом, наклонившись на левый борт, выбросив в сторону цепь с проржавелыми ковшами, возвышалась землечерпалка. А дальше – катера, баржи, баркасы и опять какой-то транспорт, закопченный и обгорелый. Кругом стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая жалобным скрежетом жестяного листа и оторванной двери, болтавшейся на одной петле рулевой рубки парохода.

Проехав вдоль пустынной пристани, разведчики никого не встретили. Затем они приблизились к краю пирса, откуда просматривалась серая, скованная еще у берегов льдом, полоса зимнего моря. Пустынного и неприветливого. И тут Андрей и Павел заметили то, что им было нужно. Вдоль берега моря они увидели береговые укрепления, а поверх одного из дотов – стереотрубу, поворачивающуюся то влево, то вправо.

У разрушенного здания пассажирского вокзала Ольга остановилась возле почерневшего фанерного щита с уже еле заметными буквами расписания движения судов. Дальше шли в столбик названия пароходов, и тут сердце девушки невольно сжалось, когда прочла слово: «Чайка». На этом пароходе ее родители осенью сорок первого года эвакуировались из Керчи на Кавказ.

Не найдя больше ничего интересного, группа вернулась к машине. Теперь путь их лежал в верхнюю часть города вдоль заснеженных трамвайных путей.

Вышли возле базара. Здесь было шумно, как всегда. Толпились измученные голодом люди в поисках продовольствия. По базару рыскали полицейские, немецкие, итальянские и румынские солдаты и офицеры. Они выменивали, а зачастую попросту забирали приглянувшиеся им вещи. Шла торговля «из-под полы» рыбой и рыбным паштетом, кукурузной крупой со всякими примесями. Все это можно было купить по баснословной цене.

Не обнаружив ничего интересного, собрались уже уходить, как вдруг их внимание привлекла подъехавшая радиопеленгаторная зеленая автомашина с кольцами на крыше. Из нее вышел итальянский офицер. Он пошел по базару в сторону, где продавались и менялись разные вещи, начиная от самодельных галош и кончая предметами антикварной ценности. Итальянец остановился возле старичка в круглых роговых очках с чернобуркой в руках. Осмотрев его товар, стал совать тому марки. Но старичок отвел руку офицера и начал объяснять, как мог, что ему нужны хлеб, консервы, сахар…

Итальянец не унимался и страстно доказывал старичку, что он предлагает ему хорошую цену. Продавец отрицательно качал головой. И тут в их спор неожиданно вмешалась подошедшая Иванцова, обратившись к старичку на русском языке с акцентом. Офицер обернулся и, увидев их, немного смутился. Это был тот самый Ферро Джульяни, который устроил их на ночлег. Минута смущения прошла, он приветливо поздоровался и стал объяснять, что ему очень нужно сделать подарок своей русской «мадонне» к ее дню рождения. А этот вот человек не хочет ему продать лисицу за марки, требует продукты, которых у него с собой не оказалось.

– Это поправимо, господин капитан, – улыбнулся Паркета.

– Вас устроит пакет сахарина и пакет камушек для зажигалок? – обратилась к старичку Иванцова.

– Конечно, господа хорошие, конечно! – засуетился обрадованно старичок. – Прошу, если так…

Джульяни настойчиво начал предлагать новым друзьям марки, но они великодушно от них отказались, а Ольга заявила, что гауптштурмфюрер преподнес этот скромный подарок в знак благодарности за вчерашнюю услугу.

– В таком случае я приглашаю вас к себе на товарищеский обед, – настойчиво заявил итальянец.

– О, это прекрасно! – согласился Андрей.

– Я угощу вас настоящими спагетти, господа!

– Итальянская кухня всегда была на высоте, господин капитан. И это для нас будет приятным сюрпризом, – улыбнулась Ольга.

– Прошу в нашу машину, – пригласил итальянца Паркета.

Вскоре они уже сидели в гостях у итальянского морскотх) офицера. Прислуживал им итальянский матрос, которому помогал Гейнц Крамер.

Ольга, осмотрев довольно просторные жилые помещения дома, спросила матроса:

– Разве здесь располагается один господин капитан?

Матрос жестами объяснил, что он не владеет немецким языком. На помощь пришел сам Джульяни, вошедший к ним в это время:

– Нет, нет, – ответил он, – мои коллеги-офицеры сейчас на службе. – И, взглянув на часы, добавил: – А я в вашем распоряжении до двадцати ноль-ноль, пока моя мадонна освободится от своих обязанностей в управлении.

– В управлении вашей группы? – спросил Андрей.

– Нет, в управлении портом. Моя мадонна Клавдия служит там в отделе связи. Это ей предназначен подарок, который вы помогли мне приобрести.

– Это уже в прошлом, господин капитан, – улыбнулась Ольга.

Ферро Джульяни заверил, что он относится к категории людей, которые не забывают добро и не остаются в долгу.

За обедом Паркета спросил Ферро, где тот служит.

– Я – инженер-кораблестроитель, – ответил итальянец. – Но помимо технической моей специальности, служу переводчиком в специальной морской группе… А не пора ли нам, господа, отбросить в сторону всякую официальность? – добродушно улыбнулся итальянец.

– Прекрасно! – поддержал хозяина Андрей. – Обращайтесь ко мне просто по имени Ганс.

– А меня зовут Ингой Шольц, господин Джульяни, – сообщила Ольга.

– Нет, нет, никакого «господина Джульяни», Инга, – запротестовал итальянец. – Зовите меня просто Ферро, Ферро и все!

И все трое, как давнишние друзья, рассмеялись.

В голове Андрея возникало множество вопросов к итальянцу. Но он сдерживал себя, чтобы не насторо жить его своим любопытством, не нарушить дружеское настроение, царящее за столом.

На помощь «гауптпггурмфюреру» пришла Ольга. Она спросила капитана:

– Так вы, Ферро, из Италии прямо сюда? Не нашлось лучшего места, чем Мариуполь?

– Нет, нет, Инга, – закурил сигарету Ферро. – По распоряжению начальника итальянского генерального штаба генерала Кавальеро мы вначале были направлены в Одессу, затем в Николаеве на «Южную» и «Северную» верфи в распоряжение адмирала фон Бодеккера. И только осенью прошлого года нас перевели сюда, в Мариуполь, – пояснил Джульяни, – с особым заданием, которое не состоялось… – досказал он.

– Интересно, – подбадривающе улыбнулся Паркета.

Ферро Джульяни глубоко затянулся, выпустил дым в сторону и заговорил вдруг не о том, что от него ожидали «эсэсовцы», а о своем итальянском дуче, о котором теперь совсем непочтительно отзывается, наверное, весь народ Италии, и пояснил:

– Наша 8-я армия под командованием генерала Гарибольди потерпела под Сталинградом такой же крах, как и ваша 6-я армия Паулюса, господа. Половина ее состава, а это более ста тысяч итальянцев, погибли, замерзли или попали в плен…

– И вы не боитесь говорить об этом нам, немецкой службе безопасности? – прервала его Ольга.

– Нет. Остатки нашей армии отзываются на родину, обо всем этом я узнал из сообщения моего брата. Он служит при штабе Гарибольди. Здесь нет ничего такого, чтобы меня обвинить… – Это национальная трагедия, господа.

– Значит, отзывают и вас на родину?

– К сожалению, нет. Нами командуют наши и ваши адмиралы во главе с главнокомандующим германскими военно-морскими силами гросс-адмиралом Де– ницем, который недавно сменил Редера.

– Настолько серьезное и необычное задание вашей специальной группы, Ферро? – удивилась Ольга.

– Представьте, господа, – затушил он сигарету. – Мы были в ожидании…

– Чего, Ферро? – спросил Андрей.

– Впрочем, вам можно и сказать… – медленно, как бы обдумывая, произнес итальянец. – Осенью прошлого года, до того как замерзнет Азовское море, мы должны были подготовить в Мариупольском порту прием немецких и итальянских подводных лодок, торпедных катеров и тральщиков. Всего двадцать судов. Эти суда, согласно плану верховного командования, надо было затем доставить по железной дороге из Мариуполя на Каспий, как только будет открыта линия… Но войска Германии и наши войска откатились от Сталинграда и Кавказа и продолжают катиться с Кубани, господа, – уже прилично захмелел итальянец.

– Следовательно, это задание теперь не может задерживать итальянцев здесь, вдали от родины, – предположила Ольга.

– Разумеется, – кивнул Джульяни. – Но немецкое командование, очевидно, не отказалось использовать нас здесь на подводных работах по расчистке порта.

– Непонятно, капитан Джульяни, – сказал Андрей.

А Ольга тут же добавила:

– Говорите об отступлении и вдруг… расчистка порта. Зачем?

Андрей наполнил рюмку итальянца, долил немного себе и Ольге, предложил:

– Прозит, Инга и Ферро.

– Прозит, – поднял рюмку итальянец.

Когда выпили, Ольга молвила:

– Конечно, нам, не специалистам, трудно все это понять…

– Да, господа, тем более, мне как переводчику, специализирующемуся в военно-морских делах, приходилось работать на очень серьезных совещаниях морского командования. И в Одессе, и в Николаеве, и в Керчи, и здесь… Приходилось бывать в Таганроге, Ейске, Темрюке… И даже, господа, кратковременно побывал в Новороссийске. И везде, поверьте, везде речь шла о наращивании работы портов и восстановлении их основных участков с целью превращения в базы военно-морского флота и войск, действующих на Кубани и на Кавказе. А в случае отхода предполагалось использовать эти порты для вывоза награбленного.

Ферро замолчал, а затем громко объявил:

– А теперь, обещанные спагетти!

На столе появилась кастрюля с дымящимися длинными макаронами. Приправы были поданы отдельно: тертый сыр, перекрученное через мясорубку мясо, сливочное масло, подлива со своеобразным ароматом томатов.

– Обычно, – стал пояснять Ферро, – спагетти готовят с одним из этих компонентов, но я попросил нашего кока приготовить все раздельно, чтобы вы смогли попробовать всего понемногу и оценить по достоинству.

За окнами дома было уже темно, когда вошел матрос и по-итальянски доложил капитану, а тот – «гауптштурмфюреру», что прибыл шарфюрер Рунге и очень желает видеть его.

Паркета извинился и вышел из комнаты к Павлу.

Ферро Джульяни опять закурил и неожиданно спросил Ольгу:

– Инга, вы немка?

Иванцова удивленно ответила:

– Что за странный вопрос, господин капитан?

– Извините, я хотел спросить, вы из Берлина?

– Вы не ошиблись, Ферро, из Берлина..

– А гауптштурмфюрер? – тут же спросил хозяин и на лице его промелькнула едва заметная усмешка.

– Вы ищете земляков среди нас? У вас в Германии есть родственники? Кстати, господин капитан, вы стопроцентный итальянец или… – постаралась уйти от ответа Ольга, выиграть время на обдумывание его.

– Чистый итальянец! И вся моя родословная – итальянская. Но я очень много изучал ваш язык, диалекты, прежде чем стать переводчиком.

– Это прекрасно, Ферро Джульяни, – всплеснула руками Иванцова и засмеялась. – Вы итальянский фашист?

– Нет, я не принадлежу к партии дуче. Брат мой – да, я – нет, – Джульяни взглянул на часы. – Однако, мне пора к моей мадонне.

– Очевидно, она очень красивая, Ферро, – улыбнулась Ольга и поднялась. – Поскольку господин капитан так возвышенно отзывается о ней…

– О, она прекрасна!

Произнеся эти слова, Ферро Джульяни торопливо достал кожаный бумажник и извлек оттуда фотографию девушки.

– Клавдия, – нежно произнес он и протянул фото Ольге.

Иванцова посмотрела на снимок и лицо ее тут же стало серьезным, в голове пронеслась мысль: «Где я ее видела? Какие знакомые глаза!..»

С фотографии на нее смотрела девушка примерно ее возраста, с миловидным лицом и затаенной грустью в глазах. «Где я ее видела?» – опять спросила себя Иванцова и, чтобы оправдать свое такое долгое разглядывание фотографии, восхищенно сказала:

– Красивая! Вы правы, господин капитан, мадонна…

В это время вошел Паркета и извинился, что задержался по служебным делам.

– Господин гауптпггурмфюрер, вы посмотрите, какая настоящая мадонна у нашего итальянского союзника! – с восхищением произнесла Ольга.

– Разрешите, – протянул руку Андрей за снимком.

– О, да, конечно, – подал ему фотографию итальянец.

– Правда, она восхитительна, господин гауптштурмфюрер? – спросила Ольга. – Мне почему-то показалось, что она напоминает девушку, которую мы вде-то встречали…

Андрей понял, что Ольга об этом сказала ему неспроста, и стал внимательно рассматривать лицо незнакомки.

– Да, красивая девушка, Ферро Джульяни, – взглянул Паркета вопросительно на Ольгу. – Красивая, но мне ее лицо не знакомо, – возвратил он фото итальянцу. – Так вас отвезти к ней, Ферро?

– О, премного буду благодарен, Ганс, хотя здесь не очень далеко, – начал одеваться хозяин.

Все трое вышли из дома и направились к машине. Гейнц услужливо распахнул дверцу перед капитаном.

Когда Джульяни с Гейнцем уехали, разведчики, оставшись втроем, медленно пошли к дому.

– Мне очень знакомо это лицо на фотографии, но где я ее видела, вспомнить не могу. А ты, Андрей? – спросила Ольга.

– Нет, она мне не знакома, Оля, это точно. Значит, ты ее видела сама или до встречи со мной. А может, просто похоже.

– Жаль, что фото не видел Павел, – задумчиво произнесла девушка.

– Павел тем более, наверное, не видел, я думаю, – покрутил головой Паркета.

Они вошли к себе и, не раздеваясь, уселись в комнате. Павел с досадой в голосе произнес:

– На кой ляд нам сдался этот итальянец? Столько времени провозились с ним, и что?

– Э-э, не скажи, Павел, не скажи. Уже из первых его рассказов уловили важные сведения. А ведь контакт только начался, дружбу мы продолжим… Тем более, он весьма критически, как мне кажется, настроен к фашизму, войне и союзничеству Муссолини с Гитлером.

Паркета пожал плечами и негромко сказал:

– Пока мы были в гостях у итальянца, Оля, сюда наведался квартальный и уточнил, кто на постое в этом доме, – обвел глазами комнату Андрей. – Не думаю, что это совсем безопасно для нас…

В это время не вошел, а ворвался Гейнц и взволнованно сообщил, что когда итальянец выходил из машины, то неожиданно сказал: «Твой гауптштурмфюрер скверно говорит по-немецки, но если я могу что-либо для вас сделать, то можете рассчитывать на меня».

– А когда я развернулся и ехал обратно, – продолжил свой рассказ Гейнц, то увидел, как к дому, куда вошел итальянец, подкатила машина. Из нее выскочили гестаповцы и бросились к этому дому…

– Вляпались! – тут же встал Павел и заходил по комнате. – Я же говорил…

– А я говорила и говорю, – приподнялась Ольга, – что надо учиться и учиться разговаривать по-немецки!

– Но мы и сейчас говорим по-немецки, Оля, – негромко попытался защититься Паркета.

– Говорим, но как? Даже итальянец уловил фальшь!

– Да потому, что он учил наш язык, знает все диалекты, вот и уловил, – возразил Гейнц.

– А тебе, Гейнц, откуда известно, что он изучал диалекты?

Оказалось, что между ним и итальянцем по дороге произошел такой разговор:

«… – А вы, ефрейтор, из каких немцев?

– Из настоящих немцев, господин капитан. Но если вы имеете в виду, из какого я города, то я – из Колбенца.

– Вот видите, ефрейтор, я не ошибся, думая то же самое. А вот гауптштурмфюрер…

– Что гауптштурмфюрер, господин капитан?

– Господин гауптштурмфюрер разговаривает на очень странном диалекте, который мне совсем незнаком, ефрейтор. К тому же, он говорит сдержано, короткими фразами, скорее вопросами, как будто подыскивает нужные слова.

– Осмелюсь доложить, господин капитан, что это у господина гауптштурмфюрера после контузии. Одно время он совсем не разговаривал. И потом… господин гауптштурмфюрер из прибалтийских немцев, из Кенигсберга…

– Возможно… – сказал Джульяни и показал дом, возле которого надлежало остановиться».

Когда Гейнц закончил свой подробный рассказ о разговоре с итальянцем, Павел заявил:

– Оставаться здесь рискованно, надо сматываться.

Решили не теряя времени покинуть этот дом, несмотря на ночь за окном.

Но выезжать из города ночью было бы подозрительно для поста фельджандармерии. И было решено переночевать в каком-нибудь частном доме.

Миновав порт и выехав к железнодорожному вокзалу, поехали вдоль недействующей трамвайной линии по Первой Слободке, присматриваясь к темным, казалось, нежилым домам. Уже недалеко от поворота к Рыбачьей гавани они заметили в окне одного из домов сквозь щели внутренних ставень тусклый свет.

Гейнц остановил машину, и Ольга, постучав в первую же дверь, на русском языке попросила пустить на ночлег, пообещав заплатить хозяевам продуктами. Дверь отворилась, и Иванцова с Андреем вошли в дом.

Павел и Гейнц распахнули ворота, поставили «опель» у крыльца дома.

