Book: Потерять и найти



Потерять и найти

Брук Дэвис

Потерять и найти

Моим маме и папе.

Не знаю, как еще благодарить вас за то, что вы меня создали.

Brooke Davis

LOST AND FOUND

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Zeitgeist Media Group Literary Agency, при участии Peacock Consulting sprl.

© Brooke Davis, 2014

© Перевод. С. Анастасян, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Часть первая

Милли Бёрд

Пес Милли, Рэмбо, стал ее самым первым Мертвым. Она нашла его как-то утром на обочине. Туман привидением кружил над изувеченным тельцем, и казалось, на него упало небо. Пасть и глаза Рэмбо были широко раскрыты, будто он лаял, левая задняя лапа изогнулась под странным углом.

Туман над ними поднимался, облака на небе сгущались, и Милли гадала: не растает ли Рэмбо в тумане и дожде?

Только когда она притащила собаку домой в своей школьной сумке, мама решила поведать ей о том, как устроена жизнь.

– Он теперь в лучшем мире! – объясняла она, перекрикивая вой пылесоса.

– В лучшем мире?

– Что? Да. В раю, милая. Ты что, про него не слышала? Вас вообще чему-нибудь учат в этой никчемной школе? Подними ноги. Он в собачьем раю, где собачьи галеты никогда не кончаются и собачки ходят в туалет где вздумается. Все, опускай. Опускай, говорю! Ну вот. Вместо кучек они повсюду оставляют эти самые галеты и целыми днями только и делают, что бегают и едят кучки других собак. То есть галеты.

Милли на секунду задумалась.

– А тут они что делают?

– Что? Ну… Сначала они должны все это заслужить, и только потом их заберут в лучший мир. Это как «Последний герой», только в собачьей версии.

– Значит, Рэмбо на другой планете?

– Ну… да. Вроде того. Ты что, и правда не слышала про рай? Ну, про то, что Бог сидит в облаках, а дьявол – где-то там под землей?

– А можно мне на новую планету к Рэмбо?

Мама выключила пылесос и уставилась на Милли.

– Только если у тебя есть космический корабль. У тебя он есть?

– Нет, – опустила голову Милли.

– Значит, нельзя.

Несколько дней спустя Милли выяснила, что Рэмбо вовсе не на другой планете, а у них на заднем дворе, кое-как прикрытый старыми газетами. Когда Милли аккуратно их приподняла, то увидела не того Рэмбо, к которому привыкла, а гниющего, сморщившегося, изъеденного червями.

С тех пор она тайно ходила к нему каждую ночь и сидела рядом, пока его тело превращалось в ничто.

Ее вторым Мертвым стал переходивший дорогу старик, которого сбила машина. Когда его отбросило в сторону, ей показалось, что он улыбнулся. Его шляпа приземлилась на дорожный знак, а трость завертелась в танце возле фонаря. А потом безжизненное тело рухнуло на тротуар.

Милли побежала вперед, продираясь через ноги охающих прохожих, и присела у его головы. Заглянула старику в глаза. Он смотрел на нее в ответ, будто нарисованный. Она коснулась пальцами его морщинок и подумала: почему их так много?

А потом ее от него оторвали. Велели закрыть глаза – ох, ведь она еще совсем малышка!..

По пути домой Милли решила, что пора спросить папу о человеческом рае.

– Послушай, дружок, есть рай и есть ад, – ответил отец. – В ад попадают плохие люди – ну, всякие там преступники, мошенники и дорожные инспекторы. А в рай попадают хорошие – как ты да я, да та приятная блондинка, которая готовит еду по телику. Что там делают? Ну… в раю, например, можно поболтать с Богом и Джими Хендриксом, а еще и наесться пончиков до отвала. А в аду придется танцевать макарену. Вечно. Под ту дурацкую песню из фильма с Джоном Траволтой.

– А куда попадет тот, кто и плохой, и хороший?

– Что?.. Э-э… не знаю. В «Икею»?

– Ты поможешь мне построить космический корабль?

– Погоди, дружок. Давай, когда реклама начнется.

Скоро Милли заметила, что всему вокруг нее приходит конец: жучкам, апельсинам, елкам, домам и почтовым ящикам, путешествиям на поездах, фломастерам, свечкам, пожилым людям, молодым и всем остальным.

Тогда Милли не знала, что как только в «Книге Мертвых» окажется двадцать семь существ (среди которых паук, птица, бабуля и соседская кошка Гертруда), ее папа тоже станет Мертвым. Не знала, что запишет его имя рядом с номером двадцать восемь, растянув слова «МОЙ ПАПА» сразу на две страницы. Не знала, что какое-то время не сможет делать ничего, кроме как смотреть на буквы, которые совсем скоро потеряют всякий смысл. И что запишет она его в книгу, сидя с фонариком возле родительской спальни и слушая, как мама притворяется спящей.

Первый день ожидания

Иногда Милли воображала, что они, как точки в раскрасках, соединены линиями. Себя она всегда считала Первой точкой. Маму – Второй, а папу – Третьей. Часто, когда они смотрели телевизор, линия выходила глубоко из живота Первой точки, оборачивалась вокруг двух других и снова возвращалась к Первой, делая из них треугольник.

Пока Милли бегала по дому, болтая огненными кудряшками, линии между точками обвивались вокруг мебели. Когда мама сказала: «Может, хватит, Миллисента?» – треугольник превратился в огромного динозавра. А когда папа сказал: «Иди ко мне, дружок, присядь» – треугольник стал большим бьющимся сердцем. Бу-бум.

– Бу-бум, – прошептала Милли, неуклюже подпрыгивая в такт его ударам.

Она устроилась между Второй и Третьей точками на диване. Третья точка взяла Первую за руку и подмигнула ей. Сменяющие друг друга картинки в телевизоре освещали его лицо в полумраке. Бу-бум. Бу-бум. Бу-бум.

* * *

В Первый день ожидания Милли стояла точно в том месте, где ее оставила мама. Прямо рядом с Трусищами для Огромных Тетенек, напротив манекена в гавайской рубашке.

– Сейчас вернусь, – сказала мама, и Милли ей поверила.

Сегодня Вторая точка была в золотистых туфлях, поэтому, когда шла, эти туфли взрывались маленькими вспышками света.

Вот она идет к стойке с духами – бум! – мимо отдела с мужской одеждой – бу-у-ум! – и скрывается из виду – ба-бах!

Линия между точками натянулась, и Милли смотрела, как она становится все тоньше, превращаясь в бледный штрих.

Бу-бум. Бу-бум. Бу-бум.

Милли никогда не забудет мгновение, когда ее мама становится все меньше и меньше… Мгновение это будет то и дело возникать у нее перед глазами в течение всей жизни. Когда в фильме кто-нибудь скажет: «Сейчас вернусь». Когда ей будет за сорок и, глядя на свои руки, она вдруг поймет, как похожи они на чьи-то другие. Когда у нее появятся глупые вопросы, а задать их будет некому. Когда она будет плакать. Смеяться. На что-то надеяться. Наблюдать, как солнце садится над водой, и чувствовать необъяснимое волнение.

При виде раздвижных дверей в магазинах ей всегда будет не по себе. И когда она ощутит первые нежные прикосновения мальчика, то представит, как он исчезает далеко-далеко за горизонтом. Уменьшается, пропадает.

Но ничего этого она еще не знала. А знала то, что устала стоять. Милли сняла рюкзак и забралась под вешалки с Трусищами для Огромных Тетенек.

Мама рассказывала, что есть тетеньки, которые едят целые ведра жареной курицы, поэтому животы у них такие большие, что им не видно собственных трусов. Наверно, это для них шьют огромные трусищи.

Сама Милли никогда не видела ведер с жареной курицей.

– Но очень хочу, – произнесла она вслух, легонько касаясь шелковой ткани. – Когда-нибудь.

Там было хорошо – под огромными трусищами. Они висели у нее над головой, так близко к лицу, что их кружева подрагивали от ее дыхания.

Милли открыла рюкзак, достала пакетик сока, который положила мама, и выпила его через соломинку. В просветах между трусищами виднелись гуляющие туда-сюда ноги. Одни шли куда-то, другие – никуда. Одни пританцовывали, другие подпрыгивали, притоптывали и поскрипывали. Ножки, ножищи и обычные ноги. Кроссовки, каблуки, сандалии. Красные туфли, черные туфли, зеленые туфли. Не было только золотистых, и ничего не вспыхивало.

Мимо пробрела пара ярко-синих резиновых сапожек, и Милли покосилась на собственные.

– Знаю-знаю, – пробормотала она, – вам завидно. Но мама велела сидеть здесь.

Она вытянула шею и наблюдала, как резиновые сапоги вприпрыжку двигаются по коридору – прямиком в отдел игрушек.

– Ладно, – вздохнула девочка, а потом достала из рюкзака свою «Книгу Мертвых», вырвала из нее страницу и написала: «Мам я сейчас вернусь».

Сложив листок пополам, Милли оставила его точно в том месте, куда указала мама. Сапожкам пора прогуляться.

Сначала она шла спокойно, вверх-вниз по эскалатору, затем – вприпрыжку и махала рукой, как королева своим подданным. После – сидела наверху эскалатора и наблюдала, как проглатывают друг друга ступеньки.

– А что будет, если они не успеют выпрямиться? – спросила Милли у своих сапог.

Она представила, как ступеньки переливаются через край эскалатора и затапливают все вокруг.

Милли встречалась взглядом с каждым, кто проходил мимо, и всё будто замирало, как в кино. Затем играла в прятки с мальчиком, который об этом даже не догадывался.

– Я тебя нашла, – сообщила она ему.

– А почему у тебя такие волосы? – в ответ спросил он и пальцем нарисовал в воздухе спираль.

– Они балерины, – заявила Милли. – Ночью спрыгивают с моей головы и устраивают для меня представления.

– Пф! – фыркнул мальчик и с громким «бам!» столкнул головами Барби и трансформера. – Не может такого быть.

Милли уселась на пол женской примерочной.

– Хотите, скажу, где найти трусы? – спросила она у тетеньки, которая крутилась перед зеркалом так, будто пыталась просверлить пол.

– Извините, вы кто? – ответила тетенька.

Милли пожала плечами.

За дверями соседней кабинки разговаривали еще две тетеньки. Милли видела их ноги под перегородкой. Одни – босые, а другие в блестящих уггах.

– Не хочу тебя обидеть, – говорили угги, – но коралловый – не твой цвет.

Пальцы на босых ногах поджались.

– Мне показалось, это розовый, – ответили они.

Милли сидела среди дяденек. Они дожидались своих тетенек и, как испуганные зверьки, выглядывали из-за гор пакетов и сумок. Стены здесь были оклеены огромными картинками с веселыми обнимающимися девушками в нижнем белье. Дяденьки украдкой на них поглядывали. Милли на секунду показалось, что именно для этих девушек продают огромные трусищи.

Она села на стул рядом с лысым дяденькой, который усердно грыз ногти.

– Вы когда-нибудь видели жареную курицу в ведре? – поинтересовалась Милли.

Он положил руки на колени и скосил на нее взгляд.

– Я просто жду свою жену, девочка, – вздохнул он.

Милли стояла под сушилкой для рук в туалете, потому что любила, когда теплый воздух продувает волосы. Она представляла, будто мчится в машине с опущенными окнами или, как Супермен, кружит над Землей.

«Вот это да! Откуда сушилка узнает, что ты подставляешь руки?» – мысленно восхищалась Милли.

Но тетеньки в туалете не разделяли ее радости, а только встревоженно глядели в зеркало, пытаясь понять, что с ними не так, пока этого не понял кто-нибудь другой.

Сидя в кафе возле цветочных горшков, Милли наблюдала, как от кружек с кофе поднимается пар. Дяденька, похожий на Санта-Клауса, и тетенька с очень-очень красными щеками придвинулись ближе друг к другу. Они ничего не говорили, а пар от кофе целовал и гладил их лица.

Другой дяденька ел, не глядя на жену, а пар от его кофе рисовал в воздухе красивые силуэты. Милли никогда не видела так много разных фигур. Интересно, а можно придумать какие-нибудь еще?..

У тетеньки с крикливыми детьми кофе устало вздыхал. Вдох – выдох, вдох – выдох. В углу сидел старик с морщинистой, как кора, кожей. У него были красные подтяжки и фиолетовый костюм. Старик крепко держал кружку двумя руками, словно боялся, что она улетит.

На цветок в горшке села муха.

– А что было бы, если бы все умели летать? – поинтересовалась Милли у своих резиновых сапожек, глядя, как муха перепрыгивает с листа на листок.

Ужин сам залетал бы в рот, в небе парили бы деревья, а улицы менялись бы местами. Плохо только, что самолеты больше никому не будут нужны и что от такой головокружительной жизни многих начнет укачивать.

Морщинистый старик подул на свой кофе так сильно, что тот перелился через край и брызнул в разные стороны. Старик еще несколько секунд смотрел в кружку, а затем снова на нее подул.

Он встал, оперся обеими руками на стол и поднялся. Прошел мимо Милли, и она посмотрела ему в глаза. Старик ее не заметил. Муха с жужжанием полетела за ним. Он вытянул руку и прихлопнул ее у себя на ноге. Муха упала на пол.

Милли подползла к ней на четвереньках, положила к себе на ладонь и поднесла к лицу. Потом, зажав насекомое в кулаке, встала и посмотрела в спину морщинистому старику. Он вышел из кафе, а затем из универмага.

Милли нашла свой рюкзак под Трусищами для Огромных Тетенек, вынула свою Всякуюпожарную банку, зажала ее между колен, сняла крышку и положила муху внутрь. Снова закрыв банку, Милли достала «Книгу Мертвых», фломастеры и записала: «Номер двадцать девять. Муха из универмага». Через левую страницу просвечивало огромное слово «ПАПА», написанное задом наперед.

Милли постучала фломастером по своему сапогу, подняла банку и поднесла ее к лицу. В просвете между бельем виднелся манекен, который наблюдал за ней через весь зал. Манекен этот был одет в ярко-синюю рубашку с желтыми пальмами. Через стекло банки его глаза казались громадными, будто находились совсем близко. Милли передвинула вешалки так, чтобы не видеть его лица.

Она сжала банку и весь день ждала золотистые туфли. Но день превратился в вечер: двери с щелчком захлопнулись, и все вокруг потемнело: воздух, звук, пол – будто вместе с универмагом и весь мир закрывался на ночь.

Милли прижалась лицом к окну, сложила ладошки биноклем, чтобы лучше видеть, и смотрела, как люди идут к своим машинам. Мужья и жены, парни и девушки, старики и дети, отцы и матери. Все они – все до единого – уезжали.

Милли с грустью глядела, как стоянка пустеет. Потом вернулась под Трусищи для Огромных Тетенек и достала из сумки сандвич. Поедая его, смотрела на манекен. Тот глядел на нее в ответ.

– Привет, – прошептала она.

Но в тишине было слышно лишь, как жужжат витрины.



Второй день ожидания

Милли когда-то думала: где ни усни – проснешься обязательно в своей кровати. Она засыпала за столом, на полу у соседей, по дороге на концерт, а просыпалась всегда под собственным одеялом и в своей спальне.

Но однажды Милли очнулась, пока ее несли из машины в дом. Она посмотрела на папу сквозь приоткрытые веки и прошептала, уткнувшись ему в плечо:

– Значит, это ты?..

* * *

На Второй день ожидания Милли проснулась от стука каблуков. Ночью она много ворочалась, поэтому теперь ее ноги торчали из-под стойки с нижним бельем.

Милли притянула колени к груди, обняла их, задержала дыхание и уставилась на высокие каблуки, проходящие мимо. Цок-цок, цок-цок, цок-цок. Они были черными и блестящими, и из них выглядывали красные ноготки. Казалось, будто в туфельки пытаются заползти божьи коровки.

Почему мама оставила ее под трусищами на всю ночь?

Милли обхватила руками живот, глядя через просвет в белье. Она догадывалась, почему, но не хотела об этом думать, а потому и не думала.

Манекен по-прежнему не сводил с нее глаз. Милли осторожно помахала ему, складывая пальчики один за другим, а затем сжала их в кулак. Она еще не решила, хочет ли дружить с этим манекеном.

Девочка надела сапожки, выползла из-под трусищ и посмотрела вверх, на записку, которой вчера обозначила свое укрытие: «Я ЗДЕСЬ МАМ». Затем сорвала ее, сложила и сунула в рюкзак.

Мимо прошел вчерашний старик с похожей на кору кожей. Он прошаркал по коридору в кафе. Милли двинулась следом, поглядывая на него из-за растений в горшках. Сев с таким видом, будто ему больно, он вновь уставился в свой кофе.

Милли подошла к столику и положила ладошку на его морщинистую руку.

– Вы когда-нибудь видели жареную курицу в ведре?

Старик посмотрел сначала на ладонь Милли, а затем на нее саму.

– Да. – Он высвободил свою руку и забарабанил по столу пальцами.

– Ну? – Милли присела напротив. – И как?

– Точно так, как звучит, – произнес старик.

Милли закусила нижнюю губу.

– А вы много знаете Мертвых?

– Только их и знаю, – пробормотал старик, рассматривая кофе.

– Только их?

– Да. А ты? – спросил он, продолжая стучать пальцами по столу.

– Двадцать девять, – ответила девочка.

– Это много.

– Ага.

– Сколько тебе лет? – Старик чуть наклонился вперед.

– А вам? – Милли скрестила руки на груди.

– Я спросил первым.

– Давайте скажем вместе.

– Восемьдесят семь.

– Семь.

– Семь? – Он выпрямился.

Милли кивнула.

– С половиной. Это почти что восемь.

– Ты маленькая.

– А вы старый.

На щеках у него появились ямочки.

– У тебя сапоги под цвет моих подтяжек, – заметил он, стуча пальцами по этим самым подтяжкам.

– Не-а, это у вас подтяжки под цвет моих сапог, – заметила Милли и посмотрела на его руки. – А почему вы стучите пальцами, когда говорите?

– Я не стучу, – ответил он. – Я печатаю.

– Что печатаете?

– Все, что говорю.

– Все, что говорите?

– Все, что говорю.

– А то, что я говорю?

– Нет.

– А вы это будете? – Милли указала на кекс.

Старик подвинул к ней тарелку. Милли запихнула кекс в рот.

– А почему вы свой кофе не пьете? – спросила она с набитым ртом и подвинула к нему чашку.

– Не хочу, – он отодвинул чашку.

Милли обхватила ее ладошками и потянула носом, чувствуя, как кофе дышит паром ей в подбородок.

– Тогда зачем купили?

– Мне нравится держать что-нибудь теплое в руках.

– А-а… – улыбнулась Милли.

Она залезла на стул с ногами и уткнулась подбородком в колени. На столе в ряд лежали маленькие пластмассовые квадратики, каждый размером с кончик ее пальца.

– А это что?

Старик пожал плечами.

– Вы не знаете?

Он снова пожал плечами. Милли склонилась над столом.

– Это клавиши от компьютера, – сообщила она. – У нас в школе такие есть. На клавиатурах. Но эти кто-то оторвал.

– Да, – согласился старик.

– Значит, вы знаете, что это.

– Это клавиши с дефисами. От разных клавиатур. – Он подался вперед. – Ты знаешь, что такое дефис?

– Наверное.

– Его ставят между словами, чтобы объединить их в одно.

– Это как?

– Ну… – он задумался.

– Грустный-веселый? – спросила Милли.

– Не совсем.

– Голодный-сонный?

– Нет, – ответил старик. – Как «черно-белый» или «северо-запад».

– Но не грустный-веселый.

– Нет.

– И не голодный-сонный.

– Нет.

Клавиши выстроились на столе в длиннющую очередь.

– А зачем их вам так много?

– Я их собираю.

– Зачем?

– Нужно же что-то собирать.

Милли вспомнила про свою «Книгу Мертвых».

– А я собираю Мертвых, – заметила она.

Старик кивнул. Глядя ему в глаза, Милли выставила вперед указательный палец и перевернула одну клавишу уголком вниз. Та нависла над остальными, будто кувыркалась. Морщинистый, как кора, старик не шевелился.

– Их между числами тоже ставят, – заметила Милли. – А не только между словами.

Она щелкнула пальцами по еще одной клавише. Та заскользила по столешнице и остановилась на самом ее краю. Затаив дыхание, старик смотрел, как кнопка, покачнувшись, падает ему на колени.

– Не надо так делать, – попросил он, а потом взял клавишу и положил обратно в линию.

– А откуда у вас их столько?

– Одолжил у кое-кого.

– У кого?

Милли заметила, что из кармана у собеседника торчит отвертка. Старик тут же прикрыл ее рукой.

– На нас, стариков, никто никогда не подумает, – слабо улыбнувшись, пояснил он. – Мы как будто невидимые.

– Вас как зовут?

– Карл. Карл-который-печатает-вслепую. А тебя?

– Просто Милли.

– Где твоя мама, Просто Милли?

– Она скоро придет. У нее золотистые туфли.

Сказав «золотистые туфли», Милли почувствовала, как ее тянет Вторая точка, и схватилась за живот. Она поерзала на стуле и пристроила на стол банку с мухой.

– Вы вчера сделали Мертвое Создание.

Карл поднял банку и осмотрел ее.

– Правда? – Он постучал по стеклу.

Милли кивнула.

– И я его похороню.

* * *

Первым Мертвым, которого похоронила Милли, стал раздавленный папой паук.

– Если ты не прибьешь этого паука, Гарри, я прибью тебя! – приговаривала мама, прыгая с одной ноги на другую.

Папа встал со стула, снял ботинок и хлопнул им по стене. Один раз. Второй. Третий. Четвертый. Паук упал на пол. Папа поднял его за ножку и выбросил на улицу, а потом, подмигнув Милли, снова уселся перед телевизором. Милли не нашлась что сказать. Она молча наблюдала, как папа смотрит одну передачу за другой.

– А мы можем устроить похороны? – спросила она, когда по экрану поползли титры. – Для паука. Как для бабули.

– Похороны только для людей, Миллз, – пробормотал папа, переключая каналы. – Ну и для собак.

– А для лошадей?

– Для лошадей тоже, – отозвался он, пока спортсмен в телевизоре рекламировал какие-то витамины.

– А для кошек?

– Да.

– А для змей?

– Нет.

– Почему?

– Потому.

На экране появилась машина на фоне живописного горного пейзажа. Все семейство в машине сияло белоснежными улыбками.

– А для деревьев?

– Нет.

– Почему?

– Потому что «потому» кончается на «у».

– А для мокриц? Планет? Холодильников?

– Милли! – воскликнул папа. – Только для людей. Может, еще для крупных животных. Всё.

– Почему?

– Потому что иначе мы бы целыми днями только и делали, что похороны устраивали! А так нельзя.

– Почему?

– Потому что у нас и без того полно дел. – Папа вздохнул, а на экране тем временем какой-то дяденька кричал о мобильных телефонах.

Той ночью Милли собрала свой рюкзак, достала из-под кровати фонарик и выскользнула на улицу. Паук лежал на траве у подъездной дорожки. Девочка сгребла его ладонями. Он высох на солнце и сейчас казался маленьким и легким.

Ночной ветер кружил по двору, и паучок щекотал Милли руки.

Тут с громким «вжиииих!» ветер подхватил паука и понес его прочь. Милли задрала голову и побежала следом. Он летел под звездами – через двор, дорогу и вниз по улице – к пустырю, сияя в лунном свете. И казалось, высоко-высоко в черном небе мерцала целая россыпь таких сияющих пауков.

А потом ветер вдруг затих так же неожиданно, как и начался, и паук крошечной звездочкой упал на землю.

Над пустырем высилось дерево – такое высокое, каких Милли еще не приходилось видеть (уж точно выше папы!). Положив паука к себе в рюкзак, она забралась на самую вершину дерева. Отсюда казалось, что луна совсем близко и ее можно достать и повертеть в руках.

Милли обхватила ветку ногами и оперлась спиной о ствол. Потом достала из рюкзака паука, банку из-под соуса, клубок ниток, свечку, спички и кусок картона. В последний раз взглянула на паука и положила его на дно банки, устланное салфетками. Затем зажгла свечку и поставила рядом. Обмотала крышку веревкой, завязала на одном ее конце узелок, а другой продела в дырку в картонке. Привязав веревку к ветке, Милли отпустила банку, и та повисла, как фонарик, слегка покачиваясь на ветру. На картонке было аккуратно выведено: «Паук.? – 2011 г.».

Милли коснулась пальцами линии между вопросительным знаком и годом смерти паука. Туда-обратно, туда-обратно.

«Странно, – подумала она, – что от всей его жизни осталась какая-то малюсенькая линия».

Карл-который-печатает-вслепую

Вот что Карл знает о похоронах

Карл никогда не разговаривал с Еви о похоронах. А зачем? Слова давались ему тяжело и камнем лежали на сердце. Он хотел лишь одного: чтобы, пока он жил, жила и она. Вот и все.

Похороны устроил их сын, в то время как сам Карл заново учился жить: подниматься с кровати, чистить зубы, причесываться, есть.

Похороны были длинными, медленными, монотонными. Перед началом службы его бесконечно долго обнимали те, чьих имен он никак не мог вспомнить. Он старался не соприкасаться с ними щеками. Ох, как же непривычно обнимать кого-то, кроме собственной жены!

Карл сидел в первом ряду и, затаив дыхание, смотрел на гроб, на крышке которого раскинулась целая цветочная клумба.

Как же странно дышать, пока она не дышит! Казалось, гроб вот-вот откроется, цветы полетят во все стороны, и Еви выскочит наружу с криком: «Сюрприз!»

– Я не буду сердиться, если ты меня разыгрываешь, – прошептал Карл.

Он хорошо помнил траурную речь единственной еще живой подруги Еви со старой работы. Один за другим все их друзья умирали, будто на войне: падали замертво в магазинах и парках, угасали в больницах и домах престарелых – но эта женщина умирать не собиралась, о нет. Она стояла у микрофона, живее всех живых, а Карл в это время думал: «Чтоб ты сдохла».

Он шагнул к гробу, обхватил руками крышку и промолвил:

– Еви.

Люди вокруг шептались, но голоса их звучали где-то очень далеко. Он уткнулся лицом в сосновую крышку. Закрыл глаза. Сделал вдох.

– Еви, – прошептал он вновь, касаясь губами дерева.

Карл хотел убедиться, что она там. Схватился за крышку, откинул ее…

…И вот она – несомненно мертвая, с чужим, будто каменным лицом. Он вцепился в стенку гроба, не в силах ее отпустить. Ни коснувшийся его локтя священник, ни ворвавшийся в церковь ветер не смогли заставить Карла это сделать. И даже когда крышка гроба картинно захлопнулась и с силой ударила его по пальцам, он не пошевелился. Даже не почувствовал боли, потому что с болью уже давно был неразлучен.

Карл хотел напечатать это, но кто-то схватил его за руки, пытаясь остановить кровь, а потому он прокричал рвущиеся наружу слова:

– Я РЯДОМ, ЕВИ. Я ВСЕГДА БУДУ РЯДОМ.

Милли Бёрд

– У вас не хватает половинок у пальцев, – заметила Милли, когда они вышли из кафе.

Она взяла Карла за руку.

– Да, – ответил он, постукивая пальцами по ее ладошке. – Не хватает.

Рот его выпрямился в линию, как выпрямляется у взрослых, которые ну никак не хотят что-то рассказывать. Милли решила на время оставить вопросы и отложила их на полку «Спросить потом».

Держа Карла за руку, она погладила его пальцы-коротышки. Может, он так любил грызть ногти, что отгрыз себе и пальцы? Может, их ему откусило семейство мышат? Или он кого-то рассердил, и их отрубили? Мама однажды пригрозила Милли, что так и поступит, если она не перестанет стучать по тарелке во время «Танцев со звездами».

– Сейчас оторву, слышишь? – сказала мама, не поворачивая головы. – Не шути со мной.

Милли не шутила (даже не пыталась!) и уселась себе на руки, чтоб и они без ее ведома ни с кем не шутили.

Милли привела Карла к Трусищам для Огромных Тетенек, отпустила его руку и забралась под вешалки. Затем отодвинула трусищи на одну сторону и поглядела на старика.

– Что ты там делаешь, Просто Милли? – спросил он.

– Я же сказала, – открывая банку, вздохнула Милли.

Она вынула из рюкзака Похоронный пенал, достала свечи и спички и положила на пол. Потом посмотрела на них и спустя мгновение отдала Карлу.

– Зажжете?.. Пожалуйста.

Он огляделся.

– А стоит тут пожары устраивать?

– Да.

Карл на секунду задумался и кивнул. Милли схватилась за живот, глядя, как разгорается фитиль. Она сжала зубы и попыталась не думать о кануне Первого дня ожидания. То воспоминание она отложила в самую глубину своей головы, где всегда все забывается.

Милли отдала банку Карлу.

– Сюда, пожалуйста.

Карл осторожно опустил свечу на дно. Тогда Милли подвесила банку к стойке, и муха заболталась между трусищами.

– Вы должны что-то сказать, – пояснила Милли.

– Я? – ткнул в себя пальцем Карл.

– Да, вы, – подтвердила Милли и тоже ткнула в него пальцем. – Это вы сделали. Вы сделали Мертвое Создание. Вам его не жалко?

Голова Милли будто сорвалась с плеч и улетела совсем далеко. Вот ее папа давит паука ботинком. А ему этого паука не жалко?..

– Конечно, жалко, – ответил Карл, уперев руки в боки. – Конечно, жалко. Но это муха.

– Да, – кивнула Милли. – Это и вправду муха.

Карл посмотрел на нее сверху вниз. Милли посмотрела на него снизу вверх. Карл вздохнул.

– А что мне сказать?

– А что бы вы хотели услышать у себя на похоронах?

Карл уставился в пол.

– Вряд ли кто-нибудь захочет про меня говорить.

– Ну, – Милли скрестила руки на груди, – скажите хоть что-то.

– Откуда ты столько всего об этом знаешь? – спросил Карл.

– А как же вы столько всего не знаете? – ответила она.

Вот что Милли знает о мире наверняка

Люди знают кучу всего о своем рождении, но совсем ничего не знают о смерти, и Милли это всегда удивляло.

В школьных книжках есть картинки с тетеньками, у которых прозрачные животы. Милли всегда хотелось подойти к настоящей беременной тетеньке, заглянуть к ней под майку и узнать, так оно или нет.

«Наверное, так, – думала она. – Сквозь такое окошко малыш заранее увидит мир, в котором будет жить, как будто поглядит на берег из стеклянного корабля. А то вот было бы страшно – рождаться и не знать, что тебя ждет!»

Милли видела и другие книжки – в них нарисованный дяденька так любит нарисованную тетеньку, что дарит ей рыбку, а эта рыбка забирается в тетеньку и откладывает в ней яйца. А потом эти яйца становятся малышами. Человеческими, конечно. Милли знала, что дети вылезают оттуда, откуда тетеньки писают, но картинок не видела. Поэтому, плавая в океане, она всегда следила за рыбками.

На.

Всякий.

Пожарный.

Взрослые хотят, чтобы она знала о рождении, поэтому и дают ей такие книжки. Но никто никогда не давал ей книг о Мертвых. В чем же дело?

* * *

– Ладно, – начал Карл. – Эту муху любили все, и никто не забудет… – Он прочистил горло. – Боже, храни великодушную нашу королеву… – запел он так тихо, что Милли едва различала слова.

– Громче, – велела она.

Он послушался.

– Да здравствует благородная наша королева! Боже, храни королеву…

Пока он пел, Милли глядела между трусищами на проходящие мимо ноги. Какие-то ускоряли шаг, какие-то, наоборот, замедляли. Одна пара туфель совсем остановилась.

– Дай ей побед, – распевал во все горло Карл, и ямочки у него на щеках снова ожили, – счастья и славы, и царствия долгого над нами! – Карл торжественно поднял руки вверх, печатая пальцами в воздухе. – Боже, спаси королеву! – Он поклонился.

Туфли, черные и неуклюжие, по-прежнему стояли неподалеку. Одна нога постукивала по полу. Милли прижала колени к груди.

– Вы закончили, сэр? – раздался женский голос.

Карл посмотрел в сторону туфель. Его глаза расширились.

– Да, спасибо, сэр. То есть леди! То есть мэ-эм.

Тут Карла схватили чьи-то руки и потащили по коридору, а тетенька произнесла:

– Пойдемте!

Карл сказал:

– Извините, сэр! То есть мэ-эм. Мэ-эм! Простите, пожалуйста, я не хотел вас так называть. Я вовсе не имел в виду, что вы мужеподобны!..

Милли прижалась к стойке.

– Вы очень женственная, – продолжал Карл, – честное слово!..

А потом он снова принялся рассыпаться в извинениях, и скоро голос его совсем стих.



– Что за шумиха? – спросила тетенька, которая стояла неподалеку.

«Шумиха», – беззвучно произнесла Милли, складывая все свои Похоронные принадлежности обратно в рюкзак. Она обняла его, свернулась клубочком, как делают малыши в животах у мам, и прижалась щекой к холодному металлу стойки. Вверху банка с мухой покачивалась от порывов воображаемого ветра, а огонек свечки рисовал и стирал в воздухе следы.

Милли провела по воздуху пальцами. Его как будто нет, но жить без него нельзя. Как же можно вот так не быть?

Через просвет в трусищах на Милли продолжал смотреть манекен, и она смотрела на него в ответ. Ей нравилось, что он всегда за ней присматривает, словно охраняет от тех злых неуклюжих туфель.

Так Милли и сидела весь день, пока на универмаг снова не опустилась ночь. Ноги у нее вспотели в резиновых сапогах, а коленки прилипли друг к другу. Огонек в банке продолжал гореть, но совсем слабо. И тень так падала на трусищи, что казалось, будто они соединены по краям и стали одними Супер-пупер-гигантскими Трусищами. Эти трусищи покачивались у Милли над головой, норовя вот-вот на нее напрыгнуть и придушить. А потом свет в банке погас, и Милли задышала часто-часто, и ее щеки намокли от слез. Она уткнулась лицом в колени и крепко зажмурилась.

Потом Милли услышала шаги в тишине и подумала: «Золотистые туфли, золотистые туфли, золотистые туфли». Дыхание ее совсем сбилось, как у стариков, которые шумно дышат, будто хвастаются тем, что еще умеют. Но это была вовсе не мама, потому что туфли громко шаркали, а мама так никогда не делала и всегда за это ругалась.

Шаги все приближались и приближались, а потом совсем остановились – и вот загорелся фонарик и осветил банку с мухой. Как прожектор, как летающая тарелка, которая пытается притянуть эту банку с помощью светового луча. Милли задержала дыхание, чтобы инопланетный луч не забрал и ее. Но тут она увидела что-то краем глаза – какой-то блеск в свете фонаря.

Это был манекен. Он смотрел на нее, и его глаза почему-то казались больше обычного. Что-то встрепенулось у нее в животе – потянуло, как Третья точка. Но разве такое может быть?..

А потом манекен почему-то повалился лицом вперед, и шаркающие ноги закричали «Ай-й!», и фонарик стукнулся об пол. Манекен тоже лежал на полу и смотрел на Милли, и фонарик подсвечивал его, как на сцене. Тогда Милли вдруг улыбнулась и коснулась своих губ пальцами. Жаль, она не могла прикоснуться к манекену, а ведь он тоже ей улыбался…

Вот что еще Милли знает о мире наверняка

Мама нужна каждому. Она приносит куртку, укрывает одеялом и всегда (даже лучше, чем ты сам!) знает, чего тебе хочется. А еще она иногда разрешает сидеть у себя на коленях и играть со своими кольцами, пока по телевизору идет какая-нибудь викторина.

Мама Милли походила на ветер в доме. Она вечно чем-то занималась: стирала комбинезоны, гладила белье, вытирала пыль, болтала по телефону, подметала крыльцо или заправляла кровати. Волосы у нее все время были влажные и взъерошенные, а голос скрипучий, будто она пыталась поднять что-то тяжелое. И, как Милли ни старалась, она всегда путалась у нее под ногами и попадалась под горячую руку. Поэтому Милли приучилась сидеть в сторонке, у стены, или уходить на улицу, а там прятаться в кустах и на деревьях.

Перед тем как «выключиться», мама Милли ненадолго исчезала в ванной. Милли прислушивалась у двери, за которой что-то звенело, лилось и шипело, как на огромной фабрике. Из ванной мама всегда выходила румяная, с красивыми, как на картинке, волосами. А за ней по всему дому, словно тень, следовал сладкий аромат духов.

Однажды, когда мама пошла к соседям, Милли зашла в ванную и открыла шкафчик под раковиной. Там терпеливо сидели баночки, тюбики и бутылочки. Милли расставила их по росту на холодном кафеле. Потом внимательно оглядела своих косметических зрителей.

– Кхе-кхе.

Она подняла помаду и накрасила ею мочки ушей, распрыскала духи по комнате, глядя на душистое облако, а потом намазала щеки тушью, а ногти – румянами. Тут на пороге комнаты появилась мама. Милли попыталась вжаться в стену, чтобы ей не мешать, но мама подняла Милли за подмышки, плюхнула на стул и вытерла лицо чистым полотенцем. Затем причесала ей волосы, накрасила губы, ресницы и щеки. Мама была совсем близко, и когда она повернула Милли к зеркалу, в ее голосе слышалась улыбка.

– Видишь?

И Милли увидела. Она поняла, что может быть совсем другой, если захочет. Совершенно новой.

* * *

На Вторую ночь ожиданий Милли решила снова стать Совершенно новой. Чтобы мама подошла к ней и сказала:

– Извините, мэм, я ищу маленькую девочку. Вы ее не видели?

Тогда Милли сняла бы свою шляпу, стерла бы помаду рукой и ответила:

– Мам, это я! Милли Бёрд!

Потом мама взяла бы ее на руки и понесла в машину, а Милли помахала бы напоследок универмагу. Пока, кафе! Пока, огромные трусищи! Пока, растения в горшках! Пока, Карл! Пока, манекен!

И они приехали бы домой, и мама разрешила бы Милли сидеть на кухонном столе и резать овощи на ужин.

Поэтому Милли нашла самое красивое платье – желтое, как солнце, и мягкое, как облако, – и надела его поверх своей одежды. В отделе косметики маленькие черные коробочки почему-то висели на крючках, как приманка. Милли дотянулась до помады и аккуратно намазала ею губы, потом взяла тени и румяна и нанесла их так, как показывала мама.

Затем она проворно забралась на стопку книг и взглянула в зеркало.

– Видишь? – сказала она манекену.

Девочка надела широкополую красную шляпу, накрасила ногти зеленым лаком и посмотрела на свои резиновые сапоги. По ним ее, конечно, сразу узнают, но снимать их она ни за что не собиралась.

К подошве сапог Милли скотчем примотала пару игрушечных машинок и принялась кататься по магазину. Она мчалась мимо сотен вешалок с лифчиками, которые выстроились рядами, будто солдаты, готовые в бой.

Голова Милли снова сорвалась с плеч… И вот она видит маму после душа: с волос стекает вода, и они липнут к голове. От кожи вздымается пар. Пока мама идет к шкафу, ее грудь свисает и покачивается, как два шарика, наполненные водой. Надевая лифчик, мама ловит взгляд Милли и говорит:

– У тебя когда-нибудь тоже такие будут.

Милли их совсем не хотела. Ни сейчас, ни потом.

Однажды она нашла у папы в тумбочке несколько журналов. В них у тетенек все эти дела торчали, как огромные брошки. Странные. Будто чего-то выжидающие. А как-то днем она наткнулась на Ту-голую-тетеньку, которая пряталась у них в ванной и точно-преточно не была ее мамой.

– Ты меня не видела, девочка, – сказала Та-голая-тетенька.

Милли не могла отвести взгляд от ее глазастых водяных шариков, словно они притягивали ее магнитами.

«А вот и видела», – подумала она.

Милли прикатилась в отдел настольных игр. Одну за другой она сняла с полок коробки и разложила в ряд перед манекеном: «Твистер» и «Монополию», «Угадай кто?» и «Мышеловку», шашки, нарды, «Морской бой», «Операцию», «Скрабл», «Голодных бегемотиков» и «Четыре в ряд».

Как играть в эти игры, Милли не знала, а потому принялась по очереди бросать кубик – за себя и за манекена – и двигать фишки по полю. Тут началось: корабли поплыли на улицу Парк-лейн в «Монополии», человечки из «Угадай кто?» выстроились вдоль поля «Мышеловки», а бегемотики принялись жевать шашки.

– Я проследила за ним, – сообщила Милли манекену. – После того, как ты на него прыгнул.

Она взяла лифчик и, прижав одну чашечку к лицу, как маску, завязала лямки на затылке.

– От микробов, – чуть приглушенно пояснила она, вспомнив докторов из маминых сериалов.

Милли указала в сторону небольшого кабинета в дальнем конце универмага.

– Он пошел туда, – Она засунула буквы «Скрабла» в дырочки больному из «Операции», – приложил замороженный горох к голове, – вытащила букву «М» из живота у больного, – и уснул. Он оставил ключи в двери, – Милли помахала ключами и широко улыбнулась, – а я его там заперла.

Она погладила манекен по голове и прошептала ему на ухо:

– Я у тебя в долгу.

На ужин Милли пригласила человечков из «Угадай кто?», манекена, плюшевую собаку (точь-в-точь Рэмбо!) и лошадку на палке. С ней, решила Милли, человечкам, у которых тоже нет тела, будет не так неуютно.

Она рассадила гостей за самый большой стол в мебельном отделе. Он был раза в два больше, чем стол у нее дома, и на нем не было ни следов от чашек, ни кусочков прилипшего воска. На ножках у него не было выцарапано имя Милли, а салфетки, тарелки и миски здесь были все одинаковые – белые.

Водрузив манекен на стул во главе стола, она посадила Рэмбо на одну из салфеток. Лошадка и человечки пристально уставились на нее с другого конца, будто чего-то ждали, и Милли это понравилось.

– Хорошо, – подытожила она и отправилась за мишурой.

Вернувшись с охапкой, Милли раскидала ее по столу, обернула вокруг стульев и завязала бантиком на вилках.

Рядом с манекеном она приготовила место для мамы.

На.

Всякий.

Пожарный.

Потом придвинула стул и себе – между манекеном и Рэмбо, поправила платье и шляпку. Тут Милли почувствовала на себе внимательный взгляд манекена.

– Что? – спросила она. – Мама просто опаздывает.

Прочистив горло, Милли сложила руки для молитвы.

– Дорогой Бог, – начала она, поглядывая на манекен из-под приоткрытых век. – Сегодня на первое мы подадим суп из «Фанты», на второе – змей и динозавров с листьями мяты, а на десерт – банановое мороженое. Надеюсь, ты не против. – Милли наполнила свой бокал виноградным соком. – Но сначала поднимем тост.

Милли встала и чокнулась с каждым из своих гостей. Потом еще раз и еще, все быстрее и быстрее проезжая вокруг стола, настолько прекрасна была музыка перезвона. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь! И в другую сторону: дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!

Потом Милли уселась на стол как Самая Главная, и все они ели и болтали о том, как соседская собака оставляет гигантские кучки у них на газоне, о том, что миссис Пакер заказывает по почте кучу дорогущей косметики, но ей все равно ничего не помогает, и о том, что футболист Аблетт наверняка уже жалеет, что ушел в другую команду, потому что его новые товарищи играют, как девчонки.

И все это время манекен глядел на нее, не моргая и не произнося ни слова.

Вот что еще Милли наверняка знает о мире

Она не знает, куда делось тело ее папы. Когда они ходили на кладбище, папа лежал в маленькой коробке в стене.

– Папа туда бы не поместился, – засомневалась Милли.

– Это волшебная коробочка, – устало возразила мама.

– Как это волшебная?

– Просто волшебная, понятно?

– А можно ее открыть?

– Нет, волшебство тогда пропадет.

– Как с Санта-Клаусом, да?

– Да. Точно как с Санта-Клаусом.

Милли подарила Перри Лейку, одному взрослому мальчику в школе, коробку с изюмом. Перри знал все на свете.

– А что становится с человеком, когда он умирает?

Перри закинул в рот горсть изюма и принялся жевать.

– Зависит… – наконец сказал он.

– От чего?

– От того, сколько у тебя еще изюма.

На следующий день Милли опрокинула свою сумку у его ног. На землю посыпались коробочки. Перри взял одну из них и опустошил себе в рот.

– Они каменеют.

– Каменеют?

– Ага. И коченеют.

– Коченеют?

– Ага.

– Как пластмасса?

Он пожал плечами.

– Возможно.

– А они уменьшаются?

– Уменьшаются?

– Да.

– Не-а. Мертвецы не уменьшаются.

* * *

Густо поливая шоколадным сиропом миску банановых леденцов, Милли вдруг кое-что поняла. Она коснулась холодной и твердой руки манекена. Он смотрел на нее, будто нарисованный.

– Ты только не обижайся, – девочка придвинулась к нему совсем близко. – Но… ты случайно не Мертвый?

Третий день ожидания

Милли сидела в кабинете, в дальнем конце универмага. Днем он выглядел по-другому. На столе аккуратно разложены ручки, бумажки и скрепки; рядом с ними – два пустых лотка со странными подписями: «входящие» и «исходящие», в которые ничего не входило и из которых ничего не исходило. Милли взяла со стола скрепку и ручку. Скрепку положила во «входящие», а ручку – в «исходящие». Ее вчерашнее желтое платье, бережно сложенное, лежало посреди стола. На стене справа висел телевизор.

Милли щелкнула пальцем по колесу машинки на подошве своего сапога, раскрыла на столе «Книгу Мертвых» и посмотрела на нарисованную здесь папину волшебную коробочку. Дефис с картинки подрагивал у нее перед глазами, пульсировал, будто у него есть сердце. Теперь Милли знала, что такое дефис и что в кармане носить их можно целую кучу.

«Гарри Бёрд, – было написано на рисунке. – 1968–2012. Любим».

И Милли произнесла это слово вслух:

– Любим.

* * *

– Кем? – спросила Милли у мамы.

Они стояли, держась за руки, и смотрели на папину волшебную коробочку, будто на картину.

– Тобой, – ответила мама.

– А тобой?

Мама прочистила горло.

– Конечно.

Милли заметила, что она теребит обручальное кольцо у себя на пальце. На той неделе мама снова начала его носить.

– А всеми остальными?

– Да, Милли.

– А почему тогда там не написано?

– Милли! – Мама отпустила ее руку, села на колени и закрыла лицо руками.

Милли не шевелилась.

– Мам?

– Потому что за все нужно платить, Милли, – наконец отозвалась мама. – Даже за эту ерунду.

А потом, не глядя на Милли, она встала и двинулась к машине.

– Пошли, – бросила она на ходу.

Милли в последний раз посмотрела на папину волшебную коробочку и пошла следом.

Тем вечером к ним домой наведались Тетеньки-с-тенниса, и одна из них обняла Милли со словами:

– Его тела больше нет, но душа навсегда останется с нами.

– Это она в волшебной коробочке? – спросила Милли.

– Она в тебе, – гостья приложила ладонь к ее груди.

Милли посмотрела на ее руку.

– А как она туда попала?

– Она всегда там была.

– Чего?

– Воспитанные девочки не говорят «чего».

– Чего?

– Воспитанные девочки говорят «прошу прощения».

– Прошу прощения?

– Вот, молодец.

Тетенька-с-тенниса обняла маму Милли.

– Прошу прощения? – снова сказала Милли, но они ее уже не слышали.

На следующий день она отправилась в магазин. Пока продавщица хихикала с каким-то пареньком, Милли молча набила свою сумку коробочками изюма и ушла.

– Что такое душа? – спросила она у Перри Лейка, показав ему свой улов.

– Ну-у… Это как сердце, только у тебя в животе, – ответил он.

– А на что она похожа?

– На гигантскую изюмину. – Он впился взглядом в ее сумку.

Милли застегнула ее и спрятала за спину.

– А что с ней потом, когда ты умрешь?

– Она выпадает.

– Выпадает?

– Ага, как плацебо.

– А что такое плацебо?

– Она из тетенек выпадает. Когда у них рождается ребенок. Как-то так.

– А что с ней потом делают?

– Кладут в холодильник и съедают.

– Собственную душу?

– Нет, плацебо. А душу хранят.

– Где?

– В другом холодильнике.

– А он где?

Вдалеке зазвенел звонок на урок, и все дети во дворе, крича и смеясь, побежали в класс.

– Где-то. – Перри закатил глаза. – Понятия не имею. Я же не все на свете знаю!

– А может такое быть, что она все время была у меня, а я не догадалась?

Он протянул руку – худую, длинную и костлявую.

– Гони уже изюм.

* * *

Дверь кабинета отворилась, и из коридора потянуло сквозняком. Одежда на Милли встрепыхнулась, будто к ней поднесли пылесос. Милли выпрямилась, захлопнула книгу и спрятала ее за спину. В дверях кабинета возникла тетенька. Она разговаривала с кем-то в коридоре.