Дом был небольшим. Маленькая прихожая, загроможденная сундуком и вешалкой, вела в кухню с одним окном. Налево из этой же прихожей дверь вела в большую комнату с окнами на улицу. Комнату освещала керосинка, свет которой они и увидели сквозь щели наглухо закрытых ставень.

Хозяин, высокого роста, немного сутуловатый, с лицом восточного типа, и пожилая женщина настороженно смотрели на ночных гостей – немецких офицеров. Но когда те мирно стали располагаться в комнате, а «немка» спросила, уж не стеснят ли они их, те успокоились и ушли на кухню, где, очевидно, спали, так как там было тепло, а здесь прохладно, несмотря на то, что тыльная часть печи выходила в эту большую комнату.

Все четверо вскоре расположились на старых матрацах, которые принес хозяин, и на тех дорожных постельных принадлежностях, которые всегда возил в машине заботливый Гейнц.

На рассвете стали собираться в дорогу, хотя определенного плана у них не было.

Ольга отнесла баночку консервов и около двух десятков таблеток сахарина хозяевам, а из кухни принесла чайник кипятка для кофе.

За завтраком Ольга машинально взглянула на стену, где висели портреты мужчины и женщины в рамке. Задержав на них взгляд, она отметила про себя: «Как в Армавире, в комнате Анисии Григорьевны, где я жила…» И тут же громко вскрикнула:

– Вспомнила! Я вспомнила!

Все удивленно уставились на Ольгу.

– Андрей, девушку на фото итальянца вспомнила! Клавдию!

И Ольга рассказала своим друзьям, кого она видела на фотографии Ферро Джульяни.

Чтобы убедиться в этом окончательно, поехали в фотосалон. Андрей хорошо помнил, что на тыльной стороне фото был оттиснут штамп: «Фотосалон г-на Ковальчука. Мариуполь, Верхмахштрассе».

Фотосалон они нашли без труда, но он был еще закрыт, и им ничего не оставалось, как ждать. Ожидать пришлось недолго. Вскоре пришел маленький, толстый и очень подвижный хозяин фотохудожественного предприятия. Он расшаркался перед «господами немцами» и, узнав что им надо, тут же сообщил:

– Как же, как же, фотографировалась, красивая такая… даже для витрины я хотел… Да, да, с итальянским капитаном приходила…

Он быстро отыскал негатив, и Ольга заказала несколько фото и портрет девушки.

Не прошло и получаса, как Ольга держала в руках увеличенный портрет Клавдии и несколько фотографий меньшего размера.

– Да, это она ^Андрей, – шепнула Иванцова Паркете. – Дочь Анисии Григорьевны, Клава, я не ошиблась…

Заплатив Ковальчуку за работу марками, друзья сели в машину и покатили к порту, еще не зная, как им отыскать «мадонну Клавдию».

– А что ее искать, – удивился Гейнц, – ведь я отвозил итальянца к ней.

Дом, к которому прошлым вечером Гейнц подвозил Джульяни, был одноэтажный, но большой, с массивными парадными дверьми и крыльцом с ажурными металлическими перилами. Несколько раз проехали мимо него и, не заметив ничего подозрительного, остановились. Паркета и Иванцова направились к дому. Однако он оказался запертым и пустым. На стук никто не отвечал. Они обошли вокруг дома, но никого и ничего не нашли. Посоветовавшись, решили ехать к итальянскому офицеру.

Дверь им открыл тот же матрос-кок. Он был в белоснежной куртке и таком же колпаке на голове. Матрос залепетал по-своему, показывая рукой, что дома капитана нет и указал вниз, в сторону порта.

Поехали в порт. Не доезжая к нему несколько метров, Ольга и Гейнц почти одновременно закричали:

– Ферро!

– Капитан!

На итальянца было страшно смотреть. Он медленно шел от проходной, опустив плечи и голову. Лицо его было уставшим и словно постаревшим.

Андрей окликнул его. Джульяни обернулся и тут же бросился к ним. Сбивчиво, торопливо, со свойственным ему темпераментом заговорил:

– Мою мадонну, мадонну Клавдию, увезло гестапо. Они всех арестовали, всех, кто служил в отделе связи!

Ольга тут же спросила:

– А причина, причина какая, господин капитан?

Джульяни объяснил, что кто-то из радистов узла связи передал в эфир шифрованную радиограмму, которую перехватила радиопеленгаторная станция. И вот сейчас ищут того, кто это сделал, допрашивают каждого. Всех арестованных держат в трюме ледокола «Патрия».

– Помогите ей, господин гауптштурмфюрер, помогите! – с горечью закончил свой рассказ итальянец. Но потом отступил на шаг и, как бы придя в себя, молвил: – Ах, да… вы не можете помочь, господа…

– Почему вы так считаете, капитан? – настороженно спросила его Ольг?.

– Вы ведь, господа, нь те, за кого себя выдаете… – и собрался было идти, но, помедлив, тихо произнес: – Может, я ошибаюсь, господа? Прошу извинить, я сам не знаю, что говорю, сам не знаю…

Ольга и Андрей переглянулись. Заговорила Иванцова.

– Предположим, господин капитан, что вы в какой-то степени правы, но и вы ведь не тот союзник, который предан фюреру и Муссолини! И ваша вчерашняя информация… Но сейчас нам надо вместе подумать, Ферро, – участливо, по-товарищески произнесла Ольга и взяла капитана за локоть, – как выручить из беды Клавдию.

– Да, да, Клавдию! Помогите ей и я всегда буду молить Бога о вашем спасении. Меня не интересует, кто вы, пусть это вас не волнует. Я тоже могу оказать вам услугу, господа. Ферро Джульяни, как и весь его род, умеет быть благодарным!

Тут его взгляд остановился на стоявшей неподалеку машине с Гейнцем за рулем и Павлом на заднем сидении, и он воскликнул:

– Я знаю, как вы можете помочь! Надо ехать, надо ехать немедленно в Юзовку, к генералу Сермонти, который может повлиять на гестапо. Он поможет, господа, он учился в одном корпусе с моим братом.

Андрей и Ольга, переглядываясь, шли за Джульяни, не зная, что сказать ему на это.

А итальянец уже стоял у автомобиля и держался за ручку дверцы.

– А может, ему позвонить по вашей линии связи? – спросила Ольга.

– Это бесполезно! Я ночью, утром и днем пытался с ним связаться, но никто не смог мне сказать, где он и когда будет.

– Вы полагаете… что мы его разыщем, когда туда приедем? – спросила Иванцова.

– И он поможет? – задал вопрос и Паркета.

Джульяни несколько секунд помолчал, затем пожал плечами и голосом, в котором прозвучали нотки неуверенности, ответил:

– У него возможны связи… Он генерал…

– Но не для гестапо генерал, – вздохнула Ольга.

– Да, не для них чин, капитан Джульяни, – поддакнул и Андрей. И тут же, взглянув на свою спутницу, произнес: – Штандартенфюрер СС Ранке.

– Штандартенфюрер СС Ранке, – согласно кивнула ему Ольга.

– Едем! – решительно скомандовал Паркета.

Они подождали итальянца у порта, пока тот сбегал к своему командиру за разрешением на поездку в Юзовку и оформлением проездного документа. Коща тот вернулся, Паркета приказал Гейнцу на полной скорости выезжать из Мариуполя.

Выехали из города и, благополучно миновав контрольно-пропускной пост фельджандармерии, Андрей начал задавать итальянцу нужные вопросы. Ему помогала в этом время от времени Ольга, и к концу пути из ответов Ферро Джульяни группе Андрея Паркеты удалось выяснить следующее.

Управление и эксплуатация судостроительных заводов и портов Черноморского бассейна были переданы не рейхсминистерству Розеберга, а непосредственно управлению военной экономики и снаряжения при главном штабе вооруженных сил Германии, с подчинением главнокомандующему морскими силами вначале гросс– адмиралу Редеру, а сейчас сменившему его гросс-адмиралу Карлу Деницу. Гитлеровцы возлагали большие надежды на использование этих заводов в качестве технической базы военно-морского флота по строительству и ремонту кораблей и подводных лодок.

Совершая свою инспекционную поездку по городам Черноморского побережья, главнокомандующий германским военно-морским флотом писал о значении Одессы: «Единственный опорный пункт и главный порт подвоза в южной Украине. Наряду с Констанцей Одесса является главным опорным пунктом не только для обеспечения действия военно-морских сил, но и для ремонта и строительства новых военных и торговых судов».

После захвата немцами Николаева Черноморский судостроительный завод был переименован в «Южную верфь», а судостроительный завод имени 61 Коммунара – в «Северную верфь», судоремонтный завод – в «Малую верфь».

На базе «Южной верфи» гитлеровцы создали штаб по руководству строительством военных кораблей и подводных лодок во главе с адмиралом Цибой и контр-адмиралом Клаусеном. Управляющим всеми кораблестроительными заводами Николаева и Одессы был назначен адмирал фон Бодеккер. Техническим экспертом при нем утвержден капитан Хасельман.

В Николаеве, в районе Темвода, рядом с «Северной верфью», был создан лагерь советских военнопленных, в котором находилось около 30 тысяч человек. По мнению оккупантов, они должны были стать основной рабочей силой в обеспечении ремонта и строительства военных кораблей и подводных лодок.

– Но немецкие власти натолкнулись на подпольное сопротивление жителей морских городов, – пояснил Джульяни. – В Николаеве, например, подпольщики потопили плавучий док, без которого ремонт кораблей невозможен. И работу стапельных и механических цехов наладить никак не удается. Саботаж и диверсии, малые и большие, все время срывают планы администрации… Вот недавно вывели холодильную установку рефрижератора, цистерну для пресной воды на военном катере, сорвали ремонт подъемного крана, порезали тросы лебедок… Грузооборот в портах ничтожно малый, господа… А отремонтированные военные суда постоянно возвращаются в порты после первого же выхода в море…

Всю дорогу итальянец рассказывал, пояснял и охотно отвечал на вопросы дотошных «эсэсовцев».

«Брат» бригадефюрера СС

1

Генерала Сермонти, на помощь которого так надеялся Джульяни, на месте не оказалось. Он выехал в Киев, куда тащились остатки разгромленной 8-й итальянской армии генерала Гарибольди.

Итальянские генералы просили немецкое командование о предоставлении им железнодорожных вагонов для отправки своих солдат на родину. Но Кейтель не хотел об этом и слышать. И несмотря на все настойчивые требования, просьбы выполнить союзнический долг, итальянское командование получало отказ.

Тоща командующий итальянской армией Гарибольди телеграфировал Муссолини: «Мы усеиваем дорогу изможденными людьми, которые будут свидетельствовать об отношении, проявленном к нам».

Однако дуче побоялся обратиться к Гитлеру лично. Он поручил своему военному атташе в Берлине генералу Маррасу сделать от его имени представление Кейтелю и добиться обещанной помощи. «Скажите Кейтелю, – телеграфировал Муссолини, – что, если товарищество еще имеет какое-нибудь значение, хотя бы минимальная помощь должна быть оказана».

Замерзая на обочинах дорог, итальянские солдаты проклинали Муссолини и Гитлера.

В Юзовке, в резиденции генерала Сермонти, оставалось всего несколько офицеров и солдат, которые упаковывали штабное имущество, готовясь к отъезду. Они-то обо всем и поведали капитану Ферро Джульяни. А один офицер, узнав, чем обеспокоен моряк, о чем тот намеревался просить генерала Сармонти, саркастически улыбнулся и сказал, что генерал вряд ли обратился бы с такой просьбой в гестапо, так как нечто подобное было с их офицером – адъютантом генерала и Сермонти наотрез отказался вмешиваться в такие дела.

Обо всем этом Ферро Джульяни поведал своим «немецким» друзьям, которые остановились в доме железнодорожников, у того же Франца Пиндера, который был несколько удивлен, увидев знакомых «эсэсовцев» в обществе итальянского капитана, отлично говорившего по-немецки.

Успокоив своего итальянского спутника, Андрей и Ольга пришли к твердому решению использовать письмо адъютанта Кранбюлера к штандартенфюреру СС Ранке, как и планировали в Мариуполе.

Ферро Джульяни всю ночь почти не спал. Часто вставал, выходил курить.

Ольга тоже не спала. Она мысленно шлифовала то, что будет говорить эсэсовскому полковнику Ранке.

Утро выдалось по-весеннему солнечным и теплым. Снежный покров потемнел, осел, под ногами зачавкала талая жижа. Небо – без облачка. Оживленно чирикали стайки воробьев, предвкушая дыхание весны.

Разведчики были озабочены предстоящей операцией. Особенно Андрей. Посетив вечером, сразу же по приезду в город, связника, он не получил долгожданного ответа и был по-прежнему в неведении, что делать и как им быть. Но Клаву, бесспорно, надо было попытаться вырвать из рук гестапо.

Вильгельма Корна они застали дома за утренним кофе в хорошем расположении духа. Узнав, что ему предстоит ехать в гестапо с письмом майора Майснера из штаба генерала, переданного им адъютантом Бернгардом, его настроение заметно упало. А познакомившись с письмом, неуверенно спросил: не лучше ли позвонить по телефону этому штандартенфюреру Паулю Ранке, как об этом сказано в письме. На что и Иванцова, и Джульяни ответили, что нет, нельзя, так как им всем троим надо убедить гестаповца в оказании помощи бедной девушке.

Еще до разговора с лейтенантом Корном после жаркого спора решили, что с представителем генерала Кранбюлера к штандартенфюреру отправятся капитан Ферро Джульяни и унтершарфюрер Инга Шольц, отлично владеющие немецким языком. Капитан Джульяни – жених Клавдии, а Инга – обязана ей жизнью. Клавдия отдала свою кровь, когда ее, Ингу Шольц, тяжело ранило во время авианалета русских.

«Опель» подкатил к гостинице «Донбасс», где размещалась резиденция штандартенфюрера Ранке. Из машины вышли капитан третьего ранга итальянских ВМС, лейтенант Вильгельм Корн и унтершарфюрер Инга Шольц. Автомобиль тут же отъехал в сторону и занял стоянку у поворота трамвайных путей. Отсюда был хорошо виден вход в здание гестапо.

Все трое вошли в подъезд и сразу же наткнулись на двух гестаповцев. Вскинув руки в нацистском приветствии, они остановились. Джульяни сказал, что им необходимо видеть штандартенфюрера Ранке и передать ему пакет из штаба генерала Кранбюлера.

Гестаповец в чине штурмфюрера вежливо попросил предъявить документы, а когда просмотрел их, тут же набрал нужный номер и кому-то доложил. Получив соответствующие указания, пггурмфюрер назвал номер комнаты, ще размещалась приемная штандартенфюрера СС Пауля Ранке.

В приемной находилось двое посетителей – офицеров. За столом сидел моложавый оберпггурмфюрер Он молча ответил на приветствие вошедших и указал жестом на стулья.

– Присаживайтесь. Штандартенфюрер скоро примет вас.

В это время дверь приемной распахнулась, и из кабинета вышел сам шеф гестапо Пауль Ранке. Это был невысокого роста худощавый человек, с водянистыми глазами, гладко прилизанными темными волосами, с красной повязкой со свастикой на рукаве. Его, казалось, сонный взгляд скользнул по лицам присутствующих, и он, чуть приподняв руку в приветствии, сказал:

– Я сейчас вернусь, господа, – Выходя из приемной, он задержал ничего не выражающий взгляд на итальянском капитане, который, как и все в приемной, вытянулся по стойке «смирно», щелкнув каблуками и выбросив вперед правую руку.

Прошло несколько минут. В приемную стремительно вошел гауптштурмфюрер СС. Он посмотрел на унтер– шарфюрера и галантно подошел к ней, как к давней знакомой.

Иванцова узнала эсэсовского капитана Гельмута Краузе, который несколько дней назад, приняв Андрея за своего друга, настоятельно приглашал его в гости.

Гауптштурмфюрер СС Краузе воскликнул:

– О, фрау унтершарфюрер! – и, немного помедлив, вспомнил: – Инга Шольц! Какая приятная встреча! А где мой коллега Ганс Ауге? Как его здоровье?

«Унтершарфюрер» Иванцова с сожалением ответила, что господин Ганс Ауге расхворался и разговаривает сейчас с большим трудом. Врачи подозревают, что произошел повторный паралич голосовых связок. Чем это после контузии закончится, никто не знает. Даже доктор Леебауман…

Гестаповец Краузе поинтересовался: чем вызван их визит к его шефу, и не может ли он быть им чем-либо полезным. Ольга собралась было ответить, но в этот миг отворилась дверь, и в приемную вошел Пауль Ранке.

– Прошу ко мне, – и с этими словами распахнул дверь своего кабинета, приглашая туда всех троих.

Штандартенфюрер занял свое место за большим письменным столом и официальным тоном сказал:

– Слушаю вас.

Капитан Джульяни указал на лейтенанта. Корн, щелкнул каблуками, протянул штандартенфюреру письмо майора Майснера генералу Кранбюлеру.

Шеф гестапо прочел и угрюмо произнес.

– Бедный Майснер, в последнее время я не имел никаких сведений от него. Прошу садиться, господа, – указал он жестом на кресла. И после того как все сели, повторил: – Слушаю вас, капитан, – уставился он на итальянца, но в его взгляде было что-то недоброе.

Ферро Джульяни, волнуясь, рассказал о том, что Клавдия – его невеста, что он уже написал письмо в Италию, прося родительского благословения, что он уже обратился с прошением к своему командованию разрешить помолвку. На этом он оборвал свою речь, не сказав ни слова о своих возвышенных чувствах.

После Джульяни встала «унтершарфюрер Инга Шольц» и изложила просьбу помочь девушке, которая спасла ей жизнь, отдав свою кровь ей, раненой. Она может поручиться за спасительницу…

Лейтенант Вильгельм Корн вдруг щелкнул каблуками и добавил, что к этой просьбе присоединяется и генерал Кранбюлер.

– А как здоровье господина генерала? – поинтересовался Ранке. – Мы все при исполнении долга и должны быть готовы в любую минуту отдать свои жизни за великое дело фюрера, тому пример – безмерная храбрость генерала Кранбюлера, господа.

Лейтенант Корн сообщил, что состояние здоровья генерала улучшается, но он по-прежнему находится под строгим наблюдением врачей.

– Ваша просьба необычная, господа, – гестаповец встал из-за стола и прошелся по кабинету. – Я, право, не знаю, что вам ответить. Мне, если честно, не хотелось бы вмешиваться в это дело, – повысил голос Ранке. – Дело измены рейху, к которому оказалась причастна и ваша Клавдия! Кстати, как ее фамилия? Почему Клавдия?

Ферро Джульяни тут же пояснил, что она из русских фольксдойче, что фамилия ее Висбах, она на хорошем счету на службе.

– Странно, – потарабанил пальцами по столу гестаповец. – Ну, хорошо, я поручу разобраться. Если обстоятельства дела не засвидетельствуют ее причастности к предательству, постараюсь что-нибудь сделать. Но предупреждаю, я здесь не для того, чтобы защищать изменников рейха! – Гестаповец подошел к двери и произнес: – Не угодно ли господину капитану и его сопровождающим подождать в приемной. Моя служба свяжется с коллегами в Мариуполе…

Все трое покинули кабинет. Потянулись томительные минуты. Но не прошло и часа, как в приемную стремительно вошел Краузе. Скользнув взглядом по лицам присутствующих, проследовал в кабинет своего шефа.

Через непродолжительное время в приемной раздался звонок, и адъютант заторопился к шефу. Не успел он закрыть за собой дверь, как тут же вернулся и пригласил всех войти…

Все трое с еле сдерживаемым волнением остановились перед столом, по другую сторону которого стоял штандартенфюрер – шеф местного гестапо. Он сделал паузу, словно собирался сообщит! важную весть, и проговорил:

– Капитан Джульяни, неприятность, обрушившаяся на вашу невесту Клавдию Висбах, миновала. Она освобождена и направляется для прохождения дальнейшей службы в один из портов Крыма.

Капитан, сдерживая эмоции, стоял, вытянувшись по стойке «смирно».

Ранке продолжил:

– Как видите, господа, наша служба всегда отличалась квалифицированным и беспристрастным расследованием любого, пусть даже самого сложного дела. Хайль Гитлер! – вскинул руку шеф местного гестапо.

Все ответили тем же. А Ферро Джульяни добавил, приложив два пальца к форменной фуражке:

– Благодарю, штандартенфюрер!

Вслед за капитаном, Ольгой и Корном вышел и гауптштурмфюрер Краузе и, улыбаясь, обратился к Ольге:

– Фрау Инга, такое событие заслуживает того, чтобы его как следует отметить… Не так ли?

«Унтершарфюрер» Иванцова ответила:

– Да, но я не одна, господин гауптштурмфюрер…

Краузе поспешил исправить свою оплошность:

– Я имею в виду и вас, господин капитан, и лейтенанта. Кстати, где вы остановились?

Ольга ответила, что они пока нигде не остановились, так как очень спешили.

А капитан Джульяни вставил, что они сейчас же должны возвращаться в Мариуполь, к месту своей службы, и останавливаться на постой не намерены.

На это Краузе указал на стенные часы и сказал:

– Если у вас свой транспорт, то да, но если вы рассчитываете на поезд, то напрасно, он отправится лишь завтра.

Ферро Джульяни решительно ответил:

– Да, конечно, у нас свой транспорт, гауптштурмфюрер Краузе. И мне надлежит как можно скорее возвратиться в порт. Туда прибывает с инспекционной целью адмирал фон Бодеккер по поручению самого гросс-адмирала Деница. Сами понимаете, мне необходимо как можно скорее быть на месте.

– И вам надо быть как можно скорее на месте? – прищурив глаза, спросил гестаповец Ольгу.

– О, да, господин гауптштурмфюрер, служебные обязанности… – многозначительно подчеркнула Иванцова.

А капитан Ферро Джульяни галантно взял девушку под руку и увлек ее вниз по лестнице.

Как только все трое вышли из здания местного гестапо, к ним подлетел «опель». Джульяни, Корн и Ольга сели в машину, и она сразу же умчалась.

В это время гауптштурмфюрер СС Краузе стоял у окна на втором этаже. Он видел, как в машину садились итальянец, лейтенант и унтершарфюрер. Ему не удалось рассмотреть, кто был за рулем и кто сидел рядом с шофером. Но он отметил про себя одно странное обстоятельство: итальянский капитан сел не на переднее сидение, как тому было положено по чину, а втиснулся со всеми на заднее.

Всего этого, конечно, Паркета и его друзья не знали. Они были рады, что, наконец, расстались со зловещей гитлеровской организацией. Что та, ради которой они пошли на такой риск, освобождена, и им теперь оставалось только связаться с ней.

Лейтенанта Корна они подвезли к госпиталю, а сами отправились в свой дальнейший путь.

И тут неожиданно Ольга откинулась на спинку сидения, закрыла глаза.

Джульяни испуганно спросил:

– Что с вами, Инга?

Андрей оглянулся, увидел бледное, осунувшееся лицо девушки и тоже спросил:

– Что с тобой?

Иванцова склонила голову на плечо Павла и, не открывая глаз, тихо молвила:

– Мне плохо…

Произошло непредвиденное: Ольга заболела. Недомогание она почувствовала еще в Мариуполе, но никому об этом не говорила, чтобы не вздумали отложить попытку освободить Клаву.

Группе Андрея ничего не оставалось, как отказаться от поездки в Мариуполь. Ольгу уложили в постель в домике Зои Алексеевны. Частный врач, найденный заботливой хозяйкой, определил: у больной воспаление легких.

Ферро Джульяни на следующий день уехал в Мариуполь поездом. Перед этим он уединился с Андреем.

– Думаю, что мы с Клавдией встретимся с вами, как только Инга выздоровеет. Я очень вам благодарен за помощь. Вы хорошие люди, Ганс. Кто бы вы ни были, вы отчаянные люди. Вы понимаете меня, Ганс?

Пристально посмотрев на Паркету, он продолжил:

– Вы ведь не те, за кого себя выдаете. Во-первых, по субординации гауптштурмфюрер никогда не пойдет сам устраиваться на постой, а пошлет низшего по чину, хотя бы того же шарфюрера, который почему-то остался в машине, помните, в день нашей первой встречи? Во-вторых, немцы не сделали бы подарок незнакомому офицеру-итальянцу. В связи с трагедией под Сталинградом они обвиняют нас и румын в том, что открыли фронт и дали возможность советским войскам окружить группировку Паулюса. И кроме того, Ганс… – замялся неожиданно Ферро, не решаясь говорить.

– Что еще, Джульяни? – спросил Паркета.

Итальянец вздохнул и продолжил:

– Лейтенант радиослужбы, машина которого подвезла меня тогда к базару, еще раньше рассказывал, что в доме до нашего поселения его служба запеленговала работу чужой рации и когда дом окружили, чтобы взять радиста, завязался настоящий бой. Были убитые с обеих сторон, но живыми их так и не взяли, Ганс…

Паркета ясно представил себе картину того, что произошло в доме второго связника, к которому они ехали и не встретились.

Затянувшееся молчание нарушил итальянец.

– Я тебя расстроил, Ганс? Сожалею… Но тебе следует все это знать, чтобы избежать неприятностей в будущем. Уж если продолжать играть роль эсэсовцев, так играть как полагается, профессионально. Любая мелочь…

Иванцова болела долго. За ней ухаживали, как за ребенком. Доставали через лейтенанта Корна нужное питание и дефицитные лекарства. Когда, наконец, она стала поправляться, на дворе была уже весна, и под окнами домика буйно расцвела сирень.

Андрей отлично усвоил советы Ферро Джульяни. Вместе с Павлом с помощью ефрейтора Крамера они учились четко разговаривать, правильно и свободно произносить немецкие слова, отрабатывали правила поведения, особенно в экстремальных ситуациях.

2

Связь с командованием наладилась в те дни, когда болела Ольга.

Андрей уже в который раз заезжал к связнику Николаю Мажарову с надеждой получить ответ. И вот наконец связник встретил его довольной улыбкой и вручил шифровку. Андрею и его группе предписывалось оставаться пока в Юзовке, вести разведывательную работу, поддерживать тесный контакт с Корном. А когда генерал Кранбюлер вернется в строй, по возможности расширить связи с его штабом.

К этому времени советские войска, освободив Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Шахты, вступили на территорию Донецкой и Луганской областей.

Донецкий край давал до войны 60 процентов общесоюзной добычи угля, выплавлял около 30 процентов чугуна и 20 процентов стали. Здесь добывали соль, гипс, мел, графит, изготавливали сталепрокатные станы и другие машины. Фашисты называли Донбасс «восточным Руром» и готовили ему судьбу немецкой колонии.

Перед Южным и Юго-Западным фронтами встала важнейшая задача: освободить Донбасс.

Однако замысел всей операции был гораздо шире. Планировалось после разгрома гитлеровской группировки «Юг» и освобождения Донбасса войсками Юго-Западного фронта выйти к Запорожью, а войсками Южного фронта – развить наступление в Северной Таврии, к низовьям Днепра и Крымскому перешейку.

Но сейчас на пути войск Южного фронта был еще мощный оборонительный рубеж, который гитлеровцы создавали в течение двух лет и горделиво назвали «Миус-фронтом». За ним простиралась земля, израненная войной, залитая кровью тысяч и тысяч людей, павших от рук фашистов.

Во время подготовки войск Южного фронта к прорыву обороны врага на Миусе подпольщики Донбасса особенно активно начали разведывать тыл немцев.

Здесь немалую роль сыграли данные группы Андрея, получаемые регулярно от денщика генерала Кранбюлера, который к этому времени уже вернулся в свой штаб.

К Паркете стекалось много ценной информации и от Корна, и от его нового «друга» – гауптштурмфюрера СС Гельмута Краузе, с которым тот часто проводил дружественные вечерние застолья.

Так, через него стало известно, что на полигоне за шахтой 10-бис немцы под руководством доктора Плоцке испытывают новые взрывчатые вещества, используя при этом на опасных работах советских военнопленных. Таким же образом были получены сведения о прохождении грузов через железнодорожный узел Ясиноватая, станцию Юзовка и другие. Когда эти данные ушли к нашему командованию, было получено приказание выяснить секретный характер работ доктора Плоцке и наладить систематическое получение информации о транспортировке грузов через станцию Ясиноватая. Паркета сосредоточил все внимание на выполнении этих заданий.

До выздоровления Ольги Иванцовой разведчики не могли поехать в Мариуполь к Ферро Джульяни. А когда ее здоровье уже позволяло отправиться в путь и все с нетерпением собирались на встречу с дочерью Анисии Григорьевны – Клавой, как раз в это время приехал сам капитан Джульяни. Он сообщил новость, огорчившую всех: Клавдию перевели на службу в Ялтинский порт, а его и других итальянских моряков отправляют на родину, так как есть сведения, что Италия вот-вот выйдет из войны. Он совершенно не знает, как ему быть. Уехать – значит, расстаться со своей любимой навсегда, перевестись туда, где служит она, не представляется возможным, забрать с собой Клавдию – тоже нет никакой надежды. Ферро Джульяни потому и приехал, чтобы посоветоваться со своими друзьями.

Что могли разведчики посоветовать итальянцу в его положении? Больше всего Андрея и Ольгу огорчило, конечно, то, что они не успели наладить связь с Клавой. А теперь она стала для них и вовсе недосягаемой.

– Если бы я имел ценности, господа, – задумчиво произнес итальянец, – я бы, наверное, сумел получить разрешение на отъезд Клавдии со мной в Италию. – И, тяжело вздохнув, добавил: – Но таких ценностей у меня, к сожалению, нет. Они у тех, кто грабит. Особенно высокие чины…

– Например, господин капитан? – пристально посмотрела на него Ольга.

– Как-то я разговорился с командиром катера. И он рассказал, что однажды ему пришлось услышать разговор двух германских офицеров, когда он вывозил их из Ейска. Те говорили о сокровищах в нескольких чемоданах своего командующего. Это были и картины, и музейные ценности…

Ольга осторожно спросила:

– Фамилию этого командующего он не назвал?

– Шмиц или Шмуц. Кажется, они танкисты…

Разговор прервал Франц Пиндер. Он вбежал к ним встревоженный, с потухшей трубкой в руках и торопливо сообщил: приехала железнодорожная полиция вместе с гестапо. Проверяют документы всех проживающих. Он убедительно просит гауптштурмфюрера, чтобы тот объяснил, что они поселились по указанию штандартенфюрера Ранке. Иначе для него будет большая неприятность.

Не успел Пиндер выйти, как в комнату вошел сам гауптштурмфюрер СС Гельмут Краузе в сопровождении обер-лейтенанта железнодорожной полиции. За дверью остались гестаповцы и полицейские.

– О, какая встреча, Ганс! – воскликнул с нескрываемым удовлетворением Краузе. – Так вот где ты приютился со своей теплой компанией! И капитан союзников здесь? – повернулся он к Джульяни. – Извините, господа, но служебный долг обязывает нас проверить у вас документы…

Еще во время болезни Ольги лейтенант Корн сообщил Андрею, что гестаповец Краузе интересовался унтершарфюрером Шольц и своим другом Гансом, спрашивал, не встречал ли он их после визита к штандартенфюреру Ранке? Корн ответил ему, что он их больше не видел, и где они находятся, не знает. Интересовался Краузе и итальянским капитаном.

Это уже тогда насторожило Андрея и его друзей.

Гестаповец-Краузе, как оказалось, установил негласный надзор за лейтенантом Корном, и когда тот, как обычно, встретился в вестибюле госпиталя с Паркетой, об этом сразу же стало известно Краузе, и естественно, после этого ему не составляло никакого труда узнать о месте пребывания гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге.

И вот сейчас он собственной персоной пожаловал со своим окружением сюда.

Первым документы подал Джульяни. Краузе, скептически просмотрев их, сказал:

– С вами все ясно, капитан Джульяни, можете отбывать по своему маршруту…

Затем гестаповец внимательно изучил документы Ольги и не торопился их возвращать.

– Гауптштурмфюрер Ауге, прошу ваши документы, – с ухмылкой на обрюзгшем лице, сказал Краузе Паркете.

Просмотрев документы Андрея, гестаповец произнес:

– Гауптштурмфюрер Ауге, прошу пройдите со мной в другую комнату, – похлопал он документами Паркеты по своей ладони. – Что касается вас, фрау, и вас, – повернулся он к Павлу и Гейнцу, – то вас бы я убедительно просил не покидать эту уютную комнату до моего указания. Прошу, – сделал он артистический жест, приглашая Паркету к выходу из помещения.

Андрей откашлялся и хрипло произнес:

– Благодарю… – и направился к двери.

В комнате воцарилось молчание. Гейнц, Павел и Ольга переглянулись. Они еще никогда не оказывались в столь сложном положении.

Тем временем «гауптштурмфюрер Ауге» и Краузе расположились в комнате коменданта Франца Пиндера, которому гестаповец сделал знак удалиться.

Краузе пригласил Андрея сесть, сам сел напротив, чиркнул зажигалкой, не спеша прикурил сигарету и предложил закурить Андрею. Тот покрутил головой, указав на горло, и хрипло вымолвил:

– Нездоровится.

– Допустим, – согласился Краузе, потянулся рукой к приемнику, включил его. Настроил на музыкальную передачу. – Допустим, – повторил он. – Но дело в том, Ганс, что на запрос в штаб учета потерь Главного управления имперской безопасности мне ответили, что гауптштурмфюрер СД Ганс Ауге и унтершарфюрер Инга Шольц пропали без вести в сентябре 1942 года на Северном Кавказе, выполняя свой долг перед фюрером и фатерляндом, А вы живы и невредимы, Ганс… Поговорим откровенно, дружище? Или будем продолжать играть в прятки?

– Поговорим… – спокойно произнес Паркета.