– Может, сегодня у меня поужинаем? – тихо спросила тетенька.

– Нет, Хелен, – ответил мужской голос.

– Нет? Я приготовлю что-нибудь мексиканское.

– Я занят.

– Тогда завтра?

– Занят.

– Ладненько, тогда скажи, когда освободишься.

– Я занят до конца жизни, Хелен.

– Ладненько, Стэн, – бодрее и громче произнесла она. – Я принесу тебе ту мазь от синяков. Помажем, и он быстренько сойдет.

Милли увидела, как какой-то дяденька, отвернувшись, уходит прочь.

– Ты к моему лицу не прикоснешься, Хелен, – бросил он, не оборачиваясь.

– Ну и ладненько, – крикнула тетенька ему вслед. – Но дай знать, если что, хорошо? – Она повернулась к Милли.

Хелен была чересчур низкой для взрослого, но такой широченной, будто весь ее рост пошел вширь. Пуговицы у нее на блузке отчаянно цеплялись за петли, как скалолазы, повисшие над обрывом. Милли посмотрела на ее туфли: маленькие, черные и неуклюжие.

– Ну! – воскликнула тетенька, будто это самое веселое слово на свете.

Она плюхнулась на стул с другой стороны от стола. Щеки у нее были розовые и круглые.

– Ох, ну ты тут и нахулиганила, да? – она взяла со стола пульт и направила на стену.

Телевизор ожил. На экране появилась Милли. Картинка была неясной – черно-белой и без звука, но это точно была Милли. Милли-из-телевизора стояла возле дверей этого самого кабинета. Она заглянула в его окошко, потом высунула язык, вытащила из дверей ключи и ушла.

Хелен поставила картинку на паузу. Настоящая Милли смотрела на себя в телевизоре. Странно видеть со стороны – как ты делаешь то, что уже сделал, и не можешь остановить.

Настоящая Милли с вызовом посмотрела на Хелен. Хелен подняла брови. Настоящая Милли подняла брови в ответ.

Что Милли вчера натворила

Милли знала дорогу домой, но решила, что мама просто проверяет, послушная она девочка или нет. Поболтав за ужином с манекеном, Милли решила помочь маме ее найти. Взяв краску в ремонтном отделе, она так крупно, как только могла, написала на стеклянных входных дверях: «Я ЗДЕСЬ МАМ». Само собой, писала она задом наперед, чтобы мама смогла прочитать послание с улицы.

Доску из игры «Четыре в ряд» Милли положила у входа, а фишки в ней расставила так, что из них получилась стрелка вправо. Всем манекенам вдоль прохода Милли повернула руки, и теперь они тоже указывали, куда идти. А некоторым из них она даже дала таблички: «Привет мам!» – говорила первая; «Еще чуть-чуть!» – подбадривала вторая; «Отдохни и перекуси!» – предлагала третья. В ладонь этому манекену Милли вложила пакетик мармелада.

Человечки из «Угадай кто?» тоже изобразили стрелку, домики из «Монополии» велели идти влево, а стрелка от «Твистера» – прямо.

Девять последних манекенов держали листочки с буквами, которые складывались в предложение: «Я ЗДЕСЬ МАМ». Вторую «М» держал манекен в гавайской рубашке. Милли сцепила между собой несколько лифчиков и протянула их от руки манекена до стойки с трусищами, как финишную ленту. Потом украсила дорогу до ленты елочными огоньками из корзины «Уценёнка!», забралась под трусищи и вытащила наружу носки своих красных сапожек.

На.

Всякий.

Пожарный.

Но туфли, которые вскоре ее навестили, были не золотистыми.

* * *

– Ты пришла с тем стариком? – спросила Хелен. – Который пел?

Она открыла шкафчик и принялась раскладывать его содержимое аккуратными рядами: коробочка от шоколада…

– Он приятный… – …пустой пакетик сока… – Но немножечко… – …банка, в которой похоронили муху. – …немножечко… – Подняв руки высоко над головой, Хелен высыпала на стол две горсти леденцовых оберток, будто объясняла Милли, что такое дождь. – Того?

– Того?

– Нет?

– Конечно, нет.

– Ой, ну, извини, пожалуйста. – Пакетик мармелада. – Но он туго соображает, да? Чуток? – Хелен потянулась через весь стол и шепотом прибавила: – Слабоумный, да?

Она тут же закрыла рот руками, будто пришла в ужас от собственных слов.

– Ой! Конечно, нет. Извини, пожалуйста. Это я случайно ляпнула. Сама-то я не хотела его выгонять, но Стэн… он любит порядок.

Хелен задумчиво разгладила пакетик мармелада и, подавшись в сторону двери, громко прибавила:

– Он у нас очень требовательный. – Она откинулась на стул. – Скажи, а этот певучий старик… У него… Он живет… в каком-нибудь подземелье?

Хелен на секунду исчезла под столом и возникла вновь уже с горой игр. Она положила их на стол, одну на другую, неустойчивой башней: «Четыре в ряд», «Морской бой», «Твистер», «Монополия».

– Может, он любит поиграть с какими-нибудь плетками? – Хелен положила руку на башню. – Цепями, нет? Он же никого на цепях не держит?..

– Мы только вчера подружились, – ответила Милли.

– Он обычный старик, правда? – продолжала Хелен. – Может же одинокий старик быть в своем уме и просто так дружить с маленькой девочкой? Так ведь?

Она снова исчезла под столом, а потом вынырнула, держа в одной руке рюкзак Милли, а в другой – открытую банку краски.

– Па-раам!

Краска по краям стекала на пол.

– Во всем виновато наше общество, понимаешь? – Хелен положила рюкзак и краску на стол, подвинула игры и уселась рядом. – Скажи, – она покрутила пальцем у лица Милли, – ты это для него так разукрасилась?

Милли провела тыльной стороной кисти по губам. На руке осталась ярко-красная полоса.

– Я есть хочу, – сказала Милли.

– Ох, милая. Прости, пожалуйста. У меня были печеньки, но Стэн, – Хелен выкрикнула его имя, обращаясь к дверям, – их съел. Он вечно ест мои печеньки. Но только когда ему вздумается. – Хелен напряженно ждала, прислушиваясь к звукам в коридоре.

Тут на пороге возник Стэн, и она подпрыгнула от неожиданности. Милли замерла. Это был вчерашний охранник. И под глазом у него темнел синяк.

Одной рукой Стэн держал возле уха телефон, а другой прощупывал припухлость на скуле. Все это время он не отводил от Милли своего пытливого, пристального взгляда.

– Ну, так я досмотрел «Шоу Козби» и хотел сходить еще за парой дисков, – говорил Стэн в трубку. – Кто ж знал, что на меня нападут? – он продолжал смотреть на Милли. – Да. Меня Хелен сегодня выпустила.

Милли сжалась всем телом.

– Слушай, ма, подожди секунду, – он прикрыл телефон ладонью и посмотрел на Хелен. – Лучше покорми ее. Пока они не пришли.

Хелен покраснела и вскочила со стола.

– Конечно, – забормотала она, открывая ящик. – Хочешь «Ментос»? Он жуть какой сытный!

– Пока кто не пришел? – спросила Милли.

– Есть-то у меня особо нечего, – продолжала Хелен. – Я ж на диете. Как она там… «Диета Аткинса»? А нет, «АЗД»! «Абсолютно здоровая диета»! Она отпадная. Можно нюхать еду сколько вздумается. – Хелен покосилась на Стэна. – Но мне это, конечно, необязательно…

Открыв «Ментос», она закинула две конфеты себе в рот и еще две положила на стол перед Милли. Милли взяла их и принялась жадно жевать.

– …Я имею в виду, садиться на диету. Я не из тех женщин, что вечно об этом волнуются. Но я достойна лучшего, а мне диеты придают сил.

Стэн закатил глаза.

– Хелен, – сказал он, – просто дай ей что-нибудь нормальное, ладно? Они скоро будут, а обратно им ехать долго, поэтому ее нужно накормить.

Он взглянул на Милли в последний раз, а потом развернулся и вышел.

– Чего? – донеслось до Милли из коридора. – Нет, это просто девочка. Я не собираюсь с ней судиться, ма. Мам! Говорю же: не собираюсь. Ну, ее бросили, а значит, денег у нее точно нет…

– Он хорошенький, правда? Стэн. – Хелен проводила его взглядом и выплюнула конфету в салфетку.

– Кто сюда едет? – спросила Милли. У нее свело живот. – Моя мама придет. Она просто… потерялась.

– Ох, милая, – Хелен бросила салфетку в мусорку у стола и вытерла ладони о брюки. – Придет. Конечно, придет.

– Мой папа умер. Но мама придет.

– Ох, бедняжечка, – Хелен обошла стол, присела перед Милли на колени и сжала ее ладонь в своих. – Как он умер? Ой, нет, можешь не говорить, – казалось, собственные слова ее удивили, будто произнесла их не она. – Не надо. Если не хочешь. Но если хочешь… то скажи. Как? Он играл в азартные игры, да? И во что-то ввязался?

– Ввязался?

– Таблетки? – прошептала Хелен. – Наркотики?

– Ему давали таблетки в больнице.

– Псих? Психбольнице?

– А что это?

– Ничего. Выброси из головы!

– У него был рак.

– Ох, милая… У меня тоже он однажды был. Ну… я так думала. Ужасно переживала, ужасно! А оказалось, просто огромный прыщ…

– Мама придет.

– …Вот тут, на шее. Вот тут. Ужасно переживала!.. А? Что? Конечно, милая. Конечно, придет.

В кармане у Хелен зазвонил телефон. Она вскочила и поднесла его к уху.

– Да. Да. Она здесь. Конечно, – Хелен спрятала телефон. – Ох, дорогая моя, они вот-вот будут!

– Кто?

– Люди из органа опеки. Они помогают брошенным детям!

– Брошенным?

– Тебе на время дадут новых маму и папу, пока не найдут твоих настоящих.

Хелен посмотрела в коридор и заметила, как Стэн весело болтает с молодой продавщицей.

– Но мама сказала ждать ее здесь.

– Знаю, моя хорошая, знаю. – Хелен вздохнула, подошла к двери и оперлась на косяк, наблюдая за Стэном. – Но некоторые люди говорят совсем не то, что хотят.

Милли крепче сжала «Книгу Мертвых» у себя за спиной. Хелен повернулась, и тело ее пошло волнами. Пуговки-скалолазы из последних сил держались за утесы.

– Не волнуйся, милая, ты им понравишься. Ты же очаровашка! А теперь подожди минутку, ладно? Посидишь тихонько? Да? – Она замолчала, и они с Милли уставились друг на друга. – Я принесу тебе сок и печеньки. Ладно?

Не дождавшись ответа, Хелен вышла из комнаты. Милли смотрела ей вслед, и ее тошнило.

Мимо кабинета прошел мальчик с мамой.

– …а я хочу синюю! – кричал он.

Милли захотелось встать и крикнуть ему в ответ: «А я хочу свою маму!»

Она сорвала машинки со своих сапог и спрыгнула на пол. Потом бросила машинки в рюкзак и выглянула в коридор. Ни Хелен, ни Стэна.

Сделав глубокий вздох, Милли сломя голову бросилась в сторону кафе. Сумка подпрыгивала у нее за спиной – вверх-вниз, вверх-вниз. Прямо по коридору с разноцветными метлами, швабрами и полотенцами, мимо фотокиоска, где на экранах сменяли друг друга яркие картинки, и отдела с дисками, телефонами и прочей техникой. При виде Стэна Милли спряталась за большой картонкой с изображением знаменитого певца. Стэн стоял у полки с фильмами и что-то бубнил себе под нос.

– Есть, есть, не хочу, есть, – повторял он.

У него зазвонил телефон.

– Да? Да-да, сейчас буду. – Он прошел мимо Милли, но не увидел ее.

В кафе на своем любимом месте сидел Карл. Заметив у прилавка Хелен, Милли спряталась за растениями в горшках. Бу-бум, бу-бум, бу-бум.

– …И маленький кусочек пирога, пожалуйста, – говорила Хелен официантке. – Морковного. Да, давайте два кусочка. Спасибо. Да, и вон тот. Отлично, огромное спасибо. Ну, можно еще третий. Да, вот так.

– Карл! – прошептала Милли.

Карл выпрямился и повернулся к растениям.

– Э… да?

– Это Милли! – Она высунула голову из-за листьев папоротника.

– Просто Милли? Где же ты пропадала?

Под прикрытием растений Милли вкратце рассказала ему о том, что случилось после их вчерашней встречи.

– Сначала меня спас манекен. Потом я украла ключ и заперла охранника. Потом поужинала. А Рэмбо ужинал со мной. И лошадка. И угадайктошные человечки. И манекен. Я вас потом познакомлю. А потом я спросила у манекена, Мертвец он или нет. А потом я сделала подсказки для мамы. А потом Хелен сказала, что принесет мне сок и печенье, но не принесла. А потом я узнала, что едут мои новые мама и папа, и убежала. А потом нашла вас. Вы будете это есть?

Карл протянул ей кекс.

– Это все?

– Все, – произнесла она с набитым ртом.

– А от кого ты убежала?

– От нее, – Милли указала пальцем на Хелен, которая метрах в двадцати от них уже болтала с кем-то из посетителей кафе.

– Нет, они не для меня. Я на диете. «Диета северного пляжа»? Да, на ней сидит Кейт Мосс. По этой диете разрешается держать в руках любую еду, какую захочешь…

Когда Хелен двинулась к выходу и пошла обратно в кабинет охранника, Карл отвернулся.

– Значит, сбежала, говоришь? – он встал. – Ладно.

– Ладно?

– Мы тебя отсюда уведем, – сказал он громко. – Прямо сейчас.

Официантка выглянула из-за кофемашины.

– Ш-ш, – прошептала Милли.

Карл сел.

– Да. Прошу прощения. – Он помахал официантке. – Но нам пора. Да. – Он снова поднялся.

Избегая людных коридоров, они добрались до Огромных Трусищ. Манекен в гавайской рубашке внимательно смотрел на Милли. Она не могла отвести от него взгляда.

– Хватайте его.

– Чего?

– Воспитанные люди говорят «прошу прощения».

– Прошу прощения?

– Он пойдет с нами.

– Он?

– Да.

– Почему?

– Он меня спас.

Карл взглянул на Милли, потом на манекен и еще раз на Милли.

– Хорошо, – произнес он снова очень громко. – Твои друзья – мои друзья.

– Ш-ш! – прошипела Милли.

– Ах да. Точно. – Карл поднял манекен и прижал его к себе, щека к щеке, будто собирался танцевать.

– Готовы? – спросила Милли.

– Готов, – кивнул Карл.

Они двинулись к выходу, петляя между посудой и техникой, книжками и полотенцами. По пути какая-то тетенька даже попыталась надушить Карла туалетной водой, но в ответ он только захихикал.

Вскоре впереди возникли входные двери, ослепительно сияя и притягивая взгляд. Карл и Милли рванули вперед, но на них никто даже не обратил внимания. Оставалась самая малость!..

– Мы невидимые! – воскликнула Милли.

– Да, – согласился Карл.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Еще чуть-чуть – и они на свободе!..

Но тут Милли заметила угадайктошных человечков, которые глядели на них с пола. Она не успела ничего сказать Карлу, и он, наступив на них, грохнулся головой вниз в полную елочных огоньков корзину «Уцененка!». Милли тоже упала и ударилась головой, а манекен, выскользнувший у Карла из рук, рухнул на нее сверху. Одна пластмассовая нога оторвалась и отлетела в сторону.

И тут послышались три слова, которые Милли больше всего боялась услышать:

– Вот же она!

К ним направлялись Хелен и Стэн, а еще незнакомые дяденька и тетенька в дорогих неудобных костюмах. Новая мама и новый папа.

– Скорее, Карл! – Милли встала и, потирая голову, схватила его за руку.

Но Карл так увяз в гирляндах, что чем больше брыкался, тем сильнее себя опутывал.

– Хватай его, Стэн! – воскликнула Хелен, бежавшая у Стэна за спиной. – Кажется, он… ну… я не хочу спешить с выводами… Но… Такие, как он… обычно… Он наверняка… Скорее всего… Как мне кажется…

Стэн подбежал к Карлу, который все барахтался в елочных огоньках. Затем помог ему выбраться из корзины и схватил за руку.

– Ну все, старый развратник. Представление окончено.

– Ох, Стэн, – с трудом выдохнула Хелен, подбегая к нему. – Ты схватил его. – Она коснулась ладонью его предплечья. – Ты такой сильный!..

Карл, не глядя на Милли, прошептал:

– Беги. Беги, Милли. Я найду тебя.

Человечки из настольной игры глядели на Милли с пола, будто ждали, что она что-то сделает. И тогда Милли что-то сделала: она схватила манекен за ногу и бросилась вперед, петляя по узеньким тропинкам через лес людей.

– Беги, беги, Милли, – запела она и выбежала через входные двери на стоянку.

Оглянувшись на ходу, она увидела их – большие красные буквы, которые соединялись и разъединялись на раздвижных дверях: «Я ЗДЕСЬ МАМ».

* * *

Милли пошла по подъездной дорожке к своему дому, поставила манекен на крыльцо и подергала ручку входной двери. Заперто. Она достала запасной ключ из-под коврика, открыла дверь, потом оглянулась, проверяя, нет ли полиции, и вошла внутрь.

В доме было холодно и темно.

Не успев перевести дыхание после пробежки, Милли с порога крикнула:

– Мам? – Затем прошла на кухню. – Мам? – Слово эхом прокатилось по комнате.

Тут противно пахло мусором, и в раковине громоздились грязные тарелки. Милли прошла в гостиную.

– Мам?

Пустовавший диван показался огромным. Телевизор большой черной дырой темнел посреди комнаты. И почему она раньше не замечала, какой он большой и черный? Будто нажмешь на кнопку – и он засосет в себя весь дом.

На журнальном столике лежал папин чехол для пивных банок. Милли взяла его и поднесла к лучу света, лившемуся из окна. Пылинки вокруг пустились в пляс.

Она провела пальцем по черной ткани. На одной стороне чехла была изображена карта Австралии, а на другой – тетенька в купальнике с огромными водяными шариками. Милли надела чехол себе на руку и коснулась его щекой.

Потом она пошла в спальню к родителям. Мамина половина кровати была вся скомканная. Милли улеглась на нее и с головой накрылась одеялом. Здесь тоже было холодно и темно.

Она протянула руку и коснулась папиной половины, затем откинула одеяло, встала и положила ладонь на стенку шкафа, будто пытаясь оставить отпечаток. А потом отодвинула дверь и открыла глаза.

Внутри ничего не было: одни только вешалки, похожие на плечи скелетов.

Тогда Милли она села на кровать и провела пальцами по воздуху, которого будто бы и не было. И в ту секунду она очень хотела сказать: «Прости меня, мам. Прости меня. Прости за то, что я наделала».

Вот что Милли знает о мире наверняка

Иногда слово «прости» – единственное, что остается сказать.

– А что говорить, когда кто-то умер? – спросила она шепотом у папы, пока мама смотрела свою любимую телевикторину.

У одной девочки в школе умерла сестра, и учительница попросила Милли сделать открытку.

– Миллз, малышка, – прошептал папа, усаживая ее к себе на колени, – никто не умрет.

Она нахмурилась.

– Все умрут.

– Ну… – он замолчал и повернул ее к себе лицом. – Ну да. Но только чужие люди.

– Не только чужие.

– А остальные – не скоро.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

– О чем это вы болтаете? – спросила мама, когда викторина прервалась на рекламу.

– Мам, – начала Милли, обращаясь к ее затылку. – Что сказать другу, когда у него умер кто-то любимый?

Мама повернулась и одарила папу Самым-строгим-взглядом-на-свете. Потом взяла Милли за руки и заглянула ей в лицо.

– Не забивай себе голову всякой чепухой, Милли, – сказала она. – Ты еще маленькая. Тебе нужно в куклы играть. В дочки-матери.

Милли пожала плечами. Мама откинулась на своем стуле и продолжила пристально ее разглядывать.

– А кто умер?

– Сестра Бекки из школы.

Реклама закончилась.

– Пошли ей открытку, – мама снова уткнулась в телевизор. – И напиши что-нибудь хорошее.

– Что?

– Ну, например… Бери деньги! Вы что, смеетесь? Ты все продуешь! Деньги бери!

Папа положил ладонь Милли на макушку. Ладонь казалась огромной.

– Напиши: «Прости, пожалуйста, мне очень жаль. Прими мои соболезнования».

– Но я же не виновата.

– Конечно, нет. – Он обнял ее и прижал к себе. – Просто будь к ней добра. Вот и все.

Уже потом, когда папа умер и мама целыми днями сидела перед телевизором, Милли коснулась ее руки и сказала:

– Прости, пожалуйста, мне очень жаль. Прими мои соболезнования.

И тогда мама обняла Милли так крепко, что стало трудно дышать.

– И ты прости меня, Милли, – пробормотала она. – Мне тоже очень жаль.

* * *

Милли взглянула в окно родительской спальни и осмотрела улицу, проверяя, не вернулась ли полиция. Тут она поймала взгляд старой тетеньки в окне соседского дома. Милли почему-то решила, что эта тетенька тоже кого-то потеряла, хотя и не знала, почему.

– Простите, пожалуйста, – проговорила Милли медленно и четко, прижимаясь лбом к стеклу. – Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

Старуха пристально на нее посмотрела. А потом опустила шторы.

Агата Панта

Во время супружества Агата Панта всячески пыталась избежать наготы своего мужа. Слишком уж он походил на кузнечика – весь такой худющий и угловатый. Казалось, его кости все время удивленно выпрыгивали из-под кожи, будто искали запасной выход.

В первую брачную ночь, когда супруг со своей фирменной унылостью расстегивал ей платье, Агата заметила его достоинство, поблескивавшее в лунном свете, как обнаженный меч. Тогда она наконец поняла, почему он вечно ходит так, будто его толкают в спину: меч оказался слишком велик для рыцаря.

Потом они лежали в постели, и он вертелся с видом фокусника на сцене. Агата смотрела на него не моргая, и перед глазами у нее все плыло, сливалось со стенами. Он же считал, что это ее Страстный Взгляд – тот самый взгляд, который репетируют перед зеркалом, когда впервые узнают о пестиках и тычинках.

Потом дело было сделано, и он понесся в туалет, а Агата натянула одеяло до подбородка и представила, как его достоинство качается из стороны в сторону, точно прыгающий в джунглях орангутан.

Дожидаясь мужа в кровати, она не чувствовала ни удивления, ни потрясения, ни злости. Одно только разочарование. Разочарование в том, что человечество за столько-то лет эволюции не придумало ничего поинтереснее, чем скакать друг на друге, как кукуруза на сковородке.

Агата хорошо помнила тот миг, когда узнала, что у мужчин между ног болтаются эти безобразности. Она потом еще несколько месяцев не переставала о них думать. Сама мысль о том, что этих скрытых штуковин вокруг тьма-тьмущая, ее пугала. И как только другие женщины спокойно живут в таком мире?

Она словно попала в западню. Мужчины на улице здоровались с ней так самодовольно, что Агата утыкалась взглядом в землю и думала: «Унегоестьпенисунегоестьпенисунегоестьпенис».

Но потом, много позже, когда ее муж (как и все существа на свете!) начал стареть и обвисать, Агата вновь научилась смотреть мужчинам в глаза.

– Здравствуйте, – преспокойно отвечала им она, а про себя думала: «Какие же вы жалкие. Вы и ваши дряхлые пенисы».

Печальный пенис Рона стал первым симптомом его старения. Вторым – волосы у него в ушах, трепетавшие на ветру, как руки утопающих. С тех пор Агата бессильно наблюдала, как волосы исчезают и появляются на разных частях его тела.

Третьим симптомом стал приступ, после которого Рон потерял чувствительность в левой ноге. Теперь ему приходилось держаться за бедро и тянуть ногу за собой во время ходьбы.

Подскочил, потяну-у-у-ул. Подскочил, потяну-у-у-ул. Подскочил, потяну-у-у-ул.

Четвертым симптомом стал пластиковый катетер, который Рон по вечерам держал на прикроватной тумбочке. После появления катетера каждое утро Агаты начиналось с тихого всплеска мочи ее мужа, который сонно тащился в туалет.

Подскочил, потяну-у-у-ул, плюх! Подскочил, потяну-у-у-ул, плюх!

Как-то утром, направляясь к кухонному столу, Агата вдруг поняла, что апельсиновый сок в ее стакане плещется точно с таким же звуком.

Больше она его не покупала.

Пятым симптомом была огромная жировая складка, соединявшая подбородок Рона с его шеей, как у пеликана. Теперь любое его слово сопровождалось беззвучным сотрясанием отвисшей кожи, которое усиливалось в зависимости от того, насколько громко он говорил. Кожа эта днем и ночью колыхалась у Агаты перед лицом – неизменная, как солнце. И смотреть на нее было так же невыносимо, как на солнце.

Примерно в то время Агата перестала разговаривать с мужем. Бурчала, вздыхала, кивала, пихала его локтем, но никогда не говорила. Не со злости, просто разговаривать было уже не о чем. Они знали друг о друге все: что любят и не любят, чем друг на друга похожи и чем отличаются – рост, вес, размер обуви.

Сорок пять лет они ругались, делились мнениями и обсуждали, кто как поступит с миллионом, если выиграет в лотерею. Агата с пугающей точностью могла предсказать, о чем он думает, что скажет, наденет, сделает и съест. Ей оставалось говорить одно только «Сам возьми!», которое оказалось легко заменить жестом.

И вот они вместе ели, вместе спали, сидели и дышали – но были невероятно далеки друг от друга.

Когда муж Агаты умер, к ней домой стали заявляться незваные соседи. Они выглядывали из-за громадных кастрюль, полных жалости и мертвечины, а их дети скорбно несли тарелки с кокосовым печеньем.

Соседи разбили лагерь у нее на кухне, будто пришли поддержать политика в предвыборной кампании. Они неожиданно появлялись у нее в коридоре, спальне, ванной, будто умели проходить сквозь стены; тянули руки, качали головами. Они приближались почти вплотную и говорили: «Я вас так понимаю, потому что Фидо (Сьюзан; Генри…) умер на прошлой неделе (в прошлом году; десять лет назад…). Машина сбила (рак легких; на самом деле он жив, но умер для меня, потому что нашел себе эту двадцатишестилетнюю мымру, с которой остепенился на Золотом побережье!)».

– Откуда у меня в оранжерее девятнадцать букетов? – спросила как-то Агата, привычно бродя по комнатам дома.

Никто не ответил. Цветы походили на маленькие взрывы, на охапки фейерверков, застывших во времени.

В другой раз Филип Стоун из дома номер шесть протянул Агате чашку чая, который она совсем не хотела, и положил руку ей на плечо. Раньше он никогда к ней не прикасался.

– Выпусти все, что есть, наружу, Агата, – посоветовал он.

Кожа у нее под блузкой неприятно покалывала от тепла его руки.

– Котов у меня в доме нет, если ты на это намекаешь, – ответила Агата, отстраняясь.

– Ты в отрицании, – говорила Ким Лим из дома номер тридцать два. Их носы почти соприкасались. – Не бойся выражать свою грусть.

Но Агата думала лишь о том, что изо рта у той пахнет кокосовым печеньем.

В другой день она застукала Фрэнсиса Поллопа из двенадцатого дома перед платяным шкафом у себя в спальне. Фрэнсис размахивал машинкой с клейкой лентой, как бензопилой, а у его ног лежали коробки с одеждой Рона.

Агата и Фрэнсис посмотрели друг на друга. Катушка с липкой лентой еще крутилась у Фрэнсиса над головой.

Спустя минуту Агата просто развернулась, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

А потом они все вдруг исчезли, оставив кастрюли, незнакомые запахи и оглушительную тишину.

Агата стояла у окна и смотрела, как они покидают ее двор, переходят дорогу и идут по домам. Светящиеся окна их домов походили на глаза, а почтовые ящички – на перископы. Казалось, даже цветы в соседских садах собирались вместе, чтобы пошушукаться.

Она перестала включать свет. Коробки с одеждой ее мужа, несколько раз обмотанные клейкой лентой, лежали у стен прихожей. Даже в темноте можно было прочесть слово «БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ», усердно выведенное на каждой черным маркером.

Однажды на кухне зазвонил телефон. Включился автоответчик: «Вы дозвонились Агате Панте, – говорил чужой голос. – Пожалуйста, оставьте сообщение».

Она не услышала имени мужа. И мир будто бы перевернулся.

– Агата? – раздался голос на линии. – Ты там?

Агата не знала ответа на этот вопрос. Она стояла в спальне и смотрела на тапочки Рона. Она теперь все время так делала – бродила по дому и стояла в комнатах.

И тогда Агата вдруг почувствовала, как что-то рвется наружу у нее из горла. Она схватилась за столбик кровати и принялась судорожно глотать, пока все не прошло.

– Это все они виноваты, – сказала она тапочкам мужа. – Они мне это внушили.

Она села на кровать и коснулась ладонями коленей.

Разве можно состариться и не впустить печаль в свою жизнь?..

Ее мать когда-то была молодой и хорошенькой, но потом начала грустнеть и усыхать. И говорить она стала еле дыша, с дрожью в голосе. Родственники Агаты называли это горем. Они не произносили слово вслух, а повторяли беззвучно, точно богохульство.

В то время Агата, будучи взрослой замужней женщиной с собственным мнением, считала это слово слишком общим. Нелепым. Она думала, что состояния, в котором пребывала ее мать, можно было легко избежать, как переступить через лужу. Тогда Агата еще не подозревала, что видит собственное будущее. Что она, Агата, станет своей матерью.

Но разве суть эволюции не в том, чтобы быть лучше своих матерей?

Агата не считала себя лучше. Она видела ее в себе – в своих пятнистых ладонях и «линиях смерти», избороздивших лицо; во вздувшихся венах, опутавших ноги, как корни деревьев. Она ощущала тошнотворную неизбежность судьбы – будто целью ее жизни и было стать собственной матерью.

Агата стояла в кухне перед открытым холодильником, из которого лился свет. Она глядела внутрь, щурясь, пока глаза наконец к нему не привыкли.

На полках громоздились груды мясного рулета, сандвичей и розовых пирожных, украшенных вишенками. Агата принялась вытаскивать кастрюли – одну за другой. Потом вынесла их из дома и опустошила на тротуар. Куриный бульон, морковь, лук и мясная подлива с кусочками говядины злорадно забрызгали ей ноги.

Она взяла в охапку шоколадное печенье и швырнула его с размаху через весь двор. Печенье приземлилось в ее розовые кусты, соседям на лужайки и на лобовые стекла их машин.

Она, как метатель дисков, вышвырнула во двор трехэтажный торт. Он развалился в воздухе и окрасил подъездную дорожку кровавым джемом.

Агата разложила сандвичи на своей невысокой кирпичной ограде, а затем забралась на нее, вытянула руки в стороны и пошла вперед, как по канату. Она давила сандвичи ногами, и хлеб под ними выплевывал кусочки огурцов.

На своем почтовом ящике Агата построила башенку из глазированных пирожных. Сюда же принесла мясной рулет. Держа рулет обеими руками, занесла его над головой… но рулет развалился. Пирожные попадали на землю. Одна вишенка отскочила и приземлилась перед Агатой. Агата хорошенько ее пнула.

Она отмыла все миски, кастрюли и тарелки, молотя руками в полной воды раковине. Затем яростно высушила всю посуду и выставила у себя перед домом – одну на другую, точно памятник какой-то древней цивилизации.

В легком покачивании огромного посудного столба было что-то печальное, но Агата старалась об этом не думать. Она поставила рядом картонку, на которой большими черными буквами написала: «СПАСИБО ВАМ ЗА УЧАСТИЕ». И несколько раз обвела буквы. Потом приписала: «НО ОНО МНЕ НЕ НУЖНО». И ниже, помельче: «И еще: кокосовое печенье я не люблю».

Она стояла на пороге дома, вся взмокшая, и моргала. Она ела картофельную запеканку прямо с противня, руками, глядя на картину, которую написала у себя во дворе.

Что это – искусство? Или протест? Она никогда не понимала ни того, ни другого. Но теперь, видя, как разноцветная река бежит по сточной канаве, подумала: «Наверное, и то, и другое».

Свет в соседских домах то загорался, то потухал, как предупредительный сигнал. Агата сунула в рот пригоршню картофеля с сыром. Она чувствовала повисшее на улице напряжение.

– Я выражаю свою грусть, Ким Лим! – крикнула Агата в вечернюю тьму, и во все стороны полетели кусочки картофеля.

Потом она вернулась в дом, захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ. Заперла и заднюю дверь, заперла и окна. Затем опустила шторы.

– Я включаю телевизор! – закричала Агата и так и поступила.

Телевизор отбросил на стены дрожащие тени. Агата сделала звук громче настолько, насколько было возможно. Комнату наполнило шуршание помех.

Агата притащила к окну стул и села, подавшись вперед. Отдернула штору и взглянула на улицу.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, – шипел за спиной телевизор.

На небе всходило солнце.

– Жду не дождусь увидеть их физиономии! – прокричала Агата.

От крика ей стало легче.

* * *

С того вечера минуло семь лет, а Агата так ни разу и не покинула свой дом. Она не поливала цветы, не убирала во дворе и не ждала автобус. Не открывала входную дверь и не поднимала шторы, не слушала радио и не читала газет. Она не выключала телевизор, и теперь не сомневалась только в одном – в его шипении.

За семь лет непрочитанные письма наводнили ее прихожую. Весь путь из спальни в гостиную она теперь преодолевала так, будто переходила вброд реку.

– Думаете, раз вы знаете мое имя, значит, я вам чем-то обязана? – кричала она на письма.

При каждом шаге они словно огрызались на ее пятки.

По понедельникам продавщица из магазина неподалеку оставляла у Агаты под окном коробку с продуктами. Раз в две недели почтальон забирал у нее с порога деньги на оплату счетов и бросал новые письма в почтовое окошко.

Деньги Агата клала в конверт, на котором писала: «ВОТ, ВОЗЬМИТЕ!» Конверт этот она потом подсовывала под дверь.

Газон поник, выцвел, покрылся пылью и зарос сорняками. Дом так опутал плющ, что Агата, открыв свое наблюдательное окошко, была вынуждена вырезать в плюще дыру. Она не знала, что творится в мире, но что творится у нее на улице, знать хотела.

Тело ее стало бесформенным и старческим, и отличить одну его часть от другой было затруднительно.

На подбородке у Агаты выросли длинные вьющиеся волоски. Она упорно их выдирала, но они вырастали вновь, будто по какому-то божественному замыслу.

Агата начала носить солнечные очки с темно-коричневыми стеклами. Она надевала их, когда просыпалась, и снимала, когда ложилась спать. Коричневый цвет смягчал окружающий мир, делал его красивым и неспешным.

Один день из жизни Агаты Панты

6:00. Просыпается без будильника. Не открывая глаз, надевает коричневые очки. Смотрит на настенные часы. Ободряюще кивает. Идет в ванную, двигаясь в такт их тиканью. Осторожно обходит тапочки мужа, которые лежат здесь с его смерти.

6:05 – 6:45. Садится на Стул Неверия и измеряет упругость щек, расстояние от груди до живота, трясучесть кожи на руках. Считает «чужеродные» волосинки, старые морщины и новые морщины. Записывает показатели в «Книгу Старости», поглядывая в зеркало и объявляя каждое свое действие вслух.

– Замеряю трясучесть кожи на руках! – кричит она, размахивая рукой и глядя на свое отражение. – Хуже, чем вчера! Как всегда!

6:46. Позволяет себе один раз очень-очень печально вздохнуть.

6:47. Идет в душ. Кричит:

– Я моюсь!

В душе ничего больше не говорит.

7:06. Одевается в один из четырех своих коричневых костюмов.

– Колготки! – кричит она, натягивая их до пупка. – Юбка! Блузка! Туфли!

7:13. Готовит на завтрак яичницу с беконом и поджаренным цельнозерновым хлебом.

7:21. Садится на Стул Дегустации. Режет свой завтрак на маленькие квадратики и проглатывает их один за другим, то и дело выкрикивая:

– Ем бекон!

7:43. Садится на Стул Созерцания. Держится за колени и наблюдает за улицей через дыру в плюще.

– Слишком конопатый! – кричит она на прохожих, вскакивая со стула и тыча в них пальцем. – Слишком азиатский! Слишком лысый! Подтяни штаны! Дурацкие туфли! Слишком много заколок! Тонкие губы! Слишком фиолетовый костюм! Острый нос! Лицо кривое! Острые коленки!

Иногда оскорбления сыплются и в адрес соседских дворов…

– Кусты подстригите! Слишком много цветов! Кривой ящик!

…и даже птиц:

– Слишком веселые! Мало ног!

Слова отскакивают от стен комнаты, становятся все громче и громче. Напоследок Агата выкрикивает одно общее оскорбление, которое, как ей кажется, никогда не производит желаемого впечатления:

– Человечество обречено!

12:15. Обессиленной грудой падает на стул.

12:16. Позволяет себе передохнуть.

12:18. Ланч. Ест сандвич. Режет его не квадратиками, а длинными полосками.

– Разнообразие очень важно! – кричит она и подносит одну полоску ко рту. – Если, конечно, хочешь остаться в своем уме!

12:47. Дневное чаепитие. Чашечка чая с печеньем. Садится в прихожей на Стул Возмущения. Глядит на коричневую стену и кричит:

– Громкие газонокосилки! Горластые соседи!

А иногда, когда в голову больше ничего не приходит…

– Коричневые стены!

Ей нравится возмущаться, потому что в такие секунды она чувствует необъяснимое оживление.

– Мне нравится это чувство! – заявляет Агата стене.

13:32. Прибирается дома…

– Чищу вешалки! Полирую лампочки!

15:27. Садится на Стул Несогласия в гостиной и пишет несколько новых жалоб. Кладет их в коробку, подписанную: «РАЗОСЛАТЬ ПОТОМ». Несколько раз подчеркивает слово «потом», хотя когда это – «потом» – не знает.

16:29. Делает одно из двух: сидит на Стуле Невидимости (закрывает глаза и слушает шипение телевизора) или, гораздо чаще, сидит на Стуле Разочарования и смотрит на тапочки мужа.

17:03. Ужин. Как всегда, жаркое. Поливает мясо, картошку и брокколи мясным соусом.

18:16. Сидит на Стуле Непринужденности. Выпивает чашку горячего супа и смотрит помехи в телевизоре.

20:00. Снимает всю одежду. Туфли! Блузка! Колготки! Аккуратно их вешает.

20:06. Сидит на Стуле Неверия и смотрит на себя в зеркало.

20:12. Надевает ночную сорочку и выключает свет.

Только в темноте Агата снимает свои коричневые очки. Но даже в кровати она укрывается с головой одеялом и крепко зажмуривается. В такие секунды мир будто слишком близко над ней нависает.

И в те спокойные мгновения между сном и явью, когда сознание еще не спит, но уже не бодрствует, примерно в полдесятого – Агата позволяет себе почувствовать одиночество.

Но сегодня в 10:36 все изменилось

6:00. Проснулась. Нащупала свои коричневые очки.

6:05 – 6:45. Сидела на Стуле Неверия, крича:

– Считаю морщины! Вот этой на колене раньше не было!

Записала в свою книгу: «Новая «колинка» – в графе «Количество морщин».

6:47. Зашла в душ:

– Включаю воду!

7:06. – Колготки! Юбка! Блузка! Туфли!

7:22. – Ем яичницу!

7:56. Села на Стул Созерцания.

– Машина в неположенном месте!

8:30. – Цветы не растут!

9:16. – Грязный тротуар!

10:12. – Шлем – это не украшение!

10:36. Мимо медленно проехала полицейская машина.

– Такого раньше не было! – заметила Агата.

10:42. Та же полицейская машина проехала в обратную сторону.

– Такого тоже!

10:47. По улице пробежала маленькая девочка с кудрявыми рыжими волосами. Открыв ворота, она забежала к Агате во двор и спряталась за оградой.

– Чего? – крикнула Агата.

10:48. Мимо вновь проехала полицейская машина. Девочка опустила голову, прижалась к кирпичной стене и посмотрела на Агату.

– Чего? – закричала Агата.

10:49. Девочка выглянула из-за ограды и оглядела улицу. Потом снова посмотрела на Агату, покинула двор, перешла дорогу и двинулась по дорожке к дому напротив. Девочка подергала ручку двери, достала из-под коврика ключ, опять оглядела улицу и скрылась в доме.

10:50. – Чего? – крикнула Агата.

Она следила за этим домом. Три месяца назад она видела, как к нему подъехала «скорая» с выключенной мигалкой. Из дома вынесли носилки, накрытые белой простыней, и под ней Агата различила очертания человека. Вскоре к тому дому потянулась вся улица: соседи несли свою жалостливую еду, и на лбах у них было написано: «Как же хорошо, что это случилось не с нами!»

Позже она видела, как вереница машин привозит к дому цветы. Видела, как мать тает на глазах.

– Поешьте то, что вам принесли! – как-то раз крикнула ей Агата.

Она видела девочку. Та была совсем еще ребенком.

– Я не буду вам докучать! – сидя на Стуле Созерцания, заявила Агата. – Так вам будет лучше! – Она скрестила руки на груди. – Уж поверьте!

Поэтому, увидев девочку снова, Агата вспомнила, что отец ее мертв, а мать уехала. Агата видела ту два дня назад: смотрела ей прямо в глаза через дыру в плюще и оконное стекло. Видела, как она кладет в багажник чемодан. Видела в ее глазах что-то, похожее на мольбу. Будто они спрашивали: «Разве можно состариться и не впустить печаль в свою жизнь?..»

Агата почувствовала дрожь во всем теле.

Она не понимала, в чем дело, но знала: что-то случится.

– Что-то случится! – повторяла она. – Что-то не так!

Агата прильнула к стеклу, наблюдая, как мама и дочка садятся в машину и уезжают.

И все яснее понимала: что-то случится.

11:37. Агата старалась не думать о возвращении девочки. Она попыталась забыть о ее матери и о том, что машина так и не вернулась. Она силилась сосредоточиться на домах других соседей.

– Лужайка неровная! – кричала она. – Много сорняков! Уродливая собака! Много детей! И все они уродливые!

Но потом дверь через дорогу приоткрылась. На пороге возникла девочка. Агата наблюдала, как она переходит дорогу, открывает ее ворота и идет по подъездной дорожке.

– Чего? – крикнула Агата.

Девочка постучала во входную дверь, сжимая в руке лист бумаги.

– Нет, спасибо! – крикнула в окно Агата. – У меня и своих хватает!

Девочка исчезла и вскоре вернулась, размахивая пластмассовой корзиной. Поставив корзину под окном, девочка забралась на нее и теперь стояла лицом к лицу с Агатой.

– Что это такое? – спросила девочка, показав ей лист бумаги.

Агата сощурилась.

– Если скажу, ты от меня отстанешь?

Девочка кивнула.

– Это план маршрута.

– А что это?

– Бумажка, в которой говорится, куда поедет человек. Это имя твоей мамы здесь написано?

Девочка снова кивнула.

– Два дня назад она уехала в Мельбурн. – Агата замолчала. – А через шесть дней поедет в Америку. – Они смотрели друг на друга через стекло. – А теперь уходи.

На следующий день

7:43. Девочка стояла у окна в доме напротив и наблюдала за Агатой. Они уставились друг на друга. В глазах девочки читался вопрос вроде: «А как это – стареть?»

8:07. Агата завесила окно наволочкой, чтобы не видеть девочку.

9:13. В окно кто-то постучал. Агата подпрыгнула от неожиданности.

– Я есть хочу, – послышался тихий голосок.

Агата сделала погромче шипение в телевизоре. Ш-ш-ш-ш-ш-ш.

12:15. Агата сняла с окна наволочку. Девочка снова смотрела в окно из дома напротив, только теперь сидя.

15:27. Агата попыталась написать пару жалоб, но на ум ей пришло только: «Дорогая мамаша девочки из соседнего дома! Ты что о себе возомнила?»

16:16. Девочка продолжала смотреть на Агату в окно. Агата не могла сосредоточиться. Она думала только о лице ее матери, о ее беспечном поступке…

А потом она, не отдавая себе отчета в том, что делает, пошла в прихожую, расталкивая письма, и открыла дверь. В руках Агата держала блюдце с чашкой и парой печений.

Свежий ветер подул ей в лицо и объял все ее тело. Ох, она уже давно позабыла это чувство!.. Он проникал сквозь колготки и щекотал ноги.

Дыхание сбилось.

– Раньше такого не было!

Сорняки во дворе у Агаты были одного с ней роста. Они приветствовали ее, словно толпа истощавших бедняков.

– Вы от меня ничего не получите! – крикнула Агата, продираясь сквозь них локтями.

Агата остановилась в воротах и огляделась.

– Слишком много трещин в асфальте! – выкрикнула она. – Перехожу дорогу! Слишком расфуфыренная ограда! Поосторожнее, машина, я из-за тебя останавливаться не буду! А это совсем несложно! Ногами двигать, да и только! Я уже миллион раз это делала! Раз уж у меня есть ноги – можно ими и пользоваться!

Агата пошла по дорожке к дому напротив и постучала в дверь. Открыла девочка.

– Здравствуйте, – сказала она.

Агата протянула ей тарелку с печеньем и чашку чая. Девочка посмотрела на угощение.

– Ну? – поторопила ее Агата.

Девочка взяла печенье, но на чашку внимания не обратила.

– Позвонила своей маме?

Девочка принялась жевать печенье, не поднимая взгляда.

– У нее выключен телефон.

– Ну, позвони другим родственникам. – Агата посмотрела на чашку и сделала глоток. – Есть они у тебя?

– Моя тетя живет на востоке, – отозвалась девочка. – В Мельбурне.

По сравнению с ней Агата чувствовала себя огромной. Разве сама она была когда-нибудь такой маленькой?

– Но мама говорит, что нам с ней больше никто не нужен.

– Ах вот как! А тете звонить ты не пробовала?

– Я не знаю ее номер.

– А телефонной книжки у тебя нет?

– Она у мамы в телефоне.

– Посмотри в справочнике!

– Каком справочнике?

– Как ее зовут?

– Джуди.

– Какая Джуди?

– Тетя Джуди.

– Тетя Джуди! Из Мельбурна! – Агата развернулась и пошла обратно по дорожке, размахивая руками и расплескивая чай в стакане. – И что мне теперь делать?

Девочка ее догнала.

– У меня папа умер.

– Ну и… – Агата обернулась. – У меня тоже! – и через силу глотнула чай.

– Когда?

– Шестьдесят лет назад!

– А мой только три месяца.

– Это тебе не соревнование! И вообще! Я без своего живу гораздо дольше! Так что вот!..

– А что было у него на похоронах?

– Что это еще за вопрос такой?

– Мама не пустила меня на папины похороны.

– Ну и правильно сделала!

– А почему вы все время кричите?

– А почему ты шепчешь?

– Я не шепчу.

– А я не кричу! – Агата собралась было перейти дорогу, но вдруг замерла. Оглядела дом напротив. Снова нехотя глотнула чай. – Это я там живу?

Девочка кивнула.

– Но он… – Агата замолчала.

Именно таких домов боятся дети. Именно на такие дома взрослые смотрят с жалостью и пренебрежением.

Агата опять поглядела на девочку.

– Ты уверена?

Девочка снова кивнула.

– Вы поможете мне найти мою маму? – спросила она.

– Конечно, нет! – воскликнула Агата. – У меня дел невпроворот! Я очень занята! Иди в полицию!

– Не могу. Мне хотят дать новых родителей.

– Иди домой! – Агата двинулась к своему дому. – И еще раз позвони своей матери!

18:16. Села на Стул Непринужденности. Выпила кружку горячего супа и уткнулась в телевизор.

18:24. Помехи стали походить на лицо девочки.

18:25. Вылила остатки супа в раковину.

18:26. Сняла всю одежду. Туфли. Блузка. Колготки. Повесила их.

18:31. Села на Стул Неверия и посмотрела на себя в зеркало.

18:33. Ее лицо превратилось в лицо девочки.

Случайно смахнула часы с полки и разбила вдребезги о кафель.

18:33–18:45. Смотрела на разбитые часы.

18:46. Надела ночную сорочку и выключила свет.

И на следующий день

5:36. Агата постучала в дом к девочке и вручила ей тарелку жаркого с картофелем и брокколи.

– Спасибо, – поблагодарила девочка и тут же принялась есть руками.

– Ты чего творишь?

– В каком смысле? – Девочка уже перепачкала лицо мясным соусом.

– Ты же еще маленькая! Ты должна гулять! Играть! А не сидеть у окна!