– Поговорим откровенно… – повторил Краузе. – Я знаю, что ты брат бригадефюрера СС Франца Ауге и потому не хочу с тобой ссориться. Мой интерес к тебе проявился после того, как Инга Шольц вместе с итальянцем пришла к моему шефу. Это мне показалось несколько странным, – Краузе встал и прошелся по комнате. – Когда они уезжали, я отметил одно обстоятельство: все трое втиснулись на заднее сидение, а ведь итальянцу согласно ранга следовало бы сесть впереди. Но место впереди было занято, Ганс. И, я думаю, тобой. Это меня несколько заинтересовало, но опять-таки не настолько, чтобы делать определенные выводы. Затем я поинтересовался у лейтенанта Корна, встречается ли он с тобой или с Ингой Шольц. Он заверил, что нет, а мои люди, проследив за ним, засекли, как он виделся с тобой в вестибюле госпиталя. Вот тогда я и сказал себе: «Гельмут, здесь что-то не так, над всем этим стоит поразмыслить». И тут мне сообщили из госпиталя, что Ганс Ауге не проходит у них лечение. После этого я уже стал вплотную интересоваться тобой, твоим пребыванием здесь. И сделал запрос в штаб учета и потерь нашей канцелярии. Но это еще тоже не все, Ганс. Когда Кранбюлер выздоровел настолько, что мог отбыть на отдых и дальнейшее лечение в рейх, я узнал о колоссальном скандале, возникшем между ним, доктором Шульцем и его денщиком. Генерал обвинил Вильгельма Корна в хищении каких-то дорогих вещей и хотел предать его суду, но побоялся, очевидно, огласки, компрометации собственного имени, а посему отправил бедного лейтенанта на фронт…

«Так вот почему мы не могли встретиться в последнее время с лейтенантом Корном!» – понял Паркета.

– Эти ценности исчезли у него, пока он болел, – продолжал Краузе. – Я стал сопоставлять факты, соединять воедино цепь событий и пришел к заключению, что ты, Ганс, во всем этом деле не совсем посторонний человек.

– Интересно, Гельмут! – с хрипом произнес Паркета.

– Не дезертир ли ты и Инга Шольц? – взглянул на него гестаповец. И тут же ответил: – Да, возможно. Но это меня не волнует, так как я понимаю, у тебя очень надежный покровитель – бригадефюрер СС Франц Ауге. Поэтому у меня сугубо личное и, я бы сказал, деловое предложение… – Краузе остановился напротив «Ганса» и прошептал: – Поделись со мной ценностями генерала, Ганс.

Паркета не удержался и громко расхохотался, глядя снисходительно на Краузе.

– Ты все понял, что я изложил тебе, Ганс? – переспросил тот.

Паркета не только понял, он ликовал в душе, он никак не ожидал такого поворота дела.

– Какие ценности, Краузе? О чем ты, Гельмут? При чем здесь я? Кто такое мог выдумать?

– Мои люди перехватили лейтенанта Корна перед его отбытием на фронт, и я заставил его расколоться. Мы умеем это делать, как тебе известно. Корн во всем признался…

– В чем признался? Где сейчас Корн?

– Сделать очную ставку? Корн у меня.

– В гестапо?

– Нет, в доме, где он жил. У доктора Шульца, который отбыл в Германию вместе с генералом Кран– бюлером… Там он не один, с моими людьми!

– Ясно… Но ценности генерала!.. – пожал плечами Паркета. – Нет ценностей, Гельмут!..

– Если, Ганс, ты не возьмешь меня в долю, я сделаю так, что тебе ни один бригадефюрер не поможет. Впрочем, твой брат об этом может и не узнать. И еще, Ганс, я давно отметил твои благородные чувства к Инге Шольц. Уверяю тебя, если мы не найдем с тобой общего языка, то ей выкарабкаться из всего этого никак не удастся. За это ручаюсь. Убедительно, Ганс?

Паркета некоторое время молча смотрел на Краузе, выигрывая время для принятия правильного решения. Затем медленно молвил:

– Убедительно. Инга мне очень дорога. Выпьем, Гельмут? – неожиданно' предложил он.

Краузе задумался, а затем отчеканил:

– Можно, Ганс! – И протянул Паркете его документы.

Дверь комнаты, за которой находились Ольга, Павел, Гейнц и итальянский капитан, была плотно прикрыта. Когда Андрей решительно распахнул ее, то встретился с настороженными взглядами своих друзей. Чтобы поскорее снять напряжение, он тут же воскликнул:

– Инга, Крамер, Рунге, вместе с Гельмутом мы объявляем «камерадшафтсабенд»! Ефрейтор, все на стол! Шарфюрер – в машину за пополнением запасов!

Такого веселого пира дом железнодорожников еще ни разу не видал в период оккупации.

Расчетливый Пиндер притащил бутылку шнапса и водрузил ее в центре стола, а рядом положил кусок ветчины и открытую банку с медом.

Об отъезде Ферро Джульяни уже не помышлял. Паркета обнял его и вместе с Краузе насильно усадил за стол. Уехать он сможет и завтра.

«Шарфюрер Рунге» и Гейнц съездили к железнодорожному полицейскому обер-лейтенанту Альбрехту Райсу и привезли бутылку рома и бутылку коньяка, колбасу, сыр и консервы. Обер-лейтенанта пригласили также принять участие в их «камерадшафтсабенде». Райс был весьма польщен таким приглашением. И тут же внес предложение пригласить девушек из комендатуры станции. Гельмут Краузе пришел в восторг от такой идеи.

Вскоре обер-лейтенант Райс с Гейнцем привезли трех немецких железнодорожниц – Хильду, Марту и Рут. Длинноволосая блондинка Хильда тут же подсела к итальянцу и начала с ним непринужденно болтать, Марта занялась гауптштурмфюрером Краузе. Она была хорошо сложена, белокурая, с голубыми глазами. Держалась кокетливо, но с достоинством, поддерживая разговор со своим кавалером. Третья девушка, Рут, была, очевидно, подругой обер-лейтенанта Райса. Стройненькая, черная, мило улыбающаяся. Она сразу же завоевала симпатию Ольги, и та, сидя рядом с Рут, беседовала с ней о всякой всячине. Еще до их прибытия сюда Андрей шепнул Ольге: «Постарайся подружиться с ними».

Расторопный Пиндер где-то одолжил патефон с двумя пластинками. Девушки очень обрадовались появившейся возможности потанцевать.

Веселье было в полном разгаре, когда зашел Пиндер и, извинившись, сказал, что господина гауптштурмфю– рера Краузе срочно желает видеть обершарфюрер от штандартенфюрера Ранке.

Вспотевший Краузе застегнул мундир, вышел в коридор, но тут же вернулся и объявил, что служебный долг, к сожалению, вынуждает его покинуть столь приятное общество. Затем он отвел Паркету в сторону и предупредил:

– Не вздумай улизнуть от меня, Ганс!

Когда гестаповец уехал, все с нескрываемым облегчением вздохнули. Павел шепнул Андрею:

– Гестаповец уехал, но его люди пасут нас…

– Мы и не подумаем убегать от Краузе, – так же тихо ответил Паркета и улыбнулся. – А теперь проводим наших гостей!

Весело болтая, вся компания направилась к станции, где по ту сторону железнодорожных путей в двухэтажных домах жили девушки-железнодорожницы.

Вернувшись в дом Пиндера, Паркета извинился перед Ферро Джульяни за то, что он с шарфюрером и унтершарфюрером отлучится на некоторое время, а с ним побудет Гейнц, чтобы он не скучал.

Итальянец согласно кивнул головой, поняв, что им троим необходимо поговорить о чем-то важном. Они прошли по центральной улице и свернули на аллею, ведущую в привокзальный парк. Дорогой Павел неожиданно нагнулся и, сделав вид, что поправляет обувь тихо молвил:

– За нами идут гестаповские шцейки…

– Вижу, – улыбнулся Паркета, не оборачиваясь. И тихо начал излагать все то, о чем они говорили с Краузе.

Затем спросил:

– Так что будем делать? Краузе нам нужен. Если мы с ним договоримся, то, несомненно, сможем использовать в своих целях.

– Не собираешься ли ты отдать ему половину награбленных полковником Борком и генералом Кранбюлером ценностей? – приостановилась Ольга.

– Ни в коем случае! – отрезал Паркета. Будем играть ва-банк! У меня такой план…

3

На следующий день, утром, провожали Ферро Джульяни. Он возвращался в Мариуполь поездом, а оттуда должен был катером отплыть в Крым к Клаве.

Весна была в разгаре. Деревья и земля уже покрылись молодой сочной зеленью. Щебетали птицы, в чистом небе светило ласковое солнце. Трудно было даже представить, что где-то гибнут люди, грохочут взрывы, идет война…

Ферро Джульяни попрощался со своими друзьями, крепко пожал всем руки, вскочил на – ступеньку вагона тронувшегося с места поезда. Он долго еще стоял в двери вагона и махал рукой.

Разведчики вернулись к «опелю» и увидели, что рядом с ним стоит знакомая уже им «омара» гауптштурмфюрера СС Краузе.

После взаимных приветствий Андрей и Краузе удалились в привокзальный скверик. Гестаповец спросил:

– Так что, Ганс, будем делиться?

– Видишь ли, Гельмут, – медленно начал Андрей, – добрую половину Кранбюлеровского награбленного добра я уже отдал Францу…

– Бригадефюреру? В Киев? – остановился и выпучил свои хмельные глаза Краузе.

– А ты как думал, – с сожалением произнес Паркета, – поэтому я могу с тобой поделиться лишь половиной того, что у нас есть… Но с условием…

Гестаповец помолчал какое-то время, сорвал с дерева зеленый листок, потер его между пальцами и с иронией спросил:

– Какие еще условия? Условия ставлю я, а не ты, Ганс.

– Напрасно, Гельмут. Интерес у нас должен быть общим. Ведь все то, что я взял у Кранбюлера – пустяки по сравнению с другим.

Краузе остановился как вкопанный.

– По сравнению с чем – другим? – пристально посмотрел он на Андрея.

Паркета вместо ответа спросил:

– Как ты думаешь, Гельмут, зачем я торчу в этой дыре?

– Действительно, зачем?

– Да потому, что здесь есть объект, к которому попали такие ценности, что генеральские на их фоне выглядят сущей ерундой, – он махнул рукой и продолжал: – Вот в это дело, если ты поможешь, я беру тебя в долю на равных, Гельмут.

– Интересно, – учащенно задышал гестаповец. – Что за объект такой?

– Не спеши, Гельмут, – спокойно ответил «гауптштурмфюрер СД». – Всему свое время. Сначала о моих условиях…

– Что за условия? Излагай.

– Во-первых, сними своих ищеек, чтобы они не ходили за мной по пятам. Освободи Корна, обеспечь его документами и пусть он спокойно поживет пока в своем доме. Он будет нужен нам для другого дела. Это – во-вторых. И еще кое-какие мелкие услуги потребуются от тебя, Гельмут, о которых не стоит сейчас и говорить. И вот тогда… – Паркета замолчал, как бы обдумывая, что будет потом.

– И тогда? – нетерпеливо переспросил Краузе.

– Тогда ты получишь четвертую часть из чемодана генерала Кранбюлера.

– И как долго мне ждать? – встал впереди Андрея Краузе, глядя на него прищуренными глазами.

– Несколько дней, Гельмут. Наша встреча состоится в условленном месте без моих и твоих людей. И, разумеется, ты напишешь мне расписку, текст которой я тебе продиктую.

– Ну и ну, – покрутил головой Краузе. – Не такой уж ты простачок, как я вижу…

Обсудив детали предстоящего делового свидания, они расстались.

Сев в машину, Паркета приказал Гейнцу ехать к связнику, Николаю Мажарову. Но не сразу, а попетляв по городу, чтобы удостовериться, что нет хвоста.

Паркета вручил связнику очередную шифровку и сказал, что срочно нужны деньги. Как можно больше денег. Поэтому шифровку надо передать немедленно. Но Николай сообщил Андрею, что сейчас у них односторонняя связь, поскольку сели батареи. Нужно срочно решать вопрос о питании рации.

Андрей, видя что его замысел рушится, еще раз повторил, что нужны деньги, хотя бы оккупационные марки.

Николай задумался и молчал. Но, неожиданно усмехнувшись, сказал:

– Я знаю, где взять марки. Мы просто их экспроприируем.

– Экспроприируем? У кого? – удивился Паркета.

– Да у моего соседа, Крыги. Я никогда не зарился на чужое, но как-то усмотрел, что он прячет что-то в подполье…

Под половицей в комнате Крыги были найдены пачки советских денег и оккупационных марок, а отдельно – две стопки рейхсмарок. На рейхсмарки у немцев можно было купить различные дефицитные товары и вещи.

Паркета вместе со своими друзьям развил энергичную деятельность по сбору ценностей для Краузе. Задача была проста, но в то же время и необычна.

Андрей поручил Николаю Мажарову отправиться к ювелиру и сделать у него заказ: по прилагаемым образцам колец, серьг, ожерелий, цепочек, брошек, подвесок, браслетов изготовить фальшивые дубли, чтобы подменить ювелирный ассортимент кранбюлеровского чемодана. Этот необычный заказ необходимо выполнить в течение одной недели.

«Гауптштурмфюрер» поручил это дело связнику, чтобы исключить возможность слежки гестапо. Если он или кто-либо из его друзей отправится к ювелиру, Краузе, несомненно, покажется это подозрительным.

С таким же заданием к другому ювелиру пошел и Александр Мажа ров – брат Николая. Связник нарушил закон конспирации, сказав, что их радист – его родной брат Александр. Паркета решил подключить и его к операции.

Сам Паркета с Павлом и Гейнцем выехал на «опеле» в Макеевку. Здесь они отыскали двух ювелиров и дали каждому по крупному задатку для изготовления бутафорных изделий по образцам.

Иванцова занялась новыми знакомыми – немками– железнодорожницами. Они могли оказать группе Паркеты неоценимую услугу. Миловидная Рут работала сортировщицей вагонов. Пронумеровав и заполнив бланки с указанием маршрута, она закладывала табель под тугую сетку на борту каждого вагона согласно данной ей раскладки отправления. Хильда служила в комендатуре телефонисткой. Марта вела в диспетчерской железнодорожного узла графики движения поездов, проходящих не только через Юзовку, но и через Ясиноватую, а также Авдеевку и Волноваху.

Часами просиживала Ольга у своих новых подруг. Она изучала графики движения поездов от станции к станции в разных направлениях. А в станционном узле связи комендатуры, у Хильды, она слушала телефонные разговоры, касающиеся железнодорожных дел.

Все, что Иванцовой удавалось запомнить, увидеть и услышать, она потом записывала, систематизировала данные и передавала их Андрею.

Но этих сведений было мало. Нужно было искать более надежный источник информации о работе железной дороги в Донбассе.

Кроме всего прочего, Паркету не оставляла мысль об обеспечении рации питанием. Он лихорадочно искал возможность приобрести батареи. И вот однажды, проезжая по Седьмой линии, Андрей, Павел и Гейнц увидели у высокого углового дома немецкую радиомашину. Промчавшись мимо, они развернулись и покатили обратно. К подъезду дома подошел автобус, из которого стали выходить расфуфыренные девицы. Коща женщины вошли в здание своей постоянной службы, из радиомашины выскочил лейтенант и фельдфебель и последовали за ними.

Паркета, вышел из машины, приняв суровый вид подошел к фургону и потребовал у солдата, сидящего за рулем, документы. Затем приказал немцу пере сесть в «опель». Как только солдат сел в машину, ефрейтор Крамер рванул с места, на предельной скорости помчался по улице и свернул в ближайший, переулок.

Коща «опель» скрылся, Павел сразу же сел за руль радиофургона и поехал в сторону Девятнадцатой линии к реке Кальмиус, разделявшей город.

А Паркета с Гейнцем отвезли солдата-радиста на глухую улицу, и «гауптштурмфюрер СД» сказал ему, что он ошибся, приняв его за того, кого они разыскивают. Андрей возвратил перепуганному немцу его документы и отпустил на все четыре стороны. Обрадованный солдат стремглав пустился к тому месту, где осталась машина.

Вечером Андрей получил шифровку от командования. В ней указывалось по какому адресу будут доставлены деньги. «Сообщество в целях обогащения» с Краузе одобрялось. И еще раз подчеркнули важность информации о работе доктора Плоцке над новым видом взрывчатки.

Задание, касающееся работ химика Плоцке, было сложным. Его тщательно охраняли днем и ночью, как и места, где проводились опыты. Паркета уже выяснил, где все это происходит, где живет изобретатель. Но как подступиться к нему?

Почти каждый вечер Паркета встречался с Краузе и каждый раз заверял своего «друга», что все идет по плану и ждать осталось недолго.

Все эти дни группа Паркеты активно собирала, покупала, обменивала на базарах ценности для вручения гестаповцу доли из сокровищ генерала Кранбюлера.

Получив в очередной раз запрос о ходе подготовки к выполнению задания по делу Плоцке, Андрею пришла в голову заманчивая идея. Он обсудил детали со своими друзьями и приступил к немедленной реализации ее.

На следующий день, вечером, Паркета пригласил Краузе в дом лейтенанта Корна, как он выразился, покоротать вечер за бутылкой коньяка.

Андрей приехал к Корну раньше Краузе. Это была его первая встреча с лейтенантом после всех неприятностей для последнего. Вильгельм Корн был чрезвычайно удивлен появлению «гауптштурмфюрера СД», которого он после всего, что с ним произошло, не ожидал больше встретить. Увидев Андрея, Корн побледнел и отступил в глубь комнаты. Но Паркета поздоровался с ним за руку и сказал, что сейчас приедет Краузе. А до появления гестаповца им нужно поговорить.

Корн заверял, что никаких сведений он не сообщил Краузе, так как ничего и не знает о господине «гаупт– штурмфюрере СД Гансе Ауге». Единственное, что ему пришлось сказать, так это то, что господин гауптштурмфюрер действительно интересовался сейфом генерала Кранбюлера. И только.

– Абсолютно ничего! Клянусь своими родными!

Паркета предупредил лейтенанта:

– Вильгельм, если вы расскажете Краузе еще что– либо, то вам, заверяю, не миновать виселицы!

Когда приехал Краузе, стол был уже накрыт. Украшала его бутылка французского коньяка.

Вечер прошел в дружной и веселой обстановке.

4

Лишь поздно ночью распрощались они с Корном. Краузе указал Гейнцу куда его отвезти. Он квартировал в отличном особняке на Второй линии. Когда подъехали к дому, Андрей вышел из машины вместе с Краузе.

Стояла теплая майская ночь. Вокруг была тишина. Паркета и Краузе прошлись немного, и Андрей, зная уже, что Краузе всегда себе на уме, по выработанной профессиональной привычке заговорил:

– Прошу тебя, Гельмут, отнесись спокойно к тому, что я скажу. – И немного помолчав, произнес: – Ценности, которые ты ждешь… не вернулись ко мне из Киева…

Краузе застыл на месте, в его глазах вспыхнула ярость.

– Брось хитрить, Ганс, – зло прошипел он. – Я могу быть не только хорошим другом, но и беспощадным врагом, – поводил он пальцем перед глазами Андрея.

– На, читай, – и «Ганс» протянул сложенный вдвое конверт с фашистским орлом в уголке.

Краузе схватил конверт, раскрыл его, достал письмо и, подсвечивая зажигалкой, стал читать. Паркета стоял, чуть отвернувшись, и молчал, словно выражая этим самым свою вину.

Этот конверт Ольга раздобыла у железнодорожниц. Текст письма написала она же под диктовку Андрея. Переписывала его трижды, пока оно не приняло краткий и деловой вид, отвечающий по смыслу взаимоотношениям двух братьев. Текст его гласил:

«Привет, Ганс!

Все, что с тобой прислано, я отправил в рейх и уже получил подтверждение о благополучной доставке. Не могу понять, почему вдруг тебе понадобилась твоя часть? Чем ты занялся? Кутежами? Если так, советую, брат, прекратить немедленно. Жаль, что неотложные дела и частые разъезды не позволяют мне увидеть тебя в ближайшее время и «проработать» как следует! Твой Франц, бригадефюрер СС».

Краузе медленно сложил письмо, спрятал его в конверт и протянул «Гансу», не проронив при этом ни слова.

Андрей тоже помолчал, а потом сказал:

– Как видишь, я не собирался обойти тебя в дележе. Посылал специального человека в Киев… И вот он вернулся с письмом…

– А есть ли у тебя доказательства, что это письмо писал бригадефюрер? – с подозрением вглядываясь в лицо «Ганса», тихо спросил Краузе.

– Гельмут!.. – обиженно всплеснул руками «младший брат Ауге». – Да как ты можешь?!

– Не кипятись, дружшце, Гельмут не такой дурак, как ты думаешь. Я проверю… – нервно закурил он, видя, что его надежды на обогащение рухнули.

– Проверяй, твое право, – спокойно молвил Андрей и пожал плечами. – Может, возьмешь и письмо для проверки?

– Возьму, – зло бросил гестаповец. – Проверить не помешает, Ганс, – опять вглядывался в лицо своею «друга» Краузе.

– Прошу, – отдал письмо Паркета. – И не расстраивайся, Гельмут. Мы с тобой возьмем на днях колоссальные ценности, если ты поможешь. Это те ценности, о которых я тебе уже говорил…

– Где они? У кого? И какая нужна помощь?

– Если мы возьмем эти ценности, – как бы не слыша потока вопросов, спокойно прсуЮлжал Андрей, – я готов отдать тебе две доли из трех. Взамен генеральских.

– Это уже разговор. У кого они? Где?

Паркета тихо произнес:

– Они в сейфе доктора Плоцке.

– Плоцке?! – подскочил к Андрею Краузе. – У химика Плоцке?! Да ты понимаешь, что говоришь, Ганс? Откуда у него могут быть ценности?

– А тебе не кажется странным, Гельмут, что он работает здесь, а не в рейхе? – рассудительно проговорил «Ганс».

– Но он использует для своих опытов особые коксующиеся угли этого района…

– Чепуха, Гельмут. Этот уголь ему могут доставить в рейх в любом количестве!

– Ну, Ганс, ты меня озадачил, – начал трезветь Краузе и протянул: – Действительно…

А Андрей спокойно продолжал:

– В Донбассе находили и золото, дружище.

За всю историю угольного бассейна, начиная с петровских времен, когда в этом крае нашли «огненный камень», никто и никогда здесь золота не находил. Это отлично знал Паркета. Но откуда об этом знать гестаповцу, выходцу, по всей вероятности, из среды, не чуждой уголовному миру.

– Ганс! – остановился Краузе. – Не шути, Ганс!

– Я не шучу, Гельмут. Слушай, что я тебе скажу. У Плоцке в сейфе драгоценности, но не его, а штурмбанфюрера СД Фельдмана, который оставил их ему на сохранение, а сам погиб под русскими бомбами.

– Откуда все это тебе известно, Ганс? – переспросил гестаповец.

– От брата, Гельмут.

– Так в этом деле будет участвовать и бригадефюрер?

– Нет, в этом дележе Франца не будет. Он уже получил и свое, и мое. Достаточно того, что он забрал, – зло усмехнулся Паркета. – Возьмем эти драгоценности, Гельмут, а потом и о золоте самого доктора подумаем…

– Что же я должен сделать для этого?

– Пустяки, Гельмут. Проинформировать меня, когда Плоцке не будет дома продолжительное время. Раз. И у дома хотя бы на час выставить охрану из моих людей, два.

– Ну и ловкач, ты, Ганс!

– А ты как думал? Поставим в охранение Корна с моими людьми, а для этого снабдишь их своими документами. Остальное я сделаю сам.

– Сам? А откуда я буду знать, что ты возьмешь у Плоцке? Какие ценности? – ухмыльнулся Краузе.

– Ну это легко проверить, Гельмут. Ты будешь неподалеку. И сейф мы откроем с тобой, чтобы ты не думал, что я тебя обделил.

Обсудив детали задуманной операции, расстались далеко за полночь.

Паркета понимал, что идет на риск, но ничего другого придумать не мог. Командование требовало данных. Кроме того, если операция удастся, гауптштурмфюрер СС Гельмут Краузе окажется в его руках. Но главным во всем этом деле было, конечно, добраться до сейфа доктора Плоцке и ознакомиться с бумагами. Причем, похищать документы было бы неразумно. Из-за этого будет поставлено на ноги все гестапо. И тогда группе Паркеты необходимо будет скрыться из города, а это никак не входило в расчеты Андрея. Документы химика нужно перефотографировать. А для этого необходимо срочно обзавестись фотоаппаратом типа «Лейка» и фотопленкой к нему. Но где все это достать?

Стали лихорадочно искать аппарат в городе. Обращались к фотографам не только в Юзовке, но и в Макеевке. Но фотографы разводили руками и предлагали свои большие камеры. Они были громоздки, требовали применения штативов и сильного света.

Объехали все комиссионные магазины, но безрезультатно. И вот, когда уже не надеялись раздобыть нужный фотоаппарат, один из продавцов комиссионного магазина на Первой линии сказал, что господам офицерам он может дать хороший совет, куда им следует обратиться. И дал адрес знакомого немецкого кинофотохроникера.

– Ферфлюхтер! – выругался Андрей, взглянув на бумажку, и сказал Павлу: – Опять этот притон на Седьмой, ну…

– Нет, нет, господа офицеры, – произнес продавец, поняв ругательство по-своему. – У этого кинооператора и фотоаппараты есть!

Когда вышли из магазина на улицу, Денисенко сказал:

– Я туда, Андрей, не пойду, в тот притон…

– Но не пойду же я туда один, черт их возьми, – сплюнул Паркета.

– Ну, ты можешь туда пойти с Гейнцем или, скажем, с Корном, – хохотнул Павел, отводя глаза в сторону.

– Мне тем более идти туда нежелательно, Павел, – смущенно молвил Андрей, садясь в машину.

Павел внимательно посмотрел на своего друга и спросил:

– Совестно перед Ольгой?

– Еще чего выдумал, не развлекаться же мы туда, а по делу. Видишь ли, Павел…

И Андрей рассказал ему, что в первый их приезд на Седьмую линию, когда из автобуса выходили женщины, он увидел Любу, школьную соученицу, которая была на два класса старше. Она пела на школьных вечерах и почти все мальчишки были влюблены в нее. Помолчав, Андрей с горьким вздохом произнес:

– А коса какая у нее была дивная… Она ее умела выкладывать на голове короной и тоща действительно была похожа…

– На кого? – тихо спросил Павел.

– На царевну из сказки детства, – так же тихо ответил Паркета.

В злополучное место пошли Паркета и Крамер. Павла оставили в машине, так как один должен быть всегда за рулем на случай непредвиденных обстоятельств.

Немного смущенные Андрей и Гейнц вошли в светлый, узкий подъезд с крутой лестницей, ведущей наверх. На втором этаже их встретил верзила – фельдфебель с бабьим лицом и стал рассказывать о законах этой «обители».

Паркета перебил его и сказал, что они здесь по служебным делам, им надо видеть кинофотохроникера Вольфганга Артца из девятого номера.

– О, понятно, извините, господин гауптштурмфюрер, – засуетился фельдфебель и указал, как пройти к нужному номеру.

Все еще чувствуя себя неловко, Андрей и Гейнц прошли по длинному полутемному коридору со множеством комнат, из-за дверей которых доносились визг, смех, ругань, обрывки песен. Наконец они остановились у двери с цифрой «9», и Паркета громко постучал в дверь.

Из комнаты сразу же донесся мужской голос: «Войдите».

Андрей распахнул дверь, и перед ним и Крамером предстала следующая картина: на широкой кровати лежала обнаженная девица, а у стола со стаканом в руке стоял мужчина. Немец был без мундира, но в галифе. При виде «гауптштурмфюрера» немец поставил стакан с недопитым шнапсом на стол, мгновенно набросил на плечи подтяжки и стал торопливо надевать мундир лейтенанта. Приведя себя в порядок, вытянулся по стойке «смирно» и отчеканил:

– Лейтенант Артц, оператор фронтовой кинохроники.

– Лейтенант Артц, – властно произнес Андрей, – моей службе необходимо проверить вашу фото и киноаппаратуру. Впрочем… Киноаппаратуру не надо. Только фотоаппараты…

Гейнц тут же снял со стены два малогабаритных фотоаппарата и протянул их «гауптштурмфюреру». Но Паркета отстранил его руку и строго уставился на забеспокоившегося лейтенанта.

– Пленку к ним, лейтенант! – приказал он.

– Да, но пленка… – достал из ранца металлическую коробку перепуганный Артц. – Это – нетронутые кассеты, господин гауптштурмфюрер.

– Проверим, лейтенант, – тоном, не обещающим ничего хорошего, бросил Андрей. Он не мог понять, почему хозяин аппаратов так волнуется. Затем приказал: – Прошу следовать с нами, лейтенант.

– Но, господин гауптштурмфюрер, этот аппарат не мой, – указал немец на аппарат в черном футляре. Я подобрал его совсем недавно, когда разбомбили поезд…

– Разберемся, лейтенант, – холодно ответил «гауптштурмфюрер». А сам подумал: почему этот немец так переживает? Почему настаивает упорно, что аппарат «Засс» не его, что он подобрал его после бомбежки? Что здесь особенного? Заснятая пленка? Что же там может быть «опасного» для гитлеровского кинохроникера?

– В гестапо, – приказал сурово Андрей, когда все сели в «опель».

В машине Паркета допросил немца. Тот все время твердил, как он ехал из Берлина в очередную командировку на фронт, как их бомбили, как вместе с ним ехал штурмбанфюрер СС и, очевидно, этот аппарат был его.

– Так почему вы не сдали его куда следует, лейтенант? – поинтересовался Андрей.

Артц еще болыге заволновался, и опять стал путано объяснять, твердя одно и то же. А когда Паркета прервал его и приказал назвать фамилию этого эсэсовского майора и описать его внешность, то понял, что тот попросту выдумывает, врет.

У здания, где размещалась гестаповская резиденция штандартенфюрера СС Ранке, остановились. Андрей приказал Гейнцу взять пленку и фотоаппараты и-идти с ним. А лейтенанту Артцу строго приказал оставаться в машине и ждать дальнейшие указаний. Кинохроникер сидел ни жив ни мертв, забившись в угол салона автомобиля.

Паркета с Гейнцем решительно вошел в подъезд словно на службу и попросил дежурного соединить его по телефону с гауптштурмфюрером Краузе.

Из кабинета Краузе дежурному ответили, что господин гауптштурмфюрер сейчас на совещании и спросили, что тому передать. Паркета сказал, что ничего передавать не нужно, так как вечером он сам наведается на квартиру своего друга. Андрей отлично знал, что Краузе сейчас на совещании, но ему необходимо было побывать здесь из-за кинохроникера.

Андрей отошел с Гейнцем в сторону, забрал у него фотоаппараты, коробку с пленками и тихо приказал идти к машине, отпустить лейтенанта, предупредив того, чтобы он никуда не отлучался из дома.

Вздохнув облегченно, кинохроникер торопливо выбрался из автомобиля и почти бегом пустился подальше от зловещего места.

А Паркета решил ехать в фотографию, чтобы проявить там пленку из аппарата «Засс» и таким образом выяснить, почему так волновался кинохроникер.

Когда пленку проявили, увидели, что почти вся она состоит из кадров с обнаженными девицами.

Андрей сплюнул и сказал:

– Ничего не понимаю.

Проявили пленку и с другого аппарата, марки «Цейс», надеясь отыскать там разгадку. Она оказалась чистой.

– Жалко, – констатировал Паркета, – она бы наверняка нам пригодилась.

Решили «Цейс» вернуть Артцу, а «Засс» с коробкой нетронутых кассет оставить у себя.

Андрею не давала покоя мысль, что все-таки беспокоило кинохроникера.

– Надо подумать, друзья, – сказал он. – Здесь что-то кроется…

– Погодите, – вдруг произнес Гейнц. – А что сказал фотограф? Помните? Разряжая «Засс», он сказал, что у господина офицера самый лучший аппарат, которому цены нет.

– Цены нет… – машинально повторил Паркета и тут же воскликнул: – Стоп!

Павел резко затормозил, послышался скрежет колодок, и «опель» остановился у обочины дороги.

– Разворачивайся! – скомандовал Паркета. – К фотографу!

С удивлением и тревогой навстречу им выбежал седовласый фотограф, раскланялся и спросил:

– Господа офицеры что-то забыли?

Его тут же успокоили и объяснили причину их возвращения.

Фотомастер улыбнулся и сказал, что это редкостный аппарат с большой разрешающей способностью оптики. Таких фотоаппаратов – и компактных, и универсальных – ни у кого нет! И далее фотограф таинственно сообщил, что он слышал от одного офицера, что такими аппаратами обеспечиваются только специалисты полиции и гестапо. Спохватившись, сказал:

– Да вам лучше знать, господин офицер…

– Да-да, – согласно кивнул Паркета.

5

Паркета в сопровождении Гейнца Крамера, за плечом у которого болтался в коричневом футляре «Цейс», подошел к комнате с номером «9». Дверь тотчас же открылась и перед «эсэсовцами» возникло испуганное бледное лицо лейтенанта. За столом с сигаретой в руке сидел солидный майор. На столе стояла неначатая бутылка коньяка.

Андрей вялым жестом приветствовал майора. Тот встал и представился:

– Военный корреспондент газеты «Фолькишер Бео– бахтер» майор Таубе.

– Хайль, – небрежно ответил ему «гауптштурмфюрерне назвав себя. Его звание капитана службы безопасности считалось не ниже майора общевойскового чина.

Майор затушил сигарету, приветливо улыбнулся и хотел что-то сказать. Но «гауптштурмфюрер» повернулся к кинохроникеру и сказал:

– Лейтенант Артц, я возвращаю вам «Цейс». А «Засс» и пленка побудут пока в гестапо как вещественное доказательство при расследовании. – И тут же спросил: – Когда вы уезжаете на фронт?

Лейтенант, сбиваясь, ответил, что ему завтра утром надлежит отбыть с господином майором на «Миус– фронт» и что он просит у господина гауптштурмфюрера снисхождения.

Вмешался майор, мягко сказал:

– Господин гауптштурмфюрер, простите лейтенанта, учитывая его молодость, его профессиональный интерес к этой фотокамере. Я понимаю, что за это очень сурово наказывает ваша служба. Но надо учесть, что Вольфганг Артц завтра отправляется со мной во фронтовой ад, где будет запечатлевать героические подвиги солдат фюрера…

– Не надо, майор, – остановил его Паркета. – Закон есть закон. И служба безопасности обязана…

– Я понимаю, господин гауптштурмфюрер, что фотоаппараты «Засс» предназначены только для гестапо и СД, что больше никому в рейхе не дозволено держать эти фотокамеры… Что нарушение приказа сурово карается заключением в лагерь… Я понимаю, что моего молодого коллегу в лучшем случае ожидает штрафной батальон… Но, господин гауптштурмфюрер, поймите его как профессионала…

Теперь Паркета понял все. Понял почему так сильно переживал Артц.

Гауптштурмфюрер, как и подобает судье, у которого появилось чувство снисхождения к преступнику, молча сел за стол и выпил стопку коньяку.

Майор взглянул на лейтенанта и незаметно подмигнул ему.