– Но вы сидите.

– Я старая! И мне можно! Могу делать, что хочу! Со старостью приходит свобода!.. Записывай скорее! Это важно! Потом пригодится!

– Я прячусь.

– От кого?

– От Хелен. И Стэна. И от своих новых мамы и папы. И от полиции.

Агата уставилась на нее в упор.

– Ты чего натворила?

– Не знаю, – сказала девочка и вдруг заплакала.

20:12. Агата надела ночную сорочку и выключила свет. Направляясь к кровати, споткнулась обо что-то мягкое. Включила свет.

20:13. Пнула тапочки мужа. Они пролетели через всю комнату.

20:14. Включила свет в ванной и посмотрела на себя в зеркало. Снова то странное чувство. Поднимается в горле…

– Это она мне внушила!

И на следующий день

6:00. Агата решила: с меня хватит!

7:43. Собрала в сумку все самое необходимое. «Книгу Старости». Две пары наручных часов и одни настольные из шкафа. Запасное белье. Две блузки. Немного печенья. Банкую супа. Жалобную книгу.

8:12. Застегнулась на все пуговицы и крепко прижала сумку к себе.

Постучала в дом напротив.

– Ты маме еще раз звонила? – спросила Агата, когда девочка открыла дверь.

– У нее опять выключен телефон. – Девочка опустила взгляд.

– Ну, это первый признак, что звонишь ты по адресу!..

Девочка заметила у Агаты сумку.

– А куда это вы идете?

– …ничего, будешь звонить ей всю дорогу! Она так легко не отделается!

– Вы меня хотите куда-то отвести?

– Я ни на какие ваши самолеты не сяду, даже не заикайся!

– Прошу прощения?

– И в полицию не пойду! Знаем-знаем, что они делают с теми, кто живет в таких вот домах! – Агата махнула рукой на свой дом. – С такими, как я! Запрут в какой-нибудь психушке со всякими трясущимися стариками!

Девочка растерянно стояла на месте.

– Ну что ты стоишь? Собирайся.

Девочка ненадолго исчезла, а потом появилась с рюкзаком.

– Все, что ли?

Подняв с земли какую-то длинную пластмассовую штуковину, девочка кивнула.

– Это еще что такое? – спросила Агата.

Девочка прижала штуковину к груди.

– Нога.

– О господи. Ну, пошли уже! Мы едем в Мельбурн!

Карл-который-печатает-вслепую

У Карла не было ни компьютера, ни печатной машинки, ни даже клавиатуры. Он печатал на крышках мусорных баков, на головах у детей, у себя на ногах и в воздухе. Прежде чем задать вопрос, он всегда набирал его пальцами, чтобы убедиться, что и правда хочет его задать.

В уединении собственного дома, еще до того, как съехался с сыном, Карл рисовал клавиатуры на журнальных столиках, на стенах, даже в душе. Ему нравилось, как двигаются его руки, как пальцы пускаются в пляс.

В детстве он наблюдал за пальцами матери, а позже – за пальцами Еви. Они отскакивали от кнопок, как капли дождя от горячего асфальта. И вскоре изгиб искривленного женского пальца казался ему таким же изящным и привлекательным, как изгиб женской ступни или шеи.

* * *

Прощаясь с отцом в доме престарелых, сын Карла сказал:

– Скоро увидимся, пап, – и поцеловал его в щеку.

Почувствовав прикосновение его колючей щеки, Карл вдруг осознал, что сын уже бреется. Уму непостижимо! Не успел он моргнуть, вздохнуть и научиться ползать – а жизнь уже пролетела! И вот он в окружении стариков, которые и до туалета дойти-то не могут!

Карл встал у окна и посмотрел вслед сыну, идущему по стоянке.

Ох уж этот мальчик… В каждом его движении читались неуверенность, осторожность. Пятка – пальцы, пятка – пальцы.

«И когда это он начал так ходить?» – размышлял Карл.

Еви всегда двигалась легко и непредсказуемо, как соль, сыпавшаяся из солонки. Их сын же обдумывал каждый свой шаг, точно направлялся к чему-то страшному и неизведанному. Пятка – пальцы, пятка – пальцы.

* * *

Все это затеяла его невестка Эми.

– Я каждый вечер иду домой и мысленно готовлюсь увидеть в кресле труп! – услышал Карл как-то ночью сквозь тонкую стену, которая отделяла его спальню от спальни сына.

Невестка Карла была маленькой худощавой женщиной, чей парфюм всегда заходил в комнату первым.

– Но это же мой отец, – ответил его сын Скотт.

– А я твоя жена! – Эми на секунду замолчала. – Ты же помнишь, что доктор сказал про мое давление.

Повисла долгая пауза, и Карл лежал в кровати, держа руки по швам, словно ждал, что в него выстрелят из пушки.

– Ладно, – сказал наконец его сын.

Карл сжал пальцы.

– Я с ним поговорю.

Карл повернул голову набок и прижался щекой к подушке. Сощурился, глядя во тьму.

– Еви, – прошептал он и протянул руку с опущенной вниз ладонью.

Он касался воздуха, представляя, что касается ее тела. Представлял, что ее нос касается его собственного, представлял ее дыхание на своем лице, ее руку у себя на спине.

– Еви, – произнес он снова, потому что только это слово приходило ему на ум.

Он положил руку на подушку и закрыл глаза.

Утром, когда Скотт и Эми начали собираться на работу, Карл уже сидел за обеденным столом с собранной сумкой. Он надел шляпу и перчатки, которые когда-то надевал за рулем.

– Пап, – начал было Скотт и вдруг замер на пороге кухни.

Карл прочистил горло.

– Мне пора съезжать, – сказал он, стуча пальцами по столу.

Скотт подвинул стул и сел рядом с ним. Карл молчал, переплетя пальцы. Скотт осторожно накрыл их ладонью. Карл провел по ней пальцем и подумал: «Эту руку создал я».

* * *

Карл сидел на краю своей кровати. В комнате находились еще четверо мужчин – совсем бледные, почти под цвет стен. Они лежали в своих кроватях, скучающе разинув рты, и с заметным усилием моргали.

– Ну, – сказал Карл вслух. – Вот и все.

В дверях показалась медсестра и окинула его взглядом.

– Распаковываться будете, мой милый?

– Конечно, – ответил он. – Только осмотрюсь немного.

Медсестра улыбнулась. У нее была красивая улыбка.

– Осмотритесь-осмотритесь, – она оперлась о дверной косяк. – Но через час будем ужинать. – Медсестра подмигнула и, развернувшись на каблуках, тряхнула на прощание хвостиком. Карл смотрел, как ее бедра покачиваются из стороны в сторону.

Было еще светло, когда Карл вышел в коридор и отправился на ужин в столовую. Часы на стене показывали половину пятого. Вскоре перед ним уже стояла тарелка с неопознанным блюдом, и он опять подумал: «Ну, вот и все».

Не снимая шляпы и перчаток, он сидел за длинным столом, какие показывают в картинах про тюрьмы. Виляющая бедрами медсестра подсела к нему и, заглянув в глаза, взяла за руку.

– Все хорошо, мой милый? – спросила она.

Давненько на него не смотрели с таким вниманием. Карл закрыл глаза, запоминая это мгновение. У нее были темные волосы, темные глаза и бледная кожа. Она такая чистая…

«В другое время, в другом месте, – думал он, – я бы ее поцеловал».

Вот бы уткнуться лицом ей в грудь… Жизнь стала бы терпимей.

Вместо этого он посмотрел на девушку своими старческими глазами.

– Да, – сказал он, печатая слова у нее на руке. – Спасибо.

По сравнению с ее телом, его собственное казалось ему жалким – старое и высохшее. Но медсестра смотрела на него с такой добротой, что он обо всем забывал.

Потом она встала и пошла прочь, все так же покачивая бедрами, а Карл сидел, разглядывал что-то, отдаленно похожее на гороховое пюре, и размышлял о том, как она могла бы покачиваться у него на коленях, прямо здесь, на этом стуле, у всех на глазах. Никто бы ничего даже не понял.

И тоскливо впихивая в себя и через силу глотая раздавленный горох, он думал: «Я никогда не делаю то, чего хочу».

Вот что Карл знает о том, как печатать вслепую

Когда Карл был еще маленьким мальчиком с большими планами, он иногда притворялся, что плохо себя чувствует, лишь бы пойти с мамой на работу.

Она трудилась в просторном кабинете, где рядами сидели наборщицы. Карл забирался к ней под стул и, едва касаясь головой сиденья, смотрел на ее красивые прямые ноги. Они были так упрямо и крепко сжаты, что, казалось, их не разъединить даже ломом. Но в округлости ее голеней читалась нежность… Карл до сих пор помнил эти смутные очертания матери: ее ноги, пальцы, отражение в зеркале.

Женщины казались ему таинственными существами, которых впору держать в витрине или вешать на стены. Сидя под стулом у матери, он закрывал глаза и прислушивался к громкому и безжалостному стуку печатных машинок. Хорошенькие женщины вокруг сидели неподвижно, и только их пальцы сражались с клавишами.

Для Карла все стало меняться, когда он узнал, как это – «печатать вслепую». Он вдруг понял, что женщинам вовсе необязательно смотреть на свои пляшущие пальцы, и от этой мысли испытал необъяснимое волнение. Он не понимал собственных ощущений, до тех пор, пока не встретил Еви.

Годы спустя, после первого дня в училище, Карл сидел за кухонным столом, опустив кончики пальцев в миску со льдом. Они покраснели и припухли, но боль эта была приятной и отдавалась во всей руке, будто что-то пыталось проникнуть под кожу. Карлу это чувство нравилось.

Он решительно двигал пальцами и впервые в жизни чувствовал себя сильным. Клавиши летали по странице: бам-бам-бам! – будто он наносил удары кулаками. Ему нравились обещания чистого листа: сначала он – ничто, а потом становится чем-то. Карлу казалось, что и сам он может чем-то стать.

Дни напролет он наполнял страницы бессмысленными предложениями о кошках, собаках и всякой чепухе. Но печатал он усердно, словно это были самые важные слова на свете.

По ночам ему снились упражнения для наборщиков. По утрам, в ванной, он закрывал глаза, хватал душевую лейку и напевал в нее буквы в том порядке, как они шли на печатной машинке. Вода стекала по лицу, и, пока он пел, перед глазами у него зажигались клавиши с буквами.

Карл любил смотреть, как пальцы скользят по клавишам. И создавая слова, предложения, он чувствовал себя красивым. Конечно, печатать – не то что играть на музыкальных инструментах или писать картины, но для Карла это было так же значимо и даже больше.

Еви

Карл познакомился с Еви в училище, и в конце концов полюбил ее за то, как она сжимает руки на груди, когда говорит, – будто пытается удержать свое сердце. Но в первый день их знакомства он просто решил, что ее имя будет здорово повторять в постели. Карл находил что-то волнующе богохульное в связи между первородным грехом и своим первым любовным опытом. Тогда она, конечно, была просто Евой. А Еви она стала позже, когда он узнал ее колени, локти и пупок еще лучше, чем свои собственные.

С самого начала ее имя казалось незавершенным без «и» на конце, излишне театральным. За два месяца знакомства они поговорили только трижды, но Карл не мог выбросить из головы ее взгляд, ее прикосновения и покачивающиеся бедра. Пока Ева находилась в комнате, он не мог думать ни о чем другом. От нее исходил жар, какая-то внутренняя сила. И дело было не только в мыслях о том, чем они займутся, когда познакомятся поближе, но и в его теле. Оно постоянно хотело быть рядом с ней, будто сгорало без ее прикосновений.

Однажды вечером она выпорхнула из класса, бросив на него испытующий взгляд. Карл сидел за печатной машинкой и думал: пальцы Евы, руки Евы, улыбка Евы, волосы Евы…

Вскоре последняя клавиша отбила свой удар. Карл поднялся, с большим трудом вытащил из машинки буквы «В», «Ы», «Й», «Д», «И», «З», «А», «М», «Е», «Н», «Я» и приклеил их к кончикам своих пальцев: «ВЫЙДИ» – на правой руке, а «ЗА МЕНЯ» – на левой. Буквы «З» и «А» пришлось приклеить на один палец.

А потом Карл появился на пороге ее дома в лучах закатного света. Он поднял руки по обе стороны от своего лица и пошевелил пальцами. Ева положила ладони ему на предплечье и напечатала: «Хорошо».

Свадьбу они отмечали скромно: не слишком пышно, но и не слишком бедно. Все прошло по плану, если не считать, что во время свадебного марша органист грохнулся в обморок. Но и это не испортило праздника, потому как резкий вскрик клавиш у него под головой прозвучал как напряженная мелодия в кино. И тогда Карлу вдруг показалось, что и его жизнь достойна кинокартины.

Карл стоял в глубине церкви и сжимал вспотевшие ладони. Он чувствовал на себе взгляды наборщиц, которые занимали два первых ряда, словно птицы на проводах.

Все они держались с особым напряжением, одинаково скрестив ноги и склонив головы набок. И, глядя на них, Карл думал: «Неужели они всегда были такими?» От их взглядов ему становилось не по себе.

А потом напротив него встала Еви, и на ее простом неприметном лице читалась нежность. Он любил это простое неприметное лицо: немного веснушек, невыразительный нос, тонкие губы, обыкновенные глаза. Карла часто расспрашивали о ее внешности, но он не понимал, как ее описать. Он знал, что слово «простая» имеет плохую окраску, поэтому лгал и говорил, что она красавица.

Карл считал женщин забавными. Не смешными, но странными и непредсказуемыми. Они придавали словам самые разные значения, словно призмы, которые преломляют один луч света и рисуют на стене целое множество.

Поэтому Карл с самого детства говорил немного и притворялся медлительным. Если почти все время молчать, понял он, женщины будут считать тебя вовсе не глупым, а умным и загадочным.

Ее платье было матово-белым, без узоров, как бумага, которую он с утра до вечера заправлял в печатную машинку. Обручальное кольцо – сделано по заказу: простое серебряное, а вместо камня – клавиша амперсанда из печатной машинки.

Той же ночью в лунном свете он снял с нее платье и положил на кровать, словно ее саму, печатая на ткани: «Я так счастлив, что встретил тебя, Еви». И в те мгновения пальцы его не воевали с тканью, не наносили жестоких ударов. Он печатал осторожно, как печатал бы по воде, которую боится расплескать.

И когда он едва ощутимо напечатал у нее на ключице: «Я рядом, Еви», она коснулась губами его уха и прошептала:

– Я тоже.

Любовь

Во время своей совместной жизни Карл и Еви никуда не уезжали. Каждый из них был для другого неизведанной страной.

– Только несчастливые люди уезжают из дома, – заявила однажды Еви.

– А нам и не нужно уезжать, – ответил Карл, печатая слова у нее на руке.

– Да, – сказала Еви, прикоснувшись лбом к его подбородку. – Уезжать нам не нужно.

Они вели простую жизнь. Деревья, цветы, океан, соседи. Никогда не покоряли гор, не сражались с буйными потоками, не выступали на телевидении. Они никогда не ели необычных животных в азиатских странах. Никогда ради высшего блага не поджигали себя и не голодали. Не произносили вдохновляющих речей, не пели в мюзиклах, не сражались на ринге. Им не воздвигли памятников. Их лицам не суждено было попасть на денежные купюры, а именам – в школьные учебники. Имена их исчезнут вместе с последними вздохами, и помнить их будут одни лишь надгробные плиты.

Но они любили.

Ухаживали за растениями, пили чай в послеполуденном свете, приветственно махали соседям. Каждый вечер смотрели по телевизору «Продажу века» и вместе почти всегда правильно отвечали на вопросы. На Рождество обменивались подарками со знакомым мясником, продавцом фруктов и пекарем.

Молодому и очень умному продавцу газет Карл как-то раз подарил свою старую печатную машинку. А Еви однажды связала варежки для продавщиц утренней смены в магазинчике неподалеку.

Карла приглашали читать лекции об истории их городка на уроках у шестиклассников. Еви приглашали к семиклассникам – показывать, как правильно готовить торт «Павлова». Карл много возился у себя в сарае. Еви возилась в кухне. Утром и вечером они гуляли в лесу и на пляже, ходили по городу. И жизнь их никогда не простиралась дальше, чем на двадцать километров от дома.

Смерть

Он хорошо помнил те дни, когда не мог с ней поговорить, а она лежала во власти машин и накрахмаленных простыней. Его собственные слова без ее ответов ужасающе повисали в воздухе. Она спала, всегда спала.

Иногда Еви открывала глаза, но ее зрачки бегали туда-сюда, как у новорожденных. Порой он стягивал с Еви простыню, которая укрывала ее так крепко, будто пыталась удержать на месте, пригвоздить к кровати, как подопытную.

Положив ладони ей на руку (кожа да кости, в самом деле!), Карл печатал легко, словно дуновение ветра: «Я рядом, Еви». Потом он обходил кровать и клал ладони на другую руку. На ней кожа была словно чужой – вся в лиловых синяках. И края у синяков были такие четкие, точно это и не кожа вовсе, а карта с маленькими неизведанными странами. И Карл думал: «Ты моя неизведанная страна». А на руке у нее печатал: «Я рядом, Еви».

А потом он приподнимал ее больничную рубашку, чуть выше колен, и смотрел на бедра – такие худые, такие растаявшие, – и сжимал их руками, и чувствовал одну пустоту, и плакал, и ничего не мог с собой поделать, и был так слаб, так слаб… «Слишком много пустоты, – думал он, – вот бы во что-нибудь ее превратить…»

И на одной ноге Карл печатал с силой и вдохновением: «Я-рядом-Еви-я-рядом-Еви-я-рядом-Еви» – и смотрел, как его пальцы двигаются по коже. Он хотел, чтобы и Еви видела красоту этих движений, и писал снова, и снова, и снова… И пальцы спускались по ее бедру, до колена, до голени, как вереница муравьев. И потом он наклонялся к кровати и печатал на другой ноге: «Я здесь, Еви» – и сидел подле нее, и, как маленькие дети крепко сжимают карандаши, сжимал ее ступни, совсем-совсем холодные. Сжимал их так крепко, как ничего и никогда в своей жизни. Но она не шевелилась, не замечала, не просыпалась.

«Я-рядом-Еви-я-рядом-Еви-я-рядом-Еви».

Горе

Первые дни после смерти Еви Карл вставал перед зеркалом и говорил своим несуществующим собеседникам:

– Моя жена умерла.

Он представлял женщину из почтового отделения, соседей, брата. Ему нравилось воображать их смущение и неловкость. Власть, которую он над ними получал. Будто все, что он пережил, имело какой-то смысл, будто со смертью жены он обретал невероятную силу.

Карл спал в шкафу, глядя на ее одежду, как на звезды. Одежда витала над ним привидением, и, лежа под ней, он отчетливее, чем когда-либо, ощущал свою потерю. Ему казалось, что лежит он под гильотиной, и длинные тонкие лезвия одежды вот-вот его убьют.

Конечно же, Еви ему снилась, и, просыпаясь, он думал: «Теперь я буду видеть ее только во снах». Он поднимался во мраке и, раскинув руки, будто летел, касался ее одежды. Одежда была совсем холодной.

Он помнил каждое свое утро со дня смерти Еви. Как просыпался и вдруг понимал, что ее нет. Он не хотел больше спать, потому что не хотел забывать. Помнить было сложнее. Помнить было больнее.

Как-то раз он уселся в ванной и посмотрел на косметику, которую Еви когда-то наносила на кожу, распрыскивала в воздухе, втирала в волосы. Затем принес из кухни кастрюлю и опустошил в нее все флаконы и бутылочки. Все духи, увлажняющие кремы, бальзамы и таблетки.

Потом он смешал все руками. Запах был ужасный, какой бывает в парфюмерных магазинах. Но ощущение между пальцами взволновало Карла. Он опустил руки еще глубже, по самые локти, смешивая все кремы и запахи в один. Пустые бутылочки, раскиданные на полу ванной, походили на мертвые тельца.

Карл сложил ладони вместе, сжимая и разжимая их с чавкающим звуком. Коричневая сместь брызнула ему в лицо, на стены и на зеркало. Потом он отнес кастрюлю в спальню и положил на кровать.

«Больше не наша кровать, – подумал он. – Моя кровать».

Карл поднял руки над подушкой Еви, будто пытался вытянуть ее из кровати руками-магнитами. Коричневая смесь потекла на наволочку.

Он снял одежду, бросил ее на пол и встал на кровать. Затем, слегка пружиня на матрасе и стараясь не задеть головой люстру, поднял кастрюлю. Вдохнул запах. Закрыл глаза. Закрыл рот. Поднял кастрюлю еще выше и опрокинул ее содержимое себе на голову.

Карл охнул. Ощущение было такое, будто прыгнул в ледяную реку. Он открыл глаза и поежился. Жижа стекала по лицу и шее. Он отшвырнул кастрюлю, и она с приятным грохотом врезалась в стену.

Сын обнаружил его несколько часов спустя – на бетонном настиле заднего двора. Карл, полностью обнаженный, весь в коричневой жиже, нежился на солнце. Жижа струпьями затвердела на коже.

* * *

После первого ужина в доме престарелых Карл сидел в комнате отдыха и вместе с другими стариками смотрел картину под названием «Очуметь!» об американских школьниках. Карл никогда раньше не видел восклицательных знаков в названиях кинокартин, а слова «очуметь» не понимал вообще. Но сюжет показался ему увлекательным. Главным героем картины был Бренсон Спайк – парень не сказать что красивый, но вполне симпатичный, если хорошенько приглядеться. И вел он себя очень уверенно, а потому и казался очаровательным.

Бренсон Спайк не понимал своих сверстников, не знал, чего сам хочет от жизни, но всегда пытался что-то предпринять, а это самое главное.

Жизнь в «Очуметь!» крутилась вокруг бассейнов, вечеринок, экзаменов и того, прошел ты Проверку-на-горячесть-от-Вероники или нет. (А смысл этой проверки заключался в том, что Вероника внимательно разглядывала своих одноклассников и довольно строго оценивала их привлекательность по десятибалльной шкале.)

Бренсон же Спайк просто хотел быть как все: хотел найти девушку, хотел быть крутым. Просто хотел. И что-то у него получалось, а что-то – нет. И наблюдать за ним было иногда весело, а иногда грустно.

Во время рекламы Карл огляделся. Здесь пахло моющими средствами и рвотой. Женщина, сидевшая в одном из кресел, что-то вязала. И она бы смотрелась вполне естественно и мило, если была бы округлой старушкой с розовыми щечками, блеском в глазах, россыпью внуков у ног и булочками в духовке. Но эта женщина выглядела так, будто вяжет себе пуповину к миру живых. Вяжет, чтобы не умереть. И смотрела она в телевизор пустым взглядом, сгорбившись над своим вязаньем, как животное у водопоя. И Карл подумал: «Что бы ты ни вязала, это уж точно никому не понравится».

У старика, который расположился рядом на диване, из горла каждые несколько минут доносилось странное бульканье. Старик этот вдруг повернулся и посмотрел на Карла. Судя по всему, кто-то пытался его побрить, но получилось не ахти как: аккуратную короткую щетину то и дело прерывали неожиданные пучки волос.

– Бульк, – сказал старик.

– Именно, – подтвердил Карл.

Два других старика сидели за столом и пытались играть в карты. Один из них спал, запрокинув голову. Другой, то ли этого не замечая, то ли ничего не имея против, тасовал колоду и что-то вяло бормотал себе под нос.

Карл снова уткнулся в телевизор.

Футбольная реклама, реклама телевикторины, реклама крема для лица, сливочного сыра, какой-то забегаловки… И все ролики объединяла одна и та же сквозная мысль: «Вы несовершенны».

От этой рекламы у Карла вдруг стало тяжело на душе: он почувствовал себя бесцветным, ничего не значащим.

«Кем же вы были? – размышлял он, глядя на вязальщицу, на булькающего старика и на картежников. – Вы ведь кем-то были, правда?»

Он почувствовал, как пучина прошедшего времени утягивает его на дно.

Карл никому здесь не смотрел в глаза, не представлялся, ни с кем не знакомился. Он был далек от всех этих стариков, как был далек и от подростков из кинокартины. Но наблюдая за невероятными приключениями Бренсона Спайка, Карл вдруг ощутил между собой и мальчиком странное духовное родство.

Пока Бренсон Спайк вздыхал по Веронике Ходжес – самой популярной девчонке в школе, Карл сидел напряженно и никак не мог расслабиться. Он отчаянно хотел, чтобы Бренсона Спайка наконец полюбили.

Карл видел надежду в его глазах – надежду получить одну-единственную женщину. Ведь нужна-то всего одна – та, за которую можно ухватиться, как за спасательный буй; та, кто поможет тебе удержаться на воде и не утонуть. И уже неважно, что ты все еще в море, потому что ты держишься за нее, плывешь на спине, смотришь в небо и поражаешься тому, чего раньше не замечал. Дню и ночи, и облакам, и звездам, и волнам, несущим тебя вперед.

И Карл думал: «Ну давай же, Бренсон Спайк!»

Как оказалось, той самой женщиной для Бренсона Спайка должна была стать не прекрасная Вероника Ходжес, а его лучшая подруга – Джоан Питерс, которая была с ним с самого начала. Милая верная мышка. Вот так вот. Карл нашел Еви, а Бренсон Спайк – свою Джоан.

Но что стало бы с Бренсоном Спайком, если бы она от него ушла? Из-за работы, из-за кого-то другого. Если бы умерла. Что стало с Карлом?..

По экрану поползли титры, и в его черноте Карл заметил свое отражение.

«Что станет с Карлом?» – размышлял он.

Позже, в темноте своей комнаты, Карл сидел в кровати. Свет выключили несколько часов назад, но он не хотел ложиться. Ему казалось, что, уснув, он никогда не проснется или станет таким же, как и все остальные обитатели этого места.

Слушая симфонию причмокивающих губ, свистящих носов и хриплых вздохов, Карл думал: «Моя жизнь ничего не значит». А потом пришла мысль: «А разве она когда-нибудь что-нибудь значила?»

Он ощутил пустоту в груди. Но не ту пустоту, которая предвещает начало чего-то нового, вроде чистой страницы или холста; не ту, что пронизана надеждами, страхами или рождает вопросы. Но ту, в которой ничего нет. Ту, которая в мире знаков могла быть только дефисом – повисшим в неопределенности, никому особенно не нужным.

Карл хотел вновь чувствовать. Хотел зайти, как бывало, в автобус, бросая взгляды на женщин с черными волосами, белыми волосами, синими – да какими угодно (главное, чтоб были!), и ощутить, как в животе все замирает. Хотел бросить в кого-нибудь виноград (просто так!), посидеть в луже и что-нибудь покрикивать (что угодно!). Хотел стянуть с женщины юбку, посидеть на капоте движущейся машины, ходить в шортах, есть с открытым ртом. Хотел тоннами писать любовные письма. Хотел увидеть лесбиянок, громко ругаться на людях. Хотел, чтобы какая-нибудь неприступная женщина разбила ему сердце. Хотел, чтобы незнакомец коснулся его руки – неважно, мужчина или женщина. Хотел иметь бицепсы. Хотел подарить кому-нибудь нечто огромное: не значимое, а просто большое. Хотел подпрыгнуть, пытаясь дотянуться до недосягаемого. Хотел сорвать для кого-нибудь цветок или на ком-нибудь нервы. Хотел что-нибудь ударить. Очень-очень сильно…

И вдруг он подумал: «Когда же я перестал делать и стал только помнить?»

И тогда Карл-который-печатает-вслепую откинул одеяло. Он перекатился на край кровати и отшвырнул свои тапки – сначала одну, потом вторую, как ребенок, который, вернувшись из школы, бросает обувь где ни попадя. Одна тапка взлетела в воздух и кувыркнулась, как гимнастка, а вторая пролетела через всю комнату и приземлилась на кровать к одному из соседей.

Никто даже не пошевелился.

Карл соскользнул с кровати, стянул пижамные штаны и, наступив на них, так и бросил скомканными на полу. Потом разорвал на себе пижамную рубашку, стрельнув пуговицами во все стороны, и замер, наслаждаясь восхитительным ощущением собственной наготы.

Он оделся в свете уличного фонаря, натянул туфли. От решительности покалывала кожа.

Потом схватил маркер, которым медсестра записывала историю его болезни, и огромными неровными буквами написал на стене: «Туточки был Карл-который-печатает-вслепую». Брошенный об стену маркер со стуком упал на пол. Карл немного подумал. Поднял его. Снова положил в карман.

Затем он оставил перчатки и шапку в ногах кровати и на прощание помахал четырем своим сожителям. После этого он выглянул за дверь и на цыпочках двинулся по коридору.

Вскоре Карл открыл входные двери и вышел на улицу, погруженную в полумрак. Направляясь по дорожке к воротам, он подумал: «Я никогда в жизни не делал ничего храбрее!»

Часть вторая

Карл-который-печатает-вслепую

Карл сидел за столом в полицейском участке, дожидаясь своей очереди. Участок мало отличался от его училища: ряды столов, заставленных компьютерами, кипы бумаг и молчащие телефоны. Никаких бандитов в наручниках, никаких выстрелов, никаких разборок между полицейскими. Обычная государственная контора.

Карл, признаться, был даже немного разочарован.

Он барабанил пальцами по столешнице. Да, он гордился своей находчивостью. Если бы не его «Беги, Милли, беги!» и тот отвлекающий маневр, девочка бы не сбежала. Только где она теперь? Что будет делать дальше? Она совсем еще малышка, а он отпустил ее одну на растерзание пригороду.

Карл посмотрел в окно. Мимо шла женщина с коляской.

– Я найду тебя, – прошептал Карл.

Женщина искоса на него взглянула.

– Не вас, – вспыхнув, быстро прибавил Карл и тут же потряс головой, потому что женщина, конечно же, не могла его услышать.

Она скрылась из виду. Карл посмотрел на манекен, которого назвал Мэнни. Тот стоял рядом, прислонившись к столу.

– Мы найдем Милли, правда, Мэнни?

Карл радовался, что не остался в меньшинстве: Мэнни был с ним, на его стороне.

Карл расправил на манекене рубашку и ту штанину, под которой должна была находиться нога. Потом взглянул на свои руки. Оба его безымянных пальца и левый указательный палец были едва длиннее костяшек. Когда он печатал, эти пальцы все время безуспешно замахивались в воздухе, пытаясь до чего-то дотянуться. Но в конце концов он научился печатать и ими, опуская запястье.

Карл потер обрубки большим пальцем. Полицейский, который его сюда привел, стоял, облокотившись о стол секретарши, и тихо с ней разговаривал. Его звали Гэри: полный, коренастый мужчина – один в один бульдог на задних лапах. Секретарша была молода и хороша собой: длинные светлые волосы, розовые ногти и холодные голубые глаза с черной подводкой. Казалось, она обвела их черным маркером, как учитель – грубую ошибку в тетради.

Гэри будто невзначай играл перед ней бицепсами, но Карл знал, что делает он это нарочно. Вид у полицейского был такой, словно он ждал, что в него вот-вот кто-то с разбегу врежется. Секретарша тем временем успела погулять взглядом по его предплечью, по бицепсам, по шее и наконец посмотрела в глаза. От Гэри это не укрылось, и он торжествующе улыбнулся, будто выиграл гонку, спор или добился чего-то в жизни.

Карл отвернулся. Вытащил из кармана бархатный мешочек и высыпал его содержимое на стол. Мешочек этот он обнаружил у Еви в тумбочке, у кровати, когда все-таки нашел в себе силы разобрать ее вещи. К нему был привязан ярлык с подписью «Карл». Внутри оказалось одиннадцать букв от печатных машинок: У, Е, Н, Е, Й, С, Б, Я, О, Ж, Н.

Он понял только одно: Еви хотела ему что-то сказать. И целыми днями пытался сообразить, что именно: менял буквы местами и составлял слова.

Небо жуй ясен. Бойся нужнее. Нужен бой сея. Не ной уж себя. Не бойся жену.

Не бойся жену. В конце концов он всегда приходил к этому. Но почему он вообще должен ее бояться? Он всегда любил Еви. И продолжал бы любить, узнай даже, что она крутила интрижку с каким-нибудь футболистом-красавчиком, или оставила за собой огромный игорный долг, платить за который придется ему, Карлу, или окажись так, что сама она никогда и ни капли его не любила…

– Ну, – сказал Гэри, садясь за свой стол. – И что мне теперь с вами делать?

Карл выпрямился и рассовал клавиши по карманам.

– Ну, – отозвался он, – ничего.

Гэри взял со стола какие-то бумаги и разложил по стопкам.

– Как вас там? Карл?

– Да, сэр, – ответил Карл, постукивая пальцами по ногам через карманы брюк.

– Как думаете, почему вы здесь оказались, Карл?

– Меня задержали, сэр.

– А почему вас задержали, Карл?

– Не знаю, Гэри.

– Очень в этом сомневаюсь, Карл. Мне кажется, вы прекрасно знаете, почему. – Гэри откинулся на стуле. – Мне кажется, не знал бы только полный дурак. А вы мне не кажетесь полным дураком.

Карл чуть помолчал.

– Ну, я бы на вашем месте не был в этом так уверен, Гэри. Я частенько бываю дураком.

– Послушайте, Карл. Послушайте, – Гэри подался вперед и облокотился на стол. – Против вас выдвинули серьезные обвинения.

– Обвинения?

Гэри потянулся через стол и посмотрел Карлу на ноги.

– Что это вы там делаете?

Руки Карл по-прежнему держал в карманах, печатая все, что собирался сказать. Его пальцы двигались вверх-вниз под тканью брюк. Черт. Он понял, на что это похоже.

Карл вынул руки из карманов и пристроил их на коленях. Потом передумал, но, не зная, что еще с ними делать, опустил и выпрямил, как ребенок, который изображает ракету.

Гэри кивнул на Мэнни.

– А этот для чего? Тоже для этого?

– Этого?

– Да, этого. – Гэри чиркнул что-то на бумаге. – Мы возьмем у куклы мазок. – И небрежно прибавил: – И у вас тоже.

– Это манекен, – поправил Карл и тут замер. – Что, простите?

Секретарша подошла к ним с двумя стаканами воды. У Гэри загорелись глаза.

– Как раз вовремя, милая, – он забрал у нее один стакан и сделал глоток. – Принесешь нам набор для мазков?

Девушка поставила второй стакан перед Карлом.

– Ага, хорошо, конечно. – Она ослепительно улыбнулась полицейскому. Потом развернулась и, тряхнув волосами, пошла прочь. Гэри добрых секунд пять смотрел ей вслед.

Тут у него за спиной, на стене, Карл кое-что увидел. Со стены, увешанной объявлениями, на него смотрело множество лиц: одни вышли удачно, другие – не очень. Некоторые объявления гласили: «Разыскивается», некоторые – «Пропал человек». И на одном из таких плакатов Карл увидел собственное лицо. «Пропал человек». Не «Разыскивается». Пропал.

Теперь он все понял.

Гэри поднял какой-то листок у Карла перед глазами. Карл попытался сосредоточиться. Сердце барабанило в горле. Он вытер ладони о штаны.

– Что вам известно об Уорвиквейлском доме престарелых? – спросил Гэри.

Карл узнал логотип на листе и сжал зубы.

– Ах да.

– Что – да?

– Это дом престарелых.

– Вы там когда-нибудь бывали, Карл?

– Нет.

– Нет?

– То есть да.

– То есть да?

– В смысле, да. И нет.

Гэри положил бумагу на столе между ними, а потом, вновь поставив локти на стол, сцепил пальцы.

– Что вы несете, Карл?

Карл пронзительно засмеялся. Совсем не своим смехом.

– Я, м-м… – он прочистил горло. – Бывал там. Вот доживете до моих лет, и все ваши знакомые там очутятся. – Снова чужой пронзительный смех.

Гэри кивнул и поднялся.

– Ясно. Ну, тогда подождите здесь, ладно?

Карл с улыбкой кивнул. Гэри скрылся в соседней комнате и закрыл за собой дверь. Карл повернулся на стуле и заглянул в окошко. Гэри держал трубку и набирал номер. Тут он заметил Карла. Карл помахал ему и подмигнул. Гэри задернул жалюзи.

– Ой-ой, Мэнни, – прошептал Карл.

Секретарша тем временем что-то печатала у себя на компьютере.

– Приветик, – крикнул ей Карл через всю комнату.

Секретарша подняла взгляд.

– Здрасьте, – сказала она с насмешкой на губах. Совсем неприветливо.

«Как поступил бы Бренсон Спайк?..» – подумал Карл.

– Нравится здесь работать? – спросил он.

Она не ответила.

– Как платят? Нормально?

Она надела наушники и продолжила печатать.

– План «Б», Мэнни, – пробормотал Карл, краем глаза наблюдая за девушкой.

Она на него не смотрела. Карл взял стакан воды и вылил себе на брюки.

– Э-э-э… – начал он, подойдя к секретарше.

– Фу! – взвизгнула она, вскакивая со стула. – Не подходите! Что вы сделали?

Карл остановился.

– У меня небольшое ЧП. – Он поднял руки, стараясь привлечь внимание к пятну на штанах.

– Гадость, – поморщилась девушка. – Старики такие противные…

Карл пожал плечами.

– Вы не против, если я… – он показал большим пальцем на значки с человечками.

– Идите уже.

– Я поменяюсь с ним штанами, – пояснил Карл, ухватив Мэнни одной рукой.

– Мне плевать, – пробормотала секретарша, шумно дыша. Она откинулась на стуле. – Только ко мне не подходите!

– Скоро вернусь! – бросил Карл.

Стрелка, ведущая к туалетам, указывала направо по коридору, а выход из здания был слева. Карл покосился на секретаршу. Она сидела спиной к нему, в наушниках. Карл улыбнулся признательно глядевшему на него Мэнни и двинул к выходу.

– Милли, мы идем!

Агата Панта

7:43. Зашла за девочкой. Вместе с ней отправилась к автобусной станции.

7:53. Мимо прошел паренек – весь в прыщах, со скобками на зубах и шапкой набекрень.

– Небось только и мечтает порукоблудствовать, – задев его плечом, сказала Агата.

– Что? – Паренек оглянулся. Он так отчаянно прижимал к уху телефон, будто держался за спасательный круг.

– Что ты там болтаешь по этой штуковине? – спросила она. – О чем вам, детям, вообще говорить? «Фред, вчера ночью я не обмочился!»?

Паренек покачал головой.

– Вы сумасшедшая, дамочка! – выдал он и пошел дальше.

– В мое время никаких подростков не было! – выкрикнула Агата, глядя ему в затылок. – Детьми мы были только до двух лет, а потом сразу становились взрослыми! – Она повернулась к девочке. – Это он сумасшедший.

8:06. Пришли на автобусную станцию.

– А что такое «рукоблудствовать»? – спросила девочка.

– Это то, что мальчишки делают со скуки! – ответила Агата.

– А девочки?

– Что – девочки? Мальчишки себя трогают, а девчонки готовятся к тому, как их будут трогать мальчишки. Вот так вот! Это жизнь. Мотай на ус!

8:07. Нашли на станции таксофон. Девочка позвонила своей маме.

– Телефон еще выключен, – сказала она.

8:09. Купили билеты на автобус.

– Два в Калгурли! – попросила Агата у женщины на кассе.

– Шестьдесят четыре доллара, – ответила та.

– Что? – крикнула Агата.

– Шестьдесят четыре доллара, – повторила женщина.

– Сколько? – спросила Агата.

– Шестьдесят. Четыре. Доллара.

– Потом мне все вернешь! – бросила Агата девочке.

– У меня нет денег, – пробормотала она.

– Ничего. Пойдешь работать.

– Мне только семь.

– Я знаю!

– У меня папа умер.

– Что ты заладила? – буркнула Агата. – У меня тоже.

8:13. Агата оглядела станцию.

– Зачем так много бутылок? – спросила она у девочки.

У стен стояли четыре автомата с прохладительными напитками.

– В мое время продавали только молоко и два вида шипучки – черную и желтую! Да и то черт знает из чего ее делали. Главное, у нее был хоть какой-то вкус. И зачем сто разных видов обычной воды? – Агата сощурилась, разглядывая один из автоматов. – И что это еще за «Витаминизированная вода»?

Девочка пожала плечами.

– В мое время, – продолжала Агата, – мы были счастливы, если в воде не было сточной грязи!

8:24. Рядом с Агатой сел светловолосый мальчик и принялся ее разглядывать.

– Чего вылупился?

Мальчик не шевелился.

– Люди не любят, когда на них пялятся. Кошки тоже. Я с детства это уяснила. Записывай, что я говорю! Кошки и люди не любят, когда на них пялятся. Найди ручку!

8:36. На стене висел плакат, на котором женщина держала табличку: «Старость подождет!» Агата встала перед этой женщиной с видом ковбоя, который пришел стреляться. Светловолосый мальчик по-прежнему не сводил с Агаты глаз.

– Старость – это не выбор! – выкрикнула она ему в лицо.

Мальчик залился слезами, а его мать смерила Агату гневным взглядом.

– А что скрывать-то? – Агата пожала плечами и снова села.

– Это не наш автобус? – спросила девочка.

Агата посмотрела в окно и увидела длинную очередь у автобуса, на котором значилось: «Калгурли».

– Ой, – сказала Агата. А потом разрешила себе один раз тяжело вздохнуть.

Милли Бёрд

Иногда, когда Милли водила свои сапожки погулять в парк недалеко от дома, на пляж или по магазинам, она придумывала Бродячие стишки.

Вот мимо пробежала мускулистая парочка, обронив два слова («Он сказал…»); вот еще три слова потеряла мама с малышом в коляске («Хочешь свою куколку?»); вот одно словечко упало у бабушки с дедушкой, которые так друг за друга держались, будто сами сейчас упадут («…особенно…»); а вот и едва одетая девочка в наушниках и огромных солнечных очках, усердно потрясывая толстенными ногами, оставила за собой тишину («…»). Усердие этой девочки тоже станет частью стишка.


Он сказал

Хочешь свою куколку?

Особенно

В автобусе до Калгурли Милли тоже решила сложить стишок. Она ходила туда-сюда по проходу, водя пальчиками по спинкам сидений.


Тебе нравится

Только двадцать

Женились в церкви?

Боже мой!


Милли нравилось, как слова иногда сталкиваются друг с другом, а иногда легко становятся рядом. Ей нравилась неожиданность. Нравилось, что о стишках никто не знал, и даже она очень скоро их забывала. Бродячие стишки жили всего несколько мгновений.

Автобус мчался вперед, а мимо проносились деревья, кусты и дома. Дорога была длинной и прямой, и казалось, что в самом конце она срывается в пропасть, уходит в небо, в космос, во Вселенную, во что-то, в ничто и во всё.

Трава блестела в солнечном свете, и небо было красным, как огонь. И вдруг у Милли заболел живот, заболело все, потому что она вспомнила о кануне Первого дня ожидания. Она села возле Агаты и попыталась мысленно передать маме сообщение.

«Если голова может отрываться и улетать в прошлое, – размышляла Милли, – почему бы ей не полетать и в другие места?»

И она принялась повторять про себя: «ПРОСТИМАМПРОСТИМАМПРОСТИМАМ».

В соседнем ряду мама кормила малыша, а папа над ними суетился. У Милли потянуло в животе. Она посмотрела на Агату.

– А у вас есть семья, Агата Панта?

– Не суй нос, куда не надо!

– А кто самый главный по семьям? – спросила Милли.

– Что? – нахмурилась Агата. – Не знаю. Наверное, правительство.

– А можно самому себе сделать семью, если ты свою потерял?

На.

Всякий.

Пожарный.

– Тебе нельзя! Тебе же четыре года!

– Семь.

– Одно и то же. Ты не сможешь забеременеть!

– Почему?

– У тебя должны начаться… начаться… – Агата сглотнула. – К тебе должен гость прийти. Женский. Женский гость.

– Гость? Из правительства?

– Ну нет, конечно!

– А откуда?

– Ниоткуда!

– А почему тогда гость?

– Так говорят!

– Кто?

Агата шумно вздохнула.

– Сдаюсь! Гость из правительства. Он приходит к тебе домой и делает тебя женщиной!

Разглядывая кормившую ребенка женщину, Милли наклонилась к Агате и прошептала:

– А такие штуковины мне тоже принесут? Я себе такие не хочу.

– Это ты сейчас так говоришь! Сначала не хочешь, потом захочешь, а когда доживешь до моего возраста и они станут длиннющими, пожелаешь сдохнуть!

Папа в соседнем ряду склонился над своей женой.

– Можно потише? – прошипел он Агате, приложив палец к губам и кивнув на младенца.

– Нет! – крикнула Агата.

– Эй! – отозвался водитель автобуса. – Сбавьте там громкость!

Агата откинулась на сиденье и скрестила руки на груди. Милли принялась барабанить пальцами по подлокотнику.

– А кем вы хотели стать, когда вырастете? – шепотом спросила она у Агаты.

– Какая разница? – шепотом крикнула Агата.

– Мне интересно.

– Ладно! Я хотела стать высокой! И счастливой! Хотела стать медсестрой! Хотела набор винных бокалов! Не каких-нибудь там королевских, но хороших! И все! Разве это много? Но ничем я не стала! Ничего не получила! Потому что сам ты ничего не решаешь! Все решает жизнь!

– А вы хотели замуж?

– Никто не хочет замуж! Но все всё равно выходят!

Милли беспокойно заерзала на сиденье. Водитель автобуса посмотрел на них в зеркало.

– А вы и ваш муж сильно-пресильно друг друга любили? – шепотом поинтересовалась Милли.

– Что еще за вопросы, приставучка?

– Вы будете моей Четвертой точкой? – спросила девочка.

– Что? – выкрикнула Агата.

– Ш-ш-ш! – зашипел папа.

– Ладно-ладно, – сказала Агата и кивнула на Милли. – Если что, это она сумасшедшая.

Вот что еще Милли знает наверняка

В мире есть куча разных слов, но это вовсе не значит, что все их можно говорить. Это правило нигде не записано, но все о нем откуда-то знают. Все, кроме Милли. Какие-то слова говорить можно, а какие-то нельзя – и все тут!

Вот, к примеру, то, что совершенно точно никому нельзя говорить:

– И насколько вы жирный?

– А у вас в штанах член?

– Какие похороны вы хотите, когда умрете?

Как-то вечером, когда мама, ползая на коленях, мыла пол в ванной, Милли спросила:

– Мам, а какие ты хочешь похороны, когда умрешь?

Мама выпрямилась так резко, будто кто-то потянул ее за волосы. Милли отступила на шаг.

– Сегодня в школе лопнул шарик, Джордж испугался и заплакал, а Клэр засмеялась. А все остальные просто удивились. И я хочу, чтобы у меня на похоронах тоже все так удивились. Чтобы сердце у всех забилось быстро и чтобы все вспомнили, что оно еще бьется. Поэтому я хочу, чтобы ты взяла шарик, и чтобы папа взял шарик, и чтобы вы их в разное время лопнули.

Мама не отвечала.

– Ладно? – прибавила Милли.

– Иди к себе, – наконец сказала та.

Милли послушно пошла в свою комнату и села на ковер. Потом пальцами рисовала на нем узоры, лежала, свесив голову с кровати, и смотрела на перевернутый мир за окном. И все в этом мире казалось каким-то свободным…

Когда в комнату вошел папа, Милли разглядывала свои узоры на ковре – крошечные дорожки для крошечных людей.

– Почему, пап? – спросила она.

Папа взял ее на руки, и она обхватила его за живот ногами, совсем как раньше, когда была еще малышкой.

– Правило такое, – ответил папа. – Об этом не говорят.

– А кто это сказал?

Он пожал плечами.

– Бог?

– Но Бог все время всех убивает. Так мама говорит.

– Ну, значит, кто-то другой. Тот же, кто запрещает смеяться и тыкать в людей пальцами или появляться на почте без штанов. Все правила придумывает один парень. А мы должны их соблюдать. Поняла?

– Мне он не нравится, – вздохнула Милли.

Папа засмеялся.

– Он никому не нравится.

Несколько недель спустя Милли сидела на зеленом пластмассовом стуле в сарае у соседей. Она запомнила цвет стула, потому что, сидя на нем, пускала в голову только зеленые мысли. Трава. Деревья. Лягушки. Мусорное ведро. Диван. Странная штука, которая иногда бывает у папы между зубов. Камень на кольце вон у той тетеньки. Вон та банка. Школьный пенал.

Здесь были папа и мама Милли и все их соседи. Папа и остальные дяденьки были в шарфах и с банками пива. Свою банку папа держал в чехле с картой Австралии на одной стороне и тетенькой в купальнике на другой.