Лейтенант выволок из-под кровати объемный баул и начал торопливо выкладывать из него на стол пакеты и картонные коробки, в которых находились камушки для зажигалок, сахарин и прочий товар, предназначенный для обмена на яйца, масло, мед, сало, чай, кур…

– Что это? – с недоумением спросил «гауптштурмфюрер».

Но вместо ответа лейтенант Артц сгреб все эти коробки в бумажный мешок и сунул его в руки Гейнца. Паркета грозно прикрикнул на него:

– Вон отсюда!

Крамер круто повернулся и с кулем в руке вышел из комнаты.

– Хорошо, господа, я попрошу вас написать небольшое объяснение, – произнес медленно «гауптштурмфюрер».

Майор тут же извлек из кармана блокнот, авторучку и приготовился писать.

Паркета встал, прошелся по комнате, обдумывая текст, и начал диктовать:

– Я, военный корреспондент газеты «Фолькишер Беобахтер» майор Таубе и кинохроникер… Как там ваша фирма правильно? – посмотрел сурово он на лейтенанта.

Майор, продолжая писать, сказал:

– Фронтовой кинохроникер Вохеншау, УФА, лейтенант Артц…

– Вот именно… Пишите, майор: подтверждаем, что аппарата «Засс» никогда и нигде не подбирали, никакого отношения к нему не имели и не имеем. Число и подписи.

– Господин гауптштурмфюрер! – воскликнул радостно лейтенант Артц.

Когда это коротенькое объяснение было подписано, «гауптштурмфюрер» просмотрел его, сложил вчетверо и спрятал в карман. Затем выбросил руку вверх, круто повернулся и вышел из комнаты.

Пройдя через длинный коридор, Паркета стал спускаться по лестнице на первый этаж. Но вдруг, словно вспомнив о чем-то, остановился, постоял в некотором раздумье и решительно повернул назад. Пухлый фельдфебель тотчас подбежал к нему и застыл в ожидании. «Гауптштурмфюрер» строго посмотрел на него и сказал, что ему нужна особа, которую он укажет на фотографии. По приказу фельдфебель принес ему альбом, и Паркета начал листать его. Но в первом альбоме он не нашел ту, которую искал. Фельдфебель извинился и сказал, что у них есть фотографии свеженьких девочек, которые еще не попали в альбом. Вскоре он принес пачку фотографий. Среди них Паркета без труда нашел Любу и приказал привести девушку к нему.

Фельдфебель тут же засемени›1 выполнять приказ «эсэсовца».

Не прошло и пяти минут, как перед Андреем стояла Люба. Она вопросительно взглянула на немца– офицера. Тот, ничего не объясняя, приказал ей следовать за ним.

Коща подошли к машине, Паркета галантно открыл дверцу, подождал, пока Люба сядет, затем сел впереди с Павлом. Девушка негромко, но чисто по-немецки сказала:

– Данке, герр официр…

– Домой, – распорядился Паркета, не пускаясь ни в какие объяснения.

Ольга, возвратившись вечером от своих подруг-же– лезнодорожниц, была поражена присутствием вызывающего вида девушки.

Паркета попросил Пиндера подыскать небольшую комнату для двух девушек.

Пиндер сначала разводил руками, уверяя «гаупт– штурмфюрера», что у него нет свободной комнаты. Но потом хлопнул себя по лбу и сказал:

– Ах, совсем забыл. Есть одна комната, там выехали в отпуск ее обитатели. Я могу временно поселить девушек туда.

Комната оказалась чистой и уютной, здесь была тишина и образцовый порядок. Стол, стулья, шкаф, две кровати с тумбочкой между ними. На ней стоял радиоприемник «Сименс». Комната всем очень понравилась, и даже Любе, которая ко всему, казалось, была безразличной.

Когда Паркета, оставив их вдвоем, собрался было уходить, Люба сказала, что надо было бы сообщить старшей заведения, где она находится, иначе у нее могут быть неприятности.

Но Андрей, ничего не объясняя, коротко приказал:

– Отдыхайте… И не вздумайте уйти без моего ведома.

Затем он вызвал Иванцову в коридор, чтобы поговорить с ней. Но тут явился собственной персоной Краузе, и Андрей должен был заняться им.

Они вышли в ближайший скверик и медленно пошли по аллее. Паркета сказал, что для его людей нужны униформы «эсэсовцев» и соответствующие документы к ним. Краузе покачал головой, закурил и сказал, что с одеждой дело проще, а вот с обеспечением документами – будет нелегко.

Затем Паркета попросил Краузе позвонить в дом терпимости на Седьмой линии и сообщить, что их девица Люба больше не вернется. Она нужна гестапо, и чтобы не вздумали ее искать.

Краузе, услышав это, пришел в восторг от проделки «своего друга Ганса» и долго хохотал. Наконец успокоился и сказал, что он все уладит.

Расстались они, как хорошие давнишние приятели.

Подготовка к посещению дома химика Плоцке шла успешно. Краузе уже доставил в дом Пиндера комплекты форменной одежды. Мастер слесарных дел Сте– паныч поселился в доме Вильгельма Корна и был, как говорится, наготове в любой момент дня и ночи. Андрей установил телефонную связь с Краузе и ждал от него сообщения, когда доктор Плоцке покинет свою резиденцию, и тогда охрану ее гестаповец сможет заменить людьми Паркеты.

Прошел томительный день в ожидании звонка. Так и не дождавшись, Андрей, не выдержав, позвонил в гестапо. Ему ответили, что гауптштурмфюрер Краузе отсутствует и вернется только к вечеру.

Еще раньше Краузе вручил Паркете пять удостоверений. Они были уже заполнены, но без фотографий. Необходимо было приклеить фото соответствующих лиц, а после этого на них поставят печати.

– Чтобы и комар носа не подточил! – захохотал Гельмут Краузе.

– Как это тебе все удалось, дружище? Ты же не штандартенфюрер СС Ранке, – рассмеялся и Паркета.

– Все в том же госпитале, где так усердно ты лечился! – снова зашелся смехом гестаповец и, сделавшись вдруг серьезным, выдавил: – Этих людей уже нет на этом свете, Ганс. Они пали от рук красной подпольной сволочи…

– Да, Гельмут, – сочувствующе ответил «гауптштурмфюрер», – все мы можем погибнуть, выполняя свой долг. И мы готовы…

Краузе, прищурив глаза, уставился на него и, не дав ему договорить, хмыкнул:

– Я нет, Ганс, – заявил он. – Да и ты, как я вижу, хочешь еще пожить, дружище!

Паркета засмеялся, и они перешли к обсуждению предстоящей операции.

У Паркеты появились новые заботы. Нужны были фото Корна, Крамера, братьев Мажаровых и Любы Соколовой.

Для фотографирования все оделись в «свои» формы, и каждого по очереди начали возить в фотографии. Причем, фотоателье выбирали разные: не только в городе, но и в Макеевке, куда ездила Иванцова с Гейнцем.

Любу поразило то, что ей предложили надеть форму роттенфюрера СС. Она с испугом отступила в глубь комнаты. Но когда Ольга объяснила, что форма нужна лишь для того, чтобы сфотографироваться, девушка начала осторожно одеваться. Она пыталась выяснить, для чего все это, но Ольга сказала только одно: она может быть спокойна – ничего плохого с ней не случится. Из борделя она освобождена, у нее будут хорошие документы, она лишь должна послушно выполнять все, что ей говорят.

К вечеру все фотографии были готовы. Специалист по этим делам Павел Денисенко наклеил их на удостоверения, полученные от Краузе, и вручил Паркете для дальнейшего их оформления через гестаповца.

И вот Паркета позвонил Краузе и хотел сказать, что есть повод выпить. Так было условлено. Но того на месте не оказалось.

6

С Краузе Андрей встретился на следующий день в доме самого гауптштурмфюрера на Второй линии и отдал ему все удостоверения с фотографиями своих людей.

Гестаповец был не в духе, очевидно, после сильного перепоя и недосыпания. Он буркнул, чтобы Ганс никуда не отлучался до обеда, он к этому времени постарается приехать к нему.

Но к обеду Краузе не появился. Не было его и к вечеру. А на звонок Андрея ответили, что гауптштурмфюрер в отъезде, и никто не может сказать, когда он будет. Андрей и его друзья не знали, что и думать.

Краузе появился через три дня. Усталый, но трезвый. Он прежде всего попросил выпить. А затем бросил на стол заверенные печатями пять удостоверений. Выпил еще и зло процедил:

– Мне не очень нравится эта возня с документами, Ганс. Сейчас такое время!.. Все эти дни ты, наверное, думаешь, я кутил и развлекался? Как бы не так… – Он выпил снова. – Когда мы ехали сюда, то думали, что это промышленный район, как наш Рур. Здесь нет лесов, болот, как в Белоруссии с ее партизанами. А оказалось, что тут хватает по горло этой нечисти! За последнее время на шахтах Юзовки они устроили более десяти обвалов. Спрятали электромоторы, кабели, трансформаторы. А на заводах вообще чехарда… И вот теперь сюда должна нагрянуть инспекция из Берлина. Кто знает, кого из нас не минует отправка на восточный фронт. Ведь он все ближе и ближе, дружище. Может, твой брат – бригадефюрер – мне поможет, в случае чего, Ганс? – совсем раскис гауптштурмфюрер.

– Может быть, Гельмут. Ведь мы – друзья, – отпил немного шнапса и Андрей. – Но нам нужно сейчас думать не об этом, а о предстоящей операции…

– Верно, Ганс, об операции… – и Краузе замолчал, сник.

Надежды гитлеровцев на восстановление промышленного потенциала Донбасса с каждым днем рушились, и за это несла ответственность не только Донецкая дирекция шахт и рудников, штаб тыла «Ост» генерал– лейтенанта Штапфа, хозяйственная инспекция группы армий «Юг» генерал-лейтенанта Штилер фон Гайден– камфа, но и гестапо, полевая тайная полиция и все зондеркоманды, айнзатцкоманды и айнзатцгруппы СД.

Все попытки гитлеровцев наладить работу шахт и заводов в Донбассе терпели крах. Достаточно сказать, что в феврале 1943 года уровень добычи угля в Донбассе составил в месяц всего лишь 156–160 тысяч тонн, в то время как до оккупации шахтеры одной Сталинской области это же количество угля добывали ежедневно. Со всего Донбасса оккупанты смогли получить только 1,5 процента довоенной добычи угля.

Главное командование сухопутных войск Германии отдало распоряжение всем командующим группами армий о выделении рабочей силы для угольной промышленности. Фюрер разрешил даже демобилизовать из вооруженных сил, находящихся на восточном фронте, шахтеров и инженеров горной промышленности, но и это ничего не дало.

– Ты веришь, Ганс, все эти дни мне никак не удается понаблюдать, – продолжал расстроенный Краузе, – когда этот химик Плоцке исчезнет на нужное время.

На следующий день события развернулись неожиданно для Андрея и его друзей. Примчался Краузе и сообщил, что доктор Плоцке вечером отбывает в Житомир, где, по всей видимости, будет докладывать о своей работе рейхсфюреру Генриху Гиммлеру. Андрей, услышав это, спросил недоверчиво:

– Чепуха! Рейхсфюрер в Житомире? Что ему там делать, Гельмут? – махнул рукой.

Гестаповец доверительно и совсем тихо сообщил:

– В районе Житомира – ставка рейхсфюрера. И знаешь почему? Чтобы быть поближе к Виннице.

– А почему к Виннице? – удивленно спросил Андрей, не глядя на Краузе.

– Там есть нечто, связанное со ставкой фюрера, Ганс, – допил свой стакан Краузе и встал. – Так вот, готовься, я приеду за тобой к ночи.

Андрею было над чем подумать. Сведения, полученные от гестаповца, были чрезвычайной важности. И он тут же зашифровал донесение, отправил его радисту, приказав передать немедленно.

Поздно вечером примчался Краузе и сообщил, что он лично проводил Плоцке на аэродром, тот самолетом отправился в Житомир. Решили немедленно начинать задуманную операцию.

Подъехав к дому химика, Краузе поменял охрану возле дома и в помещении. Оставив людей «гаупт– штурмфюрера Ганса Ауге», он шепнул Паркете:

– Действуй, а я пока со своими оболтусами проедусь по кое-каким местам. – И предупредил строго: – Сейф до моего приезда не открывай, подготовь все и жди. Через полчаса я вернусь.

Как только машина гестаповца уехала, к особняку Плоцке подкатил «опель». Из него торопливо вышли Ольга и Степаныч. Они быстро пересекли двор и вошли в открывшуюся перед ними дверь прихожей.

Гейнц оставался в машине. Он отвел ее немного назад и стал наблюдать за домом, готовый в любой миг подъехать к воротам особняка.

В доме Плоцке повторилось примерно то же, что и в резиденции генерала Кранбюлера. Степаныч открыл огромный сейф и скромно удалился на кухню. Вильгельм Корн оставался в прихожей и во всем этом деле участия не принимал.

Когда сейф был открыт, из него извлекли две папки бумаг, и Андрей стал торопливо фотографировать. Ему помогала Ольга.

Фотографирование подходило уже к концу, когда Ольга указала Андрею на листы доклада доктора Плоцке рейхсфюреру о результатах его опытов. На этих листах было много правок, сносок и пояснений. Черновик доклада Паркета сфотографировал трижды.

В напряженной обстановке время летит быстро, и все опасались, что вот-вот приедет Краузе и застанет их врасплох за неоконченной работой. Но этого, к счастью, не случилось. Все документы были сфотографированы и аккуратно сложены в верхнее отделение сейфа. Поверх них Паркета положил слиток, похожий на природный золотой самородок. Кроме того, в сейф положили три картонные коробки, заполненные доверху драгоценностями.

Пригласили в комнату Степаныча, и Ольга объяснила ему, что теперь он должен присесть на стул у сейфа, делая вид, что готовит все необходимое, чтобы открыть его. Делать это он должен тогда, когда в доме появится очень важный офицер. При нем «с большими трудностями» мастер должен будет открыть эту стальную громадину.

Послышался шум подъехавшей машины. Не прошло и двух минут, как в комнате появился запыхавшийся гестаповец.

– Ну что, как? – шепотом спросил он.

– Терпение, Гельмут, – кивнул Андрей, не отрывая глаз от действий Степаныча.

Мастер немного повозился в замочной скважине сейфа и, наконец, приоткрыл массивную дверь.

В комнате остались только Краузе и Паркета. Гестаповец явно нервничал.

– Ну а теперь, Гельмут, наш праздник! – засмеялся «Ганс» и подошел к шторам на окнах. Он по– хозяйски поправил их и распахнул дверцу. Разыгрывая нетерпение, Андрей даже головой стукнулся о голову гестаповца, ринувшегося к сейфу. Коща на столе засверкали в коробках ювелирные изделия, восторгу Краузе не было предела.

– Ну, Гельмут, я что говорил! – торжествовал «Ганс». – Как видишь, операция удалась! – И тут же добавил: – Три коробки, как я тебе обещал, две – твои, одна – моя.

– Ганс! – только и смог выдохнуть гестаповец. – Скажу откровенно, видел я всего этого немало, но всегда в чужих руках.

Когда Краузе принялся рассовывать драгоценности по карманам, Андрей остановил его:

– Нет-нет, мы договорились, что ты дашь мне расписку.

– Какую расписку, Ганс? – отпрянул от него Краузе. – Мы же вдвоем сработали?

– Я имею в виду ценности генерала Кранбюлера, Гельмут. Чтобы ты о них никогда не заикался даже. Эта расписка у меня заготовлена. Подпиши ее и дело с концом.

Андрей тут же положил перед гестаповцем бумагу, текст которой был написан под диктовку ефрейтора Крамера. Текст расписки гласил:

«Я, гауптштурмфюрер СС Гельмут Краузе, получил из сейфа доктора Плоцке свою долю ценностей в счет ценностей из сейфа генерала Кранбюлера».

– Число и подпись, Гельмут, – мягко попросил «Ганс». – И тогда мы сможем продолжать обогащение вместе. Ведь это не все, Гельмут, у меня такой план! – восторженно проговорил «Ганс».

Краузе колебался: подписывать ему такую расписку или нет. Но, видя непреклонность своего друга и охваченный нетерпением запрятать в свои карманы ценности, надеясь на дальнейшее обогащение в сотрудничестве с «пройдохой Гансом», Краузе, не увидев в расписке особого подвоха, достал авторучку и подписал бумагу.

– Теперь мы с тобой квиты, Гельмут, а то ты еще начал бы жаловаться бригадефюреру, показывать ему его письмо ко мне…

– Да ты что, Ганс! Да ты что!.. – гестаповец торопливо рассовывал по карманам драгоценности.

Андрей последовал его примеру. Когда коробки опустели, Паркета подошел к открытому сейфу, якобы желая закрыть его, но вдруг остановился, и его рука потянулась к бумагам, лежащим в верхнем отделении. За его действиями настороженно следил Краузе. Он заорал:

– К бумагам не прикасайся, Ганс! Это военный секрет!

– Секрет мне не нужен, Гельмут, но вот это… – извлек Андрей «самородок», – интересует меня очень.

Краузе шагнул к нему и, затаив дыхание, как завороженный смотрел на «слиток».

– Золото, – уверенно определил Паркета и протянул «драгоценный» металл гестаповцу.