Все дяденьки очень громко обсуждали голы, какие-то периоды и квадраты, полунападающих, крайних нападающих и судей. И все эти слова сопровождались другими словами, которые обычно говорить запрещалось, но сегодня почему-то нет. Вроде «долбаный», и «дерьмо», и «Что это еще за придурок?», и «Какого черта? Этот ублюдок смеется, что ли?»

Другие тетеньки и мама ходили туда-сюда с тарелками, полными еды, кружились вокруг мужей в медленном танце и приговаривали:

– Ты смотри, как он со мной разговаривает! – И: – Хочешь подливки, милый? – И: – Эй! Руки прочь!

Папа говорил громко, мама много улыбалась, и оба вели себя не так, как обычно. Дети на улице кричали:

– Ты во́да! – И: – Ты сжульничал! – И: – Я с тобой больше не дружу!

А Милли сидела на своем зеленом стуле и думала: «Сельдерей. Огурец. Соус из авокадо». И ей снова показалось, что здесь, в сарае у соседей, есть какие-то правила, о которых не знает только она. Правила того, как дяденьки, тетеньки и дети должны вести себя друг с другом. Правила, по которым дяденьки сидят в сарае перед телевизором, тетеньки – между ними, а дети бегают на улице.

По телевизору показывали больших дяденек в одинаковой одежде. Они выстроились в ряд и шевелили губами, повторяя: «Радуйтесь, все австралийцы…», а камера кружила над огромным, точно ненастоящим полем.

– Будь я сейчас там, я бы умер от счастья! – громко произнес папа.

Он засмеялся, и остальные дяденьки засмеялись тоже, но в голове у Милли все еще эхом отдавался его голос. Те самые запретные слова, будто камешки на воде, подскакивали над всеми другими.

И Милли спросила у своих резиновых сапог:

– Разве можно умереть от счастья?

Карл-который-печатает-вслепую

До того как заболеть, Еви работала в дневную смену в универмаге. Как-то вечером, за ужином, она спросила:

– Ты никогда не мечтал остаться в универмаге на ночь?

– Конечно, мечтал, – ответил Карл.

– Надо как-нибудь попробовать, – заметила Еви. – Можно спрятаться в мужской примерочной, пока там будут все закрывать. Их никогда никто не проверяет. – Она заговорщицки улыбнулась. – В нашем городе мужчины не ходят по примерочным.

Потом они по очереди придумывали, что будут делать, когда воплотят задуманное.

– Попрыгаем на кровати, – предложила Еви.

– Съедим весь шоколад, – выдал Карл.

– А я перепробую всю помаду.

– Тебе не нужна помада, солнышко.

– Попечатаем на дорогущих компьютерах.

– Ты не умеешь работать на компьютере.

– Его необязательно включать.

– А я поотрываю с клавиатур все буквы и сложу из них тебе любовное послание.

– Ох, милый, мы же не дикари.

– Кто знает. Может, там мы ими станем.

В их разговорах об универмаге, казалось, родились новые Карл и Еви. Но их мечты так и не стали явью, потому что говорить они любили, а делать – нет, и их обоих это устраивало.

* * *

Когда Карл-который-печатает-вслепую сбежал из дома престарелых, он направился прямиком в универмаг и подождал, пока его откроют. Затем сел в кафе и обхватил кофе обеими руками. От этого ему становилось спокойнее.

Карл наблюдал за людьми. И у всех было будущее, была жизнь, были любимые люди. И ему казалось, что сам он парит над остальным миром и что таких чувств ему больше не дано будет познать. А потом, в половине пятого, он спрятался в одной из мужских примерочных и притаился.

Все сработало точно так, как говорила Еви, и с тех пор Карл проводил здесь каждую ночь. Когда выключали свет, он выходил из примерочной и на долгие часы забирался в одну из кроватей в мебельном отделе. Каждое утро проходил по берегу полтора километра до ближайшего лагеря отдыхающих, забегал в душ, мылся и возвращался в универмаг.

Днем он сидел в кафе, смотрел на свой кофе и думал: «Есть шоколад, прыгать на кровати, складывать тебе любовные послания». А потом, когда часы били половину пятого, Карл начинал все сначала.

Он прожил здесь почти три недели и обеспечил себе терпимое существование. Никто его не узнавал. Никто, судя по всему, не искал. Иногда ему, правда, мешал Стэн – невысокий молчаливый охранник со злобным лицом, которого Карл помнил еще со времен Еви. Но, как выяснилось, Стэн охранял почти весь город, а в универмаге бывал только один-два раза в неделю. Да и то в эти дни он почти все время сидел у себя в кабинете и пересматривал передачи восьмидесятых.

Карлу уже начинало казаться, что он может прожить здесь до конца своих дней; и это было бы здорово. У него под рукой имелось все необходимое, и уходить он не собирался. А потом появилась Просто Милли, все стало интересно и сложно, и у него родилась надежда.

В первую ночь, когда она пришла, он остановился за стойками с одеждой для беременных и наблюдал за тем, как она смотрит в окно. Карл видел, как Милли возвращается в отдел нижнего белья, и именно тогда решил, что должен о ней позаботиться.

На вторую ночь Карл следил за девочкой из-за Мэнни и размышлял, как бы заговорить с ней, не напугав. Но тут притопал Стэн, и Карл, разволновавшись, бросил Мэнни ему под ноги. Он хотел всего-то отвлечь охранника, чтобы Милли успела сбежать, но случайно отправил его на пару минут в отключку.

Тогда Милли со всех ног бросилась прочь, а Карл тем временем огляделся: Стэн ничком распластался по полу, а на голове у него лежал Мэнни. И Карл подумал: «Надо признать, Стэн, ты тот еще болван».

* * *

Однако пробраться в универмаг днем оказалось не так-то просто. Особенно теперь, когда Карла разыскивали. Люди знали, как он выглядит, – спасибо тем дурацким плакатам!.. К тому же надо думать и о Мэнни.

Как поступил бы Бренсон Спайк?..

Карл принес Мэнни к автобусной станции, спрятал за большим мусорным баком.

– Я скоро вернусь, – пообещал Карл.

Он прикрыл манекен своим фиолетовым пиджаком и ободряюще похлопал по плечу. Затем зашел в магазин «Все по доллару», купил очки и новую шляпу и уверенно отправился в универмаг – спина прямая, взгляд решительный.

Но никто даже не взглянул на Карла, и его это возмутило. Столько стараний, и все зря! Охранник не заметил его, когда он прошел мимо. Хелен не заметила, когда села за соседний столик в кафе. Секретарша из полицейского участка – когда всего в паре метров от него выбирала себе журнал. Никто его не искал. Никто не видел. А если и видел, то просто не обращал внимания.

Он никому не нужен.

Поздно вечером, после закрытия, убедившись, что Стэна нигде нет и что Милли не прячется в отделе нижнего белья или за горшками в кафе, Карл взял отвертку и оторвал дефисы со всех оставшихся клавиатур, какие только смог найти.

– Видишь, Еви? – сказал он. – Я дикарь.

Он разложил клавиши на прилавке в кафе и расставил их так, чтобы получились слова «Я ЗДЕСЬ». В детском отделе он нашел мел и на доске с меню тоже написал: «Я ЗДЕСЬ». Потом сдвинул столы и из солонок и перечниц сделал надпись: «Я ЗДЕСЬ».

Кабинет охранника в дальнем конце универмага оказался открыт, и Карл заглянул в каждый ящик, пытаясь найти хоть что-нибудь, что подсказало бы, где сейчас Милли. Ничего.

Где же она? Нашли ли ее? Что с ней сделали? Сев на стол, Карл потер лицо ладонями. И увидел перед собой совершенно белую стену. Он достал маркер и аккуратно вывел: «Туточки был Карл-который-печатает-вслепую». Буквы получились большие и округлые.

Утром он прошел почти километр до автобусной станции и проведал Мэнни.

– Ты как? – спросил Карл, приподняв пиджак. – Потерпи еще чуть-чуть, пока я ищу Милли.

Мэнни был в порядке, только разве что слегка взмок от утренней влажности.

– Нам нужен план.

Карл выглянул из-за угла здания и увидел стоянку с длинными местами для автобусов. Один автобус как раз закрыл двери и с урчанием ожил. В его окнах виднелись лица пассажиров: кто-то прижимался носом к стеклу, кто-то смотрел прямо перед собой. Автобус начал разворачиваться, а Карл одно за другим разглядывал лица пассажиров, будто фотографировал их глазами.

«Разыскивается, – думал он. – Пропал человек».

Вдруг в заднем окне автобуса он увидел лист бумаги, приклеенный изнутри: «Я ЗДЕСЬ МАМ».

– Милли? – выдохнул Карл.

И, когда автобус тронулся, поднимаясь по холму, – еще взволнованнее:

– Милли!

Стянув пиджак, он потряс Мэнни за плечи:

– Мэнни, Милли вон в том автобусе!

Карл сгреб маненкен под мышку и поспешил на станцию.

– Извините, – прохрипел он, подходя к кассе. – Куда едет вон тот автобус?

Дамочка за прилавком даже не посмотрела на него.

– В Калгурли, – ответила она, глядя в экран своего компьютера.

– Отлично. А туда едет еще какой-нибудь автобус?

– Конечно.

– Замечательно! Тогда один биле…

– Завтра в это же время.

Карл вздохнул и, опустив голову, коснулся лбом прилавка.

– Извините-ка, сэр, – сказала дамочка.

Он посмотрел на нее, и она наконец тоже на него посмотрела.

– Не надо так делать, сэр. – Она мягко отодвинула его от прилавка, достала тряпку и протерла то самое место, которого касался его лоб.

* * *

Карл стоял на тротуаре через дорогу от автобусной станции. Он держал манекен под мышкой и пытался понять, что же делать дальше. Вдруг возле него остановилась машина. Светловолосый паренек выглянул из пассажирского окна.

– Вы что, автобус пропустили, сэр? – спросил он.

Его брови озабоченно вздернулись вверх. Карлу он сразу понравился.

– Да, – ответил Карл.

Парень кивнул на манекен.

– Вас куда-нибудь подбросить, приятели?

Вдалеке, за холмом, послышался приглушенный звук полицейской машины.

– Да, – быстро отозвался Карл. Он повернулся к холму спиной и сгорбился, будто надеясь, что так его никто не увидит. Затем наклонился и посмотрел в окно машины на водителя. За рулем сидела светловолосая девушка со спокойным лицом.

– Мы едем на восток. – Она улыбнулась. Ее улыбка могла бы оживить мертвеца.

– О! – воскликнул Карл. – Мне нужно в Калгурли.

Ее совершенные молодые ножки сверкали и поблескивали из-под руля.

– Э-э, сэр, – сказал парень. – Ваша, э-э, штуковина, сэр…

– Ой! – Карл вдруг понял, что Мэнни бодает его в лицо. – Извините, пожалуйста. – Карл потряс манекен и скорчил рожу. – Он живо-о-о-ой!

Но ни парень, ни его спутница шутку не поняли.

Полицейская машина тем временем приближалась. Она была уже в паре сотен метров от них. Карл пригнулся.

– У вас все хорошо, сэр? – Парень снова высунулся в окно.

Карл согнулся в три погибели у сточной канавы. Ему нравилось, что паренек называет его сэром. Прямо как на примерке костюма в дорогом магазине.

– Да, спасибо, – он выглянул из-за машины.

Полиция проехала мимо.

– Просто потерял равновесие.

Карлу вдруг понравилось быть старым: никто почему-то не подозревал его во лжи. Такое вот предубеждение насчет стариков – все считают их невинными, как дети. И Карл был не против. Хоть какое-то справедливое вознаграждение за то, что ты столько лет прожил на этом свете.

Вскоре полиция скрылась из виду. Карл встал, отряхнулся, подмигнул девушке и улыбнулся пареньку.

– Мы любим друг друга, – признался тот. – Только водительских прав у нас нет.

Карл заметил наклейку с буквой «У» на лобовом стекле.

– Понятно, – кивнул он. – Все круто. – И прибавил: – Я не против.

Он внимательно посмотрел на лица молодых людей, пытаясь понять, в ходу ли у них еще слово «круто», но так и не понял.

Девушка перегнулась через колени своего ухажера.

– Если хотите, мы с радостью подбросим вас до Калгурли.

Карл кивнул и указал на заднее сиденье:

– Местечко найдется?

* * *

Устроившись на заднем сиденье машины, Карл старался не думать о блестящих ногах девушки. По одну сторону от него расположился Мэнни, пристегнутый ремнем, по другую – коробки с измельчителем и хлебопечкой.

Карл подался вперед и положил руки на спинки передних кресел. Боковые стекла были опущены, и оба подростка сидели, высунув руки наружу и болтая ими на ветру.

Да, этим двоим было невдомек, что ждет их впереди. Им еще столько всего предстояло узнать!.. Помнил ли Карл тот самый миг, когда вдруг понял, что совсем ничего не знает о жизни? Нет. Он осознавал это постепенно, в течение многих лет, будто потихоньку таял. Тут ему вспомнился «Волшебник страны Оз»: «Я таю!»

Девушка улыбнулась Карлу в зеркало заднего вида.

– Ремень.

Карл откинулся на сиденье, пытаясь вести себя по-свойски. Он вспомнил о Бренсоне Спайке.

– Знаете, – начал он, – когда я был в вашем возрасте, ремней вообще не существовало. – Карл пристегнулся. – Все эти предосторожности – тот еще бред. Как считаете?

– Ого, сэр! – паренек повернулся к Карлу и уставился на него такими круглыми глазами, будто наткнулся на древний город. – Не было ремней? Сколько ж, получается, вам… ну…

«Сэров» в его словах становилось все меньше.

– Вы, наверное, и пьяными никогда не водили? – спросил Карл надменно.

– Нет, сэр. Не пью.

– Он будет нейрохирургом, – вставила девушка.

– Ага. – Парень пожал плечами. Выражение лица у него было глуповатое.

– У моего малыша такая уверенная рука.

Тот поднял руку у себя перед глазами.

– Надеюсь, – сказал он.

Карлу парень нравился все меньше.

– Вот так вот, – продолжил Карл, обхватив руками Мэнни и измельчитель. – Я постоянно ездил пьяным. Даже легавые были в курсе.

Он чувствовал, что Мэнни смотрит на него краем глаза, будто знает, что все это вранье.

– А чем вы занимались, сэр? – спросил парень.

– Чем я занимался?

– Ну, работали кем.

Прошедшее время.

– Я… э-э… – Карл попытался придумать что-нибудь впечатляющее.

– А кто это у вас там? – спросила девушка, разглядывая Мэнни в зеркале.

Она избавила Карла от неловкости.

– Это что, какая-то странная, ну… секс-игрушка? – Слово «секс» она произнесла шепотом. – Если что, мы вас не осуждаем.

– Ага, – поддакнул паренек, игриво шевеля бровями. – Не осуждаем. У всех свои причуды.

Ох, как же Карлу хотелось, чтобы это была «какая-то-странная-ну-секс-игрушка»…

– Да, – выпалил он, прежде чем понял, что говорит. – Секс. И все такое. Много всякого.

– Ого, – сказал парень.

Он повернулся к Мэнни и принялся его разглядывать, словно пытаясь понять, как они с Карлом это делают.

– Но со взрослыми, – поспешно прибавил Карл. – С очень старыми взрослыми.

– Нам это тоже нравится, – заметила девушка. – Ну, вы поняли. Это.

– А что у вас с руками? – спросил парень.

– А что с ними?

– Да, что это с ними? Почему они так дрожат? Вы на чем-то сидите, да?

Карл посмотрел на свое сиденье.

– На чем-то сижу?

– Да все нормально! Вы поэтому в Калгурли едете? Хотите оттянуться?

– Оттянуться? Это как? – Карл ничего не понимал и на секунду замер, стараясь собраться с мыслями.

Он повернул голову и посмотрел в заднее окно. Смолянисто-черная дорога вылетала у них из-под колес, как бесконечно длинная лента из кармана у фокусника. Карл глянул на измельчитель и хлебопечку и подумал, что, должно быть, приятно вместе с кем-нибудь пользоваться такими приборами. Что может быть лучше, чем начать новую жизнь с измельченных овощей и горячего хлеба?

– На том автобусе кое-кто уехал, – признался Карл. – Мне нужно их догнать.

Девушка с любопытством оглядела его в зеркале.

– Ваша любимая?

Карл подумал и ответил:

– В каком-то смысле.

– Ах, – вздохнула та. – Старческая любовь – это так мило! – Она повернулась к своему ухажеру. – Мы должны догнать этот автобус. – И к Карлу: – Мы вас довезем. Вы такой милый!

«Милый?» – подумал Карл. Он не понял, комплимент это или оскорбление.

– Вы женаты, сэр? – спросил парень.

– Да. То есть нет. Все сложно.

– А почему? Где ваша жена?

Карл посмотрел на свои пальцы. «Я рядом, Еви», – напечатал он у себя на коленях.

– На кладбище, – ответил он.

– А… – протянул парень. – То есть она…

– Там. Да.

– Ой, – он снова посмотрел на Карла. – Простите, сэр. Мне жаль.

– Ты такой воспитанный, малыш, – сказала девушка.

Она уставилась на своего парня, и машину стало косить влево.

– Э… – Карл указал на дорогу.

– Нет, это ты воспитанная, – заметил паренек. – Ты, моя малышка.

Девушка остановила машину у обочины, коснулась его лица руками и, с отчаянием глядя ему в глаза, прошептала:

– Не умирай. Не смей умирать.

– Не умру. – Паренек приобнял ее за плечи. – Обещаю.

– Скажи полностью, – она сжала его лицо. – Скажи: «Я никогда не умру».

– Я никогда не умру.

Он умрет, хотел заметить Карл, а подростки тем временем уже целовались с таким жаром, как их, вероятно, научили кинокартины: повисли друг на друге – хватались за руки, тянули за одежду и волосы, кусали губы, будто пытались вывернуть один другого наизнанку. И останавливаться они не собирались. Карл вдруг вспомнил, как любят говорить о дожде сельские жители: «Сейчас начнется!» – и пробормотал:

– Я, наверное… Мы пока выйдем. Подышать.

Подростки его не слышали. А может, и слышали, но им было все равно. Паренек уже снимал футболку… Интересно, а у всех молодых сейчас такие мышцы?

– Мы будем… – Карл кивнул наружу. – Я оставлю вас…

Он не мог отвести глаз от груди паренька. Невероятно. Как в кино.

– …оставлю…

Карл коснулся собственной груди в том месте, где когда-то могли быть такие мышцы. А были ли они у него вообще?

– …наедине.

Карл потянулся через Мэнни и открыл дверь, потом вытолкнул его наружу и вывалился следом. Он тихонько закрыл дверь, будто боялся разбудить спящих детей. Затем поднял Мэнни и потащил к ближайшему дереву.

Прислонив манекен к стволу, Карл встал рядом. По обе стороны от дороги росли невысокие одинокие эвкалипты, а из красной земли тут и там торчали пучки травы – редкие, как усики у подростка.

– Вот пижон! – вздохнул Карл и, оттянув ворот рубашки, посмотрел на свою грудь.

Он чувствовал на себе внимательный взгляд Мэнни.

– Не надо так на меня смотреть. – Карл оперся о ствол дерева. – И прости за… Ну… секс-игрушку. – Последние слова он почему-то тоже произнес шепотом. – Я бы никогда… – он пожал плечами и скрестил руки на груди. – Я даже не знаю, как это делается.

От машины доносились приглушенные звуки. Они становились все громче.

– Да что они знают о любви, Мэнни? – спросил Карл.

Машина громко и часто загудела, и несколько розовых и серых какаду неподалеку вспорхнули в небо.

* * *

Привалившись к дереву и крепко обнимая единственную ногу Мэнни, Карл уснул. Его разбудили хлопки дверей и чье-то хихиканье.

– Сэр? – позвал паренек.

– Скорее, Мэнни! – неожиданно воскликнул Карл. – Притворись мертвым!

Он рухнул на землю, и гравий больно вонзился ему в затылок.

«Не волнуйся, Мэнни, – напечатал Карл у манекена на ноге. – Будет весело. Им понравится».

Карл сквозь ресницы наблюдал за приближающимися подростками. Парень шлепнул девушку пониже спины. Она подпрыгнула на месте и с притворной досадой пригрозила ему пальцем.

– Сэр? – паренек навис над Карлом и загородил ему солнечный свет.

Вокруг потемнело, и Карл почувствовал толчок в плечо.

– Сэр, – повторил паренек. – Мы готовы.

Он схватил Карла за плечи и потряс.

– Сэр, вставайте.

Карл не шевелился.

– Он что… того? – ахнула девушка.

– Сэр… – Парень вдруг шлепнул Карла по лицу. – Вставайте уже!

Карл ощутил его дыхание у себя на щеке.

– Ты убил его! – принялась причитать девушка, то и дело срываясь на крик. – Тупой ты придурок! Я знала, что однажды ты кого-нибудь прикончишь!

– Я его не трогал! – воскликнул парень.

– Не нужно было подбирать такого древнего старика! Я же сказала, что он слишком старый!

Карла от этих слов начало слегка трясти.

– Заткнись, тупая стерва! – выкрикнул парень. – Дай подумать! Я не могу думать, пока ты жужжишь над ухом!

Она принялась бить его, молотить кулаками по груди, но он даже не поморщился. Супермен какой-то.

– Что нам с телом-то делать? – спросила девушка.

– Закопаем его, – ответил паренек и потянул Карла за ногу.

Тут Карлу стало неловко, и он открыл глаза. Растопырив пальцы на обеих руках, он помахал подросткам, как машут гости в камеру на телепередачах.

– Сюрприз? – сказал он с сомнением.

Парень бросил его ноги и закричал, девушка тоже заорала. Карл не помнил, чтобы кто-то так его пугался. Он улыбнулся и, чуть поморщившись от боли в костях, поднялся на ноги.

– Шутка такая, поняли? – он повертелся, чуть пританцовывая.

Весь оставшийся путь они провели в напряженном молчании. Карл пытался завести разговор – поболтать о семьях, погоде и автомобилях – но безуспешно. Потом он принялся читать надписи на указателях и дорожных знаках:

– До Калгурли сто километров – чуть-чуть осталось! Уступите дорогу! Перегон скота!

Он указывал на птиц в небе и на сбитых животных, отмечал новые кустарники и все время говорил с восторгом, стараясь привлечь внимание подростков. Потом решил попробовать по-другому.

– Скажите, – начал он, – сколько вы знаете Мертвых Созданий?

– Прощу прощения? – удивилась девушка.

Карл прочистил горло.

– Ну… У вас умирал кто-нибудь из близких?

– Какая вам разница? – спросил паренек. – Вы что, нас убить хотите?

– Нет! Конечно, нет! Просто спрашиваю. Вот доживете до моего возраста, и все, кого вы любите, уже умрут.

Девушка остановила машину у обочины и вышла.

– Я в туалет, – бросила она. – И чтоб когда вернусь, никто тут не притворялся трупаком, поняли? Или я вас лично прикончу! – Она захлопнула дверь и скрылась в кустах.

Парень повернулся к Карлу.

– Ну спасибо, старик.

– Я не всегда был старым, знаете ли, – заметил Карл и прибавил: – Молодой человек.

Потом он подался вперед и заговорщицки прошептал:

– Давайте немного пошалим?

– В каком смысле?

– Украдем что-нибудь. Наполним фляжки пивом!..

– Какие еще фляжки?

Карл вспомнил об «Очуметь!» и о Бренсоне Спайке.

– …Перевернем пару почтовых ящиков, закидаем яйцами дома!..

– Зачем? Нам же убирать их придется.

– Неужели вам ничуть не хочется поиграть с огнем?

– Если честно, нет.

Карл откинулся на сиденье.

– Хватит, старик.

– Что значит «хватит»?

– Сами знаете.

Карл оборонительно скрестил руки. Ну и ладно, раз ему так угодно…

Он снова посмотрел в заднее окно. Теперь, когда они не двигались, дорога казалась другой. Блеклая и неподвижная, она уже не походила на ленту фокусника.

Вдруг Карл заметил точку на горизонте. Она приближалась к ним и становилась все больше. Это был автобус.

– Автобус! – воскликнул Карл, повернувшись к Мэнни.

– Что? – спросил паренек.

– Автобус! – повторил Карл.

Автобус промчался мимо, и машину чуть тряхнуло. Карл перегнулся через коробку передач и положил руки на приборную панель.

– Эй! – выдохнул парень.

В заднем окне автобуса Карл увидел очертания белого листа.

– Это она! – Карл повернулся к пареньку. – Она. Точно она! Езжай за этим автобусом!

– Что?

Автобус отдалялся от них все быстрее. Карл от отчаяния попытался перелезть на переднее кресло, но парень оттолкнул его назад, и они, кряхтя, сцепились. Карл не смог бы побороть малого с такими невообразимыми мышцами, он это знал, а потому сдался и рухнул на свое сиденье.

Какое-то время в тишине слышалось лишь их шумное дыхание.

– Успокойтесь, – начал было паренек, но тут Карл решил, что все-таки сможет победить.

Он открыл заднюю дверцу, выскочил наружу, открыл переднюю и попытался сесть на водительское сиденье. Парень принялся толкаться. Карл схватился за руль. Тогда паренек по одному начал отрывать его пальцы от руля. Довольно несправедливо, учитывая, что у парня их было больше! И вообще он никогда ничего не терял и не знал, каково это – потерять кого-то, потерять всё, он не знал, не знал… И Карл отпустил руль… а паренек не знал… и Карл сосредоточил в руках, в самых кончиках оставшихся пальцев, всю боль от своих потерь и прочувствовал ее…

Я РЯДОМ…

…и изо всей силы щелкнул – щелкнул паренька по лбу.

– Ай! – выдохнул Супермальчик, потирая лоб и обвинительно глядя на Карла.

– Извини, – Карл привалился к машине, шумно дыша.

Он уже жалел, что щелкнул парня по лбу.

– Серьезно, мужик, это было не круто!

– Говорю же – извини, – пробормотал Карл и прибавил: – Мужик.

Рядом возникла девушка.

– Ну? – она подбоченилась.

– Что – ну?

– Ну? – она кивнула на дорогу.

Карл сделал несколько шагов вперед, к капоту машины, прикрыл рукой глаза и посмотрел в сторону Калгурли. Автобус остановился впереди.

– Он там! – закричал Карл, махая руками. – Подождите! – и, повернувшись к подросткам, проговорил: – Спасибо, что подбросили! Было очуметь как!

Он схватил Мэнни с заднего сиденья и захлопнул дверь.

– Я иду!

Торопливо шагая по дороге, Карл услышал, как девушка у него за спиной спросила:

– Да что с тобой такое?

– Он меня по лицу щелкнул! – ответил паренек.

– Господи, какой же ты жалкий! Мама была права!..

Их голоса постепенно затихали, а Карл продолжал идти вперед – так быстро, как только мог.

– Стойте! – Он хотел рвануть вперед, как раньше, хотел яростно замолотить руками и ногами. – Подождите меня!

Он не отводил взгляда от белого листка в заднем окне автобуса и шептал:

– Пожалуйста, не уходите.

Тут машина, в которой сидели подростки, снова с ним поравнялась. Из ее окна вылетел пиджак и приземлился Карлу прямо на голову. Машина поехала прочь, рыча и раскидывая колесами гравий и пыль. Стоя в этом пыльном облаке, Карл снял с головы пиджак и посмотрел вслед парочке, которая снова мчалась навстречу своей слепой молодости. А потом сделал вдох и закричал изо всех сил:

– ОДНАЖДЫ ОН ВСЕ-ТАКИ УМРЕТ!

Милли Бёрд

Водителем автобуса была тетенька, но выглядела она так, будто нацепила одежду своего папы: синие шорты, большущая рубашка с короткими рукавами, носки до колен и черные ботинки.

Она была тощей, и волосы у нее стояли торчком.

Милли пошла по коридору, волоча за собой ногу Мэнни.


Правда же

Чудесно

Идем в туалет?


Она села на пустое сиденье позади водителя. На наклейке около руля было написано: «С кем вы будете говорить: с мужчиной, который считает себя главным, или с женщиной, которая по-настоящему в курсе дел?»

Милли наблюдала за белыми полосками на дороге, похожими на дефисы. Ей нравилось, что они сливаются в одну длинную полосу, когда автобус едет быстрее, и как будто делят мир пополам.

– Вы когда-нибудь видели жареную курицу в ведре? – спросила Милли у тетеньки-водителя.

Та не отвечала очень долго. Просто сидела и крутила рулем, словно ничего не слышит. Милли уже хотела повторить вопрос, как вдруг тетенька ответила:

– Я уже тридцать лет тут работаю. – Она не отрывала взгляда от дороги, поэтому было непонятно, с кем разговаривает – с Милли или с собой. – А кажется: что нового узнаешь, когда целыми днями мотаешься по одной и той же дороге, правда?..

Они проехали мимо ярко-зеленого клочка земли. Из него торчало одно-единственное голое деревце. Оно походило на человека на необитаемом острове, который зовет кого-то на помощь. Милли ему помахала.

Земля по обе стороны от дороги была плоская и белая, и от нее отражался солнечный свет. Милли прикрыла глаза рукой.

– Это снег? – спросила она.

Тетенька за рулем усмехнулась.

– Соляная равнина. Озеро высохшее. Никогда, что ли, не видела?

– Не-а. – Милли ткнулась лбом в окно.

Ей жутко захотелось лизнуть эту высохшую соляную лужу.

– Раньше тут была вода, – продолжала водитель. – А потом выросла соль и высосала воду, – она несколько раз прихлюпнула ртом. – Убила все вокруг.

– А-а.

На земле виднелись узоры из разводов, как будто великаны рисовали по ней пальцами.

– Потом здесь появились всякие другие растения, которых раньше не было. Красотища, правда?

Милли смотрела, как соль поблескивает в солнечном свете.

– Но жить тут все-таки трудно, – продолжала водитель. – Вот всякие там хиппи, например, когда пытаются найти себя, едут в Индию или еще куда. Висят там вверх тормашками, чечевицу за обе щеки уплетают. А лучше бы сюда пришли погулять. Поспали бы ночку на такой природе и сразу бы себя понаходили.

Милли рассматривала собственное отражение в окне.

Зачем кому-то хотеть найти самого себя? Разве не лучше найти кого-нибудь другого? Разве сам ты не единственный, кто тебя никогда не подведет?

Она прикоснулась своей настоящей ладошкой к ладошке-отражению.

По обе стороны рядами росли эвкалипты, которые клонились к дороге и тянулись в небо, точно замершие танцоры.

– Посмотри вон на те деревья, – сказала водитель. – Видишь, какие они розовые?

Милли кивнула. Она почему-то вспомнила про кожу у себя во рту.

– Это лососевокорые эвкалипты. На них все время как будто бы солнце светит.

Милли уставилась на деревья.

– Это твоя бабуля там сидит? – спросила тетенька-водитель.

Милли пожала плечами.

– Что это у тебя на руке?

Милли посмотрела на пивной чехол.

– Папина штука. Он умер.

Тетенька взглянула на нее в зеркало.

– И за что же он умер?

– Не знаю.

Она кивнула.

– Ладненько.

Автобус замедлился.

– Я Милли Бёрд.

– Стелла, милая. Меня зовут Стелла. – Водитель оттянула свой воротник. – Это одежда моего брата. И автобус его. Он тоже умер.

Милли кивнула.

– А где твоя мама? – спросила Стелла.

– Эй, ершик ты мой туалетный, – встряла вдруг Агата, которая пронеслась по проходу и схватилась за спинку водительского кресла. – Скажи-ка, из Калгурли поезда еще едут?

Стелла сощурилась, глядя в зеркало.

– Не-а, – ответила она.

– Нет?

– Там теперь машины летучие. Сразу довезут, куда надо. И быстро, между прочим.

– Ну ладно, – вздохнула Агата. – Ладно, ершик. Не хочешь помогать – так и скажи.

– Знаете что, дамочка, я вам не справочное бюро. Довезу вас до станции, а вы уж там сами разбирайтесь.

– А ты не можешь просто крикнуть в окно кому-нибудь из своей родни: «Эй, Мэри, когда поезд-то отходит?»

Стелла включила поворотник. Автобус, хрустя гравием, свернул на обочину и затормозил на остановке.

– Озеро Картвил, – объявила она.

Двери открылись, и высокий мальчик в наушниках вышел из салона. Стелла обернулась к двери и, держа одну руку на спинке своего сиденья, а вторую – на руле, выдала:

– Не моя забота. – Но смотрела она не на Агату, а на пассажиров, которые наполняли автобус.

В салон, перепрыгнув через две ступеньки, поднялся маленький мальчик в очках и с прилизанными волосами.

– Здравствуй, юный Лоуренс, – поздоровалась Стелла.

– Здрасьте, Стелла, – ответил Лоуренс, не поднимая глаз.

Стелла знала всех пассажиров по именам: миссис Крэнли, Тимбо, Винс, Фелисити – и все они тоже знали ее по имени.

Последним в автобус вошел большой и широченный дяденька в рабочей форме. Лицо, руки и ладони у него были грязными.

– Привет, Стелла, – поприветствовал он.

– Трент, – узнав его, кивнула она.

Он остановился на верхней ступеньке и ткнул большим пальцем себе за спину.

– Там какой-то старикан ползет. Еле-еле. – Трент улыбнулся. – Ему лет так сто семьдесят пять.

А потом у Милли внутри все замерло, как будто от счастья лопнул шарик, потому что в дверях автобуса появился Карл. Он весь взмок, тяжело дышал, и под мышкой у него торчал манекен. Сердце загромыхало у Милли в груди. Она бросилась вниз по ступенькам и повисла у Карла на шее.

– Просто Милли, – пробормотал он.

А потом послышался голос Агаты:

– Эй ты, Джин Уайлдер, ты что, меня преследуешь? – Она вытащила из сумки печенье и бросила прямо в него.

Агата Панта

Вот откуда Агата и Карл (почти) знают друг друга

Раньше Карл часто ходил мимо ее дома в своем фиолетовом костюме. А иногда даже надевал сверху длинный плащ, который доставал ему до пят.

– Мало волос! – вопила Агата, сидя на Стуле Созерцания. – Глупый пиджак! Дурацкое лицо! Корчит из себя Джина Уайлдера!

Как-то раз он дольше обычного стоял у нее перед домом. Погладил ограду, и Агату это так возмутило, что она даже не смогла вымолвить ничего членораздельного.

– Тых!.. – кричала она. – Ух!.. – бормотала она.

И наконец выплюнула:

– Чего?

Агата поднялась, и кровь прилила к голове. Потом высунула указательный палец в окно так далеко, как только могла и воскликнула:

– Хватит лапать мою ограду!

Высунув в окно и голову, Агата ткнула пальцем в Карла. Тот подпрыгнул, глядя на нее.

– Кыш! – выкрикнула она. – Да, ты! Хватит лапать!

Он схватился за ограду обеими руками.

– Извините! – крикнул он в ответ, барабаня пальцами. – Я не хотел… просто… Хотите, помогу вам с сорняками?

Агата ткнула пальцем в дальний конец улицы.

– Уходи! Это ты сделать можешь?

И он ушел. Но когда уходил, пробежал пальцами по ее ограде.

Карл вернулся на следующий день. И на следующий за ним. И на следующий. Он перегибался через ее ограду и рвал сорняки. Агата высовывалась в окно и швыряла в него зачерствевшим печеньем. Он ей надоел, очень ей надоел.

– Ты мне надоел! – кричала она иногда ему вслед.

Она прижималась лицом к окну, и стекло запотевало от ее дыхания. Уходя, он никогда не оборачивался, и это надоедало ей больше всего. Она сама не знала, почему.

– Почему он мне так докучает? – недоумевала Агата, глядя, как он поспешно убегает прочь и заглядывает во дворы к ее соседям.

А потом он вдруг перестал приходить, и Агата целую неделю стояла у окна с двенадцати часов пятидесяти одной минуты до тринадцати часов тридцати двух минут и касалась пальцами окаменевшего печенья. И ждала. Но он так и не пришел.

И мир словно перевернулся.

Карл-который-печатает-вслепую

Карл обнял Милли, и ему показалось, что он не заслуживает объятий, хотя и очень этого хотел. Конечно, когда-то он обнимал так своего сына, но чувство было ему ново. А теперь появилась и та другая женщина, и все стало интересно и сложно.

Вот что еще Карл знает об Агате

Как и все жители Уорвиквейла, Карл знал историю этой женщины.

Однажды Скотт и Эми взяли его с собой за продуктами, и на обратном пути они как раз проезжали мимо ее дома. Тогда Эми повернулась к его сыну и сказала:

– Даже не надейся, что когда ты откинешься, я тоже так у нас забаррикадируюсь.

– Конечно, надеюсь, Эймс, – ответил Скотт. – Но если ты умрешь первой, я закачу вечеринку.

Эми шутливо ткнула его локтем в ребра.

– Притормози, поглядим.

– Нет, давай оставим ее в покое, – ответил Скотт.

– Ну-у… – вздохнула Эми. – Ее даже иногда видно в окно.

Карл никогда раньше не думал, что история той женщины будет его волновать, потому что давно поместил ее в карантин под ярлыком «То, что интересует Эми» (и поставил на одну полку с чужими бедами, карманными поросятами, которых модницы носят в сумочках, и неким доктором Филом). Но теперь, глядя на дом, Карл вдруг понял, что эта история его все-таки волнует. И сильно. Он будто смотрел на собственные внутренности, только в виде дома: темного, умирающего, давно уже поднявшего белый флаг.

– О! Вон она! – засуетилась Эми.

Женщина смотрела на них в окно, и выражение ее лица было холодным и непроницаемым.

– Жуть, – поежилась Эми.

Они поехали прочь, и она прибавила:

– Надо же так от всех закрыться. Даже не знаю, романтично это, грустно или просто безумно!

– По-моему, все вместе, – ответил Скотт. – А ты что думаешь, па? Она же теперь одинокая дамочка. Хочешь, оставлю тебя у нее на пороге?

Карл ничего не ответил. Глядя на ту женщину и ее дом, он вдруг почувствовал себя не таким одиноким.

* * *

Они стояли перед вокзалом в Калгурли, и над ними возвышался памятник жертвам войны – солдат с ружьем наперевес. Мимо мчались внедорожники, расписанные ржавыми крапинками запекшейся грязи, точно произведения искусства.

На фоне неба выделялись внушительные и торжественные крыши баров. Еще из автобуса Карл заметил у входа в один из них доску с надписью: «Горяченькие полуголые барменши». Сначала Карл решил, что «барменши» – это названия каких-то рыб, которые водятся в местных озерах. Но когда автобус встал перед светофором, он еще пару минут поразглядывал надпись – и вдруг осознал ее подлинный смысл. На щеках вспыхнул румянец.

До́ма, на юго-западном побережье, у жителей были изумленные глаза, светлые волосы и мокрые штаны. Здесь же люди казались другими: колючие, будто их грубо набросали на бумаге; будто родились они в той самой красной земле, по которой ходят; будто были выточены из лососевокорых эвкалиптов, рядами росших на улицах.

Эти люди все время кричат: у пекарен, магазинов, баров и на главной улице – и странно рубят слова, будто бросают предложения в измельчитель. Здесь Карл чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, как и дома.

Небо стало темно-синим, каким бывает, когда день переходит в вечер. К Карлу и Милли стремительно подошла Агата. Ее лицо казалось едва различимым в сгущавшихся сумерках, но походку Карл ни за что бы не cпутал. Создавалось впечатление, что Агата сражалась с воздухом, и воздух этот был плотным, как простыня, через которую ей приходилось прорываться.

– Ну, до завтра поездов не будет, – сообщила она, окруженная облаком пыли, точно силовым полем. – Зуб даю, та Стелла, или как ее, прекрасно об этом знала. Никогда не доверяй женщинам худее себя! Записывай скорее! И что теперь делать? Печатник! Я не собираюсь тут всю ночь торчать и на вас таращиться! Уже семь тридцать семь вечера! И у нас нет денег!

Карл вдруг осознал, что он здесь единственный мужчина, и разволновался. Понятное дело, в таком положении на мужчину возлагаются определенные надежды. Он чувствовал на себе взгляды всех женщин. Не только тех, что были с ним, но и целых поколений женщин из разных веков, стран и цивилизаций.

– Ну, – сказал он как можно более уверенно, – нужно что-то делать.

Он поднял вверх указательный палец, чтобы подчеркнуть важность сказанного. Потом принялся ходить туда-сюда, надеясь разбудить ту часть своего мозга, которая отвечает за принятие решений.

– Давайте…

– Спрячемся, – предложила Милли.

Карл задумался.

– Идея неплохая.

– Одна моя подруга как-то поехала в Калгурли! – заметила Агата. – Так и не вернулась! Черт знает, что с ней случилось! Никто не знал точно! Но я знаю! Небось в одном из этих борделей ошивается! Подрабатывает!

Агата глубоко вздохнула и резко закрыла рот. Судя по всему, что-то заметила. Схватившись за забор возле памятника с солдатом, она пристально на него уставилась.

– «Они не состарятся, – прочитала Агата, – ведь состаримся мы, кто остались».

Она словно приросла к земле.

– Ведь состаримся мы, кто остались, – повторила она и осторожно коснулась ладонью своего горла.

Милли просунула руки в прощелины между заборными досками и взглянула на нее.

– А что такое бордель?

Агата отвернулась от памятника и спросила:

– На что это вы пялитесь?

В ту же секунду на стоянку возле них заехал автобус. Он остановился, открылись двери. Это была Стелла.

– Семь часов, – сказала она.

– Прошу прощения? – Агата заглянула в автобус и встала в угрожающую позу, так широко расставив ноги, будто собралась драться.

– Поезд, старая вы ворчунья. Отправляется в семь утра.

– А я думала, это не твоя забота, – напомнила Агата.

– Я передумала, ясно? – ответила Стелла.

Милли Бёрд

Дом Стеллы издавал много разных звуков. Когда Милли наступала на пол, он что-то бормотал; в стенах и потолке будто сидели какие-то человечки, которые то ли пытались выбраться наружу, то ли, наоборот, – забраться внутрь… А может быть, и вовсе просто танцевали чечетку, кто ж его знает!

Весь дом походил на магазин подержанных товаров, как у Милли в родном городе: тут много разных и непохожих друг на друга вещей сложили вместе и заставили поладить. Милли каждый раз обнаруживала здесь что-то новое – то, чего раньше не замечала. Может, Стелла потому так и живет? Может, она любит забывать вещи и каждый раз их снова находить?

В ванне Милли строила целые города из мыльных пузырей: дома и небоскребы, подъездные дорожки и деревья, кладбища и магазины, школы, полицейские участки и почтовые отделения. Она так долго там просидела, что вода остыла. Стелла вытащила ее из ванны, завернула в полотенце и усадила перед обогревателем с красными светящимися лампами.

Потом Милли сидела за кухонным столом с Карлом и Агатой, а Стелла готовила для них спагетти. Мэнни тоже пустили на кухню, но стула для него не нашлось, поэтому Карл прислонил его к стене возле микроволновки. Проглатывая спагетти, Милли улыбалась манекену.

После ужина Стелла приготовила всем взрослым по чашке чая, а Милли дала миску мороженого. Агата и Карл отправились в гостиную.

– Мы позвоним твоей маме утром, – сказала Агата, выходя из кухни.

Милли осталась сидеть со Стеллой и Мэнни.

«Просто будь добра», – говорил раньше папа, и Милли видела: о доброте Стелла знает не понаслышке.

Милли смотрела, как Стелла дует на чай. Пар, поднимаясь, рисовал в воздухе силуэты, как рисовали их чашки с кофе в универмаге.

А что было бы, если бы все вот так дышали? Звери, люди, трава, деревья. Возле каждого вился бы и рисовал узоры дымок. У одних он был бы коротким и менялся быстро: от бега или сердечного приступа. У других, кто спит или смотрит телевизор, – длинным и медленным. И тогда казалось бы, что ты видишь музыку, если бы ее можно было увидеть. И мир был бы всегда наполнен этой музыкой дыхания.

Может, издавая последний вздох, мы выпускаем все наружу: свои воспоминания, свои мысли; все, что хотели сказать и говорить не хотели; все картинки у себя из головы, на которых танцует пар от кофе и папа смотрит на тебя в последний раз; и ощущение грязи между пальцев; и ощущение ветра, мчащегося навстречу; и все краски, все цвета на свете.

– Я так и не пошла, – сказала Стелла. – Кладбище тут, в конце улицы. Я каждый вечер мимо него проезжаю, но никогда туда не заходила. Даже знаю, где он лежит. Заходишь. Идешь прямо по дорожке. Первый поворот направо. – Стелла глотнула чай. – Эррол. Мой младший братик.

– Эррол, – повторила Милли.

– Ага, – пробормотала Стелла. – Мой братишка. Знаешь, пришла я сегодня домой, села на диван и вспомнила о нем. Он бы не стал думать дважды: как пить дать, за тобой бы приглядел. Вот я и вернулась в свой чертов автобус. А дальше ты знаешь.

Милли сунула в рот ложку мороженого и спросила:

– А вы видели его, когда он был Мертвым?

Стелла снова подула на чай.

– Ага, – сказала она.

– И на что он был похож?

Стелла задумалась.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто все время очки носит?

Милли кивнула.

– А потом он возьми да и сними их, чтобы почистить. Видела такое?

– Да.

– И глаза у него становятся будто больше, или меньше, или еще чего. Так?

– Ага.

– Вот так он и выглядел.

– А это точно был он?

– Ну, ДНК у него я не проверяла.

– А вы знаете, где он сейчас?

– Кроме кладбища-то? Это зависит от того, как ты на мир глядишь. Кто-то скажет, что он там вот, – Стелла показала на потолок.

– С Джими Хендриксом?

– С кем?

– Джими Хендриксом.

– Это который с гитарой, что ли?

Милли пожала плечами.

– Папин знакомый.

– По-моему, он просто в земле. Ни в какого жука он уж точно не перевоплотится и не будет привидением витать по дому и подглядывать, как я сижу на унитазте. Это конец. Сначала ты жив, а потом мертв. Вот и все. В этом суть.

– Конец?

– Конец. – Стелла внимательно посмотрела на Милли. – А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Вот тебе и ответ.

– Это не ответ.

– Я знаю только одно: никто понятия не имеет, что творится на дне моря, у нас в мозгах и когда мы умираем. Как по мне, ну и ладно. Хоть есть над чем напрячь извилины, пока на автобусе катаешься или еще чего творишь.

Милли взглянула на Стеллу, потом на Мэнни и снова на Стеллу.

– Мне кажется, Мертвые превращаются в пластмассу и их иногда ставят в магазинах, – заметила она шепотом.

– Почему бы и нет, – кивнула Стелла.

А потом посмотрела на Милли внимательно, точно рентгеновским зрением, и наконец спросила:

– Где твоя мама, милая? Только не валяй дурака.

– А ваша где?

– Это похоже на дуракаваляние. – Стелла снова кивнула. – Она неподалеку. Мы не разговариваем.

– Почему?

– Наверное, просто так получилось.

Милли посмотрела на Стеллу, и та вздохнула.

– Ничего особенного, правда. Наболтали друг другу всякого. – Она встала и принялась складывать тарелки в раковину. – На самом деле у нас в семье никто не общается. Мы как будто не умеем. Знаю, могли бы и постараться.

Милли откашлялась.

– Она уехала. Мама.

Стелла обернулась и прислонилась спиной к раковине. С ее рук на шорты потекла мыльная вода.

– Уехала, милая?

– Наверное, просто так получилось.

Стелла улыбнулась. Милли достала из кармана лист бумаги и аккуратно его расправила.

– Это план ее маршрута, – сказала она, надеясь, что правильно запомнила последнее слово.

Стелла вынула из кармана очки и поднесла бумагу к свету. Потом сложила ее, вернула девочке, сняла очки и потерла глаза. Жужжание холодильника вдруг показалось Милли очень громким.

Стелла встала у раковины и посмотрела в окно. Руки так крепко сжали ее край, что костяшки побелели.

– Слушай, – не глядя на Милли, начала Стелла. – А вдруг твоя мама не хочет, чтобы ты ее находила?

Милли схватилась за живот. Стелла повернулась к ней и скрестила руки на груди.

– А эти двое тебе не бабушка и дедушка, так ведь?

Милли отвернулась.

– Они помогают мне найти маму.

Стелла села на стул и подвинулась поближе.

– Я отвезу тебя завтра домой, милая, – сказала она. – Все будет хорошо. Вот увидишь.

* * *

Милли проснулась посреди ночи. Достала из рюкзака листок бумаги и вышла из спальни. Затем прошла по коридору, открыла входную дверь и прилепила пластилином к двери. «Я ЗДЕСЬ МАМ».

Спать Милли не хотела, а потому принялась гулять по дому: собирать всякие украшения, трогать лица на фотографиях, сидеть на диванах, примерять шляпы. Она нарисовала разные фигуры в пыли на журнальном столике, потом открыла заднюю дверь и присела на ступеньку.