Этот «самородок» изготовил макеевский ювелир из какого-то сплава и позолотил так, что даже знаток не смог бы визуально отличить эту имитацию от настоящего золотого самородка.

Пустые коробки Андрей вложил одну в другую, сжал их, отнес на кухню, сунул в печь и сжег.

– Вот так, Гельмут, – сказал он гестаповцу, когда и тот вошел в кухню в возбужденном настроении, все еще рассматривая «самородок» и любуясь им. – Теперь можно и выпить, – рассмеялся Андрей. Он открыл буфет и достал оттуда бутылки с напитками.

Они выпили за успешное завершение операции.

Было уже за полночь, когда Краузе отправился за своей группой охраны. Опять была произведена замена, после чего «гауптштурмфюрер Ганс Ауге» и Краузе распрощались.

Поспав не более часа, Андрей, Павел и Гейнц помчались к фотографу, который консультировал их. Все пленки проявили в присутствии «панов офицеров». На еще мокрых негативах были запечатлены тексты. Теперь друзья были уверены, что их операция удалась, задание выполнено.

Паркета подготовил обстоятельную радиошифровку и вручил ее радисту.

На следующий день был получен ответ. В нем благодарили за предварительные сведения о работе Плоцке и сообщали, что за материалами к ним прибудет специальный курьер. В радиошифровке также указывалось, что информация о работе железной дороги явно недостаточна и просили при возможности расширить ее.

Еще через день была получена вторая шифровка командования. В ней запрашивалось, каково положение группы лейтенанта Паркеты. Если оно прочное и налажен контакт с Краузе, то нет ли возможности с помощью того же Краузе передислоцироваться в Киев для выполнения нового задания. Предлагали проработать эту возможность и сообщить уже посланному к ним курьеру.

Андрей Паркета посоветовался с Ольгой и Павлом и решил попробовать. При обсуждении этого плана Иванцова сказала своим друзьям:

– Возможно, в Киеве мы найдем этого Шмица или Шмуца, о котором говорил Джульяни.

Андрей и Павел посмотрели друг на друга, но промолчали.

На следующий день Андрей встретился с Краузе, и они устроили шумный дружественный ужин. Во время застолья Паркета спросил гестаповца, не поднимет ли доктор Плоцке шум, когда узнает, что «ценности штурмбанфюрера СС Фельдмана» исчезли?

Краузе спокойно ответил:

– Я все обдумал, Ганс! Он не посмеет и пикнуть. Ведь все эти ценности он должен был, согласно приказу фюрера, сдать в Рейхсбанк! Будет нем как рыба!

– Да, ты прав, Гельмут, – согласился «Ганс». – Как ты думаешь, дружище, – мечтательно продолжал Андрей, – не провести ли нам другую операцию, но более крупного масштаба? Однако для этого нам надо передислоцироваться в Киев.

– Ну, Ганс! – воскликнул Краузе и, хитро прищурившись, произнес: – А твой братец, бригадефюрер, Ганс?

– Вот именно, Гельмут, он не должен ничего знать! – хлопнул рукой по столу «Ганс».

– Ну тоща, – тоже хлопнул по столу Краузе, – думаю, это можно устроить. Но, может быть, ты мне хоть намекнешь, что ты замыслил? – придвинулся к Андрею гестаповец.

– В качестве аванса оставляю тебе самородок Плоцке, а о деталях новой операции – потом, – сказал Андрей и перевел разговор на другую тему.

Поздно ночью Паркета возвращался к себе. В его голове уже складывался план передислокации группы в Киев.

План был еще не четок, не детализирован, но содержал новые испытания воли и мужества всех участников группы.

7

«Опель» миновал разрушенные корпуса завода и, теряя скорость у выбоин разбитой мостовой, покатил в сторону Селидово.

Андрей ехал на встречу с курьером один, так было сказано в радиошифровке, которую он получил три дня назад. У развилки, с указателем по-немецки, что вправо дорога ведет к поселку Пески, Паркета остановился и вышел из машины. Связника не было, как не было его здесь и вчера, и позавчера.

Мимо «опеля», погромыхивая, потянулась колонна семитонных «бюссингов». Андрей взглянул на часы и стал терпеливо ждать.

Курьер появился внезапно со стороны дамбы на мотоцикле. Он резко затормозил возле «опеля», нагнулся и стал устранять какую-то неисправность в своем «цундапе». Связник был в голубой форме лейтенанта люфтваффе. И Андрей сразу не понял, что этот стройный парень, по виду настоящий ас фашистских ВВС, и есть курьер, которого он так долго ждал. И когда тот подошел к нему, козырнул и спросил, не найдется ли у господина гауптштурмфюрера двух литров бензина, чтобы доехать до места, что было начальной фразой пароля, Паркета ответил не без удивления, как положено, найдется, мол, даже целая канистра горючего. Затем улыбнулся и крепко пожал «летчику» руку.

Говорили они по-немецки. Курьер отстегнул от своего «цундапа» небольшую канистру и, сказав, что в ней деньги, документы и прочее, бросил ее на заднее сиденье машины. Андрей, в свою очередь, вручил ему пакет с кассетами заснятой пленки в доме доктора Плоцке. Затем «немецкий ас» сказал, что советское командование просило передать благодарность Гансу Ауге и его товарищам за успешное выполнение задания, а также сообщил, что генерал танковых войск фон Шмиц, которым интересуется гауптштурмфюрер; находится на формировании своих новых частей в Германии. И еще раз командование просило сообщить, согласен ли Ганс Ауге после соответствующей подготовки передислоцироваться в Киев для выполнения особо важного задания, связанного с большим риском, о котором он узнает позже. И коща Паркета твердо ответил, что согласен и уже ведет подготовку к этому, курьер улыбнулся и объяснил, что командование имеет в виду подготовку совсем иного рода и, кивнув в сторону канистры на заднем сиденьи, продолжил:

– В ней новые документы гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге и унтершарфюрера Инги Шольц и к ним все необходимые дополнения: жетон службы безопасности, партийные билеты национал-социалистической партии, подробная легенда их отсутствия в связи с тяжелыми ранениями, награды и удостоверения к ним, а также страницы дневника брата Ганса Ауге бригадефюрера СС Франца Ауге…

Андрей с удивлением взглянул на «летчика», но ничего не спросил, так как это было преждевременно.

А тот продолжал:

– В целях тщательной подготовки вас для работы в тылу немцев, поскольку вы уже акклиматизировались в ролях сотрудников СД, к вам на днях прибудет инструктор по всем вопросам, связанным с заданием. Он даст исчерпывающие сведения о брате Ганса Ауге бригадефюрере СС Франце Ауге…

Обговорив все, они крепко пожали друг другу руки и расстались.

Возвращаясь к себе, Андрей еще и еще перебирал в памяти все детали разговора, анализируя их и удивляясь сообщению о прибытии какого-то инструктора.

На следующий день Андрей еще больше удивился, когда к нему в дом железнодорожников явился тот же «люфтваффовец», ведя с собой солидного человека в штатском. Ему было лет сорок семь-пятьдесят, из-под элегантно заломленной шляпы выглядывали темно-каштановые волосы. Коричневый костюм немецкого аристократического покроя был как с иголочки и ладно сидел на его широкоплечей фигуре. Высокий лоб, карие глаза, прямой нос, квадратик усов над ртом с добрыми губами делали его лицо скорее восточного типа, а не чистокровного арийца. Но повязка со свастикой на левом рукаве, значок члена НСДАП на груди, большой коричневый портфель в руке свидетельствовали, что он важный представитель какой-то особой германской организации здесь, на оккупированной территории.

Оставшись вдвоем с Андреем, он сказал, что и есть тот самый инструктор, который будет ежедневно с ним заниматься, инструктировать, наставлять Паркету по его легенде. И не только его, «гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге», но и «унтершарфюрера Ингу Шольц», и «шарфюрера Фридриха Рунге». Он сообщил также, что представляет германскую фирму «Крупп Элмаг», зовут его Готфрид Кепплер, он из Берлина и здесь в командировке. Далее он сказал Андрею, что для учебы нужна надежная квартира, ще они могли бы получать те уроки, которые он преподнесет им.

Для этой цели в дневные часы как нельзя лучше подходила квартира Кранбюлера-Шульца, где по-прежнему еще проживал лейтенант Корн. На время их занятий Гейнц увозил лейтенанта в авторемонтные мастерские, где они целый день занимались подготовкой «опель-адмирала» к дальней дороге.

Еще раньше, когда перед Андреем встал вопрос о передислокации в Киев, он решил, что нужно заменить машину. И как ни жалко было расставаться с «опелем», рисковать дольше было опасно. И так удивительно, что до настоящего времени их автомобиль полиция обходила стороной. Это, по всей вероятности, объяснялось тем, что жандармерии Краснодара было не до розысков «опеля» – вскоре они едва успели унести ноги оттуда.

И вот сейчас, когда предстоял переезд в Киев, Паркета решил подобрать машину более надежную. И желательно, чтобы она была многоместной, так как его группа увеличилась на два человека: лейтенанта Вильгельма Корна и Любу Соколову. И Паркета со своими друзьями основательно занялся поисками такой машины. Вопрос этот решился благодаря ефрейтору Гейнцу Крамеру, который теперь по документам значился как «шарфюрер СС Вальтер Неринг».

В первые дни оккупации Юзовки, когда здесь было много итальянских войск, на Путиловском заводе расположились авторемонтные мастерские фирмы «Фиат». А когда итальянцы после Сталинграда стали покидать эти края, то передали авторемонтное хозяйство немецким властям.

Здесь было много автомобилей разных марок, казалось, собранных со всего света. О том, что они были с фронта, свидетельствовал их вид: выбитые стекла, изрешеченные пулями и осколками кузова, помятые крылья, оторванные колеса, некогда сверкающий лак и хромированный никель были забрызганы грязью и засохшей до черноты кровью. А некоторые, побывавшие в огне фронтовых пожаров, покрылись жирным слоем копоти и бурыми пятнами ржавчины.

Об этом авторемонтном хозяйстве и узнал вездесущий Гейнц. Он разговорился как-то с одним своим коллегой-солдатом на предмет, где найти нужные ему запчасти. И тот доверительно сообщил Крамеру об авторемонтных мастерских, где можно найти не только нужную запчасть, но и целый автомобиль, который нетрудно отремонтировать и привести в надлежащий порядок. Гейнц незамедлительно поведал об этом своему командору, так он величал Паркету, коща они были в кругу своих товарищей. Андрей с Павлом и Ольгой, взяв с собой и Вильгельма Корна, тут же помчались на Путиловский завод.

Каких только машин здесь не было! Казалось, это было огромное автомобильное кладбище. Были здесь «шевроле» и «БМВ», «доджи» и «форды», «фиаты» и «омары», «адлеры» и «хорьхи», «мерседесы» и «май– бахи», «вандереры» и «хономаги», «даймлеры» и «ситроены», «фиаты» и «опели», «штееры» и «морганы».

И на них самые разнообразные номера. Буквы немецкого алфавита, буквы и цифры. А перед буквой каждого номера – различные знаки, обозначавшие принадлежность автомобиля к той или иной воинской части. Изображены были зайцы и гончие, квадраты и треугольники, слоны и лошадиные головы, козлы и танцующие обезьяны, якоря и подковы, кружки с красной точкой и топорики, бычьи головы и орлы, и многое другое.

Андрею приглянулся черный роскошный восьмиместный лимузин марки «опель-адмирал». Но надо было избрать какой-то номер и эмблему, чтобы они отпугивали любопытных и служили пропуском через все посты.

Наконец, все сошлись на том, что, действительно больше всего им подходит «опель-адмирал», а номер, конечно, с эмблемой СС.

Но чтобы привести машину в порядок, отремонтировать и заполучить ее, надо было найти пути к администрации этого авторемонтного предприятия. К тому же как-то обосновать их просьбу. Здесь пришел Андрею на помощь гауптштурмфюрер СС Гельмут Краузе. Он, пользуясь своей властью, вызвал обер-лейтенанта – механика – руководителя этого авторемонтного завода – к себе в кабинет и заявил, что гестапо для предстоящей операции, так и сказал: «для предстоящей операции», необходим автомобиль марки «опель-адмирал». Им известно, что такая машина имеется в арсенале обер– лейтенанта. Поэтому он просит привести указанный автомобиль в надлежащий порядок для дальнего следования и передать его в распоряжение гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге. И если необходимо оплатить стоимость ремонта, то это будет произведено согласно предъявленному счету.

Обер-лейтенант пытался что-то сказать, сослаться на инструкцию, порядок, положение, лимиты и прочее, но Краузе резко оборвал его и открыл дверь кабинета, давая тому понять, что разговор исчерпан.

При этом разговоре присутствовал и «Ганс Ауге», ставший после операции «Сейф» ближайшим другом гестаповца.

Гейнц, Корн, а до прибытия инструктора и Павел, стали целыми днями пропадать в авторемонтных мастерских, контролируя и помогая восстанавливать «опель– адмирал». Что касается «опель-капитана», то они решили с ним не расставаться, включить его в маршрут следования впереди восьмиместного лимузина на всякий случай – вдруг понадобится в зависимости от обстоятельств.

Первый урок инструктор проводил только с Андреем. Поскольку так уж получилось, что «гауптпггурмфюрер СД Ганс Ауге» неожиданно заимел себе «брата» бри– гадефюрера СС Франца Ауге, то командование сочло возможным использовать это обстоятельство. Разработан план внедрения его, лейтенанта Советской Армии Андрея Паркеты, в ряды имперской службы безопасности. В этом и будет заключаться основное задание Андрея в Киеве.

– Да, но я не очень-то похож на настоящего брата бригадефюрера СС Ганса Ауге, – пожал плечами Андрей.

– Да, сходства мало, – ответил Готфрид. – Но дело в том, что, кроме братьев Ганса и Франца Ауге, никого больше нет из рода Ауге. А сам бригадефюрер недавно отозван в Берлин и направлен лично рейхсфюрером в Испанию с каким-то особым заданием. Перед самым своим отъездом из Киева в Берлин бригадефюрер СС Франц Ауге неожиданно получил письмо от своего брата Ганса, то есть от тебя, Андрей. В нем все изложено согласно легенде, которую и надлежит тебе изучить и помнить, как дважды два четыре, – замолчал на какое-то время инструктор Кепплер. – Бригадефюрер Франц Ауге несказанно обрадовался, узнав, что его брат нашелся, поправляет свое здоровье и собирается после выписки приехать к бригадефюреру в Киев. По такому случаю Франц Ауге устроил пышный банкет, пригласив все свое начальство и окружение… На этом банкете были даже командующий тыловыми вооруженными силами Германии на территории рейхскомиссариата «Украина'' генерал люфтваффе Китцин– гер и командующий полицией и службой безопасности на Украине обергруппенфюрер СС Ганс Адольф Прют– цман… Затем Франц Ауге был срочно отозван в Берлин, как я тебе уже говорил, а оттуда направлен с особым заданием в Мадрид. Покидая Киев, он просил своих друзей, чтобы они, коща прибудет его единственный брат Ганс, позаботились о нем, взяли бы его под свое покровительство, проявили бы опеку над ним. Ведь, кроме Ганса, у бригадефюрера никого, мол, не осталось больше.

Конечно, сказал Готфрид, кто-то может знать Ганса Ауге в лицо по службе. Эти опасения вполне закономерны. Но дело в том, что в процессе разгрома фашистских войск на Кавказе, их беспорядочного отступления к границам Украины, все службы СД, связанные в какой-то мере с частью, где служил гауптштурмфю– рер СД Ганс Ауге, или разгромлены или взяты в плен. Поэтому будем надеяться на лучшее. Что же касается лиц в Германии, знающих Ганса Ауге, то это можно исключить, поскольку поездка Ганса Ауге в Германию не предвидится, он будет пока пребывать только на оккупированной территории. Главное сейчас – получить необходимую подготовку, он, Готфрид Кепплер, и должен вооружить его всеми необходимыми знаниями. Времени в обрез. Поэтому готовиться придется усиленно, отдавая этому все свободное время.

Для начала инструктор передал Андрею ряд фотографий. На них был снят Франц Ауге в штатском, в форме, с собакой, на прогулке, у памятника Влади– миру-К рестителю на Владимирской горке в Киеве. На обратной стороне каждой фотографии была надпись: «Брату Гансу от Франца'' и подпись. Готфрид сказал, что эти фотографии являются пропуском для Ганса в службу безопасности СД в Киеве. Он должен их хорошо и досконально изучить, запомнить лицо «брата» и при малейшем удобном случае демонстрировать фотографии, встречаясь с друзьями бригадефюрера там, в Киеве.

Начались усиленные занятия, инструктаж, изучение легенды, в которой Инге Шольц отводилась роль не только унтершарфюрера СД, но и невесты гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге. Все трое, Андрей, Павел и Ольга, были всецело поглощены новым заданием. У каждого была своя легенда, которую они заучивали напамять. У Андрея она была самая сложная.

Всем троим пришлось изучить организации СС, СД, их функции, обязанности, структуру. А поскольку все трое по своим легендам являлись верными нацистами, то необходимо было изучить также структуру национал-социалистической партии фашистской Германии.