Большая луна освещала маленький, огороженный забором задний двор, где громоздились старые букеты цветов, обернутые лентами и пленкой. Над ними висела веревка с мокрым бельем, которая покачивалась и поскрипывала на ветру.

Гора букетов оказалась выше Милли. Их обертки и ленточки были разноцветными: розовые, зеленые, красные и всякие другие, яркие. Одни только цветы – коричневые, мертвые.

Милли сбежала по ступенькам и принялась водить обеими руками по груде букетов: вверх – тыльной стороной кисти, а вниз – ладонью. Сбоку эта груда походила на картинки, которые Милли видела в учебниках, – те, что показывают Землю в разрезе. Точно вырезанный из нее кусок.

Позже она записала в «Книге Мертвых»: «Номер тридцать: Стеллина гора цветов». Голова Милли снова будто бы сорвалась, и вот она с папой в больнице. Милли никогда раньше не видела, чтобы одному человеку дарили так много цветов.

Она лежит на спине у него под кроватью и разглядывает все ноги, которые заходят в гости. Тут и ножки, и ножищи, и обычные ноги. Кроссовки, каблуки, сандалии. Красные туфли, черные туфли, зеленые туфли.

Когда все ноги-гости расходятся по домам, папа говорит:

– Интересно, а где Милли?

Он тяжело дышит, как дышат старики и толстяки, хотя сам не тот и не другой.

– Не знаю, – говорит мама. Она сидит в большом кресле, и ее ноги перекрещиваются то так, то сяк. – Наверное, грабит банк. Или проповедует мир во всем мире.

Их слова большие и круглые и точно друг другу подмигивают.

Папа свешивает с кровати руку. Милли к ней подползает. Раньше его руки никогда не были такими белыми. Приборы вокруг звенят, пищат и гудят.

Милли берет папу за руку и не отпускает.

* * *

Милли полезла на гору букетов, и ноги ее увязли в хрусткой обертке и мертвых цветах, как в трясине. И Милли подумала о соленых озерах и рыбных деревьях, о том, как люди прячутся от самих себя, и о том, что мир совсем не такой, каким она его представляла. Она размышляла над словами Стеллы о том, что творится на дне моря. Что, если под водой тихонько живет себе поживает морской народ? Смотрит морское телевидение, смеется над морскими шутками. Интересно, а морские жители называют небо океаном, а океан – небом? А их музыка плывет в воздушных пузырях?

Милли очень хотела, чтобы в таких пузырях путешествовали все слова, вся музыка, все звуки в мире. Хочешь услышать звук? Тогда взрывай нужный пузырик. Каким бы тихим и удивительным стал мир! Взрывается пузырь, выскакивает из него звук «та-да-а-а-ам!» – и все вокруг подскакивают от испуга.

Только, наверное, пешеходов будут чаще сбивать машины, и мама не сможет услышать, как ты зовешь ее с другого конца улицы. И что, если однажды пузырь со «СПАСИТЕ-ПОМОГИТЕ!» улетит куда-нибудь в небо, а там его лопнет самолет, и за ревом двигателя никто не услышит?

Веревка с бельем качалась, качалась, качалась над головой, поскрипывая, как старая кровать. Милли взяла с цветочной кучи верхний свежий букет. «Эррол», – прочла она в открытке.

* * *

В самом низу своей записки Милли мелко приписала: «Скоро вернусь мам» – а потом вышла со двора и отправилась по улице, сжимая в руках букет Эррола.

Кладбище освещали фонари, и оно показалось Милли совсем не похожим на кладбище в ее родном городке: плоское и без травы – сплошная красная земля. Здесь стояли большие разноцветные ведра, полные красных и фиолетовых цветов. А вдоль дорожки росли огромные эвкалипты, которые склонялись над могилами.

Милли задрала голову и посмотрела на самые верхушки деревьев. Ее папа был всегда так высоко в небе…

Проходя мимо одного из деревьев, Милли коснулась его ствола и подумала: «А разве деревьям не нужна тень?» Ствол был еще очень горячим после жаркого дня.

Красная пыль окрасила надгробные плиты в розоватый цвет. Могилы были распределены по религиям и отделены табличками. Наверное, решила Милли, это чтобы их раи не перепутались.

Вдруг ее резко, как удар по животу, осенила мысль: «А я попаду в тот же рай, что и папа?» И потом она взволнованно подумала: «А в каком он раю?»

Ей даже в голову не пришло кого-нибудь об этом спросить.

Тут не пели птицы, не ревели машины и самолеты не свистели над головой – только тихо шуршали листья на деревьях, точно кто-то вытирал ноги о коврик у входной двери. И это был самый лучший звук на свете, который и звуком-то назвать было нельзя – скорее отзвуком, напоминавшим, что она, Милли, по-прежнему здесь.

А потом Милли увидела ее…

Первый поворот направо.

Она села возле могилы на колени и осторожно возложила перед ней цветы. Красные камни оставили следы на коленях. Милли лизнула палец, стерла пыль с букв, выгравированных на надгробной плите, и прочитала:

– Эррол.

Имя тонуло в камне, будто камень пытался его проглотить.

Даты рождения и смерти, всегда самые важные на надгробной плите, были написаны крупно, а черта между ними – мелко, едва различимо.

Разве черта эта не должна быть большой, яркой и изумительной, если и жизнь твоя была такой? И наоборот. Разумеется, именно черта должна рассказывать о том, как жил Мертвый.

Знал ли Эррол, что от его жизни останется одна только черточка на надгробной плите? То, что он делал, куда ездил, что ел и целовал, – все это превратилось в линию на камне. В парке, среди кучи незнакомцев.

Милли легла спиной на землю, макушкой касаясь основания плиты. Затем вытянулась так, как только могла, широко раскинула руки и как можно сильнее растопырила пальцы. Глядя на ночное небо через просветы между деревьями, она вдруг вспомнила одно-единственное слово и произнесла его вслух:

– Пап?

И тут Милли почувствовала себя самым крошечным существом на свете – меньше камешков гравия, которые впивались ей в спину, меньше муравьев, которые ползли у ее ног, – и мир вдруг стал таким огромным, и в нем было так много деревьев, так много звезд и так много смерти…

И Милли подумала: «Может, я и есть просто маленькая черточка».

Вот что еще Милли знает наверняка

Когда папа лежал в больнице, слова: «Пап, ты что, становишься Мертвым?» – говориться почему-то не хотели.

Агата Панта

21:06. Села на незнакомый стул, в незнакомой комнате, в незнакомом доме. Пила чай из незнакомой чашки в незнакомое время и старалась об этом не думать.

– Что у тебя с руками? – крикнула Агата Печатнику.

Печатник поставил чай на журнальный столик и спрятал ладони под мышками.

– Ничего, – ответил он.

– А чего они так трясутся? – спросила Агата.

– Они не трясутся.

– А похоже, что трясутся.

– Они не трясутся, – повторил он, – а печатают.

– Печатают?

– Печатают.

– Зачем это? – поинтересовалась она.

Он пожал плечами.

– Говорить мне не хочешь? – сощурилась Агата.

– Не особо, – отозвался он.

21:11. – Ужасный чай! – громко прошептала она ему.

21:13. – Что это? – спросил он. У нее из сумки торчала «Книга Старости». – Ваш дневник?

Агата запихнула тетрадь поглубже в сумку, застегнула молнию и поинтересовалась:

– Что «что это»?

– То, что вы сейчас в сумке спрятали, – ответил Печатник.

– Я ничего не прятала, – заявила Агата.

– Прятали-прятали, – настаивал он.

– А вот и не прятала, – настаивала она.

21:16. – А с женой что? – спросила Агата.

– Умерла, – ответил он.

– Рон тоже, – сказала Агата. – Сердечный приступ возле зоомагазина. А у твоей что?

Он сел себе на руки и ответил:

– Рак.

Агата кивнула.

21:17. – Почему ты мне так докучал, пока я дома была? – спросила Агата. – Влюбился, что ли?

– Не влюблялся я, – покачал головой Печатник.

– Влюбился бы – то же самое сказал бы! – проворчала Агата.

– Я вас даже не знаю.

– Не-а. Не знаешь.

21:18. Но спросить она хотела другое: «Почему ты перестал приходить к моему дому?»

21:20. Печатник уснул на диване, откинув назад голову и широко раскрыв рот, и захрапел.

21:22. – Они не состарятся, – прошептала Агата, – ведь состаримся мы, кто остались.

21:23. Агата Панта позволила себе почувствовать одиночество.

Карл-который-печатает-вслепую

Глубокой ночью, уже под утро, Карл встал и пошел по коридору в туалет. Тут он услышал, как на кухне по телефону разговаривает Стелла, и остановился.

– Да, – говорила она. – Да, брошенный ребенок.

Карл прислонился спиной к стене у двери. Свет из кухни прямоугольником растянулся на полу коридора, точно вход в другой, лучший мир.

– Ничего толком не знаю, – продолжала Стелла. – Ее мать ни с того ни с сего уехала из города. А отец уже не с нами. Ей какие-то старики помогают. – Она замолчала. – Слушайте, не знаю я. Старуха совсем психованная. Старик не лучше. Они просто… Ну, старенькие, в этом все дело.

Карл соединил кончики пальцев.

– Отлично, – заключила Стелла. – Ага. Привезу их завтра. И, Берт. – Она запнулась. – Извини, что так рано звоню. Просто не могла спать от всех этих мыслей. – Она снова замолчала. – Хороший ты парень, Берт. Спасибо.

У Карла свело желудок. Он услышал, как Стелла кладет трубку на место. Потом погас свет, и другой, лучший мир исчез. Карл прижался к стене, задержал дыхание и зажмурился крепко, как только мог, рассуждая, как ребенок: если я тебя не вижу, то и ты меня не видишь.

Открыв наконец глаза, он заметил фигуру Стеллы в конце коридора. Та вернулась в свою спальню. Карл зашел на кухню и уставился на телефон. А рядом на столе лежали Стеллины ключи – прохладные, металлические, похожие на причудливых насекомых…

Карл проник в комнату Агаты.

– Агата, – прошептал он так громко, как только посмел, и осторожно потряс ее за плечо.

Она продолжала храпеть.

– Агата, – повторил он чуть громче.

– Чего? – буркнула она, садясь в кровати и подтягивая одеяло к подбородку. – Вы кто? Вам чего надо? – она принялась шарить рукой по прикроватной тумбочке в поисках очков.

– Ш-ш! – Карл дал ей очки. – Тише, Агата.

Она надела их и удивленно на него взглянула.

– Печатник! Я тебя к себе не пущу, вот уж точно! Сейчас без десяти пять! Я сплю!

Карл присел на край ее кровати. Кровать под ним была теплая.

– Нам нужно идти, Агата. Прямо сейчас.

Но, когда они включили свет в комнате Милли, ее там не оказалось.

Карл схватил под мышку Мэнни, Агата – рюкзак Милли, и они покинули дом так тихо, как только позволили скрипучие половицы.

Из рюкзака Милли торчала нога Мэнни, и его пальцы скакали вверх-вниз у Агаты за головой. Карл прислонил Мэнни к автобусу Стеллы и положил руку на пластмассовое плечо.

– Стой на страже, Мэнни, – велел Карл серьезно.

– Он пластмассовый, Печатник, – прошипела Агата и бросила рюкзак на землю возле манекена.

Вместе с Карлом они направились вниз по улице, окликая Милли и заглядывая во дворы, под машины и на деревья.

Около кладбища они услышали голоса. В мерцающем свете фонарей Карл заметил за оградой трех пьяных мужчин, которые, пошатываясь, направлялись к ним. Пьяницы хохотали и ругались. Один из них попытался забраться на дерево, другой помочился, целясь в небо, а третий швырнул бутылку в одну из надгробных плит. Бутылка разбилась вдребезги, и ее звон пронзил ночную тишину. Собаки в соседских домах залаяли.

– О нет, – выдохнул Карл.

– Что? – спросила Агата.

Карл показал, что.

– О нет, – пробормотала Агата.

Недалеко от пьяниц они увидели Милли: она сидела на земле, спиной к надгробной плите.

– Они идут к ней. – Карл наклонился к черным железным прутьям ограды.

– Я туда не пойду, – быстро сказала Агата. – Я не… – Она замолчала и тихо прибавила: – Все эти мертвецы… Ты меня не заставишь.

Пьяницы заметили Милли.

– Эй! – Они загоготали. – Чего ты тут в темноте творишь? Совсем еще мелкая, да?

Милли встала, и у Карла екнуло в животе. Со звоном разбилась еще одна бутылка. Милли попыталась уйти, но пьяницы ее окружили.

– Ты чего это, Дорой-путешественницей себя возомнила, что ли?..

Агата взяла Карла за руку. И это на него подействовало. По руке словно ток пробежал. Мозг перезапустился, будто все это время спал. Прямо Спящая Красавица. Или как там называется ее мужская версия? Точно ведь должна быть!..

Но Карл никак не мог собраться с мыслями и думал только о ее руке. Липкой от пота и грубоватой. По сравнению с ней его собственная рука показалась ему мягкой.

– Что это ты тут одна делаешь, а, Дора?

Агата сжала руку Карла. Тот посмотрел на нее краем глаза. Снова ток…

Потом полностью к ней повернулся.

– Мы забираем автобус, – прошептал он.

– Как это «забираем»? – прошептала в ответ Агата.

– А так, – Карл отдал ей ключи Стеллы. – Заводи. Мы его крадем.

Ему показалось, что Агата улыбнулась. А может, это просто была судорога – он так и не понял.

– Я не… – начала Агата, но Карл уже бежал вперед, а точнее, перескакивал с ноги на ногу, словно Клиффи Янг.

Пьяницы размахивали бутылками у Милли над головой.

– Хочешь моего лесного сока каплюшку, а, Дора? – спросил один из них, и Милли точно окаменела.

Карл не знал, что будет делать, когда до них доберется, и только повторял про себя: «Еви-Еви-Еви»… Уж она бы знала, как поступить, а он…Что он? Он просто должен до них добраться, ведь Милли совсем еще ребенок, совсемещеребенок…

– Эй, – произнес он, подходя к пьяницам. Но они его не услышали, и Карл крикнул: – Эй!

Все трое повернулись к Карлу. Милли бросилась к нему и обхватила за ноги. Он положил ладонь малышке на голову и встал вперед, загораживая ее от мужчин.

– Эй, – выпрямляясь, повторил он, но уже тише.

Пьянчуги были один в один друг на друга похожи: синие джинсы, рабочие ботинки и волосы торчком – специально так не уложишь! – точно их полили лаком в аэротрубе. Пьяницы перевели на Карла мутные взгляды, будто он невидимка, а они смотрят в пустое пространство, откуда исходит его голос.

На одном из них была синяя серферская кепка, на другом – футболка с надписью «Полиция бюстов», а на третьем – байковая рубашка.

– Ой, Дорин дедуля пришел! – воскликнул Синяя Кепка и толкнул Карла в грудь.

– Я не хочу неприятностей, – пробормотал Карл.

А Полиция Бюстов ответил:

– Ты чего, не слышал, старый хрен? Тут у нас ясли.

Карл попятился, подняв руки вверх, как делали герои во всяких кинокартинах.

– Мы просто угостим Дору молочком, – вставил Синяя Кепка, – а потом уложим в кроватку.

Он снова толкнул Карла. Тот споткнулся и сказал:

– Со мной можете делать, что хотите, только не трогайте девочку. Она совсем еще ребенок. Отпустите ее.

Красноглазые пьяницы, пропахшие алкоголем, покачиваясь, окружили Карла и Милли. И Карл понял: этим пьянчугам плевать на себя и свою жизнь, а потому они очень-очень опасны. И тогда он выпалил:

– Беги, Милли, беги!

Но она не убежала. Взяла его за руку и уткнулась лицом ему в ногу, и он закрыл глаза и подумал: «Ну вот и все».

И тут раздался голос:

– Пьяницы чертовы!

За спиной у мужчин, размахивая ногой Мэнни, как оружием, появилась Агата. Она ударила Байковую Рубашку сзади по голове, и тот рухнул на землю, стукнулся головой о надгробную плиту и потерял сознание. Тогда Агата принялась яростно размахивать ногой перед двумя другими пьяницами.

– Приветик, – буркнул Синяя Кепка.

– Полегче, бабуля! – пробормотал Полиция Бюстов. – Мы просто… – тут он, точно желе, а не человек, навалился на ствол какого-то дерева, обнял его и уткнулся лицом в кору. – …Шутим.

– Да? – фыркнула Агата. – Неужели? А мне почему-то совсем не смешно!

Она попыталась ударить Синюю Кепку, но промахнулась.

Тот положил ладони на затылок и покрутил бедрами.

– Хочешь попробовать, да? Только попроси, моя ягодка.

Агата подошла к пьянице и со всей силы пнула его по голени.

– Эй! – выдохнул он, а потом, схватившись за одну ногу, запрыгал на второй, потерял равновесие и шлепнулся на землю.

– Слишком узкие штаны! – крикнула Агата и, замахнувшись ногой Мэнни на Полицию Бюстов, ударила его чуть выше колена. – Слишком мало зубов! – еще один удар – повыше локтя. – Мрачное будущее!

– Вы сумасшедшая, дамочка! – воскликнул Синяя Кепка.

Нависнув над ним, Агата снова его пнула. На этот раз по пятой точке.

– Хватит! – Кепка попытался дотянуться до ее лодыжки, но вместо этого ткнулся носом в землю.

Агата наступила ему на руки.

– Я, – произнесла она, пока он старался высвободиться, – не, – он поднял голову и попытался в нее плюнуть, – сумасшедшая. – Агата подковырнула ногой землю и зарядила комьями ему в лицо.

– Пойдем-ка, друг, – пробормотал Синяя Кепка, отползая от Агаты и пытаясь встать. – Бред какой-то…

– Ага, – согласился Полиция Бюстов. – Тот еще…

– Я напишу вашим матерям, молодые люди! – заметила Агата.

– Вы че это про мою маму щас сказали? – возмутился Синяя Кепка.

– Друг, пошли, – позвал Полиция Бюстов.

– Не-не, – продолжал Синяя Кепка. – Знаете что, дамочка? Мы Нуннаса позовем, и Скоба, и Флити позовем, вот что! И придем! И разберемся с вами! – Он ткнул в Агату дрожащим пальцем…

…и тут его стошнило на собственную рубашку.

– Черт… – буркнул он. – Черт.

– Ничо, друг, – пробормотал Полиция Бюстов.

– Это не моя рубашка…

– Ничего, отмоешь.

Они обхватили друг друга за плечи, как старые любовники, а затем принялись сбивчиво распевать футбольные кричалки и похромали к выходу с кладбища, покачиваясь из стороны в сторону, точно спускались с лыжного склона.

– Вверх, только вверх! Мы станем чемпионами…

Милли обняла Агату за талию. Та смущенно похлопала малышку по голове. Карл тоже хотел обнять Агату, хотел положить подбородок ей на макушку и сказать спасибо; хотел погладить Милли по голове, утешить, но ничего такого не сделал. Как поступил бы Бренсон Спайк?..

Тогда Карл сказал:

– Идите в автобус, там вы будете в безопасности. – Он вдруг почувствовал себя сильным и главным. – Я останусь замести следы. – Он кивнул в сторону Байковой Рубашки.

Агата с сомнением на него посмотрела.

– Только не надо тут слишком долго торчать. Ты же слышал, скоро придут Скобка, Флейта и Нунчак.

– Я на минуту, – ответил Карл.

Агата и Милли направились к выходу с кладбища, а Карл тем временем достал из кармана маркер, который украл из дома престарелых. Присев на колени рядом с Байковой Рубашкой, Карл закатал ему рукав и написал на предплечье: «Туточки был Карл-который-печатает-вслепую». Потом чуть отстранился, полюбовался своим творением и широко улыбнулся. Чернила на руке у Рубашки поплыли от пота, и надпись стала похожа на заголовок у киноужасов.

Карл оглянулся на дорогу.

Светает. Пора двигать.

Он залез в карман к пьянице, вытащил у него бумажник, открыл и почувствовал дрожь во всем теле, точно ради этой секунды прожил всю жизнь.

И он подумал: «Я – Карл-который-печатает-вслепую. В настоящем времени».

* * *

Всходило солнце, и Карл чувствовал себя неуязвимым. Ему довелось принимать решения, спасать женщин (с небольшой помощью от них же самих), портить общественное имущество, красть деньги и сопротивляться аресту. Карл возился с ремнем Мэнни, пристегивая его к переднему сиденью автобуса, и никак не мог перестать улыбаться. Милли сидела рядом с манекеном, баюкая его оторванную ногу.

– Молодец, Мэнни, что охранял наш автобус, – Карл похлопал манекен по голове.

– Да, – согласилась Милли и, подвинувшись к манекену, прислонилась к нему головой. – Молодец, Мэнни.

– Да-да-да! – присоединилась Агата. Она сидела на водительском кресле и копалась у себя в сумке. – Пластмассовый человек и правда молодец.

– Мы крадем автобус, да? – спросила Милли.

– Мы везем тебя к маме, Милли, – сказал Карл.

– А мы на поезде поедем?

– Да, Милли.

– А у меня денег нет.

Карл почувствовал, как пачка купюр пульсирует у него в кармане.

– Не волнуйся, я об этом позабочусь.

Милли посмотрела в окно, на дом Стеллы.

– Значит, мы крадем автобус, да?

– Одалживаем.

– Как те ваши компьютерные кнопки?

– Да. Именно так.

– Значит, крадем, да?

– Да.

– Но это Стеллин автобус.

– Да. Он не наш.

– У Стеллы брат умер.

– Я не знал.

– Я не хочу красть у нее автобус.

– Иногда взрослые лучше знают, как поступить, – заметил Карл.

– Иногда взрослые вообще ничего не знают, – возразила Милли.

Но прежде чем они решили, кто прав, кто виноват, в свете фар возник Синяя Кепка.

– Эй! – крикнул он и замолотил рукой по капоту.

– Агата, закрой дверь, – тихо велел Карл.

– Я не…

– Эй, – вновь произнес Синяя Кепка и на этот раз ударил ногой по шине. – Сказал же, вернемся.

Карл встал. По одну сторону автобуса он увидел Полицию Бюстов, а по другую – мужчину, которого не знал. Первый держал в руках крикетную биту и злобно ухмылялся Карлу через стекло.

В следующую секунду мужчины принялись с обеих сторон толкать автобус ладонями.

– Закрой дверь, Агата, – повторил Карл уже громче.

– Ну как это…

– Здрасьте! – в дверях автобуса, перед лестницей, появился Синяя Кепка, потрясая разбитой бутылкой. Глаза cвирепые, ноздри раздутые.

– Агата, закрой дверь! – закричал Карл.

В тот же миг Кепка наступил на нижнюю ступеньку, а Агата наконец нашла нужную кнопку и ударила по ней ладонью.

Кепка застрял в дверях: он наполовину влез в автобус и теперь, просунув руку в салон, пытался плечом отодвинуть створку. Карл хотел было вытолкать пьяницу, но тот стал размахивать «розочкой» и чуть его не поранил.

– Не подходи, Милли, – предупредил Карл.

Милли тем временем хватала все, что попадалось под руку, и бросалась этим в Кепку: аптечку, какие-то очки, майку, яблочный огрызок, – а Кепка отбивался от бомбардировки бутылкой, точно начинающий фехтовальщик.

Карл принялся толкать его ногой, стараясь не подходить слишком близко. Тут заднее окно автобуса с треском разбилось.

– Газуй, Агата! – завопил Карл. – Просто газуй!

– Я семь лет не водила!

– Вспоминай!

– Ладно, но я не… я… это что?..

– Агата, у тебя все получится! – воскликнула Милли.

Автобус раскашлялся, расплевался и наконец взревел.

– Получилось! – воскликнула Агата. – Получилось! Что теперь-то делать?..

– Газуй!

– А! Да! Точно!

Автобус медленно, рывками тронулся, и Синяя Кепка покатил вместе с ним, цепляясь рукой за дверь, а ногу держа на верхней ступени. Отстегнув ремень Мэнни, Карл поднял манекен высоко над головой и воскликнул:

– Будет совсем не больно, Мэнни!

Но он соврал и уже направлялся к дверям, собираясь швырнуть его в Синюю Кепку. Карл знал – Мэнни снова их спасет: выбьет бутылку у наглеца из рук, оттопчет ему ногу, раздавит пальцы.

– Скажи «пока-пока», Синяя Кепочка, – крикнул Карл. В это мгновение время будто остановилось: грохот снаружи стал тише, точно вдалеке на каком-нибудь острове били в барабаны, и Карл вдруг понял, что перед ним вовсе не мужчина, а озлобленный пьяный мальчишка. На лице – россыпь прыщей, а в глазах – гнев, который никак не найдет себе выхода. И причина этого гнева крылась не в них. Карл прочел в его глазах отчаянную попытку стать мужчиной.

Карл захотел сказать: «Все хорошо, я на твоей стороне» – и даже на секунду решил, что может найти общий язык с этим пьяным мужчиной, с этим пьяным мальчишкой. И только он попытался опустить Мэнни, как перед глазами что-то блеснуло, и пьяный мужемальчик, сделав выпад, полоснул его бутылкой по ладони.

– Карл! – Милли охнула у него за спиной.

– Чего там? – спросила Агата. Автобус вильнул прочь от сточной трубы.

– Ничего страшного, – пробормотал Карл, хотя сам не знал, страшно это или нет, и вдруг при одной мысли о сочащейся крови ослабел в коленях и отвернулся. Теперь стало ясно: найти общий язык с мужемальчиком не удастся.

«Знаешь что, пьяный ты мужемальчик, – думал Карл. – Мне тоже есть на что злиться». Он сосредоточил всю свою злость в руках и почувствовал себя Суперменом, Халком или тем шестнадцатилетним пижоном, с которым познакомился утром, занес манекен над головой и изо всех сил швырнул его в дверь.

Но в ту же секунду автобус подпрыгнул на «лежачем полицейском» и Карл потерял равновесие… Он рухнул навзничь, а Мэнни, кувыркнувшись в воздухе, приземлился рядом. Автобус продолжал двигаться медленно, но прыгать Синей Кепке приходилось быстро. А тут еще и Милли хорошенько пнула его по застрявшей в салоне ноге и больно укусила за голень. Кепка выругался и попытался полоснуть малышку бутылкой.

– Отойди от него, Милли! – воскликнул Карл. Автобус, угодив колесом в сточную канаву, чуть не врезался в дерево. Агата громко ойкнула.

Когда она вновь вывела автобус на дорогу, Синяя Кепка упал, и его нога выскользнула из салона. Карл и Милли подбежали к боковым окнам и замерли, глядя, как он катится по дороге позади автобуса.

– Все целы? – спросил Карл. – Просто Милли?

– Да, кажется, – ответила Милли, забираясь на сиденье позади Агаты.

Подняв с пола Мэнни, Карл внимательно его осмотрел.

– Агата?

– О, со мной все отлично! – отозвалась она. – Все прекрасно. Небольшая психическая травма, но в целом… Он отцепился?

Автобус тарахтел по улице мимо темных кирпичных домиков. За окном – дети в школьной форме, мужчина в халате с утренней газетой и женщина с собачкой.

– Отцепился, – кивнул Карл.

Он сидел напротив Милли и держал на коленях Мэнни.

– Хорошо, – сказала Агата. – Потому что уже шесть часов и шесть минут утра! – Она показала пальцем на свои часы.

– И?.. – разглядывая порез на ладони, спросил Карл. У него кружилась голова.

– Эй, ты! Капитан Смерть! – Агата повернулась к Милли. – Держи руль.

– Мне семь.

– Именно. Когда мне было семь, я через всю страну грузовики возила!

– Неправда.

– Просто держи руль, – Агата слезла с водительского кресла.

– Ты что, Агата! – Карл подскочил к ней и схватился за руль, прежде чем их понесло в кювет.

Агата плюхнулась на сиденье возле Милли и открыла сумку. Затем положила себе на колени тетрадку и зеркальце и поднесла к лицу линейку.

Карл взглянул в зеркало заднего вида.

– Агата, что…

– Послушай, господин Шаловливые Пальчики, – перебила его Агата. – Занята я. Звонков не принимаю. – И отметила что-то у себя в тетради.

Милли Бёрд

Они пару раз поворачивали не туда, спорили и ехали обратно, но в конце концов прибыли на вокзал. Вышли на перрон, и из-за влажного воздуха дышать стало трудно. Поезд уже прибыл, и его постепенно наполняли люди с чемоданами. У поезда с логотипом «Индиан-Пасифик» фотографировались туристы. Мужчины и женщины в форме проверяли билеты и направляли пассажиров в нужные вагоны. Семьи обнимались, плакали, смеялись.

Купив билеты, Карл, Милли и Агата пошли в свое купе. Оно оказалось маленьким, с креслом-кроватью, умывальником в углу и большим занавешенным окном.

– Это все, что ли? – удивилась Агата и тут же принялась раскладывать кресло.

За окном, на перроне, раздался какой-то шум.

– Я не могу пустить вас без билета, мисс, – произнес мужской голос. – Поезд вот-вот отправится.

– О госссподибожемой, Дерек! – послышался женский голос. – Я же с тобой в школе училась! В седьмом классе встречалась с твоим чертовым братцем! Постоянно ходила к вам на барбекю по воскресеньям!

– У нас строгий график, Стелла, – ответил мужчина. – Ничем не могу помочь, сама понимаешь. Расписание и все такое.

Милли отдернула занавеску и спросила:

– Стелла?

Потом постучала по стеклу и открыла окно.

– Стелла, – повторила она.

– О господи, – пригнувшись, буркнул Карл.

– Посадка завершена! – объявил с перрона проводник и запрыгнул в поезд.

Стелла махнула на него и подбежала к их окну.

– Я тебя вижу, Карл, – сказала она.

Поезд тронулся, и Карл тут же встал, покачиваясь на ногах.

– Где мои ключи-то? – поинтересовалась Стелла, идя за поездом по перрону.

– В автобусе, – смущенно ответил Карл.

– Уж постарайтесь найти ее маму, – вздохнула Стелла.

Карл посмотрел на Милли:

– Мы постараемся.

– У тебя все хорошо, милая? – поинтересовалась Стелла.

Милли кивнула.

– Да.

– Честно?

– Да.

– Ладно, – Стелла остановилась и сунула руки в карманы.

Поезд начал набирать скорость. Милли смотрела, как Стелла на перроне становится все меньше и меньше. Потом взглянула на папин чехол и сказала:

– Но я хочу, чтобы вы пошли с нами.

Она почувствовала, как к глазам подступают слезы, но ничего не могла с собой поделать: Стелла была такой доброй, а папа умер, и мама тоже как будто умерла…

Милли смотрела на Стеллу, пока та не исчезла из виду, а внутри все сводило от боли. Взрослые, которых Милли знала, отрывали кусочки у нее изнутри, уносили их с собой и не возвращали.

Часть третья

Карл-который-печатает-вслепую

Когда поезд тронулся, Карл оставил девочек и Мэнни устраиваться поудобнее, а сам отправился в туалет. Там промыл порез, высушил ладонь и обмотал туалетной бумагой.

Краем глаза Карл поймал свое отражение в зеркале. Видеть себя в нем было всегда немного странно, а с годами становилось все страннее и страннее. Он прекрасно знал свое настоящее лицо, но никогда не видел его в отражении. Как можно восемьдесят семь лет прожить в одном и том же теле и каждый раз удивляться своему облику? Карл вдруг понял, что люди вокруг знают это лицо гораздо лучше, чем он сам. Он даже не знал собственной мимики…

Изобразил ярость, глядя в зеркало. Грусть. Счастье. Беспокойство. Задумчивость. И представил себя на объявлениях: «Пропал человек», «Разыскивается»… Но на лице одна только усталость. Глубокая-глубокая усталость.

– Не заняться мне больше любовью, – вздохнул Карл. – С такой-то физиономией.

Он закрыл глаза, надул губы и приблизился к зеркалу. Потом открыл один глаз и, точно увидев Смерть, которая пытается его поцеловать, отвернулся.

– М-да, – буркнул он. – Ну вот.

«Но ведь Еви любила меня, любила мое лицо…»

Он провел здоровой рукой по волосам: едва ощутимые, умирающие пряди. Как же он вчера завидовал тому пареньку с грудью Чарлтона Хестона из «Бен-Гура»! Карл хотел все, как у пижона: тело, девчонку, машину, свободу, образ мышления. И волосы – его чертовы волосы. Все бы отдал, чтобы его собственные вот так развевались на ветру.

Но разве не мальчишка должен завидовать? Гадать, что ему, Карлу, довелось сделать и увидеть? Разве не должен смотреть на него и думать: «Вот бы и мне прожить такую жизнь!»?

* * *

Когда Карл вернулся в купе, Милли уже написала и повесила на дверь записку «Я ЗДЕСЬ МАМ», а Агата с закрытыми глазами и разинутым ртом раскинулась на кровати.

– Ш-ш! – Милли поднесла палец к губам.

Карл кивнул. Милли жестом попросила его подойти поближе. На спине у нее висел рюкзак.

– Можно мне погулять? – прошептала малышка.

– Конечно, – шепнул Карл в ответ. – Только не разговаривай с незнакомыми мужчинами.

– Ты незнакомый мужчина.

Карл задумался.

– Со всеми остальными.

Милли ушла и закрыла за собой дверь. Карл подложил Агате под голову подушку. Сев рядом, он прислонился спиной к стене, положил руки на колени и уставился в окно.

Красный, зеленый, синий. Земля, кусты, небо. Снова, снова и снова. Низкорослые кустарники и невысокие деревья, похожие на горбунов, которые тянутся к земле. И время от времени на красной равнине встречается одно высокое дерево, воздевшее руки-ветви к солнцу.

Мэнни стоял в углу комнаты, прислонясь к раковине.

– Спит, – шепнул ему Карл, кивнув на Агату. – Тяжелая у нее выдалась ночка.

Агата всхрапнула и перевернулась на живот. Карл чувствовал исходившее от нее тепло. Вспомнил, как Еви точно так же лежала у него в кровати.

Он задвинул занавески.

Вот что еще Карл знает о Еви (часть вторая)

Она походила на одуванчик: достаточно одного вздоха – и взмоет в небо, исчезнет навсегда. Говорила да и вела себя тихо, будто все время ходит на цыпочках, боялась кого-то разбудить. Рано утром, когда они вместе гуляли по пляжу, она едва оставляла следы на песке.

Была ли она слишком уж тихой? Возможно.

«Все мы какие-то уж слишком», – думал он. И при всем при этом Еви оставалась самым непоколебимым человеком из всех, кого он знал. Слова взвешенны, будто она выливает их в мерные стаканчики и уравнивает, прежде чем выплеснуть в мир. И в ее душе было много места для него, Карла, и для всех остальных. Она бросала пистолеты и поднимала руки, сдаваясь своей уязвимости, как не могли другие.

Рядом с ней Карлу казалось, что сам он все время грохочет, что с яростью ступает на хрусткие листья и чихает так, будто с треском рвет воздушную ткань. Ему не нравилось то, как его тело общается с миром.

Но когда Карл касался Еви, а Еви касалась Карла, он становился нежным. А лучики у ее глаз, с годами все глубже и длиннее, шептали ему, что она его понимает.

* * *

– Я здесь, Еви, – прошептал Карл, и по его лицу побежали слезы.

А потом он открыл глаза и у самого своего лица увидел Агату. Он вздрогнул.

– Рон? Что случилось, Рон? – пробормотала Агата.

Она была в очках, но в темноте они с Карлом почти не видели друг друга.

– Агата, – тихо произнес он. – Я не…

Агата закрыла ему рот рукой.

– Рон. – Потом она коснулась его щек обеими руками и стерла слезы большим пальцем. – Прости меня.

– Ничего. – Карл не знал, что ответить.

– Ты из-за меня плачешь?

– Нет, Агата.

Их носы почти соприкасались.

– Прости меня, Рон, – повторила она и подалась вперед для поцелуя.

И в эту секунду Карл захотел, чтобы она была Еви. Захотел так сильно, как никогда и ничего не хотел. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза, дожидаясь ее губ. Но Агата не успела его поцеловать: она ткнулась головой ему в грудь и захрапела.

Карл вздохнул и уложил ее как раньше. Так и не сняв своих удобных туфель, Агата лежала на кровати: голова откинута на подушке, рот широко раскрыт, а из носа вырывается и словно отскакивает от стен прерывистое всхрапывание. Ее храп определенно походил на мелодию, а своими взлетами и падениями будто бы объяснял, что такое жизнь.

Карлу захотелость нарисовать этот звук, и он представил горы на чистом листе – широкие, рельефные, как волнистые линии. Он приоткрыл занавески и уставился на лежавшую рядом Агату. Карл вдруг осознал, что раньше ни на кого так не смотрел. Только в детстве, но тогда не понимал, что другие это замечают.

Ну, знают люди, что ты на них смотришь, и ладно! Какая разница? Пускай и на тебя смотрят – чего бояться? И с каких пор он сам перестал смотреть окружающим в глаза? Ведь был же миг, когда он понял, что значат такие взгляды. А в самом деле, что они значат?

– Тебя такая чепуха не заботит, да? – шепнул Карл манекену, который следил за ним, не моргая, с другого конца купе.

Карл помнил, как смотрел на Еви. Если ты кого-то любишь, смотреть на него почему-то разрешается. В те молодые годы они лежали в кровати, терлись носами, переплетались ногами и смотрели… Он знал каждую родинку Еви, но смотреть не переставал никогда. Казалось, у нее еще множество неизведанных изгибов, морщинок и складок, и свет всегда по-разному переливается на ее коже.

Вот что Карл еще знает об Агате: она не Еви

Вот уж точно. Он представлял, как Агата в военной форме стоит среди мужчин во главе стола: нависает над ним, впивается кулаками, тычет в карты и называет страны, которые собирается поработить. Ему нравилось видеть в ней новое толкование женственности – оно позволяло самому не быть таким уж мужественным.

Карл знал: он мужчина, но только потому, что имеет один мужской орган. Сам же он никогда не ходил, не говорил и не выглядел как мужчина. Даже сейчас, в восемьдесят семь лет, он ощущал себя маленьким мальчиком, который втайне от папы покуривает его сигары и носит рабочие рубашки.

Агата пошевелила носом и причмокнула губами. Руки она держала на животе. Карл посмотрел на ее пальцы – большие и толстые – и представил, как они небрежно и неуклюже обрушиваются на клавиши печатной машинки, точно мешки тряпья с седьмого этажа.

Затем он лег рядом на маленькую кровать, обхватил себя руками и прислушался к храпу. Агата спиной касалась его предплечья. В окне мелькали фермерские домики, ржавые автомобили и непонятные машины, разбросанные вокруг, словно они упали с неба. У автомобилей из окон, колес и багажников торчала трава, как торчат волосы у мужчин из-под воротников. Карл заглянул к себе под рубашку. Напряг мышцы груди. Вздохнул. Потер шею.

По окнам барабанил дождь. Над пустыней, словно синяки на небе, то тут то там нависали тяжелые темные тучи, и было видно, что где-то дождь идет, а где-то – нет.

Рядом с Агатой на кровати лежала тетрадь. Карл посмотрел на нее, потом на ее хозяйку, потом снова на тетрадь. «Старость», – было написано на обложке витиеватым почерком. И чуть ниже – мелко и неразборчиво: «Собственность Агаты Панты (РУКИ ПРОЧЬ!)».

Наблюдая за Агатой краем глаза, Карл поднял тетрадь и перелистнул страницы большим пальцем. Почерк внутри был таким яростным, будто пытался продавить бумагу. Смотреть на него было не очень-то приятно.

Карл положил тетрадь на место. Он чувствовал всем телом ритмичные покачивания поезда. Какая ностальгия…

Милли Бёрд

Милли устроилась на скамейке в общем вагоне, прислонившись головой к окну. Напротив сидела тетенька и читала книжку маленькой девочке, младше Милли на несколько лет. В книжке было очень мало слов: только легкие-прелегкие вопросы.

– Как говорит корова? – спросила мама у дочки и сама тут же подсказала: – Му-у-у!

Девочка эхом повторила звук, а мама так ее за это расхвалила, будто она корову изобрела. Высоко задрав подбородок, девочка болтала ногами. Мама наклонилась и поцеловала ее в макушку. Милли закрыла глаза и представила, что это ее сейчас поцеловали.

– А как говорит лошадка? – спросила мама.

И тут, запрокинув голову, как лошадь, Милли заржала своим самым лучшим лошадиным голоском:

– Иго-го!

Она с надеждой посмотрела на девочкину маму, но та в ответ сделала такие глаза, словно Милли что-то натворила.

Милли рассердилась и, спрыгнув со скамейки, сказала девочке:

– Однажды ты умрешь! – А потом ушла в соседний вагон.


Сандвичи

Что?

И занавески

прочитай-ка

эти картофелины.


Милли забрела в вагон-ресторан и уселась за столик. Ноги тут же прилипли к кожаному сиденью.

Милли посмотрела в окно. Снаружи мелькали пейзажи. Если сложить ладошки биноклем и поднести к глазам, то мир за стеклом превращается в быстрые-пребыстрые красные, зеленые и желтые полоски. Есть в этом что-то страшноватое и захватывающее одновременно.

«Ничего не бывает каким-то одним, – подумала Милли. – Все всегда и одно, и другое».

Например, она не желала прощаться со Стеллой, но хотела уехать с Карлом и Агатой; расстроилась, что папа умер, но была рада, что у него ничего больше не болит; любила маму и ненавидела ее тоже. А разве можно так: любить и ненавидеть одного человека? А если ты любишь его больше, чем ненавидишь, он тебя простит? Разрешит тебе себя найти?

Милли убрала бинокль, откинулась на спинку сиденья и оглядела просторы за окном. Казалось, ни у чего в мире нет конца и нет начала.

По вагону шла тетенька в форме «Индиан-Пасифик». У нее были длинные светлые волосы, а когда она улыбалась, в глазах блестели веселые искорки.

– Прошу прощения, – вежливо-превежливо обратилась к ней Милли. – А когда мы приедем в Мельбурн? Мне нужно туда через два дня.

Тетенька доброжелательно ей улыбнулась.

– Знаю, моя милая, – сказала она, – путь неблизкий. – Она достала из кармана шоколадку с коалой на обертке и протянула Милли. – Держи.

Та строго взглянула на шоколадку, а потом снова посмотрела на тетеньку и повторила:

– Мне нужно туда через два дня.

– Я тебе раскраску принесу, – засмеялась тетенька и ушла.

Милли развернула шоколадку и впилась коале в лапы. Тут из громкоговорителя послышался мужской голос:

– Доброе утро, дамы и господа! Если вы присоединились к нам в Калгурли, то добро пожаловать на поезд «Индиан-Пасифик». Надеемся, вы останетесь довольны поездкой. По дороге я буду не только делать объявления, но и рассказывать о нашей с вами замечательной стране. Скоро мы проедем по равнине Налларбор. Слово «Налларбор» имеет латинское происхождение и означает «нет деревьев». Тут растут солянка и лебеда – кустарники, устойчивые к засухе и соленой почве. Эта равнина – самый большой в мире цельный массив известняка, который в два раза превосходит Англию в размере. Ему около двадцати – двадцати пяти миллионов лет. Раньше здесь было море, поэтому состоит известняк в основном из ракушек.

Милли прижалась лицом к стеклу.

– Значит, вот какое у моря дно, – пробормотала она.

Надо Стелле рассказать.

Милли отложила эту мысль на полку «Вспомнить попозже».

За соседним столиком сидел мальчик, ее ровесник, и читал комикс. На обложке журнала красовался человек в накидке: одна рука вверх, другая держит кого-то под мышкой; на запястье прибор с кнопками и лампочками; под ногами здание в огне, а в волосах ветер.

Милли посмотрела на папин пивной чехол у себя на руке и представила, как летит в накидке по вагонам, мчится у пассажиров над головами и выручает всех из беды. А потом как рванет из поезда! – и прямиком в Мельбурн. Мама такой хорошей девочке точно все простит.

Тут над комиксом возникли глаза мальчика, и Милли встретила их испытующий взгляд. Тогда она выскользнула в вагон-ресторан первого класса…


И беру я яблоко

Сначала поняли, мол,

Как это

Новая Шотландия?


…и умыкнула оттуда белую скатерть.

Из рюкзака Милли достала свой Похоронный пенал, толстым черным фломастером написала на скатерти: «КС» – и завязала ее вокруг шеи. Потом сняла резиновые сапожки, написала на правом букву «К», на левом – «С», а у себя на руках: «Я ЗДЕСЬ МАМ» и «ПРОСТИ МАМ». Затем собрала меню со всех столов и возле надписи «Вас приветствует компания «Индиан-Пасифик»!» старательно вывела: «Вы все умрете». И чуть пониже, покрупнее: «НИЧЕГО СТРАШНОГО». И рядом нарисовала веселую мордашку.

Милли наблюдала, как тетенька неподалеку аккуратно красит губы. Когда та отвлеклась, девочка выудила помаду у нее из сумки.

– Одолжу ненадолго, – прошептала Милли.

Помадой она оставила свое послание на окнах, зеркалах в туалете и на всех столешницах вагона-ресторана. Никто ничего не заметил.

Милли шла из вагона в вагон и чувствовала, как белая накидка развевается у нее за спиной, а сапожки мягко пружинят по полу. На Милли смотрели все пассажиры, а она улыбалась им так, словно могла весь мир зарядить электричеством.

Ускорив шаг, она подняла руку и сжала ладонь в кулак.

Старушка неподалеку коснулась сиденья рукой, будто представляла, что на нем кто-то только что сидел и оно еще теплое. Милли опустилась на колени и незаметно к ней подползла.

– Однажды вы умрете, – сказала она.

Старушка посмотрела на нее и похлопала по голове.

– Ох, надеюсь, моя милая.

На полу вагона-гостиной девочка причесывала куклу.

– Однажды ты умрешь, – склонившись над ней, сообщила Милли.

Девочка даже не подняла головы.

– Сама ты умрешь.

– Знаю, – ответила Милли.

В другом вагоне папа кормил малыша и пытался успокоить двух своих драчливых сыновей.

– Однажды вы все умрете, – важно произнесла Милли, вознеся над собой пивной чехол.

Папа попытался закрыть детям уши.

– Иди отсюда! – шикнул он.

Мама, читавшая журнал неподалеку, закатила глаза:

– Это же просто ребенок, Джерард.

– Ага, Чарльз Мэнсон тоже когда-то был ребенком!

Милли двинулась прочь.

– Я не просто ребенок, Джерард, – прошептала она на прощание.

В коляске лежал младенец. Милли дала ему обхватить свой палец и наклонилась поближе.

– И ты тоже умрешь, – прошептала она.

Малыш улыбнулся ей, пукнул и снова улыбнулся.

– У этой девочки крыша поехала.

– Ага.

Милли наткнулась на комнату с табличкой: «Дерек Фонтлерой – главный проводник» – и распахнула дверь. За столом сидел мужчина и, держась за голову, разговаривал по телефону.

– Не могу, пап, я работаю! Господи, это и есть настоящая работа!.. Ну тогда спроси у своего любимчика!.. Правда, говорю же!.. Не вешай трубку! Пап! Пап! Черт…

На окне против его кабинета Милли написала помадой: «НИЧЕГО СТРАШНОГО» – и буквы будто вспорхнули над горизонтом.

Милли забралась под стол в вагоне-ресторане.

Каждый из-за чего-то грустит, только кто-то это показывает, а кто-то – нет; кто-то только начал грустить, а кто-то грустит уже давным-давно. И от самой мысли, что помочь надо всем, на душе становилось тяжко.

– Это так себя супергерои чувствуют? – вздохнула Милли, ткнувшись лицом в сидушку стула.

Под стол сунулся какой-то мальчик и подполз к Милли. Это его она видела с комиксом: волосы каштановые, а глаза большущие – на пол-лица!

Милли и мальчик уставились друг на друга.

– Я на этом поезде уже тридцать семь раз катался, – наконец заговорил он.

– Молодец, – ответила Милли.

– Я все про него знаю. Вот спроси что-нибудь.

– Я занята.

– Ты супергеройка, – заметил мальчик, указав на ее накидку.

– Ага, – кивнула Милли.

– Я тоже супергерой.

– Какой?

Он вздохнул, опустил локти на пол и уткнулся подбородком себе в ладони.

– Секрет фирмы.

– Я Капитан Смерть.

Мальчик приподнялся.

– А я Капитан Всё.

– А что ты умеешь?

– Ну, всё! – Он закатил глаза. – Что ж еще?

– А-а…

– А ты чего умеешь?

– Ничего пока.

Мимо прошли кроссовки, шлепанцы и босые ноги.

– Тебе ноги нравятся? – поинтересовался мальчик.