Что касалось разговорного немецкого языка, то Кепплер заставлял их днем и ночью слушать немецкую речь. Для этой цели незаменимым являлся радиоприемник. Кроме того, инструктор предписывал им ходить в кинотеатры и смотреть немецкие фильмы. За это короткое время они просмотрели ряд картин производства киностудии УФА. Смотрели фильмы: «Танец с царем», «Вечер на лугу», «Кора Терри», «Гибель «Титаника», «Еврей Зюсс», «Человек для человека», «Верный друг», «Поездка в Тильзит», «Веселые бродяги» и геббельсовский «шедевр» – биографический фильм о великом русском композиторе Петре Ильиче Чайковском «Средь шумного бала». В этом фильме с Гансом Штюве танцевали Зара Леандр из Швеции и Марика Рокк из Венгрии. Эта киноактриса из Будапешта была звездой почти всех музыкальных фильмов режиссера Георга Якоби. Особую популярность она приобрела в нашумевшем фильме нацистского кино «Девушка моей мечты». Все это группе Андрея Паркеты надо было знать и впитывать в себя, как морская губка, пропуская сквозь себя воду, отбирая все питательное для жизни.

В беседе с Ольгой Кепплер сказал, что хотя ее участие в этой группе связано с поисками пропавших музейных ценностей, ко сейчас Иванцова может оказать нашему командованию большую пользу, выполняя работу разведывательного характера.

Девушка улыбнулась и ответила, что она уже давно вместе со своими товарищами на этой работе и очень гордится тем доверием, которое ей оказано.

8

Шли дни напряженной учебы. На дворе уже облетел пенный цвет с уцелевших от пожаров деревьев, украсилась белыми кистями «кашки» акация, припекало солнце. Наступило третье военное лето.

Все это время Люба Соколова продолжала жить в комнате Ольги и понемногу привыкала к ее обществу. Как-то, в один из поздних вечеров, Люба, наконец, рассказала о своей горькой судьбе.

До войны она закончила железнодорожный техникум и вышла замуж за человека, которого любила и верила, в котором видела только хорошее. Жили они тоща в Днепропетровске. Когда началась война, ее муж ушел воевать, а ее, Любу, как специалиста направили на службу в железнодорожные войска. С этого времени и начались все ее горькие и трагические испытания. Ее железнодорожный батальон был разгромлен фашистскими самолетами, и она оказалась на оккупированной немцами территории. Неожиданно встретила мужа. Он отыскал ее, пришел. Но когда они встретились и она готова была броситься к нему на грудь, то отшатнулась. Он был в гитлеровской форме с офицерскими знаками отличия. Этого Люба никак не ожидала, не могла даже предположить, что тот, кого она безмерно любила, может стать предателем.

В тот день еще один удар обрушился на бедную девушку. Как он ее ни уговаривал, как ни просил уехать с ним, она была непреклонна. Тогда он стал угрожать ей, сказав, что он догадывается о ее связи с подпольем. Люба в то время еще не была связана с подпольем, хотя, встречая своих давнишних знакомых, догадывалась, что те не стоят в стороне от борьбы с фашистами. Но как бы там ни было, а после появления ее «любимого» в городе, всех знакомых, которых она еще недавно встречала и здоровалась с ними, вдруг арестовали, и они исчезли в застенках полиции.

И Люба решила уйти в деревню. Но на выходе из города, была схвачена русской вспомогательной полицией, а затем передана в гестапо. Здесь она была подвергнута жесткому допросу. Здесь же она узнала, что ее мужа средь бела дня застрелили на улице и прикололи к нему бумажку со словами: «Так будет с каждым предателем».

Но Люба Соколова не имела даже косвенного отношения к этому справедливому возмездию. После пыток, допросов и угроз, что ее расстреляют, офицер сказал, что ее отдадут в солдатский бордель, где она подохнет от истощения.

Так и случилось. Вначале, когда она была в обморочном состоянии, ее изнасиловал тот следователь, который вел допрос. А после поселил ее в отдельной комнате своей квартиры и какое-то время держал у себя в роли наложницы. Когда его направили в другой город, он передал ее в этот офицерско-солдатский бордель. Она здесь была, до ее освобождения, всего несколько дней. Пыталась бежать, но ее схватили, били и всячески старались принудить к позорной «работе».

Когда Люба закончила свой рассказ, в комнате надолго воцарилась тишина. А потом Люба почти шепотом спросила:

– Зачем я вам? Что вам от меня надо? Скажите, Инга? – Но «Инга» молчала. Ольга не могла ей сказать о их планах, о том, кто они да самом деле. Она вообще не могла говорить. Комок жалости, горечи, обиды, проклятий на войну подкатил к ее горлу. История Любы Соколовой вызвала еще большую злость, гнев на фашизм, который ворвался в их страну и калечит судьбы миллионов ни в чем не повинных людей.

И вот сейчас, когда встал вопрос о передислокации в Киев, нужно было также решать, как быть с Любой. Брать ее с собой или оставлять здесь с определенным заданием.

Паркета, узнав от Ольги, что Люба перед войной окончила железнодорожный техникум, работала на железной дороге и сносно знает немецкий язык, решил с помощью гауптштурмфюрера СС Краузе выдать ее за русскую фольксдойче и устроить работать на станцию Ясиноватая.

С Краузе Андрей встречался почти ежедневно. В один из таких дней он и попросил у того помощи. Гестаповец вначале удивился, поморщился и с усмешкой спросил, зачем это Гансу вдруг понадобилось устраивать эту девицу на железную дорогу. Паркета насмешливо и снисходительно посмотрел на. него и так же, как Гельмут, поводил пальцем перед лицом эсэсовца:

– А сведения? Сведения, Гельмут, кто будет нам поставлять о ценностях, которые тащат наши доблестные соотечественники из покидаемых восточных территорий? Ведь это же для нас будет просто клад. Получая информацию, мы будем тут же забирать эти сокровища голыми руками, Гельмут!

Краузе захохотал от такой идеи и сказал, что для этой цели знакомую «Ганса» надо определить в контрольную железнодорожную группу СС, которая бы проверяла багаж проезжающих через Ясиноватую.

– Вот именно, вот именно, дружище! Я рад, что ты понял мою затею, – рассмеялся довольный «Ганс».

Теперь осталось переговорить с Любой. Можно ли ей доверить важное задание? Возьмется ли она за рискованное дело? Захочет ли помогать им? Конечно, полностью открыться Любе они пока не решились. Паркета только объяснил ей, что их интересуют вывозимые немцами ценности.

В Ясиноватую Любу повез лично Краузе вместе с «Гансом Ауге» и «Ингой Шольц». Девушка была одета в форму роттенфюрера СС с документами на имя Ханны Экерт и ничем не отличалась от девушек-военно– служащих, прибывших из рейха.

В Ясиноватой ее определили в контрольную группу СС по проверке багажа проезжающих, которую возглавлял обершарфюрер СС Фриц Ландорф. Здесь ее зачислили на довольствие, поселили в отдельную комнату и уже на следующий день Ханна Экерт – Соколова приступила к своей новой работе.

Дело было сделано. По положению двери всех служб станции для этой контрольной гестаповской группы были открыты днем и ночью. Они могли проверять все интересующие их документы, багажи, грузы, маршруты и составлять затем подробные отчеты в гестапо и в штаб штадкомиссариата Юзовки.

Но пока поручать разведывательное задание девушке Паркета не спешил, решил сначала понаблюдать за своей подопечной.

Наряду со всеми заботами, делами, встречами с Гельмутом Краузе Паркета усиленно проходил подготовку под руководством инструктора Готфрида Кепп– лера, как и его товарищи Денисенко и Иванцова. Андрей уже выучил наизусть свою новую автобиографию, но все равно повторял ее ежедневно: «Я, Ганс Ауге, гауптштурмфюрер СД зондеркоманды особого назначения группы армий «Юг», родился 21 августа 1917 года в Дрездене в семье владельца галантерейного магазина, что на небольшой площади перед рестораном «Астория», со старинным колодцем и фигурой святого Георгия… Отец, Карл Ауге, умер перед войной, а вскоре за ним и мать, Берта-Мария Ауге, урожденная Кронеман. После гимназии под влиянием своего старшего брата Франца стал членом НСДАП. Еще в тридцатых годах Франц не колеблясь вступил в ее ряды и стал активнейшим ее деятелем, возглавив один из отрядов штурмовиков. Благодаря брату я поступил в училище охранных войск, а после окончания учебы быстро зашагал по лестнице званий, достигнув чина гауптштурмфюрера СД. Осенью 1942 года я был тяжело ранен, контужен на Северном Кавказе. Лишился памяти, речи и даже, как я считаю, изменился внешне. Несколько месяцев медики госпиталей в Краснодаре, Ростове, Юзовке боролись за мою жизнь. И вот, наконец, свершилось! Я заговорил, я все вспомнил, я здоров…

Дрезден, его улицы и архитектурные ансамбли, парки, площади, кафе и вокзалы – все это Андрей Паркета должен был знать безукоризненно, должен был приучить себя к мысли, что он знает этот город и любит его, хотя никогда там не был.

Поэтому инструктор уделял ему больше внимания, стараясь сделать из Андрея в короткий срок настоящего немецкого офицера СД, знающего психологию нациста, массу всяких деталей, связанных с именами, званиями и должностями огромного числа людей, начиная от высших гитлеровских сановников и кончая «своими бывшими» командирами, сослуживцами. Знакомил его с различными трофейными документами: солдатскими, офицерскими удостоверениями, картами, дневниками, письмами…

Паркета по несколько часов тренировался перед зеркалом, отрабатывая и шлифуя движения, позы, манеры. Ему необходимо было запомнить, осмыслить и увязать друг с другом множество фактов, историй. Помнить результаты матчей по футболу и по боксу, на которых он мог когда-то присутствовать. – Мелодии популярных песен, которые он мог слышать. Знать пикантные анекдоты, умело ухаживать за девушками, особенно за своей невестой Ингой Шольц.

Время отсчитывало день за днем, неделю за неделей в напряженной учебе, в насыщенном инструктаже. Да, за короткий срок Андрей Паркета превратился в настоящего гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге.

И когда инструктор Кепплер увидел, как Паркета задирает высокомерно голову, выпятив вперед подбородок, как на губах его играет презрительная усмешка, как отлично сидит на нем отглаженная эсэсовская форма, он спросил своего ученика:

– Как вы себя чувствуете в роли гауптштурмфюрера СД Ганса Ауге?

Андрей смерил инструктора презрительным взглядом, скривил в усмешке губы и ответил, заговорщически придвинувшись к нему:

– Не хуже бригадефюрера СС Франца Ауге, господин Кепплер.

Инструктор выразил удовлетворение его ответом, его манерой держаться и похвалил за идеальное перевоплощение.

Даже Краузе заметил в своем друге произошедшие изменения. Как-то он сказал:

– Ганс, ты очень изменился за последнее время, стал каким-то официальным, слишком правильным наци. Что-нибудь произошло? Откладывается поездка в Киев? И что это за цивильный франт заглядывает в дом лейтенанта Корна?

– Ты что, следишь? – удивился Паркета. – Это для меня новость, Гельмут! Это не по-дружески, – обиделся «Ганс».

– Ну что ты, дружище. Случайно, совершенно случайно мои люди дважды засекли его у этого дома, – заверил гестаповец.

– Он представляет фирму «Крупп Эльмаг», что в Эссене. Сам из Берлина, а здесь в командировке. Когда ехал сюда, заезжал в Киев к Францу и привез мне от него вот, смотри… – бросил Андрей перед Краузе несколько (]ютографий с бригадефюрером СС Францем Ауге. – И на обороте можешь прочесть.

Краузе впился взором в фотографии, прочел каждую надпись на них, а потом с завистью произнес:

– Эх, мне бы такого брата… Я его сразу узнал, Ганс, мне приходилось с ним встречаться…

– Так ты хочешь знать, почему задерживается моя поездка в Киев, Гельмут? Могу сказать. Я жду сообщений, что то, зачем мы туда поедем, будет уже там, ясно? И хочу тебе напомнить, дружище, что когда меня готовили к работе в системе нашей службы, то учили не задавать лишних вопросов, а вот ты…

– Что я? Что, Ганс? Ты обиделся на мое любопытство? Так я же по-свойски, по-дружески. Давай лучше выпьем и не будем ссориться, – поднял рюмку гестаповец, чувствуя себя немного виноватым и ущемленным.

Они выпили и в этот вечер долго не засиживались. Паркета сделал вывод, что он ведет себя правильно, переходя на более официальные отношения. Он четко ощутил заискивающее отношение к нему Краузе, когда тот увидел фотографии бригадефюрера СС с дарственными надписями.

Еще до прибытия инструктора, когда Андрею стало известно, что его группе предстоит передислокация в Киев, в одной из вечерних встреч с Краузе Паркета, не зная еще, что его снабдят настоящими документами, сказал гестаповцу:

– Знаешь, Гельмут, поскольку я еду в Киев, то мне крайне нежелательно появляться там как брату бригадефюрера Франца Ауге. Тем более наша цель в Киеве будет носить тайный характер. Хорошо было бы мне иметь документы на другую фамилию.

На этот раз Краузе покрутил головой и ответил, что это невозможно. Ведь здесь нужен документ более высокого ранга, где его возьмешь так просто. И тут же захохотал:

– Не звонить же мне самому рейхсфюреру или Мюллеру, или Кальтенбруннеру! – перебрал он известные фамилии. – Так что, Ганс, я даже не знаю, что тебе сказать, – и он залпом осушил очередную дозу спиртного.

– А вообще все дрянь, дерьмо, Ганс, – поморщился он. – Если мы с тобой за этот короткий период не сумеем сколотить для себя состояние, будет очень обидно, дружище. Наша победа в этой войне с каждым днем становится все более и более сомнительной… Хотя кто знает… фюрер кое-что готовит для реванша на Восточном фронте.

– Вся наша война – реванш, – произнес Андрей.

– Не-е-ет, не скажи… К нам из Берлина прибыл инспектор и из его беседы со штандартенфюрером я кое-что уловил… – И Краузе стал болтать о предстоящем наступлении фашистских войск.

Затем замолчал, налил себе опять шнапса и сказал:

– Ну его к черту все!

– Вот именно, – вставил Паркета. – Лучше подумаем, как нам передислоцироваться в Киев и добраться к сокровищам.

– Вот за это я и люблю тебя, Ганс. Ты деловой человек. Но знаешь, из разговора штандартенфюрера с тем же инспектором из Берлина я узнал, что есть картины, стоимость которых намного превосходит все то, что ты взял у Кранбюлера и мы с тобой у Плоцке.

– Согласен, – кивнул Паркета.

А на следующий день Краузе неожиданно примчался сам к Андрею и возбужденно сообщил, что он имел беседу со своим коллегой, направляющимся со специальным поручением в рейх. И тот поведал ему тайну государственной полевой полиции, где он служит. А заключается она в том, что командующий 1-й танковой армией генерал Эбергард Маккензен и начальник пропаганды этой же армии Миллер при отступлении из Пятигорска прихватили ценнейшую коллекцию картин Ростовского музея изобразительных искусств, эвакуированного в свое время на Северный Кавказ. Среди этих картин есть такие шедевры…

Гельмут Краузе развернул листок и стал читать своему «другу Гансу». Андрей слушал и покачивал головой, запоминая фамилии великих художников: Рибейра, Рубенса, Мурильо, Иорданеса, Верещагина, Коровина, Крамского, Поленова, Репина, Лагорио, Айвазовского, Шишкина…

– Так вот, Ганс, – подвел черту Краузе, – не мешало бы нам добраться до этого коллекционного клада Эбергарда Маккензена и его пропагандиста Миллера.

– Ну… – развел руками Паркета. – Командующий 1-й танковой армией и этот Миллер… к ним добраться будет сложно, Гельмут. Да и потом, где эта коллекция? С ним, или он уже отправил ее в фа– терлянд?

– Нет-нет, – начал убеждать Андрея Краузе. – Макс-Ульрих, мой коллега, утверждает, что самые ценные картины генерал возит с собой в виде рулона, без рам, и прячет этот рулон в одном из чемоданов.

– А где сейчас находится этот самый Маккензен? – уточнил Андрей.

Но Краузе в свою очередь развел руками и сказал, что не знает.

– Но я обязательно выясню, – заявил гестаповец.

Занятия подходили к концу. Группа готовилась к отбытию в Киев. Машина была почти отремонтирована, и сверкала на солнце хромированным никелем и черным лаком.

Перед Паркетой стоял вопрос, куда определить лейтенанта Корна, который по документам значился теперь как штурмфюрер СС Юлиус Вайс. Он выбыл уже из официальных списков отправляющихся на фронт, как арестованный гестапо. Определить его на прежнее место службы в штаб тыла «Восток» также не представлялось, возможным, поскольку он был скомпрометирован в глазах руководства этого штаба и все знали, что он то ли отправлен на восточный фронт, то ли арестован гестапо. Поэтому, посоветовавшись с Краузе, Андрей решил взять Вильгельма Корна с собой.

Был конец июня, когда инструктор Кепплер объявил своим ученикам об окончании учебы. На прощание Готфрид Кепплер сказал Андрею о письме, которое якобы бригадефюрер СС Франц Ауге отправил командующему войсками СС обергруппенфюреру Юнтеру. В письме находилось также фото Андрея Паркеты в форме гауптштурмфюрера СД. Текст письма был следующим:

«Дорогой Макс!

Посылаю тебе фотографию своего единственного брата, чтобы ты его сразу признал и принял как своего ближайшего и