Милли задумалась.

– В основном, – ответила она.

– Моя мама говорит, чужие ноги трогать нельзя. Говорит, они противнее всего на свете! Как дверные ручки, перила и волосатые спины.

– Есть много чего попротивнее.

– Типа чего?

– Мальчишки.

– Девчонки противнее.

– Какашки, – добавила Милли.

– Какашки у тебя на лице – точно!

– У моей бабули были бородавки на веках.

– Может, она ведьма.

– Однажды ты…

– Умру, знаю.

– Откуда знаешь?

– Все знают.

– Ты подслушивал!

– Неправда!

– Правда-правда!

Мальчик оперся спиной о ножку стула.

– Хочешь кусочек орехового батончика?

Милли пожала плечами.

– Давай.

Они вместе принялись громко жевать. Милли мигом проглотила свой кусок. Мальчик за ней наблюдал. Потом достал из кармана крекеры и тоже ей протянул. Милли с благодарностью их съела.

– Куда, кстати, едешь?

– Путешествую.

Мальчик снова закатил глаза.

– Ну, ясное дело. А едешь-то куда?

Милли глубоко вздохнула.

– Мы хотим мою маму найти. Она забыла меня забрать. А потом все ее вещи исчезли из дома. А до этого папу в больницу увезли. И он умер. И мне кажется, мама меня поэтому не забрала. И поэтому она хочет уехать далеко-далеко. А я хочу ее найти, пока она не уехала.

– А-а…

– А у тебя мама хорошая? – спросила Милли.

– Вроде ничего.

– А что она делает?

– Всякие мамские дела.

– Какие?

– Ну, покупает мне что-нибудь. Откуда-нибудь меня забирает. Чего-нибудь готовит. И все такое.

– А меня мама поведет в парк аттракционов на Золотом побережье. Когда мы ее найдем, конечно.

– Я там в прошлом году был.

– А потом мы наверняка пойдем в океанариум.

– Ну, на дельфинов посмотреть можно.

– Моя мама с ними выступает, – сказала Милли.

– Я ее не видел.

– Ты же не знаешь, как она выглядит.

– Ни с кем она не выступает.

– А потом мы в космос полетим.

– Ни в какой космос вы не полетите. – Мальчик скрестил руки на груди.

– Кто это сказал?

– Все.

– Мама знает дяденьку, который может туда полететь.

– Он космонавт?

– Нет, просто у него денег много.

– А-а. А ты много богачей знаешь?

– Несколько.

– А я много знаю!

– Врешь ты все!

– Не-а. У меня в школе есть девочка, которая каждый день себе ланч покупает.

– И? – сказала Милли.

– Каждый день.

– А в космос она полететь может?

– Наверное.

– И где она там себе ланч купит?

– Ну, заранее с собой возьмет, ясное дело, – вздохнул мальчик.

– Как тебя по-настоящему зовут?

– Не скажу. А тебя?

– Милли Бёрд.

– А меня Джереми.

– Джереми какой?

– Нет, Джереми Джейкобс.

– Хорошее имя.

– Спасибо. У тебя тоже ничего.

– Спасибо.

С другого конца вагона послышался голос:

– Прошу прощения, сэр.

Джереми вылупил глаза.

– Это Дерек. Главный проводник.

Дерек прошел мимо них. Милли разглядела только его ноги: блестящие черные туфли, быстрая ровная походка.

– Не дышите на окна, сэр, – сказал кому-то Дерек.

– Мама говорит, он раньше дорожным инспектором был, – прошептал Джереми и наклонился поближе к Милли. – Но его уволили. Оказалось, он что-то со счетчиками делал, чтобы в сто раз больше штрафов выписывать.

Милли решила поглядеть на Дерека и выползла из-под стола. Дерек стоял к ней спиной, но она его узнала: это он говорил по телефону. Рубашка заправлена в штаны, а на штанах – ни единой складочки…

Дерек принялся протирать столы, потом протер стулья, стены и все, что только можно, как будто соревновался сам с собой.

За одним из столов сидела чумазая малютка, мама которой стояла в очереди у кассы. Дерек быстро стер кашу у крохи с лица. Та удивленно замерла и вдруг – как разревется! Дерек пошел прочь и, проходя мимо ее мамы, бросил:

– Плакать в вагоне-ресторане запрещено.

– Дорожные инспекторы попадают в ад, – заметила Милли, забираясь обратно под стол.

– Что?

– Папа сказал.

– А-а.

Под стол заглянула тетенька, которая угостила Милли шоколадной коалой.

– Ты уже друга себе нашел, Джереми?

– Она мне не друг.

Тетенька присела рядом.

– Значит, подружку.

– Фу! Мам!

Она улыбнулась Милли, и Милли улыбнулась ей в ответ.

– Она хорошая, – сказала Джеремина мама.

– Ничего не хорошая.

– Он тоже не особо, – заявила Милли.

Мама Джерени засмеялась.

– Вы, я смотрю, два сапога пара.

– Мам, – Джереми перекрестил руки.

– У меня скоро перерыв, милый, – сообщила ему мама. – Приходите, пообедаем вместе.

Он искоса на нее посмотрел.

– А в «Уно» нам можно будет поиграть?

– Конечно, милый, – улыбнулась мама.

Тут к ней подошли блестящие черные туфли.

– Мелисса, – раздался голос. – К вашему сведению, платят вам не для того, чтоб вы на полу рассиживались.

– Да, Дерек, – отозвалась Джеремина мама.

Блестящие черные туфли удалились.

– Мам, он такой страшный, – заметил Джереми. – Он мне не нравится.

– Не суди его строго, мой милый. На самом деле он просто маленький мальчик.

– Не-а. Он большой.

– Я имею в виду в душе, милый. – Мама пощекотала сына по животу.

Милли коснулась собственного живота. Джеремина мама была очень-очень красивой и пахла, как настоящая мама, поэтому Милли сказала ей:

– Вы очень-очень красивая и пахнете, как настоящая мама.

Джеремина мама погладила Милли по ноге теплой рукой.

– Спасибо, моя хорошая.

Милли захотелось забраться к ней на руки и остаться там навсегда, но она, конечно, ничего такого не сделала, потому что эта тетенька была не ее мамой, а с чужими мамами так делать нельзя. Но просто обнимать же их можно, правда? Ведь если у кого-то мамы нет, а объятий осталась целая куча, куда-то же их надо девать, так?..

Агата Панта

14:02. Агата вздрогнула и проснулась. Из громкоговорителя доносился голос:

– Дамы и господа, переведите, пожалуйста, свои часы на полтора часа вперед. Во время нашего путешествия мы будем жить по так называемому Вагонному времени. Мы сообщим вам о дальнейших изменениях.

Агата села в кровати.

– Вагонное время? – И перевела все свои часы вперед.

15:32. Агата вынула Жалобную книгу, ручку и начала писать: «Уважаемый…» – вагон тряхнуло, и рука дрогнула. Буква «й» растянулась на всю страницу.

– Ц-ц, – цыкнула Агата.

Она вырвала лист и скомкала его. «Уважаемый…» – начала она опять и замерла. Поглядела в окно. Поезд летел сквозь заросли кустарников.

В австралийских зарослях все вечно хрустит и шипит. Деревья здесь тянутся к небесам, точно молят о пощаде, а густо-красная почва застревает под ногтями, пачкает одежду и никогда не оставляет в покое.

Агата вдруг вспомнила о Роне: темно-рыжие, как медный провод, волосы, приглаженные на макушке, волнистая челка и ровный пробор сбоку. Когда они встретились, ей было пятнадцать, а ему восемнадцать.

То было время, полное сомнений и тайн. Жизнь казалась странной штукой: Агата редко слышала собственный голос, и ей все время чудилось, что за ней наблюдают. Она не любила, когда ей смотрели в глаза. Тело потихоньку вело ее по той дороге, по которой Агата идти не хотела – к зрелости. Никто так и не объяснил ей, что делать, когда она станет женщиной. Она все округлялась и надеялась, что никто не видит, что творится у нее под одеждой.

Агата впервые увидела Рона в парке, неподалеку от бабушкиного дома. Возращаясь из школы, она все пыталась понять: замечают ли прохожие, как она беспокойно обдумывает каждое свое движение?

Его первые слова в ее адрес?

– Подай-ка нам мяч, а.

«Ну все, конец», – подумала тогда Агата. Парни играли в крикет. Она услышала Рона, но взгляд не подняла. Краем глаза заметила мячик и вся напряглась. Он катился к ней, становясь все больше и больше, точно снежок.

– Подай-ка нам мяч, а.

А потом Рон прикрыл глаза рукой от солнца и так на нее посмотрел… и так к ней подошел… так с ней заговорил… Какой же у него был голос! Какие движения! Какая осанка!

– Сложно было поднять? – он улыбнулся и поднял мяч сам.

Это был не вопрос.

Агата уставилась в землю.

– Ну ладно, – сказал Рон и пошел прочь.

Но Агата заметила, что шел он уже не столь уверенно. И той ночью, лежа в кровати, сна ни в одном глазу, она глядела в потолок и все думала о нем и его походке.

Уже много позже, когда они поженились, купили дом и прожили вместе долгие годы, у Агаты умерла мать. Как-то раз, вскоре после ее смерти, Рон вдруг погладил Агату по голове: мимоходом – пока шел от раковины к стулу. Но это прикосновение, казалось, так истекало любовью, что помогло Агате найти в себе силы и побороть отчаяние.

Он каждый вечер по собственной воле готовил ей суп. Азартными играми не увлекался. Не курил. Когда она болела, читал ей вслух газеты. Всегда ел ее мясной рулет, даже если удавался он ей из рук вон плохо. И, хотя улыбался Рон мало, зато никогда ни на что не жаловался.

Делало ли это его хорошим человеком? Был ли он таковым? И был ли он лучше нее? Лучше остальных?..

15:46. А в другой раз случилось вот что. Будучи давно замужем за Роном, Агата вдруг заметила, как он глазеет на зад одной вертихвостки. Мисс Как-ее-там из соседнего дома. То ли Талула, то ли Тиффани. Имечко было ужас какое модное, хоть на сумке вышивай. Так вот, эта фифа подстригала свои розовые кусты в таком наряде, от которого даже проститутка сгорела бы со стыда. Трусы торчали над джинсами, точно ползли к шее. Натянулись, как собачий поводок.

Рон ждал в машине. Агата запирала входную дверь и вдруг сквозь стекло заметила его лицо. Они не занимались сексом уже несколько лет, и все-таки что-то ее потрясло. Крохотные перемены у него в лице, на первый взгляд бесстрастном: глаза слегка удивленные, губы чуть приоткрытые. Что-то с задом соседки было неладно, как и с выражением Роновых глаз. А еще Агату потрясло внезапное осознание того, кем она не была.

Она открыла пассажирскую дверь и забралась в машину, а когда села, ее зад растекся по всему сиденью, до самых краев. Мисс Модное-имечко помахала им вслед – вся из себя красногубая и изгибистая. Губы у Рона были плотно сжаты, прямые, как полоса на кардиомониторе. «Бииииииииип», – словно пищали они.

– Бииииииииип, – вздохнула Агата, глядя в окно поезда.

15:52. Агата пустым взглядом впилась в лист бумаги и пробормотала:

– «Уважаемый…»

Интересно, а каким представлялось ее лицо мужу? Она не припоминала дня, когда подарила бы ему хоть один нежный взгляд.

Интересно, был ли он хоть когда-нибудь по уши в нее влюблен?

Голос Агаты и каждое ее слово всегда окрашивали оттенки нетерпения. Она сроду не разговаривала с ним по душам, а если наливала им обоим апельсиновый сок, то себе всегда брала стакан побольше. Заходя в комнату, она никогда не придерживала дверь и давала ей захлопнуться, даже если знала, что он идет следом. Она никогда не разминала ему затекшую шею, и Рон, склонив голову набок, сам себе с трудом растирал мышцы, перебирая пальцами, словно механик в поисках поломки. Агата видела его искаженное от боли лицо, но, ложка за ложкой, продолжала невозмутимо уничтожать свое картофельное пюре. Ей было все равно, болит у него что-то или нет, как были безразличны страдания какого-нибудь сироты в далекой истерзанной войнами стране.

Может, она его так проверяла? Может, их отношения были всего лишь вызовом, игрой? Сколько ты еще сможешь терпеть, Рон? Сколько ты еще будешь терпеть? И почему, почему, Рон, ты это терпишь?

16:01. Она ужасно вела себя с Роном. Мысль прогремела у нее в голове так громко, точно она ее выкрикнула. Она ужасно вела себя с Роном, просто потому что могла, просто потому что это было легко, и он ей позволял.

Карл-который-печатает-вслепую

Карл сидел за столом в кафе «Матильда» и, наблюдая, как над пустыней садится солнце, распивал вместе с Мэнни бутылочку вина. Поезд приятно поскрипывал и попискивал, и этот непрерывный звук успокаивал, как дождь по карнизу. На горизонте, точно молния, возник пыльный вихрь. Карл глядел, как он крутится и вертится, а потом исчезает из виду.

Карл снял с руки туалетную бумагу и посмотрел на порез. Затем показал его Мэнни и игриво подергал бровями.

– Видал бы ты, как тому парню досталось!

Карл разложил на столе клавиши от печатной машинки, которые оставила ему Еви.

– Почему не бояться?.. – вздохнул он. Потом перемешал клавиши и повернулся к Мэнни:

– «Боже не суняй»? Есть вообще такое слово? «Суняй»?

В вагон вошла престарелая пара – муж с женой. Они улыбнулись Карлу и сели за соседний столик. Карл вежливо им кивнул. Женщина открыла книгу и принялась читать. Мужчина подмигнул Карлу.

– Приятная поездка?

– О да, – улыбнулся Карл. – Превосходная.

– Глянь только, какие деревья, – мужчина потыкал жену локтем в бок и показал за окно. – Мертвые. Они мертвые, но пускают новые побеги.

Жена не проявила к его словам никакого интереса, и он повернулся к Карлу.

– Ну и ну! – вежливо воскликнул Карл.

Мужчина опять повернулся к жене, которая не отрывала глаз от книги, и сказал:

– Пойду-ка я подгляжу, что у них там есть.

Вернулся он с двумя чашками чая.

– Уф! – выдохнул он, ставя их на стол. – Мамочки! Вот так кипяток!

Он подул себе на руки и нарочито потер их одна о другую.

– Мамочки, как же было горячо!

Жена и бровью не повела и продолжила читать.

– Какие деревья, – снова пробормотал мужчина, усаживаясь за стол и показывая за окно. – Новые побеги!

– Другие сотрудники мне понравились, – внезапно заявила женщина, будто ее муж и рта не раскрывал. Говорила она с таким растерянным нетерпением, с каким разговаривает только что проснувшийся человек.

– Чего? – удивился муж.

– Другие сотрудники мне понравились, – все так же спокойно повторила жена.

– Чего? Тугие сотрудники мне понравились?

– Другие, – поправила она, не отрываясь от книги.

– А-а, – кивнул он. – Другие!

Пока жена читала, он потягивал свой чай.

Карл покосился на женщину. Казалось, ее собственный муж был ей настолько безразличен, что она уже не утруждала себя эмоциями.

– За что им-то дана жизнь? – покосившись на Мэнни, прошептал Карл. – Знаю-знаю, нехорошо так говорить… – Он печатал пальцами по столу – холодному и твердому. – Но… – Он взглянул на мужчину, который продолжал дивиться деревьям за окном, и на женщину, которая ни капли его не любила. – Я любил Еви, а она любила меня. Разве нас за это не должны были как-нибудь наградить?

Карл снова обернулся к Мэнни. Тот в упор смотрел на пожилую пару.

– Мэнни, – Карл вспыхнул от смущения. – Не подавай ты виду, что мы о них!

Он повернул лицо Мэнни к себе, придерживая манекен за предплечье, и тут нащупал изгиб его бицепса.

– Мэнни… – удивился Карл.

Он расстегнул ему несколько верхних пуговиц рубашки и заглянул за пазуху.

– Ого… – пробормотал он, а затем приподнял низ рубашки. – Ого! – повторил он и погладил Мэнни по животу.

– Здравствуйте, сэр, – раздался голос, и Карл подпрыгнул от неожиданности.

У стола стоял мужчина в форме «Индиан-Пасифик». У него вокруг шеи болтался блокнот на веревочке, а за поясом висело аккуратно сложенное полотенчико.

– Я Дерек. Главный проводник. – Он постучал ногтем по нагрудному значку с собственным именем. Затем, мягко проведя пальцем по пробору, разгладил ладонью волосы и убрал челку на одну сторону.

– Здравствуйте, Дерек-главный-кондуктор, – поздоровался Карл. – Я Карл-который-печатает-вслепую.

– Сегодня ужинаете у нас, сэр?

– Так точно, сэр, – отозвался Карл и приобнял Мэнни. – Я, этот мой друг и женушка с внучкой.

– Сэр, – понизил голос Дерек. – На данном поезде запрещены любые объекты сексуальных фантазий.

– Каких-каких фантазий? – Карл подался вперед.

– Все, чем вы занимаетесь в свободное время, – это ваше сугубо личное дело, но пока вы на этом поезде…

– Простите, объекты каких еще фантазий?..

– Я не знаю, какие там у вас закидоны…

– Какие у меня закидоны?..

– …но вы должны немедленно унести отсюда свою секс-куклу.

Карл снял руку у Мэнни с плеч и виновато на него посмотрел. Затем положил локти на стол, сцепил пальцы и пробурчал:

– Мэнни не из этих вам.

– Послушайте. – Дерек схватился за блокнот у себя на шее и принялся что-то строчить. – Не знаю, как вы их там называете, но уберите его отсюда, ясно? – Он вырвал листок из блокнота и с силой шлепнул на стол перед Карлом.

На листе было заглавными буквами написано: «СЕКСУАЛЬНОЕ ИЗВРАЩЕНИЕ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 1». Слово «СЕКСУАЛЬНОЕ» было подчеркнуто.

Не успел Карл ничего ответить, как в вагон вбежала Милли.

– Карл! – воскликнула она, усаживаясь рядом с Мэнни. – Мэнни! – Она обняла манекен.

От нее не отставала Агата. Она заняла скамейку напротив. Карл спрятал листок в карман.

– Это первое предупреждение, – продолжал Дерек. – Три таких бумажки, и сойдете с поезда. Сэр.

– Какое еще предупреждение? – поинтересовалась Милли.

– Прошу прощения, – обратилась Агата к Дереку, глядя на его значок. – Сколько времени по вашим часам? – Говорила она возбужденно.

Дерек сверился с часами.

– Полседьмого вечера. – Он замолк и прибавил: – По Вагонному времени.

– Знаете, – начала Агата, постукивая по столу пальцем, – нельзя просто перевести время и обозвать его как вам заблагорассудится.

– К вашему сведению, вполне можно, – заявил Дерек. – Он откинулся на пятки и скрестил руки на груди. – Представьте, что вы у меня дома. Пока вы у меня, живем мы по моему времени.

– А как же Миллино время? – спросила Милли.

– Да, – подхватил Карл. – И Карлово?

– Нет, – отрезал Дерек и положил обе ладони на стол. – НЕТ. Только Вагонное время. – И, смерив каждого из них долгим взглядом, повторил: – Мой дом. – А затем развернулся и пошел прочь из вагона.

– Чудесный малый, – буркнул Карл. – Кто хочет кушать? – Он достал из пакета под столом три сандвича.

– Я! – подняла руку Милли.

Карл отдал один сандвич ей, а другой Агате.

– Спасибо, – тряхнула кудряшками Милли и принялась разворачивать свой.

– Сколько там времени по твоим часам, Печатник? – поинтересовалась Агата, хватая свой сандвич.

Карл сверился с запястьем.

– По моим пуповина тридцатого, – сказал он. – А по твоим, Милли?

– Волосина девятого, – захихикала Милли.

Агата, судя по всему, никак не могла успокоиться.

– Мне кажется, сейчас самое время выпить, Агата, – Карл старался говорить сочувственно. – Возьми бокал у Мэнни. Ты не против, Мэнни? Он не против.

Карл наполнил второй бокал и подвинул к Агате. Она взяла его, опрокинула себе в горло и толкнула обратно к Карлу. Потом вытерла рот рукой и вперилась в Карла взглядом, точно проверяла бармена на прочность.

Карл настороженно засмеялся и налил Агате еще, а после, выпрямившись, спросил своим самым низким голосом:

– Чем ты сегодня занималась, Милли? Снова что-то учудила, да?

Руки у Милли, облаченной в какую-то самодельную накидку, были исписаны и раскрашены.

– Я с мальчиком подружилась, – ответила она.

– Ясно… – кивнул Карл. – А в твоем возрасте девочки часто… дружат?.. С мальчиками…

– Он хочет мне что-то показать, – жуя сандвич, пояснила Милли. – Жду не дождусь!

– Ясно, – повторил Карл. – А ты чем занималась, Агата?

Агата молча опрокинула второй бокал вина и снова толкнула к нему.

– Может, теперь водички? – с сомнением предложил Карл.

Агата постучала пальцем по бокалу.

– Ладно. – Он вдруг икнул и закрыл рот ладонью. – Ой.

– Вот десерт, который вы заказывали. – К столу подошла женщина в форме «Индиан-Пасифик» и протянула каждому по стаканчику йогурта.

Она подмигнула Милли. Милли подмигнула ей в ответ.

– Но я не… – начал было Карл.

Женщина, которую, судя по значку, звали Мелиссой, положила руку ему на плечо и указательным пальцем коснулась своих губ. Плечо у Карла растаяло от ее теплого прикосновения.

Милли Бёрд

– Земля – Капитану Смерть! Капитан Всё – Капитану Смерть. Прием. Ш-ш-ш!

Милли заглянула под стол. Там сидел Джереми. Она соскользнула с сиденья и опустилась рядом с ним.

– Привет, Капитан Всё, – сказала она.

– А это кто? – спросил он.

– Кто кто? – спросила Милли.

– Это, – он указал на Мэнни.

– Мэнни. Он Мертвое Создание.

– Не-а, – Джереми постучал по ноге манекена. – Он пластмассовый.

– Он наш друг. Он мне жизнь спас.

Мальчик покосился на манекен.

– Друг не может быть пластмассовым.

– Кто сказал?

– Библия.

– Неправда.

– А у него есть… эта? Ну, штучка, – Джереми пошевелил указательным пальцем.

– По-моему, нет.

Они оба с сомнением уставились Мэнни между ног.

– А ты когда-нибудь видел Мертвых Созданий? – спросила Милли у Джереми.

– Ага. Конечно. Тыщу раз.

– Каких?

– Ну… не знаю. Всяких. А спорим, ты не видела?

– Спорим, видела.

– Каких?

Милли достала из рюкзака «Книгу Мертвых», раскрыла ее и протянула Джереми.

– Вот каких. Рэмбо. Старика. Паука. Моего папу. Там еще есть.

– Твоего папу?

– Как думаешь, что бывает потом? После смерти.

Джереми достал из кармана пончик и принялся задумчиво его жевать.

– Прилетает космический корабль и уносит тебя с собой.

– Куда?

– На другую планету, ясное дело.

– На какую?

– На Плутон, наверное. Или Юпитер.

– А кто управляет кораблем?

– Бог.

– Бог управляет кораблем?

– Ясное дело.

– А разве у него есть на это время? Он же должен помогать людям, порядок наводить во Вселенной и все такое.

– У него есть помощники.

– Как эльфы?

– Типа того. Только они уж точно не поют песен.

– Откуда ты столько всего знаешь? – спросила Милли.

Джереми пожал плечами.

– Внимательно слушаю. У тебя старая мама.

– Это не моя мама. Я же говорила тебе про свою.

– Это я так тебя проверяю.

– Хочешь, научу тебя придумывать Бродячие стишки? – спросила Милли.

– Ага, – ответил Джереми.

Они незаметно выползли из-под стола и пошли в соседний вагон, а Карл и Агата их даже не заметили.

* * *

Милли и Джереми расположились в последнем вагоне, на полу, возле туалета.

– Правда смешно, – зашептала Милли, – как представишь, что там кто-то на унитазе сидит?

– Наверное.

– Со спущенными штанами. Прямо там.

– Ага.

– И делает пи-пи или ка-ка…

– Я взял у мамы мобильник, – вдруг сказал Джереми и показал его Милли.

Она взяла телефон в руки.

– Ты его украл.

– Ну я же верну.

Милли уставилась на телефон, а Джереми уставился на нее. Она больше всего на свете хотела позвонить маме, но боялась: вдруг та не ответит?..

А вдруг ответит? Ответит и просто не захочет говорить? Вдруг ответит и не захочет больше быть ей мамой?

Интересно, а можно перестать быть чьей-то мамой по своему хотению?

Джереми забрал телефон.

– Слушай… – начала Милли.

– Говори номер, – перебил ее мальчик.

Милли продиктовала, а Джереми набрал цифры на телефоне, нажал на зеленую кнопку и приложил его к Миллиному уху. Милли глубоко вздохнула и придержала телефон. Бу-бум. Бу-бум. Бу-бум. Он звонил, и звонил, и звонил… и звонил, и звонил, и звонил.

– Автоответчик, – вздохнула Милли, а потом пролепетала: – Прости меня, мам…

Ее голос вдруг стал странным-престранным… И она заплакала, и все слова разом кончились, потому что говорила она маминым голосом, и когда сказала «мам» вслух, то вдруг поняла, как от того и от другого у нее болит все тело.

Джереми взял у Милли телефон. Она не поднимала взгляда и перестала плакать, только когда он вручил ей яблоко.

– Спасибо, – Милли положила его на пол рядом с собой.

– Прости, пожалуйста, что расстроил тебя, Капитан Смерть, – пробормотал Джереми.

– Ничего страшного, Капитан Всё, – ответила она, утирая глаза папиным чехлом. – У меня есть план.

– У меня тоже! Целая куча.

– Ладно, а у тебя какие?

– Не скажу. Секрет фирмы.

Милли закатила глаза.

– А у тебя тогда какой? – поинтересовался Джереми.

– Ты всем разболтаешь.

– Не-а!

– Разболтаешь-разболтаешь!

– Не-а!

– Ладно, – Милли подвинулась поближе. – Клянешься?

– Клянусь. – Джереми серьезно моргнул.

– Ты сказал, что все знаешь.

– Ага. Так и есть.

– Ты же слышал, как иногда со всем поездом разговаривает какая-то тетенька?

– По громкой связи?

– Наверное.

– Это называется «громкая связь».

– Я должна ее найти.

– Для чего?

Милли посмотрела на пивной чехол.

– Сделать кое-что хорошее.

– Тебя накажут.

Милли придвинулась лицом совсем близко к лицу Джереми. Джереми, казалось, больше не знал, куда смотреть.

– Мне нужна твоя помощь, Капитан Всё. Ты мне поможешь?

Он сглотнул.

– Да. Да, помогу, Ка-ка-ка… – он запнулся. Прочистил горло. – Капитан Смерть.

Карл-который-печатает-вслепую

– Что есть любовь, Агата Панта? – декламировал Карл, расплескивая свое вино во все стороны.

– Любовь?.. – спросила Агата, прижавшись носом к стеклу. – Ничего не видно…

– Именно. Именно, Агата Панта!

– Черным-черно!

– Да…

Ее лоб скакал вверх-вниз по оконному стеклу.

– Как-то мне не по себе.

Закрыв глаза, Карл рьяно закивал. Потом неуверенно наклонился вперед и провозгласил:

– Но оно того штоит. – Он постучал по столу указательным пальцем и поднял его в воздух, точно обращался к крикетному судье.

Агата обернулась.

– Чего?

– Оно того стоит.

– Что стоит?

– Любовь.

– Чего стоит?

– Терзаний, смятения, боли.

– Что ты несешь?..

Карл глотнул еще вина.

– Ты хоть раз в жизни юбила, Агата Панса? – покачиваясь, мягко спросил он.

– Чего? Я ж почти всю жизнь замужем была! Ты это прекрасно знаешь!

– Да, но… – Карл схватил Агату за руку своей безбокальной рукой и заглянул ей в глаза. – Юбила? Ты. Его. ТЫ ЕГО ЮБИЛА?

Агата отдернула руку, проглотила остатки вина и цокнула бокалом по столешнице. Потом утерла губы рукавом и заявила:

– Полагаю, что да!

– Полагаешь. А ты ему об этом говорила?

– А зачем? Это ж подразумевается!

– Подразумевается? – Карл встал и закричал на весь вагон-ресторан, как будто выступал на сцене: – Подразумевается! – Он замахал руками, и вино полилось на стол. – Подразумевается, что он знал, что ты его любишь?

Агата вскочила, выхватила у него бокал и осушила его до дна.

– Да! – с дерзостью выпалила она, тяжело дыша от усердия.

Они несколько мгновений смотрели друг на друга, и каждый не знал, как поступит другой. В конце концов оба вдруг сели, точно играли в «зеркало».

Карлу нравилась жилка на шее у Агаты, которая вздувалась, когда та кричала. Жилка тянулась до самого уха. Карлу вдруг захотелось ее лизнуть, провести языком по всей длине и сжать зубами мочку уха. Захотелось снять с Агаты очки, расцеловать ее лицо, прижаться к ней. Захотелось заглянуть под ее коричневый костюм.

– А он тебя юбил?.. – спросил наконец Карл.

Он принялся водить пальцем по винной лужице на столе. Агата пожала плечами и уставилась во тьму за окном. Карл рисовал в вине сердечки.

– Я уверен, что юбил.

– Это не имело значения. И не имеет. Не в этом суть.

– Только в этом суть и есть, – возразил он.

Агата откинулась на спинку стула. Карл не отрывал от нее взгляда: старое, измученное лицо; старые, измученные губы; старые, измученные глаза. Он встал и перелез через Мэнни. Вышел из-за стола. Сел рядом с ней.

Теперь он почувствовал ее запах. Пахла Агата почему-то соком и нафталиновыми шариками. Она на него не смотрела. Он придвинулся к ней и рукой почувствовал ее накрахмаленный костюм, а ногами – жар ее тела.

Сможет ли он полюбить эту женщину?..

Сможет ли она полюбить его?

Карл глубоко вздохнул, обхватил ее лицо руками, притянул к себе и поцеловал.

Затем отстранился и поднялся на ноги, а Агата так и осталась сидеть, как зачарованная, пытаясь отдышаться.

– Мы все тут только благодаря сексу, знаете ли. А вы его стесняетесь. Все вы. Вы. И вы. И вы. Да, вы. – Карл обратился к молодой паре за ближайшим столиком. – Возьми уже и оприходуй ее.

Он покосился на Мэнни, ожидая поддержки. Мэнни, как пить дать, одобрительно кивнул.

– Да!.. – воскликнул Карл и снова повернулся к парочке. – Трахайтесь. Трахайтесь!

– Уже, – отозвался мужчина.

Женщина сдавленно пискнула и шлепнула его по плечу.

– Вот молодцы! – просиял Карл и повторил: – Трахайтесь! – Слово превосходно перекатывалось у него на языке. – Трах-трах-трах-перетрах! Повторяй за мной, Агата.

Агата не обращала на него внимания и держалась за столешницу с таким видом, точно в мире больше ничего не существовало.

– А есть и другие слова, знаете, – разошелся Карл. – Соски! Пиписька! Попа!

– Возьмите себя в руки, сэр! – взревел Дерек, пролетая по вагону. Блокнот порхал у него на шее.

Два мальчугана за столиком неподалеку вылупились на Карла.

– Мам?.. – сказал один.

– Трах, – добавил второй.

Пожилая женщина, увлеченная больше книгой, чем своим мужем, вдруг выпалила:

– Сиси.

– Чего? – буркнул ее муж.

– Да, – Карл ткнул в нее пальцем. – Точно!

– А ну-ка хватит! – Дерек топнул ногой. – Вы! – Он подскочил к Карлу и замахал руками, пытаясь прогнать его жестами, как назойливого голубя. – Вы… вы… – Он весь расплевался. – Так и знал, жди от вас неприятностей!

Он чиркнул что-то в блокноте, вырвал лист и швырнул Карлу в лицо. Листок замаячил в воздухе – туда-сюда, как дирижерская палочка.

– Вон отсюда! Я запрещаю вам появляться в ресторане!

Карл расплылся в улыбке.

– Шикарно! Зашибись!

Тут Агата, молчавшая все это время, поднялась и закричала:

– По-моему, сейчас девять двадцать три вечера, но точно я не знаю! – И пронеслась мимо Карла.

– Агата, – только и успел бросить он.

Карл взвалил Мэнни к себе на плечо, точно так же, как Бренсон Спайк – магнитолу, и двинулся за ней. Но перед тем, как уйти, повернулся к своим зрителям, сказал:

– Спасибо.

…и поклонился.

– Чего? – скрипнул старик, глядя на свою жену.

* * *

Ночка у Карла выдалась длинная.

Агата заперлась в купе и впускать его не собиралась. Они напились, расшумелись, и Карлу это нравилось. Он чувствовал себя итальянцем (или средиземноморцем?..). В общем, иностранцем. Будто они мчались по горам и равнинам в далекой-предалекой стране. Карл размахивал руками, точно режиссер, и сыпал словами из кинокартин, а лицо его впервые в жизни кривлялось и корчилось.

Когда Агата оттолкнула Карла и понеслась в купе, он поразился до глубины души: себе и тому, что к нему обратились взгляды всех пассажиров. И тогда он бросился за ней (ведь именно этого все ждали, верно?), и постучал в дверь купе, и закричал – все ради зрителей, наблюдавших за его (ЕГО!) сценой:

– Агата!

В ответ – тишина, огромная, бескрайняя, как пустыня, как небо. И он посмотрел на свои руки, поднес их к свету и подумал: «Ах ты, великолепный негодяй!»

Он знал, что не нужен Агате, но в том месте, где должно было болеть, сейчас не болело, да и не болело вообще нигде. Вот она – жизнь! Разбитое сердце! Ему разбили сердце! Разбила настоящая женщина! Он поцеловал ее, прямо как в кино, или, может, прямо как в жизни. Всего лишь взял ее лицо в руки и притянул к себе у всех на глазах. И пассажиры смотрели на него так, будто он, хоть и не вызывал доверия, но делал дела. Так, как на Карла еще никто и никогда не смотрел. И такого волнения от всеобщего внимания, от собственной непредсказуемости и решительности, с которой он поцеловал эту женщину, Карл никогда еще не испытывал.

И вот он сидел возле купе и говорил, говорил, говорил, и рассказывал ей все о себе: о размере обуви, о любимом учителе в начальной школе, о сыне, о том дне, когда Еви поцеловала другого, о своей боязни летающих тарелок, о том, почему ему вовсе не жаль своих пальцев, о доме престарелых, о побеге. Обо всем.

И уже засыпая, он прошептал в замочную скважину:

– Все… Это все, что есть.

Он было задремал, сидя спиной к двери и раскинув ноги во весь коридор, как вдруг вспомнил кое-что еще.

– Постой. – Он коснулся губами двери. – Кажется, я люблю тебя, но любить так, как любил Еви, никогда не смогу.

От Агаты ничего – ни слова, ни единого звука. Карл весь обратился в слух, но в ответ – все то же ничего. Ему показалось, что она плачет, но он не знал наверняка.

Так он и заснул – в неудобной позе, обхватив рукой Мэнни. И ему снилась пустота, и ему снилась чернота, и его поглотила бездна.

Вот что Карл (самую малость) знает о слезах

Карл мог на одной руке пересчитать всех тех, кто плакал у него на глазах. Еви. Мама. Дядя… Дядя плакал после смерти мамы, но плакал не столь сокрушенно, не столь отчаянно, как все остальные. Он яростно выдавливал из себя каждую слезу, будто это развлечение такое, и Карлу казалось, что плачет он неправильно.

Все знают, что у каждого человека есть Лицо Плача, как есть Лицо Наслаждения, но они числятся в списке Лиц-которых-никто-не-видит. Все знают, что все вокруг плачут и все вокруг себя трогают, но, общаясь друг с другом, по негласному правилу воздвигают с собеседником невидимую стену: я не плачу и не трогаю себя, я не плачу и не трогаю себя, я не плачу и не трогаю себя, потому что на самом деле плачу и трогаю, как и ты, – ведь мы одинаковы.

Он видел все лица Еви. Лицо Наслаждения. Лицо Плача. Лицо Ужаса. Лицо Смерти. Может, именно это – любовь? Когда уже не притворяешься. Когда можешь сказать другому человеку: я трогаю себя, я плачу… я боюсь, я умираю…

Агата Панта

7:36. Агата проснулась. Посмотрела на часы. Который час? Это настоящее время? Или Вагонное? Она так и не поняла и принялась измерять Показатели Старости.

7:38. Решила посмотреться в окно, как в зеркало, и в неверии оглядеть свое лицо, но вместо этого уставилась за стекло, на пейзаж снаружи. Ночная синева рассеивалась, уступая место теплому утреннему свету. Была уже не ночь, но еще не утро, и воздух золотился, точно мед.

– Так что, каждое утро бывает? – удивилась Агата.

7:40. Она не могла перестать любоваться медовым светом.

– И чего я такое важное делаю по утрам, что ни разу этого не видела?

7:42. Она чувствовала тело Карла через стену, пока он храпел в коридоре.

Вчера вечером, лежа в кровати, Агата слушала, как он бормочет за дверью, хотя и не хотела. Она закрыла уши руками, пускай и без особого старания, и вспоминала, как он сидел рядом и гладил Милли по голове; как держал чашки с кофе; как время от времени закидывал ногу на ногу и покачивал ступней. Агата представляла, что прикасается к нему и что он прикасается к ней, и мысли об этом не были ей неприятны. Когда ее в последний раз целовали?..

А потом она размышляла над его вопросом: любила ли она своего мужа. И поняла, что не знает ответа.

7:53. – Это всё они мне внушили, – держась за горло, прошептала Агата.

7:54. – Карл смотрит на меня так, как Рон никогда не смотрел, – сказала она.

7:55. Она лежала в кровати и упивалась мыслью, что не заслуживает ничего хорошего.

7:57. Агата открыла дверь. Карл стоял на пороге, занеся кулак в воздух и намереваясь постучать.

– Агата, – произнес он.

– Карл, – отозвалась она.

– Я… – забормотал Карл.

И Агата сказала:

– Ты…

Они оба смущенно покачали головами.

– Ты первая.

– Нет, ты.

Вдруг из громкоговорителя послышался голос:

– Вы все умрете. Ничего страшного.

Карл и Агата переглянулись.

– Милли! – воскликнули они одновременно.

Тут в конце коридора появился Дерек и направился к ним.

– У вас, – он ткнул пальцем в Карла, – и у вас, – он ткнул пальцем в Агату, – большие… – Они стояли лицом к лицу. Агата чувствовала запах у него изо рта: кофе и зубная паста. – …очень большие… – Он приблизился к Карлу. – …неприятности. – А потом посмотрел на манекен. – И у вас, к вашему сведению, тоже.

* * *

8:06. Агата сидела на стуле в кабинете у Дерека. Стул походил на те, что были у нее дома: коричневый и, чуть двинься, – скрипит. Она наблюдала, как Дерек ходит из угла в угол. Комната была такой крошечной, что, делая два шага в одну сторону, он разворачивался и шел в другую.

Дерек шумно сопел. Блокнот у него на шее трепыхался при каждом шаге.

8:07. Агата сложила руки на коленях и попыталась придумать стульям имена. Карл, сидевший рядом, осторожно накрыл рукой ее ладони. Агата его шлепнула. Карл вскрикнул. Она на него даже не посмотрела.

Стул Неприязни.

– Сквернословие… – Дерек сделал два шага. Руки сжаты в кулаки. Поворот.

– …развратное поведение на публике…

Два шага, поворот. Шаги быстрые, целенаправленные и сдержанные, точно он пытается догнать автобус, но не хочет подавать виду, что спешит.

– …братание с секс-куклами… – Два шага, поворот.

Скрестив руки на груди, Дерек кивнул в сторону пластмассового человека, которого Карл звал Мэнни. Потом повернулся к Агате с Карлом.

– Вы на поезде «Индиан-Пасифик», а не на реалити-шоу. Ясно вам?

8:08. – Успокойся, мужик! – воскликнул Карл.

Дерек остановился как вкопанный, закрыл глаза и закричал:

– Я спокоен!

Он сделал глубокий вдох и потер виски.

– Мы просто живем в свое удовольствие, Дерек, – продолжал Карл. – И ты попробуй.

– Не учите меня жить. Это мой дом, помните? – Дерек схватился за стол обеими руками.

8:08:46. На одно мгновение в груди у Агаты что-то встрепенулось. В выражении Дерека она прочла обычную человеческую боль. Но наваждение рассеялось.

8:09. Дерек уселся на столешницу и закинул ногу на ногу.

– Больше ни в чем сознаться не хотите? – поинтересовался он.

Агата покачала головой.

– Нет. – Она догадывалась, что Карл поступил так же, но смотреть на него не собиралась.

Дерек достал из кармана телефон. Агата заметила, что над верхней губой у проводника проступила тонкая пленочка пота. Агата поморщилась. Бусинки пота многое о нем говорили, и ей это казалось признаком слабости. Агату передернуло: тело предало его. Он не мог изменить его температуру, потерял власть над собственными эмоциями.

Стул Отвращения.

Дерек сунул им под нос телефон. Агата и Карл подались вперед и взглянули на экран. На них с фотографии смотрел молодой пьяница из Калгурли в байковой рубашке. И на руке у него, ясно, как день, значилось: «Туточки был Карл-который-печатает-вслепую».

– О, – сказал Карл.

Агата ударила его по руке.

– Печатник!

Не глядя на нее, Карл потер руку.

– К вашему сведению, это сынуля мэра Калгурли, – заявил Дерек со злобным самодовольством каннибала у поверженной добычи.

– А-а… – кивнул Карл.

– Он важная шишка, этот мэр Калгурли, – продолжил Дерек.

Агата снова ударила Карла по руке.

– Ай, – среагировал Карл.

– И, кстати говоря, такие же подписи обнаружили в Уорвиквейлском доме престарелых и в универмаге неподалеку от него.

– О, – сказал Карл.

– Ничего не напоминает, Карл «который-печатает-вслепую»? – произнес его имя Дерек, изобразив пальцами кавычки.

– Уверен, я не единственный в мире Карл-который-печатает-вслепую, – заметил Карл.

– Уверен, что единственный.

– Ой, ну ты сейчас обделаешься от счастья, правда, Дерек? – фыркнул Карл.

– Вовсе нет, – ответил Дерек.

8:10. – Кстати, вот еще что. – Дерек снова показал им телефон. На этот раз на экране красовалась фотография Карла с надписью: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ».

Карл ухмыльнулся.

– Ха! – воскликнул он.

– Смешно вам, да? – продолжал злиться Дерек.

– Нет. – Карл стер с лица ухмылку.

– Я еще раз спрошу: больше ничего не хотите рассказать? Если сознаетесь во всем, наказание может быть не таким серьезным.

8:10:35. – Нет. – Карл покачал головой.

Внутри у Агаты что-то встрепенулось. Это странное чувство появилось уже очень давно, и она захотела его подавить, и собралась ответить на вопрос, и подавить его, подавить. Она боялась, что и у нее над губой того гляди проступит пот, и потому сказала:

– Он меня похитил.

8:11. Карл повернулся к Агате, но она отвела взгляд. Уставилась себе на колени так, словно находила их ужасно интересными. Хотя, может, они и были слегка любопытными.

«Новая колинка?» – подумала Агата и почесала левое колено через колготки.

Дверь распахнулась. Вошла блондинка в форме «Индиан-Пасифик», держа Милли за руку.

– Милли, – выдохнул Карл. – Слава богу.

И Агата подумала: «Милли. Слава богу», – но вслух ничего не сказала.

– Девочка в порядке, – заметила женщина. – Она была с моим мальчиком.

Милли забралась Карлу на руки. Агата снова обратилась к своим интересным коленям.

– Только полегче, Дерек, – попросила женщина с порога. – Не забывай, она просто ребенок.

Дерек дождался, пока блондинка закроет дверь, и спустя пару мгновений буркнул:

– Да пошла ты, Мел. – Он повернулся к Милли. – Больше походит на дьвольское отродье.

Милли прижалась спиной к груди Карла.

8:12. – «Разыскивается», – сказал Дерек, читая с телефонного экрана. – «Разбойное нападение. Ограбление».

– Ограбление? – перебила Агата.

– Ну и?.. – вздохнул Карл, будто это еще ничего не значило.

Дерек спрятал телефон в карман.

– А теперь и похищение. Последний гвоздь в крышку вашего гроба, вам так не кажется? И кто теперь ахахакает?

– Что делает? – переспросил Карл.

– Похищение? – удивилась Милли.

– Никто никого не похищал, – вежливо произнес Карл.

Тут встряла Агата:

– Никто, кроме вас!

– Агата, я знаю, ты на меня злишься, но…

– Сэр! – взвилась она, выставляя перед собой ладонь. – Пожалуйста, не фамильярничайте!

– Помните того мужчину у вас на телефоне? – спросил вдруг Карл. – Агата его пластмассовой ногой отдубасила. Чтоб вы знали.

8:14. – Вы в ад попадете, – буркнула Милли.

– Что ты сказала? – нахмурился Дерек.

– Папа говорил, дорожные инспекторы попадают в ад.

– Твой отец умер, – заметила Агата.

– Я знаю.

8:15. – Вы, – тихо произнес Дерек, указав на Агату. – Крикунья! Отвечайте честно, иначе пойдете туда же, куда и он. А его ничего хорошего не ждет.

Агата приготовилась.

– Похитил вас этот человек или нет? – Дерек махнул рукой в сторону Карла.

8:15:28. Агата почувствовала на себе взгляд девочки. Посмотрела на нее. Милли спокойно смотрела в ответ. Совсем еще ребенок. Кроха.

И вот Агата снова сидит вместе с мужем за обеденным столом.

– Не хочу я детей, – говорит она.

А потом – его серьезное, искаженное лицо. А потом – сожаление и всеобъемлющая горечь.

8:15:52. Стул лжи.

8:16. – Да, – ответила она, глядя Дереку в глаза. – Похитил.

Милли Бёрд

– Наверное, не такие уж мы невидимые, – вздохнула Милли.

Дерек запер их с Карлом у себя в кабинете, а Агату увел с собой.

– Угу, – согласился Карл. – Вовсе не такие.

– А что теперь будет?

Карл чмокнул Милли в лоб.

– Не знаю, Просто Милли.

– А чего это Агата на тебя сердится? – спросила Милли.

– Потому что она женщина.

– А я женщина?

– Да.

– Но я на тебя не сержусь.

– Спасибо.

– А ты на меня сердишься?

– Конечно, нет.

– Это все я виновата.

– Нет.

– А мы найдем мою маму?

– Конечно.

– Честно?

Но прежде чем Карл успел ответить, дверь отворилась, и в кабинет сунулся Джереми.

– П-с-с. Капитан Смерть! – позвал он и оглянулся проверить, нет ли кого в коридоре. Потом скользнул в комнату и остановился, подбоченясь. – Здрасьте, сэр. – Он пожал Карлу ладонь. – Я Капитан Всё. – Покосился на Милли. – Капитан Всё к вашим услугам.

Вокруг глаз Джереми нарисовал себе черную маску, а над верхней губой – усики. На шею же, вместо накидки, повязал салфетку со знаком «Индиан-Пасифик».

– Ты чего делаешь? – спросила Милли.

– Вы в беду попали. А я пришел вас спасать.

– Милли, – повернулся к ней Карл. – Кто этот мальчик?

– Я же сказал, сэр, – заметил Джереми. – Я Капитан Всё. Там, кстати, о вас болтают.

– Кто? – спросил Карл.

– Ну, там, люди в поезде. Вас полиция будет ждать на станции в Кирке.

Милли и Карл переглянулись.

– Дерек такой: «Все! Я звоню в чертову полицию!» – Джереми отпрыгнул влево. – И моя мама такая: «Подожди, Дерек!» А потом Дерек такой… – Он опять отпрыгнул вправо. – «Звоню, и все тут, Мелисса, черт вас всех дери! Только попробуйте мне помешать, черт вас всех дери!» И она попробовала ему помешать, черт вас всех дери, но он все равно позвонил, и мама сказала ему, что он Черт-те-что-на-палочке, а меня они не замечали, потому что я замаскировался. И я украл ключ от этой комнаты. А если бы они меня увидели, я бы так парочку карате-хуков сделал, что вырвался бы. – Джереми ударил ногой в пустоту и, выпрямив ладони, рассек ими воздух. – Потому что я кучу всякого такого могу.

– А что это у тебя на лице? – спросила Милли.

Он ощупал лицо пальцами и расплылся в улыбке.

– Маскировка.

– Мне нравится ваш боевой настрой, молодой человек, – сказал Карл. – И ваши усы.

Джереми окинул их обоих мрачным взглядом.

– Вам нужно сейчас же уходить.

– Ты серьезно? – спросил Карл.

– Серьезнее некуда, сэр.

Джереми пошел первым. Он высунулся за дверь: глянул вправо, глянул влево – и, обернувшись, поманил остальных рукой. Потом пошел Карл, обхватив Мэнни за талию так, что тот подбородком уткнулся ему в плечо. Потом Милли. Пока они шли по вагонам, Мэнни глядел на нее у Карла из-за плеча.

– Ничего страшного, – одними губами сказала ему Милли.

Она посмотрела на его пластмассовую прическу, и тут голова ее снова сорвалась с плеч…

Вот папины волосы, когда он на пляже, и Милли ему говорит:

– У тебя волосы на ананас похожи.

Вот папины волосы на полу в парикмахерской, папины волосы утром, папины волосы, папины волосы, папины волосы… и в животе что-то тянет, и голова снова садится на плечи… И вот они с Карлом и Джереми идут мимо пукающего малыша, мимо злого дяденьки, мимо мирной бабули и девочки, которой мама досталась навсегда.

Милли прижимала рюкзак к груди и чувствовала, как за спиной волочится накидка: висит себе, не шевелится, будто шкура мертвого зверя.

Джереми привел их в самый конец поезда, к двери, которая выходила наружу. Ветер оживил Миллину накидку, и она взвилась вверх, точно радовалась ветру и свежему воздуху и пыталась получше разглядеть пейзаж за окном.

Они смотрели на пустыню. Милли никогда не видела так много неба.

– А как же Агата? – спросила она.

– Какая разница? – буркнул Карл.

– Нехорошо так говорить, – заметила Милли.

– Это она нехорошая.

Джереми положил ей в сумку бутылки с водой и ореховые батончики.

– Просто идите туда, – указал он и пристально посмотрел на Милли.

– Невероятно! – Карл приподнял Мэнни. – Видишь, Мэнни? Это Австралия.

– Вот вам карта, – сказал Джереми. – Мне ее мама помогла нарисовать для школы, чтоб я рассказал, как провел каникулы. А вот компас. Вот тут есть «Большой австралийский бар». – Он ткнул пальцем в карту. – Можете там на ночь остановиться. – Он оглянулся и снова посмотрел на Милли. – Мы с мамой там остаемся, когда навещаем папу. Просто идите по дороге на юг и увидите.

– Откуда у тебя все эти штуки? – спросила Милли.

– Я же Капитан Всё.

– Ты уверен, что план сработает? – нахмурилась она, чувствуя, как за спиной колышется накидка.

Джереми посмотрел Милли прямо в лицо. Его рисованые усики слегка подрагивали.

– Да, Капитан Смерть.

– Такое ощущение, что я попал в какую-то кинокартину! – пробормотал Карл. – А про мою жизнь снимут кино, Милли? Как думаешь, меня сможет Пол Ньюман сыграть? Или тот мальчуган, Бренсон Спайк?

Милли выглянула из поезда. Земля под ними быстро убегала.

– Как же мы сойдем?

– Да, Капитан Всё, как же мы сойдем? – спросил Карл.

Но только Джереми собрался ответить, как он его прервал:

– Не волнуйся, Милли. – Мы с Мэнни спрыгнем, а потом догоним поезд, и спрыгнешь ты. Я тебя поймаю, честное слово.

– Но, сэр, – начал Джейми. – Сейчас бу…

Карл зажал ему рот рукой.

– Ты достаточно для нас сделал, Капитан Всё. – Он глубоко вздохнул. Затем боком просунул Мэнни себе под подтяжки и освободил руки. – Ты в меня веришь, так ведь, Милли?

Милли не ответила, и Карл принял ее молчание за согласие.

– Я сделаю это. Я круче всех. – Он схватился за поручни и приготовился с разбегу прыгнуть. – Я сделаю это, я сделаю…

И тут поезд очень-очень медленно остановился. Карл отпустил поручни и повернулся к Джереми.

– Это станция Роальд, – пояснил тот, глядя вверх на Карла. – Мы тут забираем и оставляем письма. Поезд здесь всегда на пару минут останавливается. Извините, сэр.

Карл вздохнул и еле слышно что-то пробубнил. Он спустился по лестнице, свисавшей с вагона, спрыгнул с последней перекладины на землю и поморщился. Потом принялась спускаться Милли. На полпути вниз она остановилась. Джереми следил за ней сверху. Милли поползла обратно к нему.

– Что ты делаешь? – нахмурился Джереми. – Вам надо уходить. Как другой капитан, я приказываю тебе сойти с поезда! Как старший по званию! Спускай…

Милли схватила его за плечи и поцеловала в фальшивые усы. Щеки Джереми вспыхнули яростным пламенем – как ее волосы и как здешняя земля.

– Пожалуйста, расскажи Агате, где мы, – попросила Милли, уже вновь спускаясь по лестнице.

Потом они с Карлом стояли на рельсах, и Милли махала Джереми рукой.

– Спасибо, Капитан Всё.

– Удачи, – ответил он, криво улыбаясь.

Милли не двигалась, пока поезд не тронулся снова, все отдаляясь и отдаляясь.

– Я тебя никогда не забуду, Капитан Смерть! – закричал Джереми.

Милли наблюдала за поездом до тех пор, пока он не исчез. А потом все звуки затихли, и одно только солнце шипело у нее на коже.

Карл прижал Мэнни к груди.

– Оглянись вокруг. – Карл провел по воздуху свободной рукой. – Вот она – Австралия. Понимаешь? Настоящая Австралия.

Милли двинулась в том направлении, куда указал Джереми.

– Пошли, Карл, – позвала она.

– Посмотри на небо. Посмотри на землю. – Карл ударил ногой по земле, и комья разлетелись в стороны. – Посмотри на эти кусты. Тут под каждым квадратным сантиметром могут быть зарыты трупы, а нам невдомек! Британцы здесь испытывали бомбы, но никто даже не догадывался. Бомбы, Милли. А до́ма только зад почеши – и соседи уже гадают, что у тебя за чесотка. Тут никто не знает, что я делаю. – Он поднял Мэнни над головой. – Слышишь, Вселенная? – Потом замолк, глубоко вздохнул и закричал во все горло: – Никто не знает, что я делаю!

Милли не слушала. В ушах у нее эхом гремели собственные шаги, отбивавшие: Мам-пап-мам-пап-мам-пап-мам-пап.

Карл шел в нескольких метрах позади: он глядел на небо и крутился по сторонам, как, бывало, делала Милли – чтоб перед глазами все закружилось.

Она сердилась на Карла. Совсем не время для таких глупостей.

– Нужно торопиться, – крикнула она через плечо.

Часть четвертая

Агата Панта

10:37. Блондинка помогла Агате сойти с поезда в Кирке.

– Оставайтесь здесь, Агата, – велела женщина. – Обратный поезд в Перт прибудет через несколько часов. Вас там будут ждать. – Она ободряюще улыбнулась. – Только не пропустите остановку в Калгурли. Оттуда автобус отвезет вас обратно на южное побережье. Моргнуть не успеете, как окажетесь дома. Берегите себя, хорошо?

Агата кивнула и проводила ее взглядом.

– Дома, – произнесла Агата, прижимая сумку к груди. – Да. – И поправила очки на носу.

10:39. К ней подошел мужчина.

– Извините, – заговорил он, – у вас время есть?

Агата прикрыла свои часы ладонью.

– Есть ли у меня время? Имею ли я время? Нет, не имею! И хотела бы пообщаться с тем, кто имеет! Не знаю я, который час. Я теперь живу по «точному Агатскому времени»!

– Ой, ну что вы, дамочка! – ответил мужчина. – Лучше б не спрашивал.

– Да! – фыркнула Агата. – Лучше б!

10:41. Поезд все стоял у перрона, а рядом слонялись люди, дожидаясь, когда их пустят в вагоны.

Мимо Агаты прошла женщина. Вся из себя выхоленная, и волосы в пучке на самой макушке, точно вишенка на пирожном.

– Вы не десерт, дамочка, – подавшись вперед, буркнула Агата.

Мимо прошел мужчина в розовом свитере.

– Слишком розовый свитер, – заметила она громче.

И еще громче:

– Слишком широкие шаги.

Агата обеими руками схватилась за край скамейки.

– Облакам так делать не положено! – Она поднялась. – Нецелесообразный нос! Стрижка как у маньяка! Слишком большие очки! Слишком много детей! Слишком близко расположенные глаза!..

К ней подбежал мальчишка с черными рисованными усиками.

– Вы обронили, мисс, – сказал он, протягивая «Книгу Старости».

Агата забрала ее, и мальчик убежал, колыхая на ветру нашейным платком. Еще несколько мгновений она смотрела, как мальчонка прыгает, молотит кулаками воздух, а затем скрывается в поезде.

– Ненастоящие усы, – проговорила она.

Агата открыла тетрадь и пробежала глазами по своим скрупулезным измерениям: «Упругость щек», «Трясучесть кожи на руках», «Расстояние от груди до живота», «Сколько раз я почти поцеловала Карла»…

– Чего? – буркнула Агата.

И продолжение все тем же незнакомым почерком: «График храпов», «Улыбчивые мгновения», «Сколько раз Карл хотел меня поцеловать», «Мои любимые лица Агаты», «Украденные автобусы»… – она перевернула страницу. «Избитые мной пьяницы». Она засмеялась, переворачивая дальше. «Кого я успела обозвать», «Каких видела Мертвых», «Как много проехала на автобусе/поезде, прошла пешком». «Люди, которых я любила»…

Рядом с последним пунктом стоял большой вопросительный знак.

Между следующими страницами кто-то заложил карту.

«Здрасьте. Вы здесь», – значилось другим почерком. Рядом была нарисована машина с красным крестиком. А возле другого красного креста, над домом, обозначенным как «Большой австралийский бар», было написано: «Они здесь».

От одного креста к другому вела черная стрелка.

«Искренне ваш, Капитан Всё».

Книга задрожала у Агаты в руках.

10:54. Агата стояла перед зеркалом в станционном туалете.

– Они не состарятся, – произнесла она, пальцами оттягивая щеки, – ведь состаримся мы, кто остались…

И вдруг закричала:

– Слишком пятнистые руки!

Затем расстегнула жакет и бросила его на пол.

– Мужские ладони! – выкрикнула она, подняв их перед собой.

Туфли полетели в стену.

– Жирные ступни! – Расстегнула блузку и уронила ее на пол. – Обвислая грудь! – Опустила молнию на юбке, пошевелила бедрами, сбросила и ее. – Пупок слишком высоко!..

И вот Агата, по-прежнему в очках, стояла в одном лифчике, трусах и колготках и смотрела на себя в зеркало, тяжело дыша от одного своего вида.

– Ноздри раздуваются, когда говорю!

Она сцепила перед собой ладони, словно признавая поражение и пытаясь найти в себе хоть каплю изящества и потерянного достоинства, однако в ее нынешнем положении не было ни того, ни другого.

– Слишком старая, – четко произнесла Агата.

Она сняла очки и положила их на раковину. Потом коснулась ладонью лица, щеки и отдалась прикосновению.

– Слишком старая, – повторила Агата, глядя самой себе в глаза.

Она вдруг поняла, что лицо Рона никогда не состарится. Она никогда не увидит его по-настоящему старым. Разве это справедливо: она, Агата, вынуждена показать миру свою старость, а он, Рон, – нет? Вышел сухим из воды.

Она ненавидит себя, свое тело… И вот уже слезы текут по ее жалкому лицу, и вот она – старая-престарая, грустная-прегрустная – старуха, и вот она ненавидит себя… ох, как же она себя ненавидит! Больше всего на свете! Одна только ненависть в груди…

Послышался шум льющейся воды, и из одной кабинки вышла женщина.

Она подошла к зеркалу и принялась мыть руки. Худощавая, но мускулистая, с длинным тонким носом, который притягивал к себе внимание.

Агата перестала кричать и, так и стоя в одном нижнем белье, растерянно замерла. Повисло неловкое молчание. Женщина продолжала мыть руки.

А потом…

– Вы куда едете? – спросила она.

– Э-э… На юго-западное побережье, – ответила Агата, как никогда ощущая свое тучное тело.

– А мы в Перт, – женщина улыбнулась и оттянула кожу вокруг глаз. – Хотим сменить обстановку. – Она высунула язык и посмотрела на собственное отражение в зеркале. – Ну, вы понимаете.

Женщина разгладила блузку, подмигнула Агате и вышла.

11:12. Вскоре, снова одетая, Агата пришла в кафе и встала в нескольких метрах от кассы, томно наблюдая за едой под аккомпанемент своего урчащего желудка.

– Нормально все? – На нее из-за прилавка смотрел мужчина.

– Да! – ответила Агата, не шевелясь.

– Чего-нибудь будете?

– Да!

Он вздохнул.

– Чего именно?

– Вон то! – она указала на блинчик с овощами. – И вот это! – И на мясной пирог.

Мужчина положил то и другое в бумажный пакет и подвинул к Агате. Затем кивнул на него.

– Всего – шесть двадцать пять, спасибо.

Агата была очень-очень голодна. Может, схватить и сбежать? Так же делают, разве нет? Она никогда не хотела ничего так сильно…

Но тут ее рот сказал:

– Я не могу.

– Не можете?..

– У меня нет… – она вздохнула.

Мужчина забрал пакет.

– У нас тут не благотворительность, дамочка.

– Я заплачу, – послышался голос у Агаты за спиной.

Она обернулась и увидела женщину из туалета. Та махала двадцатидолларовой купюрой. Улыбнувшись Агате, женщина направилась к кассе.

– Я заплачу.

– Бизнес есть бизнес, вы же понимаете.

– Отрастите себе сердце.

– Ну хватит. Давайте деньги. – Мужчина забрал купюру и звякнул по прилавку сдачей. Потом, взяв пакет, посмотрел на Агату и потряс им в воздухе. – День удался, да?

Женщина выхватила у него пакет и пошла прочь, жестом позвав Агату за собой.

– Я Карен, – она положила пакет на столик, за которым сидел какой-то мужчина. – А это Саймон, – представила она незнакомца и нежно провела рукой по его плечу.

Саймон был заметно моложе Карен, с резкими смуглыми чертами лица.

«Сын?» – предположила Агата.

Саймон игриво шлепнул Карен по заду.

«Не сын», – решила Агата.

– Здрасьте, – поздоровался Саймон. Он улыбнулся и помахал рукой.

Между зубов у него застряли кусочки хлеба. Карен подвинула стул и мягко похлопала по столешнице. Агата села и уставилась на пакет, будто ждала, что он что-то выкинет.

– Имя у вас есть? – спросила Карен.

– Да, – ответила Агата.

Карен улыбнулась.

– Тихоня. Все с вами ясно. Ну вы чего? Налетайте.

– Что вам от меня нужно? – спросила Агата.

– Ха! – ответила Карен. – Что мне нужно от женщины, которая не может заплатить за мясной пирог? Которая стоит в одном белье и кричит на свое отражение? Просто ешьте свой пирог, милая.

– Сейчас кто-то что-то про белье сказал? – встрепенулся Саймон. Он оттянул и отпустил резинку у Карен на штанах. Карен пихнула его плечом.

– Боже мой, Сайм, – она погладила его по щеке, – сколько у тебя всякой чертовщины-то в зубах! – Оба сдавленно захихикали. – Сходи приведи себя в порядок, ладненько?

Саймон встал.

– Ваше желание для меня – закон. – Он ухмыльнулся, отвесил поклон и ушел.

Агата выудила пирог из пакета и положила сверху. Затем достала вилку и нож из безупречно чистой стальной подставки, разрезала пирог на маленькие квадратики и – квадрат за квадратом – принялась есть. Она чувствовала на себе взгляд Карен.

– Хотите поговорить о том, что случилось в туалете? – спросила Карен.

– Нет, – ответила Агата.

– А можно тогда вам открыть секрет? – Карен подалась вперед.

– Нет, – повторила Агата с набитым ртом.

Карен засмеялась и еще чуть-чуть наклонилась. Потом глянула через плечо и вновь повернулась к Агате.

– Я сделала кое-что ужасное, – прошептала Карен. – И пытаюсь того… всю эту карму, или как ее, выправить, как надо. Не знаю, верю я в нее или нет, но, – она подмигнула Агате, – на всякий пожарный. Хорошо?

Агата кивнула и сказала:

– Спасибо. – А потом: – Вы никого, случаем, не кокнули, нет?

– Нет! Конечно, нет, – Карен заерзала на стуле.

– Наркотики?

– Нет.

– Оружие?

– Нет.

– Вы проститутка, так ведь?

– Нет!

– И насколько все плохо?

– На самом деле кошмар как плохо.

– По десятибалльной шкале?..

– Восемь.

Агата сглотнула и посмотрела на Карен.

– С половиной, – Карен сжала ладони. – Десять. Определенно десять. Десять. Я… я… – Она облокотилась на стол и переплела пальцы. Посмотрела Агате в глаза. – Я нехороший человек.

Агата взяла свой блин и осторожно откусила кусочек. Принялась жевать, наблюдая за Карен. Затем проглотила и вытерла рот салфеткой.

– Я… э… – Агата откашлялась и сказала громче и четче: – Я тоже человек нехороший.

Карен сдавленно пискнула, точно слова Агаты вытянули этот звук у нее изо рта. Потянувшись через стол, женщина схватила Агату за руку.

– Как думаете, а хорошие-то вообще бывают? – И крепко сжала ладонь.

Агата поглядела на руку у себя на руке. Она видела, как старость, точно полиэтиленовая пленка, покрывает кисть этой женщины. Впервые она не радовалась тому, что губительная сила старения затронула кого-то другого. Но она и не печалилась, как бывало, о собственном теле, а только лишь ощущала родство с этой женщиной, будто та была Агатой, а Агата – ею, один в один.

– Ну? – допытывалась Карен. – Думаете, бывают хорошие люди?

Рон. Агата подумала о Роне. А потом в голове у нее возникло лицо Милли и так и повисло перед глазами, ясное и неподвижное. А Карл? Карл хороший?

– Я Агата, – сказала Агата, не зная, как ответить на вопрос.

А тут и Саймон вернулся.

– Я пописал на освежитель для унитаза, – поделился он. – Очуменно вышло! – Он показал Карен зубы. – Ну как, больше нету?

Карен взяла его ладонь в свою:

– Все хорошо, зай.

Агата смотрела на их руки. Они ласкали друг друга так, словно остались одни на белом свете. Она не представляла, каково это – быть настолько близкими.

– Слушай, Сайм, – заговорила Карен, поглядев на часы. – Сгоняй-ка заправься, ладно? Нам ехать пора.

– Хорошо, мамуль. – Саймон ей подмигнул.

Когда он снова ушел, Карен повернулась к Агате.

– Я вчера оставила своего мужа. А Саймон – свою жену.

Агата поглядела на нее в упор.

– У меня есть дети. Не сказать, что особенно маленькие, но и не большие. Мы никому ничего не сказали. Просто сбежали. – Карен вытянула руки над головой, потянулась и вновь их опустила. – Господи, как же хорошо наконец в этом сознаться. Надеюсь, вы не против.

– Против, – ответила Агата.

Карен засмеялась.

– Справедливо. В общем, так вот. Я просто хочу быть с Саймом. Да, я люблю своих детей, но собственную жизнь я тоже люблю. И хочу. Это я про жизнь. Когда-нибудь дети меня поймут.

– Вряд ли, – сказала Агата.

Карен кивнула.

– Ну, я очень надеюсь, что вы ошибаетесь.

Агата вспомнила о маме Милли. О том, как Милли бросили. Она почувствовала, как все тело вспыхивает от гнева, источает его, и как гнев пузырится у нее на коже. Она хотела посмотреть в лицо маме Милли и сказать: «Ты что о себе возомнила? Она же еще ребенок». То же самое она хотела сказать и Карен: «Ты что о себе возомнила?» – но вместо этого произнесла:

– Десять по шкале.

Карен обмякла на стуле. Несколько мгновений они сидели в тишине. Звенел кассовый аппарат, открывались и закрывались холодильники, а люди вокруг вели невнятные разговоры.

– Послушайте, может, мы вас куда-нибудь подбросим? – наконец спросила Карен. – Нам же в одну сторону. Вместе веселее!

– Нет, – сдержанно ответила Агата. – Я поеду на поезде. Спасибо.

* * *

Агата сидела в кафе на заправке и разглядывала «Книгу Старости». «Люди, которых я любила». Вопросительный знак.

Она снова вспомнила маму Милли и тот ее взгляд, который заметила много месяцев назад, сидя у окна…

Разве можно состариться и не впустить печаль в свою жизнь?..

Она вспомнила, как сразу после смерти Рона шла по улице и потом по двору, возвращаясь домой, и ощущала изнутри такое давление, словно тело вот-вот взорвется. Она подумала о свободной комнате у них дома и представила, что было бы, если бы после смерти мужа в этой самой комнате сидел ребенок – их ребенок. Представила, как опускается на кровать … их кровать… ее кровать? Кто бы у них был – девочка? Иногда она так себе и представляла. И что… что бы она, Агата, тогда ей сказала? «Твой отец умер»?.. Как объяснить ребенку, своему ребенку, что жизнь такова? Что живем мы, только чтобы умереть. Что, пока ты жив, все, кого ты любишь, умрут. И что лучше всего просто никогда-никогда никого не любить…

– Агата, – позвала Карен.

Она стояла в очереди на оплату бензина и казалась чем-то обеспокоенной.

– Простите, пожалуйста, моя дорогая, вы водить умеете? Вы не могли бы переставить машину подальше от бензоколонки? Саймон снова шляется не пойми где. Ключи должны быть внутри. Извините, что утруждаю.

Агата встала и посмотрела в окно. Шесть или семь машин выстроились друг за другом, ожидая своей очереди. Одна из них несколько раз погудела.

Мужчина за прилавком возился с кассовым аппаратом. Агата оглянулась на Карен и сощурилась. Так она чем-то походила на маму Милли.

Как объяснить своему ребенку, что жизнь такова?..

– Надо что-то придумать, – сказала Агата вслух, надевая на плечо сумку.

– Что, простите? – спросила Карен.

Агата тем временем уже шагала к выходу.

– Умею, говорю. Водить.

– О, спасибо, моя дорогая, – Карен улыбнулась. – Сайм, наверное, нашел, на что еще попи́сать.

– Наверное, – согласилась Агата.

Она остановилась у раздвижных дверей и обернулась к Карен.

– Слушайте. – Двери позади разъехались, и в спину Агате пахнуло жаром. – Мне и правда ужасно жаль.

Карен отмахнулась от ее извинений.

– Никаких проблем, моя дорогая. Пирог-то совсем дешевый.

– Нет, – пробормотала Агата, направляясь к машине. – Я не про то.

Агата открыла дверцу и забралась в салон. Ключи были в замке зажигания. Она сжала их в ладони. Ключи зазвенели. Она завела двигатель… И вдруг представила свое лицо на плакате – как на том, с Карлом. «Разыскивается». Она нажала на педаль.

И, вот в чем подвох, – не остановилась.

Агата вспомнила нарисованную от руки машинку возле черной стрелки, которая вела к «Большому австралийскому бару», и не остановилась.

– Ну, – выдохнула она в никуда. – Это уж точно десять из десяти!

12:17. А потом она выехала на шоссе. Она, Агата Панта, выехала на шоссе посреди пустыни! Не превышая, конечно, шестидесяти километров в час, но все же.

– Я еду! – закричала Агата в окно. – Я еду! – заявила она какому-то чиновничку с сигаретой во рту.

– Да неужели, бабуля! – ответил он.

– Я еду! – сообщила она женщине, у которой, судя по всему, сломался автомобиль.

– Да пошли вы! – крикнула та.

– Я еду! – вопила Агата небу и птицам, а в ответ – лишь молчание, лишь ветер в лицо и рев в ушах – рев сильного, сильного ветра.

– Отличная работа, птички! – крикнула она в окно. – Какая ровная дорога! – Она схватилась за руль обеими руками и расплылась в улыбке. – Какой надежный почтовый ящик! Великолепная вывеска! Милые пятнышки, буренки! Красавцы деревья! Вон то облако мне улыбается! Чудесный цвет, небо!

Агата потянулась было поправить очки, но не обнаружила их и мысленным взором увидела, как они лежат на раковине в туалете. Она постаралась не моргать и открыла глаза пошире, впуская в них прохладный воздух.

У обочины Агата разглядела указатель.

– О! – воскликнула она и со скрипом затормозила.

«Большой австралийский бар», – говорил указатель.

Он велел повернуть на прямую и длинную грунтовую дорогу, которая казалась бесконечной.

Агата сверилась с картой. Сглотнула. Нашла поворотник. Включила.

– Миленький звук, поворотник, – прошептала она.

И повернула налево.

Карл-который-печатает-вслепую

– Ну что ж, нам суждено умереть, Милли, – вздохнул Карл.

Они почти весь день двигались по пустыне на юг. Яркое солнце по-прежнему палило над головой, а воды оставалось все меньше.

– Я уже давно тебе об этом говорю, – пробормотала Милли.

– Нет, я имею в виду совсем скоро. Ты этого добивалась, Агата Панта? – пробормотал он, обращаясь к небу. – Душегубка.

Здесь не было никакого эха, и голос Карла просто растворился в окружающей пустоте.

– Ужас… как пить хочу. – Он поднял перед собой Мэнни и заглянул ему в глаза. – Правда, Мэнни? Ты меня понимаешь. Ненавижу эту дыру! Австралия! Что за название такое дурацкое? Фу, какая она сухая, Мэнни. Повсюду одинаковая и никогда не кончается. – Карл ударил ногой по земле. – Ненавижу эту землю. Грязь сплошная. Кто вообще эту грязь-то любит? Никто – вот кто! Ненавижу это небо. Ненавижу эти кусты. Как вообще здесь жить, не понимаю!

Он наклонился к земле и, опираясь на Мэнни, закричал:

– Тут ничего нет! – А затем уткнулся лицом ему в грудь.

– Скорее, – поторопила Милли.

Карл поднялся и засеменил дальше.

– Мы не успеем до завтра в Мельбурн, Милли.

– Успеем.

– Мы туда просто не доберемся.

– Доберемся.

– Это невозможно.

– Ты не все-превсе знаешь, – заметила Милли и резко остановилась. – Что это там? Бар? – Она указала пальцем.

Карл сощурился, глядя туда, куда она показала.

– Не шути со мной, Милли. Я очень хочу пить. Кажется, у меня обезвоживание. Знаешь, что это такое? Это одна из первых ступеней к смерти.

– Вон тот бар, – развернув карту, сказала Милли. – О котором нам Капитан Всё рассказывал.

– Но я ничего не вижу.

Карл коснулся ладонью ее лба, проверяя температуру.

– О боже… – выдохнул он. – У тебя тепловой удар. Все хорошо, Милли. Все с нами будет хорошо.

Он попытался ее поднять и понести на руках, но она вырвалась.

– Я в порядке, – Милли отстранилась.

– Побереги силы, Милли, – сказал Карл.

– Говорю: я в порядке. – Милли пошла вперед.

– Постой, – позвал Карл.

Вдалеке послышался гулкий рокот.

– Что это?

По грунтовой дороге, метрах в пятистах от них, c ревом промчался белый пикап, пускавший пыль во все стороны, точно рассекал водную гладь на красном озере.

– Машина, – выдохнул Карл. – Это машина, Милли. Люди…

Пикап замедлился, а затем остановился. Пыль вокруг осела, будто пустыня сначала выдохнула ее, а затем вдохнула обратно. И тут Карл понял, что видит здание.

– Это что?.. – Карл на секунду зажмурился, а потом открыл глаза.

Все еще на месте.

– Милли, это бар! – крикнул Карл.

Он прижал Мэнни к себе и поцеловал его в губы.

– Мы спасены!

* * *

Карл никогда не был так счастлив видеть здание. Оно было коричневым и деревянным и бросалось в глаза своей грубой несуразностью, как игрушка, которую ребенок-великан собрал и склеил из всякой всячины.

Вывеска на крыше большими округлыми буквами гласила: «Большой австралийский бар».

– Это оно, – сказала Милли и прежде, чем скрыться в здании, пальцами написала на земле «Я ЗДЕСЬ МАМ».

Карл был наслышан о завсегдатаях таких заведений. Кожаные курточки, вспыльчивые характеры, крепкие кулаки и глаза от солнца в извечном прищуре. Ну а изо рта у них льются сплошные ругательства, изредка перемежаемые существительными и глаголами.

Карл представлял, что все будет как в картинах про ковбоев. Он зайдет внутрь, и все обернутся. Затихнет музыка, разобьется стакан. Затем, без каких-либо объяснений (кто будет играть его в кино? Он только что вспомнил, что Пол Ньюман умер. А жив еще кто-то из тех, кого он знает?), Карл уверенной мужской походкой двинется по залу, и осанка у него тоже будет мужская (ну, знаете, плечи назад – грудь вперед). Да, такой люд тонко чует самозванцев, но он, Карл, – Мужчина-с-большой-буквы, ведь он смотрел в лицо смерти и поверг ее. Он выжил! Он Мужчина-с-большой-буквы! Смотрите все! Мужчина-с-большой-буквы! Посмотрите на этого Мужчину-с-большой-буквы!

И он подойдет к барной стойке в два или три шага, отодвинет высокий табурет и сядет на него своим мужским задом, а потом хлопнет по столешнице своей мужской ладонью и закажет – нет, потребует! – двойное что-то-там (что бы выпил Пол Ньюман?). И весь бар будет на него глядеть, а он наклонится к бармену и скажет низким с хрипотцой голосом (ведь тем, кто настолько силен, кричать не нужно): «Сделайте мне тройную порцию». Послышится ли дружный вздох? Возможно. Но он его не услышит, потому что будет слишком занят своей мужественностью. И тогда другие Мужчины-с-большой-буквы обрадуются его появлению и будут жать ему руку, «давать пять» (или что там они обычно делают?) и говорить о мужских делах вроде инструментов, агрокультуры, журналов с красотками и еще о всякой всячине, о которой он, конечно, тоже со временем узнает.

Но открыв дверь, Карл понял, что пересечь бар в три шага ему не удастся.

– Карл, ты чего такими гигантскими шажищами ходишь? – прошептала Милли.

– Что? – шепнул в ответ Карл. – Глупо, что ли, выглядит?

– Ага.

Карл перешел на обычный шаг. На одной из стен рядами висели номерные знаки со всех уголков Австралии, точно могильные плиты. По залу было расставлено пять больших телевизоров, и все они показывали одну и ту же футбольную игру.

Полумрак. Тяжелый воздух. Низкий потолок. Устланный ковром пол. В прямоугольничках солнечного света клубится пыль…

Двое мужчин, сидевшие у барной стойки, о чем-то болтали и едва удостоили Карла взглядом. Бармен, чистивший стаканы, кивнул ему. Карл кивнул в ответ.

«Он знает, – подумал Карл. – Знает, что я Мужчина-с-большой-буквы!»

Он отодвинул табурет. Тот громко скрипнул по полу. Карл покосился на бармена и буркнул:

– Извините. – Лицо его при этом как-то необычно скривилось – как-то очень по-женски, вот уж точно. Он стал сам себе противен.

Карл прислонил Мэнни к стойке. Бармен вскинул брови. Карл попытался сесть на табурет, но, взволнованный вниманием и ответственностью перед всеми Мужчинами-с-большой-буквы на Земле, сел мимо – и задом бухнулся на пол. Мэнни повалился сверху, и грохот от устроенного ими представления эхом пронесся по бару.

Но и это не самое ужасное! Ужаснее был звук, который издал – нет, непроизвольно выпустил из горла Карл. С таким же звуком вулкан выбрасывает в воздух ядовитые газы, таившиеся в его недрах сотни лет. Кряхтение дряхлого старика на последнем издыхании: «А-а-а-а-а-а-агх». Хуже звука Карл еще никогда не издавал и даже не был уверен, что сможет его повторить. Карл услышал его будто со стороны, как если бы стоял над собственным телом.

Несколько секунд он лежал на полу, прокручивая в голове те короткие, но прекрасные мгновения, когда мужчины в баре считали его своим. Он коснулся носом носа Мэнни, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Ты как там, приятель? – раздался сверху голос.

– Да, тебе помочь, приятель? – произнес другой.

И вот Карл уже за барной стойкой в компании двух Мужчин (с большой буквы!): они хлопают его по спине, смеются, угощают напитками, спрашивают, как он тут оказался, и с лица у Карла не сходит улыбка.

Милли Бёрд

Милли сидела, прислонясь спиной к табурету Карла. Она теребила пальцами края Мэнниных шортов, а сам Мэнни стоял спиной к бару. Дяденьки болтали о футболе, и Карл тоже пытался.

– Да, – послышался его голос. – Зря они заменили того молодого человека этим молодым человеком.

Милли полезла в рюкзак за ореховыми батончиками, но тут нашарила внутри сложенный лист бумаги. На нем говорилось: «Капитану Смерть». Милли его развернула.


Дорогой Капитан Смерть!

В тот день, когда вы ушли с поезда, мы пропустили звонок с телефона твоей мамы. Кто-то оставил сообщение. Но это была не твоя мама. Я прослушал его шестнадцать раз, чтоб все правильно записать. Я написал его в облачке, чтоб ты знала, что это не я говорю.

Милз, милая, это тетя Джуди. Где ты, милая? Мы тебя повсюду ищем. Твоя мама… ну… ей не очень хорошо. Она уехала. Я отправила к тебе домой дядю Лита, но тебя там не оказалось. Он столько ехал. Где ты, милая? Просто обратись к полицейскому и оставайся на месте, мы за тобой приедем. Хорошо, милая? Хорошо?

Извини, что ничего тебе не сказал. Я боялся, что ты расстроишься. Если хочешь, можешь иногда брать маму у меня.

Искренне твой Капитан Всё супергерой Индиан-Пасифик.

Милли сложила письмо, засунула его обратно в рюкзак и схватилась за живот. Вдруг послышалось:

– Привет.

Милли наклонилась вперед и выглянула из-за Мэнни. Около другого стула, перекрестив ноги, сидела девочка – ее ровесница. Волосы у девочки были прямые и черные, стянутые в хвостик. На полу перед ней лежал спичечный коробок. Девочка зажгла одну спичку и смотрела, как она горит.

– Привет, – ответила Милли, разглядывая пламя.

– Это кто? – спросила девочка, когда спичка потухла.

– Это Карл, – сообщила Милли.

– Нет, не он, – девочка ткнула потухшей спичкой в сторону Мэнни. – А он.

– А, – Милли кашлянула. – Мэнни. Он мертвый.

Девочка приподняла одну бровь.

– Он пластмассовый.

– Ага, – кивнула Милли. – Мертвые превращаются в пластмассу. И их потом ставят в магазинах с одеждой. – Она посмотрела себе на пальцы. – По-моему.

Девочка долго не отводила от нее взгляда и наконец выдала:

– Ты странная.

– Сама ты странная! – ответила Милли.

– Когда умер мой дядя, папа его сжег. – Девочка подожгла еще одну спичку. – А потом мы его в океан выбросили.

– Прости, пожалуйста, мне очень жаль, – тихо сказала Милли. – Прими мои соболезнования.

– Мертвецы воняют, поэтому их нужно сжигать. – Девочка посмотрела на Милли. – Точно-преточно.

– Это зависит от того, как ты смотришь на мир, – заметила Милли неуверенно.

– Не-а, не зависит. – Девочка подползла поближе и уставилась на нее. Потом зажгла между ними двумя спичку. Тени от огонька плясали у девочки на лице. – Давай сожжем его, – она ухмыльнулась. – Раз он все равно уже мертвый.

Милли почувствовала тяжесть в животе. Она наблюдала за спичкой, пока та не потухла. Затем оглянулась на Карла. Тот смеялся и рассказывал что-то совсем не своим низким голосом, какого Милли никогда не слышала.

Она посмотрела на Мэнни.

– Чего ты боишься? – спросила девочка, качнув головой.

– Ничего, – сказала Милли. – Ничего я не боюсь.

Но на самом деле она боялась. Боялась всего. И чувствовала страх глубоко в животе.

Канун Первого дня ожидания

Когда папа умер, жители города делали вид, что без ума от Милли.

– Да, Милли, – говорили они.

– Бедная крошка, – говорили они.

– Держи леденец, – говорили они.

Но Милли знала, что это все из-за того, что у нее умер папа, и они:

1. Либо были рады, что папа умер не у них, и пытались представить, каково это, но никак не могли…

2. …либо сами потеряли папу.

Поэтому тетеньки из магазина здорового питания отдали ей все стеклянные банки, какие у них только были, а дяденька из хозяйственной лавки – столько чайных свечей, сколько она захотела.

– А когда папа родился? – спросила Милли у мамы, которая смотрела в стену спальни.

Но мама не ответила. Тогда Милли пошла к тетеньке из библиотеки и спросила у нее. Тетенька эта была старая-престарая, наверно, старее всех самых старых стариков в мире. И вместе они достали из архива все старые школьные фотографии и на одной из них нашли папу: у него лицо было гладким, и светлым, и чистым – но это точно был папа. А когда стемнело, Милли прокралась из дома мимо мамы, которая сидела в одних трусах и майке и смотрела в темноте телевизор. Ночь была жаркая и душная; показывали крикет, но мама его не любила, и Милли видела, что она не смотрит; зато папа крикет любил, может, поэтому мама его включила?..

В сумке у Милли позвякивали стеклянные банки, но мама не шевелилась. Она не шевелилась весь день и только однажды похлопала ее по голове – когда Милли принесла из холодильника миску винограда и положила ее рядом. Но тем вечером, проходя мимо, Милли заметила, что все виноградинки по-прежнему на месте.

Вскоре Милли выскользнула на улицу и пошла к пустырю с высоким деревом. Забравшись на это дерево, она повесила по банке с горящей свечой на каждую его ветку. Затем расставила еще несколько свечек на земле – так, чтобы из них получилось слово «ПАПА», а под ним одну за другой выстроила все остальные. Такого длинного дефиса у нее никогда еще не получалось!

Милли зажгла все свечи и уселась на траву, потом легла на живот и подложила руки под подбородок, как подушку. Трава хрустела и кололась. Ох сухое же и жаркое выдалось лето!

Свечи на дереве мягко покачивались, а на земле – мерцали. В небе горели звезды, и теперь казалось, что они горят и на дереве, и на земле, точно Милли целый мир превратила в звездное небо. Она встала и прогулялась по своему небу, размышляя, может ли быть, что папа у себя наверху делает то же самое.

И вдруг налетел сильный ветер, как много месяцев назад, когда Милли держала в руках паука. Она услышала, как банки брякают о дерево, увидела, как несколько свечей на земле переворачиваются вверх дном, и попятилась: трава вспыхнула. Сначала огонек был маленьким, но потом стал большим, и потом стал огромным, и весь участок вспыхнул пламенем.

Милли замерла на месте. Она смотрела, как разгорается пожар и ночное небо исчезает у нее на глазах. Она попятилась к тротуару. Огонь обжигал кожу, пепел вздымался в небо, с треском лопались стеклянные банки. И она бросилась прочь – прочь! Чуть ниже по улице нашла другое дерево и забралась на самую его вершину. Улица просыпалась: появились люди, а затем и ведра с водой, и шланги, и пожарные машины. Милли смотрела на все это из своего укрытия, и никто не знал, что она там.

Когда снова рассвело, Милли пошла домой. (Все же, в конце концов, возвращаются домой, так ведь?) Там были полицейские, и они держали ее сумку, и мама смотрела на Милли так, будто была нарисованной. И у Милли болело все внутри, и она не знала, как попросить прощения, потому что в жизни не делала ничего ужаснее.

* * *

– Ну? – протянула черноволосая девочка.

А дальше все случилось очень быстро: девочка зажгла спичку, спичка вспыхнула, и девочка поднесла ее к рубашке Мэнни, и Милли попыталась остановить девочку, но было уже поздно, и рубашка Мэнни загорелась.

Милли встала и попятилась. Огонь пополз по рубашке… Бу-бум, бу-бум, бу-бум! Пламя поднималось все выше, и вот оно снова – то самое дерево! И тогда она бросилась к Мэнни… Милли не знала, как тушить огонь: она дула и махала руками, ощущая на коже горячее пламя. И это она сказала: «Папа»? Милли не помнила. Но это ее папа, ЕЕ ПАПА… И, свернувшись клубком, смотрела в огонь: «ПРОСТИМАМПРОСТИМАМПРОСТИМАМ…» – и кашляла, кашляла, кашляла…

Карл-который-печатает-вслепую

Милли лежала на полу и кашляла. Она смотрела на Карла, и у него сердце кровью обливалось. Что может быть хуже страха в глазах у ребенка?..

Мэнни загорелся – ЗАГОРЕЛСЯ! – и бармен потушил его, окатив водой из шланга. Рядом оказалась еще одна девочка (откуда она-то взялась? Откуда вдруг столько маленьких девочек?) со спичками в руках. Но мозг Карла еще не заметил связи, и Карл опустился на колени возле Милли. Она кашляла и плакала, и он коснулся ладонью ее щеки, а потом вдруг оглянулся на незнакомую девочку и крикнул:

– Что ты натворила? – Он знал, что кричать на маленьких девочек нельзя, особенно на незнакомых, но так получилось, и она тоже ударилась в слезы. А Карлу было все равно.

И тут один из мужчин подал голос:

– Полегче, приятель, это моя дочка!

Карл понял, что сейчас «приятель» было сказано с иронией, и ему захотелось отплатить той же монетой. Разве он когда-нибудь так произносил это слово? Разве он вообще его произносил? Карл поднялся и подошел к мужчине. Обнаружил, что ростом выше его – уже что-то, правда?

– Ну, приятель… – Карл сделал особый упор на последнее слово. Произносить его было сплошное удовольствие! Он решил обязательно это повторить, если, конечно, выживет.

А потом он добавил:

– Не будь твоя дочка малолетней преступницей, я бы промолчал!

И Скотти, или Джонзи, или Крашер, или как его там – в общем, мужчина, с которым Карл пил и смеялся всего несколько минут назад, вцепился ему в шею. И Карл, задыхаясь, потянул его за руки и дрожащим коленом ударил в живот. Мужчина cогнулся пополам, и на пол повалился табурет. Карл схватился за свою шею. Он не знал, каково это, когда тебя душат, и был благодарен за бесценный опыт.

– Прости, приятель, – выдохнул он.

Скотти-Джонзи-Крашер взглянул на него и зарычал – зарычал? – да, определенно зарычал. Он бросился на Карла, но Карл каким-то образом сумел увернуться – и вот они уже неуклюже носятся по бару. Скотти-Джонзи-Крашер преследовал Карла, и Карлу казалось, что он с легкостью уворачивается от каждого выпада, перепрыгивает стулья и детей, прикрывается столиками как щитами, – хотя, по правде сказать, Скотти-Джонзи-Крашер был очень уж упитанным и обгонять его труда не составляло. А потом Карл дал слабину (что поделать – это случается даже с самыми великими Мужчинами-с-большой-буквы!) и, отвлекшись, забыл уклониться от удара. И толстяк Скотти-Джонзи-Крашер схватил его за рубашку и потянул на себя. Они принялись хлестать друг друга руками, бить локтями и молотить ладонями, будто похоронены заживо и рвутся из могил наружу.

Внезапно откуда-то сверху повалила белая пена: она покрыла их с головы до ног, и они наконец расцепились, кашляя и отплевываясь, кашляя и отплевываясь.

Карл отступил и стер пену с глаз. Во время драки рана у него на ладони открылась вновь и теперь кровоточила. Голова слегка кружилась. А потом Карл поднял взгляд и через пленку пены, пота и красной пыли увидел ее – Агату Панту.

Непокорные взъерошенные волосы, одышка и огнетушитель в руках. Она смотрела на них с нескрываемой кровожадностью беспощадного воина и демонстрировала огнетушитель, как окровавленную голову, будто говоря: «Вы следующие». Выглядела она так чертовски восхитительно, что Карл не мог оторвать от нее глаз.

– Что ты наделал? – возмутилась Агата.

Из-за всего случившегося Карл совсем позабыл о Милли. Как же он мог о ней позабыть? Он показал пальцем на другую девочку, которая все еще плакала, съежившись под столом в дальнем углу зала, и сказал:

– Спроси у нее.

Милли по-прежнему лежала на полу возле барной стойки – какое маленькое тельце, маленькое тельце… и Карл подумал о Еви и о ее маленьком тельце…

Я всегда буду рядом, Еви.

…но тут встрял толстяк Скотти-Джонзи-Крашер:

– Подожди-ка секунду, приятель! – Пригнувшись, он в очередной раз ринулся на Карла и уже в следующий миг схватил его за живот и вдавил в стену.

Агата снова окатила их из огнетушителя. Карл выпрямился, вытер лицо рукавом и, собрав в кулак остатки самообладания, заявил:

– Я тебе не приятель, приятель.

– Заткнись уже! – рявкнула Агата. – Все заткнитесь! Ты! – Она ткнула пальцем в бармена. – Дай холодной воды!

Бармен растерянно моргнул.

– Ну?..

Он подскочил на месте, повозился за стойкой и достал две большие, полные воды бутылки.

– Возьми их, – велела Агата Карлу, и тот послушался, одарив бармена натянутой улыбкой.

Агата, кряхтя, наклонилась и взвалила Милли себе на плечо.

– Все болит, – прошептала та между приступами кашля.

– Я знаю, – ответила Агата и направилась к выходу из бара.

Карл поспешил их обогнать и толкнул дверь плечом. Агата прошагала мимо, не удостоив его взглядом. Карл следом за ней вышел на стоянку. Агата открывала дверь машины. Он замер.

– Это чья?

Агата, судя по всему, не услышала вопроса. Или услышала, но предпочла пропустить мимо ушей. Она положила Милли на заднее сиденье и обернулась.

– Воду, – буркнула она и, выставив руку, щелкнула пальцами.

Карл протянул бутылку. Агата ее схватила. Через боковое водительское окно он наблюдал, как она подносит воду к губам Милли.

– Пей, Милли, тебе станет лучше, – приговаривала Агата.

Милли взяла бутылку, не раздумывая, сделала несколько глотков и закрыла глаза. Карл вспомнил страх в ее взгляде, и его охватило непреодолимое желание защитить девочку.

– С тобой все будет хорошо, Просто Милли.

Тут Агата захлопнула дверь машины и принялась лупить его что есть мочи.

– Эй! – вскрикнул Карл, закрываясь руками.

– Ты должен был за ней следить!

– Чья бы корова мычала!

Агата схватила с земли палку, занесла ее над головой и двинулась на Карла, готовая к броску.

– Эй! – Карл спрятался за деревом. – Погоди. Хватит. Прекрати сейчас же. Какая же ты злюка! Слышишь? В жизни не видел никого вреднее! На что угодно спорю: муж тебе назло коньки отбросил!..

Но уже через мгновение Карл пришел в ужас от самого себя.

– Черт. Черт-черт-черт-черт. Агата. Я не то хотел сказать… не в этом смысле…

Агата взвыла. Казалось, вой этот шел у нее глубоко из живота. Карл зажал уши руками, так громко она кричала, но в пустыне звук просто таял – растворялся в небе.

Агата протопала к Карлу. Встала в шаге от него. Он ощутил у себя на шее ее дыхание. Они замерли, глядя друг другу прямо в глаза. Карл понятия не имел, что она выкинет, и от этого его слегка трясло. Она всегда была не в духе, но такой он ее еще не видел. Не знал, что от нее ждать.

Агата швырнула ветку ему за спину, коснулась его затылка обеими руками, и он чуть не закричал… Но она накрыла его губы своими губами и поцеловала.

Поцелуй был не долгим, а коротким и резким, и сухим – но все-таки поцелуем. Агата отдернула голову и скрестила руки на груди, свирепо глядя на Карла. Карл таращился на нее с открытым ртом.

– Итак! – крикнула Агата. А потом развернулась на каблуках и потопала к машине.

* * *

Агата везла их по длинной грунтовой дороге. Карл смотрел, как позади столбится пыль, точно машина ракетой неслась над землей.

Он обернулся и взглянул на Милли. Она крепко спала, лежа на боку, а Мэнни обнимал ее за живот своей подплавленной рукой.

Судьба обошлась с Милли очень жестоко, и Карл не знал, как ей это объяснить. Он хотел посадить ее себе на плечи и показать, что такое настоящая красота. Хотел гулять рядом, пока она ходит по кирпичной стене; хотел рассказать о музыке, которая звучит в каждом мгновении жизни – если только закрыть глаза и представить ноты. А еще горел желанием поведать, каково это – поставить только что прочитанную книгу на полку; и слова – он мечтал показать ей красивые слова и ту красоту, которую они рисуют на страницах. А еще хотел, чтобы она знала только добро и больше никогда-никогда не видела зла.

Карл снова уставился на лобовое стекло.

– Откуда взяла машину? – спросил он.

Агата не ответила.

Он поднял запор на двери и опустил его, поднял – и опустил.

Он думал о поцелуе. О Поцелуе-с-большой-буквы. Никогда еще с ним, Карлом, не случалось ничего столь волнительного. Пиво, грязь и драка у всех на виду – и женщина на шее, целующая в губы.

И как она держит руль! Будто себя СДЕРЖИВАЕТ. Словно знает, как ДЕРЖАТЬ СЕБЯ В РУКАХ. И как она сурово смотрит на дорогу – точно готова ко всему: к кенгуру, и к змеям, и к Армагеддону. И как она молча давит кроликов на дороге, и как до самой последней пуговки застегивает блузку – будто говорит: «Посторонним вход запрещен».

Агата поглядела на Карла, и он ей подмигнул.

– Чего это у тебя с глазом?

– Ничего, – пробурчал Карл. Он смотрел в окно, и в ногах отдавалось легкое дребезжание машины. – Там ведь и правда ничего нет, так? – Он прижался лицом к окну.

Агата ответила не сразу. Она не отрывалась от дороги, крепко сжимая руль. А потом сказала:

– Там есть всё.

Милли Бёрд

Когда Милли очнулась, машина стояла на месте. Вокруг было темно. Открылись и закрылись двери.


Она пока

БАМ

Мы просто

Не больше

БАМ

Хорошо?


Карл отворил заднюю дверь и накрыл ноги Милли полотенцем.

– Мы в Мельбурне? – спросила Милли.

– Нет, Милли, – ответил Карл.

Он обнял ее, и ей показалось, что ее обнимает папа, и она прошептала:

– Он мне приснился?

И Карл спросил:

– Кто?

И Милли сказала:

– Я его выдумала? – Она знала, что выдумала.

Но Карл ответил:

– Нет, Милли. – А потом… – Мы скоро вернемся, Просто Милли.

И он закрыл дверь, и стало совсем темно, и Милли спросила:

– Я умерла?

Но ответа не было, потому что они уже ушли (ведь все всегда уходят), и ее вопрос повис в темноте, точно скелет в доме ужасов. И она сидела и смотрела, как они исчезают, а потом прижала Мэнни к себе и зажмурилась.

Агата И Карл

Точное Агатское время (ну, или вроде того): восходит солнце. Тот миг, когда уже не ночь, но еще и не день. Этим утром Агата его не пропустила.

Они слышали, как океан обрушивается на утесы. Они стояли за кустами всего в нескольких сотнях метров от машины, лицом к лицу.

Карл прикоснулся ладонью к щеке Агаты. Какое непротивное чувство!

– У тебя нежная щека! – вдруг закричал Карл.

Агата улыбнулась.

– Твоя рука тоже ничего! – крикнула она в ответ.

– Сейчас я коснусь другой своей рукой другой твоей щеки! – продолжал кричать Карл.

– Давай!

Карл шагнул вперед и дотронулся до лица Агаты обеими руками. Он, конечно, толком ее не видел (слишком темно вокруг и зрение ни к черту), зато чувствовал исходивший от нее жар и наслаждался прикосновением кожи.

– Ты чудесно пахнешь! – крикнул Карл.

– По-моему, тебе пора снять рубашку! – крикнула Агата.

Он отступил на шаг и принялся расстегивать пуговицы.

– Тебе пора снять жакет! – крикнул Карл, когда рубашка полетела в сторону.

Агата расстегнула пуговицы на жакете и бросила его к рубашке Карла.

– Худые руки! – крикнула Агата.

– Да! – оглядев их, ответил Карл. Он снова поднял взгляд. – Гладкая шея!

– Майка!

Он стянул майку и кинул к остальной одежде. Волосы у него на макушке встали торчком.

– Блузка!

– У тебя ребра видны! – крикнула Агата, расстегивая блузку. – Туфли!

– У тебя лямка от лифчика видна! – крикнул Карл и наклонился развязать шнурки. – Туфли!

– Вполне безобидная грудь! Носки!

– Хочу помассировать тебе ноги! Колготки!

– Хочу положить голову тебе на грудь! Штаны!

– Сильные икры! Юбка!

И вот они оба стоят в нижнем белье и пораженно смотрят один на другого. Свет вокруг теплеет, и они уже перестают быть друг для друга просто размытыми силуэтами.

Карл стоял перед Агатой в одних семейных трусах: худющий, с неожиданными пучками волос то тут, то там на груди. Кожа дугой свисала у него с локтей, предплечий и вокруг сосков, будто кто-то тянул ее вниз.

Агата подошла к Карлу и встала так близко, что волоски у него на груди зашевелились от ее дыхания. Агата замерла, разрешая Карлу себя оглядеть.

Она вся округлая, и выпуклая, и такая мясистая, что ему захотелось прижаться к ней лицом. Лифчик на ней будто бы говорил: «Это вам не шутки!» Таким впору цеплять увязший в трясине грузовик!

Из-под лифчика выглядывали складки жира, а чуть ниже выступал округлый живот.

Агата с еле заметным усилием опустилась на землю и выставила перед собой ноги. Карл с таким же усилием последовал ее примеру. А потом они оба подались вперед и замерли в каких-то сантиметрах друг от друга. Теперь каждый из них видел новые морщинки на лице другого. Агата обнаружила, что волос в ушах у Карла гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, а Карл заметил волосинку у нее на подбородке. Они закрыли глаза и поцеловались. И потом они занялись ЭТИМ, потому что даже старики называют это ЭТИМ.

Всё было не так красиво, как в книжках: по крайней мере, увидеть это вблизи вряд ли кому-то бы захотелось. Они очень долго пытались друг друга понять, но все равно что-то у них выходило не так. В нос обоим быстро забилась красная пыль, и пришлось даже прерваться, чтобы привести себя в порядок. Лифчик Агата так и не сняла (хватит новых впечатлений для одного дня, пора и честь знать!); а выяснять, какие части тела у них еще работают, а какие – нет, пришлось на ходу.

– Так нормально? – спрашивал Карл.

– Так нормально? – спрашивала Агата.

И все слишком медленно, и все слишком быстро, и все получалось совсем не так. И не сказать, что хорошо, но тепло и даже волнительно. И Карл сколько ему вздумается кряхтел, как все самые издыхающие старики на свете, и Агата впервые за долгое-долгое время молчала.

– Как же хорошо, что у нас есть руки, правда? – пробормотал Карл. Потому что ему нравилось хватать ее за живот.

И Агата кивнула, потому что ей нравилось, когда ее хватали. И Карл вдруг приподнялся, потому что клавиши от печатных машинок, оставленные Еви, внезапно сами выстроились в ряд. И он сказал:

– «Ну же, не бойся!»

– Я не боюсь! – отозвалась Агата.

И Карл сказал:

– Нет, я… Это то, что… – Карл чуть не произнес имя жены (вот была бы ошибка!), но вовремя опомнился, лег обратно и добавил:

– Забудь. – И, казалось, Агата забыла.

И восходило солнце, и вокруг все теплело и желтело. И они знали, что на самом деле должны сидеть в креслах и играть в лото, попивать чай и писать письма внукам, а уж точно не безобразничать в пустыне… но все-таки делали именно это и чувствовали себя кинозвездами. Ведь, разумеется, только кинозвезды занимаются любовью на вершине утеса, в свете восходящего солнца.

И Карл вдруг подумал: «Я могу сам себя сыграть в кино! Я лучше Пола Ньюмана, ведь он уже умер, а я еще жив! Я ЖИВ!» И было что-то прекрасное в этом ощущении превосходства над миром, ведь они много прожили и заслужили это мгновение. И кожа покалывала на свежем воздухе, и все качалось, и плыло, и тряслось, и шлепалось. И казалось, они будто бы летят, и Агата постоянно поднимала руки, наслаждаясь свежим воздухом. Вот это чувство! И Карл не переставал на нее смотреть, и они долго друг от друга не отрывались. И никогда еще в своем теле Агата не чувствовала себя так хорошо, так естественно. И она молчала, точно онемев. И потом, уже сделав ЭТО, они сидели рядом, перепачканные в грязи, опирались друг на друга и наблюдали за тем, как солнце готовится к новому дню.

И Агата призналась:

– Знаешь, я любила его. Рона.

– Знаю, – ответил Карл и в пыли возле них написал: «Туточки были Карл и Агата».

Милли Бёрд

Милли проснулась. Ущипнула себя. Все-таки не умерла.

Посмотрела на подтаявшего Мэнни. Пробежала пальцами по его лицу. Рубашка прилипла к пластмассе.

Милли подняла перед глазами пивной чехол и взглянула на него. Провела пальцами вокруг нарисованной Австралии. Интересно, где они сейчас?

Она представила, как с чехла ей подмигивает мерцающая красная точка, рядом с которой горит неоновая вывеска: «ВЫ ЗДЕСЬ».

Милли вышла из машины и обошла ее по кругу. Заглянула под нее.

– Карл?

Забралась на крышу.

– Агата?

Солнце зажигало все вокруг.

Машина стояла неподалеку от огромного утеса. Милли подошла к краю обрыва. Сильный ветер ударил ей в грудь и пустил по одежде рябь, как по воде. Тут накидка взметнулась в воздух, и Милли вытянула перед собой руки, точно собиралась взлететь. Какая глубокая пропасть над океаном! Как же много пустоты! И какой шум! Оглушающий шум бьющихся о скалы волн…

Вдруг на краю обрыва, чуть впереди, Милли заметила какого-то дяденьку. Он стоял к ней спиной и клюшкой отправлял в воду мячики. Она несколько минут за ним следила: смотрела, как он с силой замахивается и ударяет, как мячик летит высоко-превысоко и далеко-предалеко, а затем падает в пропасть.

«Интересно, – гадала Милли, – что чувствует этот мячик?» Она представила, как мчится по воздуху, и за спиной у нее трепещет накидка. Представила, как у нее екает в животе, и она стремительно падает в океан и погружается глубоко под воду.

Милли подошла к дяденьке.

– Вы знаете, что вы умрете? – спросила она.

– Черт! – он подскочил от страха и, замахнувшись клюшкой, обернулся. – Черт подери, милая! – Дяденька глянул ей за спину. – Ты на летающей тарелке, что ли, прилетела?

– Нет. А Мельбурн отсюда далеко?

– Где твои мама с папой?

– Сколько километров?

– Точно, что ли? Боже мой, милая! Ну и задачки ты задаешь! Не знаю. Тыщи полторы?

– Вы меня туда отвезете? У меня там сегодня кое-что важное.

– Нет, извиняй, милая. Мне в другую сторону.

– Ладно.

Милли вздохнула, повернулась и пошла прочь, потому что взрослые со своими обещалками у нее уже в печенках сидели. Никогда они не делают то, что у них попросишь! И она решила, что теперь будет выполнять все свои обещания и всё-превсё делать сама, потому что ни на кого, кроме себя, положиться нельзя. Все вокруг говорят то одно, то другое – то правду, то неправду – как же это надоело! Надоелонадоело… НАДОЕЛО! Она знала, что Карл и Агата куда-то ушли и оставили ее, знала, что мама не хочет, чтобы ее находили… Ну и пусть! Она, Капитан Смерть, сама себе голова!


У тебя все хорошо, милая?

Где твои мама и папа?

Они мертвы

Вам не понять

Вы всего лишь взрослые


Милли открыла дверцу машины, забралась на Мэнни и поцеловала его в лоб, как целовал ее папа. Затем вытащила манекен из машины и понесла к обрыву. Мэнни волочился по земле и рисовал на ней узоры, а красная пыль вокруг поблескивала в утреннем свете.

Раз уж никто не хочет ей помогать, не хочет везти ее в Мельбурн, она сама туда прямо сейчас полетит – полетит, без шуток! Вместе с Мэнни. И будет смелее всех на свете, и возьмет его под руку, и прыгнет… и понесется по воздуху, как мячик, только вперед и вперед. И тогда Карл, и Агата, и мама обо всем пожалеют – ох, как они пожалеют! И теперь это они будут говорить: «ПРОСТИМИЛЛИПРОСТИМИЛЛИПРОСТИМИЛЛИ. ПРОСТИ НАС, ПОЖАЛУЙСТА, МИЛЛИ».

Агата, Карл И Милли

Карл и Агата вернулись к машине довольные собой, как подростки. Карл даже шлепнул Агату по заду, и Агата даже захихикала.

Они были с ног до головы в красной пыли, и волосы у них торчали во все стороны. А когда они смотрели друг на друга, воздух между ними будто электризовался.

Агата знала: женщины будут ей завидовать – а разве можно желать большего?..

Но тут…

– Милли? – сказал Карл и потянулся к двери. Потом обернулся и позвал: – Милли?

Агата прижалась лицом к окну машины.

– Милли? – выдохнула она на стекло. Затем оглянулась и закричала: – Милли!

Они несколько раз обежали машину, посмотрели под ней, посмотрели над ней. Они оба продолжали выкрикивать слово «Милли», точно какое-то заклинание. Она исчезла, но как? Спрятаться вокруг было негде.

Агата крутилась и вертелась на месте, оглядываясь по сторонам и надеясь, что перед ней возникнет маленькая фигурка. А потом повернулась к обрыву – и от внезапной догадки пошатнулась и схватилась за капот: там. Она там. Она может быть только там.

И от неизбежной опасности этого «там» у нее задрожали колени.

Карл заметил неподалеку мужчину, который держал на плече клюшку для гольфа. Мужчина направлялся к ним, и в его походке читалась оскорбительная расслабленность.

– Извините, – начал Карл, подбегая к нему, – вы видели тут девочку? – Он выставил в сторону руку, пытаясь показать, какого Милли роста.

Сквозь шум ветра Агата расслышала в ответе незнакомца только «Мельбурн» и «странная» и «тащила черт-те что к обрыву». Тут Карл схватил его за воротник и сказал:

– Так почему вы ее не остановили?!

А мужчина толкнул Карла в грудь и ответил:

– Убери-ка лапы, приятель!

Тогда Агата глубоко вздохнула и двинулась к краю утеса. Она шла так быстро, как только позволял ей страх, а за спиной у нее вопили мужчины. Ох и устала она от криков! Ох и устала от этого шума, который льется у людей изо рта (особенно у нее самой)!

Океан впереди казался огромным, бескрайним, и даже там, где он будто кончался, конца ему, конечно же, не было. Агата остановилась в нескольких метрах от обрыва, опустилась на колени, легла на живот, а затем поползла вперед, кряхтя и чувствуя, как гравий царапает ноги. Схватившись за край утеса, она глянула вниз.

– Милли, – позвала она, но имя потерялось в шуме ветра. Агата повторила его еще раз и еще, словно пыталась пробудить Милли от глубокого сна.

Агата всматривалась в океан, пытаясь найти хоть какой-то намек, что здесь кто-то был, но тщетно – она, Агата, убила ее, убила эту маленькую девочку! Виновата… виновата во всем…

И Агата зарылась лицом в землю и всхлипнула.

Но:

– Агата?

Агата резко подняла голову и повернулась на голос: там что-то было, но увидеть что, без очков она не могла.

– Милли?

– Агата, – еле слышно ответил кто-то.

Это могла быть только Милли. Агата поползла по утесу вдоль края – туда, откуда исходил голос. И увидела ее – с пластмассовым человеком в руках – на небольшом уступе, торчащем из утеса, как выпяченная губа.

– Милли, – Агата не знала, что сказать. Что вообще можно сказать? Откуда узнать, что говорить?

Милли посмотрела на нее снизу вверх. Она плакала. Агата никогда не видела ее такой рассерженной.

– Отстань, Агата, – сказала Милли. – Ты мне не нужна. Мне и одной хорошо.

– Прости меня, Милли. – Агата подползла к ней поближе. Уступ казался непрочным, того и гляди обвалится в пропасть.

– Ты это невправду!

– Не двигайся! – Агата оглянулась, надеясь на поддержку Карла, но он все еще спорил с незнакомцем.

– Ты мне не указ, Агата Панта, – пробормотала Милли, отворачиваясь.

– Да, – подтвердила Агата. – Не указ.

– Ты от меня уйдешь.

Агата снова оглянулась на машину и мысленно призвала Карла на помощь. От одного вида пропасти над океаном у нее кружилась голова.

Она заставила себя посмотреть вниз и сказала:

– Это правда. Однажды так и будет. Но это и есть жизнь, Милли. – Свежий, холодный воздух. Оглушительный шум океана. – И пока мы обе живы, разве не здорово дружить?

– Я сделаю то, что хочу. И помешать ты мне не сможешь. Никто не сможет помешать.

– Нет, Милли… – В эту секунду Агата не думала, а просто действовала.

«Вот что такое – иметь ребенка? – будет размышлять она позже. – Действовать, не думая? Постоянно думать не за себя, а за него?..»

Агата соскользнула на уступ, царапая ноги и руки, но не заметила боли, потому что не сводила с Милли глаз. Агата хотела ее схватить, хотела дотянуться до нее, подобраться поближе, но была слишком далеко. Ничего не выйдет!..

И, стоя на четвереньках, она попыталась закричать, но не смогла вымолвить ни слова, потому что горло будто сжалось. Агата беспомощно смотрела, как Милли прижимает к себе этого пластмассового дурака и делает шаг навстречу океану. И Агата закрыла глаза и задержала дыхание, надеясь, что от этого можно умереть, потому что ничего больше ей не оставалось…

Но через несколько долгих секунд она почувствовала рядом тепло. Она открыла глаза. Это Милли стояла рядом и смотрела вниз, в океан. Агата проследила за ее взглядом – и вот он, манекен – падает, падает, падает в пропасть. На шее у него трепетала накидка, и казалось, что он летит. С легким всплеском Мэнни погрузился в океан, а затем всплыл на поверхность.

Агата села и глотнула воздуха: наконец-то она могла спокойно дышать и наполнить легкие каждой частичкой этого мгновения.

Милли утерла глаза рукавом и опустилась возле Агаты на землю.

– А что значит «брошенный»?

Россыпь водяных гребешков в океане походила на класс школьников с поднятыми руками. Агата молчала. Каждая мысль, каждый вздох, каждое мгновение здесь казалось важным. Слова будто бы значили больше.

– «Брошенный» – это тот, кого оставили позади, – ответила она.

– Потеряли?

– Вроде того. – Не глядя на Милли, Агата взяла ее руку и крепко-крепко сжала в своей.

Вскоре подошел Карл: рубашка у него была порвана, а волосы взлохмачены. Он помог Агате и Милли подняться обратно на плато и крепко их обнял.

Когда Агата известила его о судьбе их общего пластмассового друга, Карл напустил на себя безразличие. Милли тут же уверила его, что готова поделиться оставшейся у нее пластмассовой ногой, и Карл охотно согласился на ее предложение.

Они забились в машину и рванули прочь от Большого австралийского залива, наслаждаясь общим молчанием и удивительным пейзажем за окном.

Агата вслушивалась в тишину. Милли прикасалась своей настоящей ладошкой к ладошке-отражению в стекле. А Карл улыбался, потому что на пыльном капоте написал: «МЫ ЗДЕСЬ».

Вот чего Милли, Карл и Агата не знают наверняка

Ровно через десять лет, сидя возле Карла на больничной кровати, Агата увидит, как в нем угасает жизнь. Милли будет в другой стране, и ее не окажется рядом. Но она вернется на похороны и в своей прощальной речи скажет: «Карл – мой лучший друг». В настоящем времени.

Агаты не станет три месяца спустя, и именно Милли найдет ее мертвой: в кресле, со странным выражением лица. Грустно-веселым.

И Милли, в конце концов, тоже умрет, как и всё на свете, оставив позади бывшего мужа и двух взрослых детей. Она попадет в аварию, и смерть ее будет быстрой, и последней ее мыслью станет даже не мысль, а: «Что бы мне…»

Но пока они еще ничего этого не знали.

Потому что пока Милли, Карл и Агата возвращались туда, откуда пришли.

Благодарности

Моя мама верила, что говорить людям спасибо – одно из самых важных в мире дел. Она приучила меня писать до смешного вдумчивые благодарственные письма всем тем, кто для меня что-нибудь делал. Тогда, конечно, я этого не понимала и считала пустой тратой времени, которое можно потратить на танцы под «Бананараму» или сочинение стишков (бессмысленных пародий на стихи Роальда Даля).

Но чем старше становишься, тем отчетливее осознаешь неизбежную правдивость маминых слов, спрашивая себя: как же я вообще могла думать иначе?..

Нелегкое дело – поблагодарить всех тех, кто сделал тебя тобой, кто сделал тебя лучше, кто придал значимость тебе и твоей работе. Наверное, нужно просто сказать.

«Потерять и найти» я писала как часть докторской диссертации в Университете Кёртин в западной Австралии, поэтому для начала спасибо Кёртину и всем его обитателям. Здесь я получила образование и стипендию, место для творчества и массу наставников и друзей, которым собираюсь докучать до конца своей жизни (хочется им того или нет). Я была безызвестна, хотела найти в повседневной жизни время и написать роман, а Университет Кёртин дал мне социальную, культурную и финансовую поддержку, чтобы я смогла это сделать. Я очень за это благодарна.

В частности, спасибо двум моим наставникам – Дэвиду Уиш-Уилсону и Энн Макгуайр. Дэвид всегда успокаивал меня своим присутствием и заставлял вырезать из «Потерять и найти» все самое милое. Он верил в меня, когда сама я в себя не верила. Большая часть наших рабочих встреч превращалась в доскональное изучение Австралийской футбольной лиги, что теперь кажется мне важнейшей частью моего творческого пути. Энн я благодарна за то, что она не сбежала с нашей первой встречи, когда я разом выплакала ей всю свою историю. Вместо этого она дала мне кучу платочков и вела себя так, точно это и ее проект тоже.

Отдельное спасибо я хочу сказать Джулиенне ван Лун, которая хоть и не работала над проектом напрямую, но всегда находила для меня время.

Пока я писала «Потерять и обрести», ее (в самых разных вариантах!) прочитало множество людей. Они очень помогли мне советами: Джереми Хор, который знал историю лучше меня самой и стал моим «генератором идей»; Марк Рассел, который показал мне, где должны стоять запятые, и с присущей ему вежливостью сказал: «В вентиляционное отверстие пролезть нельзя, это точно»; Джордж Пулакис, который еще раз объяснил мне, куда ставить запятые (когда я снова о них забыла); Сэм Кармоди, который стал моим вторым (не менее важным!) «генератором идей», а еще психологом и диетологом; Сара Харт, которая прочла один из первых черновиков книги, хотя у нее было много своих забот; Джулия Лорш – мой эмоциональный барометр, которая плакала, читая отрывки; Элизабет Тан, которая сделала очень важные замечания; Джеймс Стейблз, который постоянно напоминал мне, что платит налоги, а значит, вкладывается в создание моей книги; девочки из магазина «Бофорт-стрит Букс» – Джейн Ситон, Джеральдина Блейк и Анна Хьюпафф, которые с таким воодушевлением прочитали роман; Адам Бреннер, который сказал мне, что книгу будут покупать; мой папа Кен Дэвис, который с гордой родительской терпеливостью прочел каждый черновик, покорно называл книгу «шедевром» и на двух страницах расписал, почему из нее нужно убрать ругательства; его подруга Лорейн Дженнингс, чей внимательный взгляд помог мне избежать позорных ошибок; мой брат, Ретт Дэвис, который прочитал много черновиков – быстро и без суеты – и всегда делился важными мыслями; мой младший брат, Бен Дэвис, который прочитал книгу на планшете в Румынии и, судя по всему, так и не нашелся, что сказать.

Спасибо также всем тем, кто приходил на мастер-классы в Кёртин и помогал мне принимать решения на раннем этапе: Эва Буджалка, Стивен Финч, Морин Гиббонс, Симона Хьюз, Лора Кинг, Керстин Куглер, Кэндис Маверик, Пол Маклафлан, Макс Ноукс, Иэн Николс, Розмари Стивенс, Марша ван Зеллер и Иветта Уокер. Мне очень повезло, что я училась в Университете Кёртин именно в то время и была окружена такими талантливыми людьми.

А если я назову учителей, которые помогли мне определиться с профессией, это будет уж слишком похоже на речь c «Оскара», да? Вероятно, но все равно я это сделаю. Спасибо Барб Тобин, которую я до сих пор пытаюсь впечатлить. Когда мне было девять, я показала ей свое стихотворение, а она ткнула на одну из строчек и сказала, что я придумала метафору. Я до сих пор помню ту метафору, но, если честно, она была посредственной, поэтому я притворюсь, что ее забыла. Спасибо мистеру Робертсону, который поощрял мое писательство в начальной школе, и миссис Маккарти, которая поставила мне в старших классах первую четверку по английскому и тем самым научила не зазнаваться. Вспоминая о той четверке, я до сих пор немного злюсь.

В университете Франческа Рендл-Шорт научила меня экспериментировать с прозой, а Фелисити Пакард – относиться к ней бережно. Джен Вебб, у которой я даже не училась, всегда меня очень поддерживала и помогала в работе.

Спасибо всем кафе в различных городах и странах, которые терпели меня, пока я слонялась по их залам, потягивая один и тот же нескончаемый чайничек чая. Серьезно, я кучу времени провела в таких местах, не потратив почти ничего, и никто не сказал мне ни слова. Особое спасибо девочкам в «50 мл» в Лидервилле: я очень ценила (и ценю) ваш чай и теплое гостеприимство.

Спасибо всем, кто помог с изданием этой книги: Адаму Бреннеру и Тодду Гриффитсу, которые придумали надежный план, как показать книгу «Ашетт»; Ванессе Раднидж за компанию и за подаренную мне веру в то, что написала я что-то стоящее, ты по праву заслуживаешь слога «рад» в своем имени. Спасибо ребятам из издательства «АСТ» за то, что они с такими добротой и рвением взялись за роман малоизвестной австралийской писательницы и помогли «Потерять и найти» обрести дом в России. Я не знала, какой она должна быть, пока не увидела твое творение. Работа с «Ашетт» стала для меня одним из тех прекрасных снов, после которых всегда обидно просыпаться.

Спасибо Крейгу Силви, уделившему мне свое драгоценное время: он подбодрил меня и рассказал о Бенитоне Олдфилде из литературного агентства «Зайтгайст Медиа Груп». Бенитона и его европейского партнера Шэрон Галант я тоже должна поблагодарить: спасибо вам обоим за вашу крутизну в целом и за то, что вы помогли Милли, Карлу и Агате найти дорогу в большой мир.

Решив сделать книжный трейлер для «Потерять и найти», я рассказала о нем нескольким своим талантливым друзьям. Они отнеслись к моей задумке очень воодушевленно, и через три недели, без каких бы то ни было напоминаний с моей стороны, трейлер появился. Я этого совсем не ожидала. Спасибо моей великолепной невестке Таре Коуди за ее рисунки, терпение и мастерство видеомонтажа; музыкальному вундеркинду Бенсену Томасу за написание целой песни; чудесной Матильде Гриффитс, которая стала лучшей на свете Милли Бёрд; и наконец, неописуемо волшебному Тодду Гриффитсу за то, что он возился до самой ночи со звуком для трейлера и позволил одолжить голосок его дочки, несмотря на то что ей пришлось сказать слово «какашка».

А еще я очень-очень хочу поблагодарить прекрасных дам из «Бофорт-стрит Букс» и «Торки букс»: они позволили мне работать у себя в магазинах и вы не представляете, как меня поддерживали. Мои два начальника – Джейн Ситон и Розмари Фезерсон – так усердно и бескорыстно работают в отрасли, что я горда считать себя ее частью. Давайте будем добры к книготорговцам, чтобы они оставались с нами.

Есть люди, которые делились со мной своим горем и не боялись, когда я делилась с ними своим. И это чудесно. Ведь горе становится легче, если есть с кем поделиться и кого послушать. Я делала это с незнакомцами и знакомыми, с покупателями, друзьями, семьей. Но особенно хочу поблагодарить Джоди Лэдхемс, Джереми Хора и Анну Хьюпафф, с чьим горем я смогла познакомиться и чья сила меня поражает.

Кроме того, эта книга и для Руби, Седрика, Элли и Кайзера. Я хочу также поблагодарить Криса Донахо, чья эмоциональная поддержка еще в самом начале проекта (и моего собственного горя) была так важна.

Спасибо моим бабушкам и дедушкам: Кену и Лорне Дэвис и Теду и Джин Ньютон за их истории, время и заботу. Каждый из вас помог мне понять, что пожилые люди не всегда были пожилыми. Отдельное спасибо бабуле Джин, которая продолжает жить в свои девяносто лет, хоть и считает, что меня зовут Джуди и мне сорок пять.

И есть люди, которые просто рядом, – всегда, даже когда их нет. Я о тебе, моя семья: мама, папа, Ретт и Бен. Я та, кто я есть, и делаю то, что делаю, благодаря вам.

Но, самое главное, конечно, – спасибо тебе, мам.

Жить и писать книги без тебя – совсем не то.

Потерять и найти. Брук Дэвис

Вопросы для обсуждения:

1. «Пес Милли, Рэмбо, стал ее Самым Первым Мертвым… Только когда она притащила собаку домой в своей школьной сумке, мама решила поведать ей о том, как устроена жизнь». Считаете ли вы правильным объяснение Миллиной матери? У вас когда-нибудь умирали домашние питомцы? Если да, то была ли их смерть первой смертью, с которой вам пришлось столкнуться? Как справлялись со смертью в вашей семье?

2. Мать Милли спланировала поездку в Мельбурн и в США еще до того, как бросила дочь в универмаге. Как вы думаете, о чем она в это время думала? Как вы относитесь к ее поступку?

3. «Мама не пустила меня на папины похороны. – Ну и правильно сделала!» Как вы думаете, почему мать Милли не разрешила ей пойти на похороны? Не лучше ли было бы им разделить горе? Как вам кажется, нужно ли меньше ограждать детей от смерти и потерь? Стоит ли рассказывать им об этом?

4. Генри Дэвид Торо сказал: «Пока мы не потеряемся – мы не найдем себя». Потеря близких и потеря самих себя объединили и сблизили Милли, Карла и Агату. Как они вновь обретают свое «я»?

5. «Когда муж Агаты умер, к ней домой стали заявляться незваные гости. Они выглядывали из-за громадных кастрюль, полных жалости и мертвечины… Они приближались почти вплотную и говорили: «Я вас так понимаю, потому что Фидо (Сьюзан; Генри…) умер на прошлой неделе (в прошлом году; десять лет назад…). Машина сбила (рак легких; на самом деле он жив, но умер для меня, потому что нашел себе эту двадцатишестилетнюю мымру, с которой остепенился на Золотом побережье!)». Понимаете ли вы, почему Агата так презирает сочувствие своих соседей? Могли ли они помочь ей с большей чуткостью? Расскажите о том, как сами выражали сочувствие к людям и как принимали его от других.

6. Философ Томас Аттиг говорит, что через горе мы заново познаем мир вокруг нас. Как это происходит с Карлом и Агатой? А с Милли и ее мамой?

7. Карл и Агата много лет назад потеряли своих супругов. Чем, по-вашему, похожи и отличаются их браки?

8. Горе – это главная тема в «Потерять и найти». Какие еще темы присутствуют в книге и как они воплощены?

9. Дорожное приключение – популярная основа многих книг и фильмов. Как вы считаете, почему? Кажется ли вам, что она хорошо исполнена в этом романе?

10. «Потерять и найти» – книга о горе и потерях, но в ней множество забавных эпизодов. Какие из них заставили вас смеяться?

11. «И она принялась повторять про себя: “ПРОСТИМАМПРОСТИМАМПРОСТИМАМ”». Как вы думаете, почему Милли все время извиняется перед своей матерью? Какие чувства вы испытывали, когда читали «Канун Первого дня ожидания»?

12. Немецкая писательница Криста Вольф сказала: «Что делает нас теми, кем мы становимся? Список книг – вот начало ответа». Смогла ли «Потерять и найти» изменить ваш взгляд на мир? Запомнились ли вам какие-нибудь строки? Захотелось ли вам, по совету Агаты, что-нибудь записать?

13. Автору романа, Брук Дэвис, чуть за 30 лет. Как точно ей удалось запечатлеть образы пожилых Агаты и Карла и крошки Милли?

14. Если бы вы могли задать автору вопрос, что бы вы у нее спросили?

15. Представьте, что можете пообщаться с одним из персонажей книги. С кем бы вы хотели поговорить и о чем?

16. Насколько важны второстепенные герои книги: Хелен, Стэн, Стелла, Джереми, Мелисса и Дерек? Вам хотелось бы знать историю кого-то из них?

17. Какой матерью станет Милли? Как все то, что случилось после смерти отца, отразится на ее воспитании детей?

18. Как вы думаете, что случится, когда Милли снова встретится с матерью?

19. Чего вы ждали от этой книги, когда начинали ее читать? Оправдались ли ваши ожидания?

20. Понравилась ли вам концовка романа?

Познать мир вновь (статья Брук Дэвис)

Это сокращенная версия статьи, опубликованной в 2012 году в выпуске журнала «ТЕКСТ: журнал о писательстве и писательских курсах». Полная статья, а также полный список литературы доступны на сайте: www.textjournal.com.au/oct12/davis.htm

Первым мертвым человеком, которого я увидела, стала моя мама. Все было не так драматично, как звучит: я была именно там, где смотрят на мертвецов, и знала, что это произойдет, – но мне все равно было очень тяжело. Маленькая комната, мамин гроб посередине, цветы во всех углах комнаты. Ее глаза были закрыты, и белый шелк окружал тело, касаясь кожи. Помню, мне показалось, что морщинок у мамы стало меньше. Рубашка, застегнутая на все пуговицы, чужой макияж и опущенные уголки губ (я никогда их такими не видела). На теле не было всех тех линий, складок, бугорков, которые я знала. Все это с декоративной подсветкой в придачу придавало ей такой странный вид, точно это витрина с выставленным на продажу гротеском.

Это слово – «горе» – никогда не было мне нужно, а потом вдруг стало необходимо и даже недостаточно. Как и у Милли и, подозреваю, у многих детей с Запада, моим первым Мертвым созданием стала наша собака Бри. Меня тогда не было дома, поэтому я так и не увидела ее тела. И к тому холмику в земле, у бабушки под лимонным деревом, я никогда не испытывала привязанности.

Потом была Франческа – моя шумная подружка, с которой я дружила, пока жила в Америке. Когда мы вернулись в Австралию, родители привели меня в мою комнату и закрыли дверь. «У нее сердце остановилось», – сказала мама и заплакала. Я дождалась, пока они уйдут из комнаты, и тоже заплакала. Не знаю, почему, но я всегда стыдилась слез. У себя в дневнике я записала: «Когда кто-то умирает, кажется, что у тебя булавки и иголки». Понятия не имею, что это значит, и, думаю, не имела и тогда. Но я помню, как пыталась насильно выдавить из себя грусть. Помню, как меня мучили угрызения совести за то, что я почти ничего не чувствовала. Мне было девять; я тут же нашла себе новую лучшую подружку, а Франческа превратилась в расплывчатое пятно в моей голове, которое больше ничего не значило.

Зато я снова и снова перечитывала книгу Кэтрин Патерсон «Мост в Терабитию» и плакала каждый раз, когда Лесли умирала. Не знаю, почему я так охотно стремилась к этому чувству. Став старше, я смотрела новости и оплакивала незнакомцев из далеких стран. Мои дедушки и одна бабушка умерли, – неизбежно, как и все пожилые люди. Я плакала у них на похоронах, а иногда за закрытыми дверьми и под одеялом, но для них, а не для себя; оплакивала старость, саму жизнь и то, что все в ней меняется. Между мной и моим горем всегда сохранялось расстояние: нас разделяли принадлежность к разным видам, географическое положение, возраст, восприятие. Но потом, 27 января 2006 года моя мама появилась на первой странице газеты по самой кошмарной причине: «Женщина врезалась в ворота и умерла». Буквы такие толстые, такие черные. Смерть подошла ко мне ближе, чем когда-либо, будто это я умерла.

«Горе» стало словом, которое всучили мне насильно, но приняла я его сама. Профессор Роберт Неймайер, ссылаясь на Фрейда, говорит, что большую часть двадцатого века в западной культуре было принято считать, что горе от утраты близкого человека – это процесс освобождения от привязанности к нему, избавление от депрессии и возвращение к «нормальной» жизни и «нормальному» поведению. В этом понимании горе – то, что можно перетерпеть, и оно пройдет.

С появлением все большего числа книг, посвященных потере близких, пишет профессор, «новое понятие горя постепенно расширяется <…> и становится двойственным: одновременно “сложным” и “несложным” – и подразумевает несколько этапов, через которые это горе впоследствии “разрешается”». Эти этапы, или стадии принятия смерти, как называют их в литературе, а также убеждение, что горе у всех выражается одинаково, были популяризированы в 1970-х гг. психологом Элизабет Кюблер-Росс в ее книге «О смерти и умирании». Кюблер-Росс заметила, что смертельно больные, узнав о своем диагнозе, проходят через такие этапы, как отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. В западной культуре этот взгляд на горе начал преобладать, пишет Неймайер, «потому что стал ассоциироваться с избавлением от горя, с его принятием», предлагая «авторитетную карту по бурному эмоциональному рельефу» этого самого горя.

Желание столь аккуратно его классифицировать кажется мне логичным, ведь мы обожаем порядок. (Может, поэтому нам так нравится повествование в литературе?..) Но с приходом двадцать первого века мы видим отступление от этой аккуратной структуры. Появляется «новая волна», которая говорит о хаотичности горя. Пэт Джелланд, автор книги «Австралийские похоронные традиции: новые способы горевать в Австралии XX века», отмечает, что в теории о стадиях принятия смерти психологи по-новому интерпретировали последний этап – «принятие», который стали трактовать скорее как «завершение» или отстранение от умершего.

Философ Томас Аттиг, еще один приверженец «новой волны», пишет: «Горе почти всегда сложно по своей сути. «Почти» – потому что мы не так сильно скорбим по тем, кто не был нам особенно близок; почти «всегда» – потому что горевать, как правило, значит познавать мир заново».

Для меня новое познание мира началось в аэропорту Хошимин во Вьетнаме, когда я услышала в трубке голос папы: «У меня очень плохие новости, поэтому приготовься». А потом – все как в тумане…

…Женщина за стойкой регистрации очень резко сказала: «Что с вами такое?» – и я вдруг поняла, что, несмотря на все мои усилия и ожидания, я просто не могу сказать: «Я только что узнала, что у меня умерла мама» – и не заплакать. Мужчина на соседнем кресле в самолете спросил: «Простудились, да?» Одна и та же реклама Си-эн-эн снова и снова возникала на экране: «Когда этот самолет приземлится, мир уже не будет прежним». И глядя, как маленький мальчик на рейсе изводит свою маму, я вдруг поняла, что отныне всегда буду обращать внимание на матерей с детьми.

А потом я прилетела в аэропорт Мельбурна, где оказалась в кругу семьи, – и все стало явью. На первой странице газеты – мамина машина, а рядом эта ужасающая белая простыня. Проснулась в первое утро без мамы – и вспомнила обо всем снова. Ощущение было такое, будто я не только умом, но и телом чувствую утрату.

Каждое утро на веранде маминого дома мы с братьями делились друг с другом мечтами или кошмарами, вместе плакали, смеялись, молчали; и мне кажется, именно это меня и спасло. На мамин день рождения мы пришли на пляж и громадными буквами написали ей послания на песке – то ли просто так, то ли на что-то надеясь. И мне все время казалось, что за меня говорит кто-то другой.

Помню, как нам не у кого было спросить, чем вывести с ковра пыльцу; помню, как я нашла среди маминых вещей свое письмо, нежное, полное эпитетов; помню, как вдруг с огромным облегчением кое-что поняла и, всхлипнув, пробормотала: «Она знала». Помню, как начались похороны и как закончились; как перестали приходить цветы и появляться кастрюли. И как никто больше не приходил, и как тишина от этого стала оглушительной. Позже я наткнулась на строки Йейтса в ирландском музее, которые напомнили мне о тех первых мгновениях новой жизни: «Все изменилось, изменилось до неузнаваемости, и родилась ужасающая красота».

Сначала мое горе превратило окружающий мир в телеэкран. Мне казалось, будто я стою перед ним и заглядываю внутрь; будто я невидима для людей в телевизоре. И от того меня охватило необычайное чувство непогрешимости и глубокая уязвимость. Стекло в конце концов – разлетелось вдребезги? разбилось? раскололось? Нет, все было не так драматично, не так ясно. Не так метафорически точно. Оно скорее рассеялось, и я крадучись перешла на другую сторону.

Я начала замечать много нового: то, что делать мне было дозволено и что – нет. Об этих социальных ограничениях мне никто конкретно не говорил, но я их чувствовала. Я не должна была плакать посреди супермаркета. Не должна была говорить, что моя мама «умерла» или «мертва»; нужно было использовать выражения вроде «ушла из жизни» или «скончалась». Совсем не эти слова были в газете, где так жестко и лаконично говорилось: «Женщина врезалась в ворота и умерла» – точно некоторые слова писать можно, а произносить нельзя. Я не должна была наслаждаться дорогой, пока ехала в машине, в которой умерла мама. Но мне нравилось, и сейчас нравится то, как близко она, когда я за рулем. Я не должна была просить копию отчета о вскрытии и досконально его изучать. Я не должна была расспрашивать полицейского о том, что случилось. Когда полицейский разрешил мне прочитать показания человека, который пытался спасти мою маму, и посмотреть фотографии с места происшествия, он сказал, замерев и широко раскрыв глаза: «Я убрал некоторые фотографии». Тогда я поняла вот что: фотографии моей мертвой мамы где-то существуют, и этот человек боится, что я попрошу их посмотреть.

Я видела все эти «Ты-не-должна» на лицах у людей вокруг; у всех тех, кто был ко мне безгранично добр, кто поддерживал меня, но взглядом давал понять: есть то, чего я просто не имею права делать.

Частью моего «познания мира заново» стало написание о собственном горе. Тэмми Клиуэлл в книге «Отказ от утешения: Вирджиния Вулф, Первая мировая война и модернистская скорбь» говорит, что именно это и делала Вирджиния Вулф в своем творчестве. «Ее полные скорби тексты, – пишет Клиуэлл, – побуждают нас отказаться от утешения, переживать горе и взять на себя тяжелую задачу – помнить умершего». Клиуэлл также утверждает, что именно эта «непроходящая привязанность к потерянному» представляет горе «не изнурительной формой меланхолии, но творческим и эффективным общением с прошлым». Вулф, пишет Клиуэлл, понимала, что ее «романы могут разделить с читателем скорбь, а в культуре, в которой отсутствуют средства для выражения горя, – создать язык горя и пространство для общения скорбящих».

Что все это значит для меня как для скорбящего человека, который пишет роман о горе? Что я могу «не отпускать» маму и «переживать горе»? Что это даже поможет моему творчеству? (Вероятно, это и есть та «ужасающая красота», о которой говорил Йейтс?) Что, работая над романом, я могу горевать и тогда, когда в обществе этого сделать не могу?..

Возможно, однако, касалось это не только моего личного горя.

Луиза Десальво говорит: «Вулф нужны были зрители, которые бы слушали ее проповеди о собственной жизни, которые стали бы свидетелями и оценили бы значимость ею пережитого, которые дали бы ей знать, что она не одна. Только с публикой, верила Вулф, мы можем выйти за пределы себя, понять смысл своей жизни. И, как сказала Майя Энджелоу, благодаря писательству «я» превращается в «мы».

Работая над «Потерять и обрести», я все яснее понимала, что, как говорит Клиуэлл, «создаю язык горя и пространство для общения скорбящих». Но, конечно, не в том масштабе, в котором, по словам Клиуэлл, это делала Вулф – важнейшая фигура западной культуры в области познания горя. Я делала это в гораздо меньшем масштабе – масштабе своей жизни и общения с окружающими людьми.

Как правило, мы начинаем разговор с обязательного вопроса: «Так о чем твой роман?» – и заканчиваем пересказыванием друг другу (часто в слезах) длинных историй о горе, которое пережили сами. Мы начинаем разговор как два «я», а потом превращаемся в «мы». Кажется, будто мы хотим поговорить о горе, только не знаем как. Или, скорее, не знаем когда.

Работая над романом, я поняла, насколько легко на самом деле говорить о горе. Поняла, что, вероятно, мне и нужно в первую очередь о нем говорить.

Ближе к концу своих мемуаров «Боль утраты. Наблюдения» К. С. Льюис пишет о бесконечности горя, которое он ощущал после смерти жены: «Я полагал, что могу описать состояние, начертить карту грусти. Грусть, однако, оказалась не состоянием, а процессом. Ей нужна была не карта, а история. И если я однажды не перестану писать эту историю, произвольно поставив точку, значит, не остановлюсь никогда. Каждый день о ней можно писать что-то новое».

Горе не столь аккуратно, как нить повествования. Оно не заканчивается, не «разрешается». Оно не следует списку эмоций от начала до конца. Горе не какое-то одно или другое; оно и одно, и другое, и третье.

Не соглашаться с тем, что горе двойственно или состоит из определенных этапов, не ново; такому подходу посвящена целая теория. Но процесс скорби нов для меня, и нов каждый день. Каждый день я узнаю о горе что-то еще: от себя, от своего творчества, от других людей, от всего вокруг.

Путешествуя по Перту в маминой машине, «познавая [свой] мир заново», я, пока могу, двигаюсь вперед-назад, вверх-вниз и по диагонали по различным эмоциональным стадиям. Я начинаю понимать, что теперь горе звучит во всем, что я говорю, что я пишу. Во мне самой.

Цитированные работы:

Аттиг, Томас. Познаем мир заново: создаем и находим смысл. Воссоздание смысла и потеря близких. Роберт А. Неймайер (ред.). Вашингтон, округ Колумбия. Американская психологическая ассоциация, 2002.

Клиуэлл, Тэмми. Горе, модернизм, постмодернизм. Лондон: Пэлгрейв Макмиллан, 2009.

Клиуэлл, Тэмми. Отказ от утешения: Вирджиния Вулф, Первая мировая война и модернистская скорбь. – Исследования современной литературы, 2004.

Десальво, Луиза. Писать и исцеляться: как создание историй меняет наши жизни. Лондон: Уименз-пресс, 1999.

Хэгман, Джордж. После декатексиса: в сторону нового психоаналитического понимания и лечения горя. Восстановление значимости и переживание потери. Неймайер, Роберт А. (ред.). – Вашингтон, округ Колумбия. Американская психологическая ассоциация, 2002.

Джелланд, Пэт. Новые похоронные традиции в Австралии XX века: война, медицина и похоронное дело. – Сидней: Ю-эн-эс-дабл-ю-пресс, 2006.

Кюблер-Росс, Элизабет. О смерти и умирании. – Нью-Йорк: Скрибнер, 2003.

Льюис, Клайв Стейплз. Боль утраты. Наблюдения. – Лондон: Фейбер-энд-Фейбер, 1966.

Неймайер, Роберт А. (ред.). Восстановление значимости и переживание потери. – Вашингтон, округ Колумбия. Американская психологическая ассоциация, 2002.

Патерсон, Кэтрин. Мост в Терабитию. – Нью-Йорк: Харпер Трофи, 1987.


Если вы хотите больше узнать о новых проектах и совместных мероприятиях писательницы Брук Дэвис и австралийского отделения издательства «Ашетт», посетите наш сайт или страницу в «Твиттере»:

www.hachette.com.au

www.twitter.com/HachetteAus

Брук Дэвис выросла в городе Белбро в Австралии (область Виктория) и попыталась написать свой первый роман в десять лет. Это была попытка создать межжанровое произведение о переживаниях девушки, похожее на смесь «Энн из Зеленых крыш» и «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет», под названием «Летняя печаль». К счастью, оно так и осталось незавершенным, так как автор довольно скоро поняла, что совсем ничего не знает о печали и о том, что значит быть подростком.

Оставив позади те подростковые годы, автор обучилась писательскому мастерству в Университете Канберры, получила свой красный диплом и университетскую медаль. Затем выиграла премии «Аллен энд Анвин» и «Веранда» за художественную прозу.

Недавно Брук получила докторскую степень в области писательского мастерства в Университете Кёртин в Западной Австралии, где в 2009 году выиграла приз «Бобби Каллен Мемориал для женщин-писателей», приз «Эй-эй-ви-пи» за лучшую диссертацию, а в 2011 году – писательскую премию «Квинсленд».

Брук обожает продавать (чужие) книги и делает это в двух чудесных книжных магазинах, один из которых находится в Перте, а другой – в Торки.

«Потерять и найти» – ее первый настоящий роман.

Твиттер автора: @thisisbrooked


home | my bookshelf | | Потерять и найти |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу