Book: Индийская красавица



Индийская красавица

Жозана Дюранто

Индийская красавица

МОЕМУ ОТЦУ

Ж. Д.
Индийская красавица

Была когда-то на границе Турени и Пуату, неподалеку от Жансе-Сериньи, колониальная лавка.

Стояла она у скрещения двух дорог, расходившихся под прямым углом, — прямые линии к лицу этому краю, одной из колыбелей строгой мысли. Деревушка Лa-Эй-Декарт напоминает об этой здоровой склонности к прямоте суждений, как и утопическое селение Ришелье, строго квадратное, точно площадь Вогезов, вычерченная среди полей.

В колониальной лавке пахло пряностями. И еще чем-то острым. Летом в ней было очень прохладно, да и зимой — не слишком жарко. Торговали здесь всем, что съедобно (и не скоро портится). Имелся в лавке также скромный суровский товар — несколько рулонов ткани. Индийские ситцы темных тонов, отмерявшиеся деревянным метром, который хранился под прилавком. В честь этих-то индийских ситцев на вывеске лавки и стояли слова «A La Belle Indienne» — «У индийской красавицы». Прозвали так и поселок, возникший вокруг нее.

Тамошние жители произносят «La B’lindienne» — Лаблендьен. Ибо нет во Франции говора быстрей и резче, чем в тех краях: здесь нет своего диалекта, однако человек заезжий, француз из другой провинции, подчас выдыхается, не поспевая за каденциями этой речи — меткой, точной, мускулистой, украшенной изящными архаизмами, которые совершенно непринужденно срываются с языка самого неотесанного из местных уроженцев. Стоит ли удивляться, что край разума также и край прекрасного языка?

Крестьяне здесь не прочь посмеяться — смех, без сомнения связанный с превосходным качеством виноградной лозы этих мест: ибо доброе вино живет в добром согласии со смехом, прекрасным языком и разумом.

В прошлом столетии в Лаблендьен все оставалось таким же, как в эпоху Декарта, так что ребенок, родившийся году в 1880, узнавал в школьных книгах вместе с классическим веком и свое собственное время, то, в котором жил он сам и его родня.

Географически изолированная, эта деревня, обязанная своим рождением колониальной лавке, может рассматриваться как своего рода столица, которой, пусть ею и пренебрегли исследователи, присуща тем не менее некая сокровенная культура, оказавшая не слишком, разумеется, широкое, но удивительно мощное влияние.

1

Индийская красавица

Вечерами, уложив спать детей, учительница устраивалась за круглым столом, где отужинала семья. Всякий раз, когда ей приходилось убирать посуду, чтобы освободить место и наконец приняться за работу, она думала, что это не слишком-то удобно. К тому же круглый стол был ничуть не похож на письменный.

Тем не менее она выкладывала возле керосиновой лампы стопку тетрадей, раскрытых все как одна на нужной странице, пододвигала стул с плетеным сиденьем, усаживалась. Зимой кутала ноги одеялом.

Она сидела правильно. Иными словами, в той правильной позе, которой терпеливо обучала своих воспитанников. Ей были прекрасно известны иллюстрации в книге: правильная осанка, неправильная осанка. Она знала, что такое сколиоз и сифоз. Вот она и держала спину очень прямо, не наклоняясь ни вправо, ни влево. Она не наваливалась на стол, как плохие ученики-растрепы на этих рисунках. Ее собственные волосы, плотно зачесанные назад, обнажали большой квадратный лоб. Она слегка касалась локтями края стола, вновь накрытого теперь ее красной шалью, кое-где запятнанной фиолетовыми чернилами.

Она исправляла ошибки.

У другой давно бы иссякло мужество от этих неизменных, год за годом, грубых ошибок на страницах тетрадей, похожих одна на другую. Но у Маргерит мужества было слишком много, чтобы потерять его хоть на йоту. Ее недовольство выражалось только в странной улыбке, как бы выше всего этого, — по правде сказать, скорее презрительной, нежели снисходительной.

Те же ошибки, если ей случалось их обнаружить в работах собственных детей, вызывали у нее ярость. Это уже было совсем другое дело. Когда ошибались Франк, или Жан, или Эмиль, или Шарлотта, она срамила их. Она обрушивала на них свое негодование и долго преследовала саркастическими замечаниями. Элен и Реее, младших, это пока не касалось. Они только приступали к самым азам чтения и могли рассчитывать еще на год-два блаженного покоя. Но потом и у них не будет права ошибаться. Неизбежные промахи, простительные детям крестьян, непростительны детям учительницы.

Своим красивым четким почерком Маргерит правила красными чернилами вековечные погрешности крестьянских детей. Случалось, ее вдруг смешила неожиданная и наивная оплошка и она заливалась веселым смехом, тоже неожиданным на этом, как правило, суровом лице. Тогда в ней проступало что-то юное и почти буйное. Ее вдруг разбирал смех неудержимо, она не в силах была с ним совладать. Можно было догадаться, что она невероятно вспыльчива. В ее смехе было нечто общее с ее чудовищными порывами гнева, с теми порывами гнева, которые позднее держали всех в страхе.

В этих приступах веселья, когда она хохотала до слез, сидя в одиночестве подле своей лампы после того, как дети уже уснули, обнаруживалось отсутствие чувства меры. Она попросила, например, учеников рассказать о последней ярмарке и поделиться своими впечатлениями. «Ничаво я не видала, ничаво не чуяла», — написала одна дурочка, которую родители заперли на ферме. Маргерит умирала со смеху от этого признания.

По правде говоря, доброй она не была. И, уж во всяком случае, была безжалостной. Требовательность делала ее великолепным педагогом. Но в то же время ей нередко случалось задеть, ранить самолюбие, — чувства своих учеников. Подчас она высмеивала их промашки даже с каким-то садизмом. Не велика заслуга заставить класс смеяться над маленьким простофилей, который стоит весь красный, опустив нос, неуклюжий в своем негнущемся фартуке. Маргерит и сама это отчасти чувствовала, но не могла совладать с собой и заходила слишком далеко в своих насмешках, глумлении, жестокости. В подловатом веселье класса таился для нее какой-то хмель. Она ощущала в себе неистощимый запас остроумия, силы, знаний. Аудитория не могла, конечно, оценить по достоинству ни ее лукавого подтрунивания, ни намеков. Она изливала всю эту чванливую роскошь ради собственного удовольствия, для самой себя. Она и не требовала понимания и того меньше ждала чьего-либо прощения. Она сама была своей публикой и своим трибуналом, частенько подвергая себя, как то должно доброй протестантке, суровому и здоровому суду собственной совести.

Тут она обращала на самое себя суровость, чаще всего предназначавшуюся ближнему. Она нередко презирала себя за какой-нибудь пустяк и гордилась тем, что умеет дойти в проверке собственной совести до конца, до этого презрения. Но такое состояние не затягивалось надолго. Наказания, которые она на себя налагала перед своим Богом, не наносили ни малейшего ущерба ее беспредельной самоуверенности, когда она оказывалась перед людьми. Она была в высшей степени преисполнена уважения к себе.

По воскресеньям, в церкви, она пела вместе со всеми:

Славлю гений

И чту талант,

Но их совершенней

Бесценный дар:

В юдоли печалей,

Верую в то,

Всего прекрасней

В человеке — Добро.

«Юдоль печалей» не была, однако, ее миром. Она действительно славила гений, чтила талант, но до глубины души ненавидела слабость и, главное, скудоумие.

Будучи учительницей, она жила, как солдат, призванный на войну против глупости и невежества.

Вооруженная дипломом, черпая силу в отличии, с которым окончила Учительский институт в Пуатье, она в своей деревне осознавала себя представителем неоспоримых ценностей культуры. Эти ценности она передавала в наследство своим детям. Она хотела, чтобы они были еще богаче, чем она сама. Франк, вероятно, станет преподавателем (как знать, может, и университетским?), Эмиль тоже. Жан, не исключено, — писателем, поскольку он проявляет раннюю одаренность. Но до чего же трудно всех их дисциплинировать… Франк проводил часы за игрой на скрипке, так же как и Жан, левша, державший свой инструмент шиворот-навыворот и постигший это искусство самоучкой, точно какой-нибудь цыган. Эмиль и Шарлотта были начисто немузыкальны. Шарлотте случалось даже чудовищно фальшивить, когда она пела, с уроков сольфеджио она приходила вся в слезах, потому что ее учитель считал, будто Шарлотта ошибается нарочно.

Отсутствие артистизма в двух последних облегчало матери ее главную заботу — выработать дисциплину труда. Но в то же время она видела в этом своего рода врожденный порок. Воспитывать Эмиля и Шарлотту всегда было легко. Не приходилось ломать их собственную волю, как у двух старших, но, следовательно, меньше была и заслуга, меньше удовольствие от победы над ними. Маргерит могла бы преодолеть самое упорное сопротивление — она знала, как за это взяться. Она льстила гордости бунтарей.

Она говорила:

— Право же, Жан, ты слишком умен, чтоб тащиться на ярмарку, как эта вульгарная толпа! Тебе, полагаю, не доставит радости, если тебя увидят на карусели вместе с толстяком Бедаром и этой гусыней Леони!

Мальчик проникался чувством собственного достоинства и чаще всего отказывался от притягательных миражей цирка и зверинца.

Маленькой, прямой, хрупкой Маргерит не пришлось долго ждать, чтобы все три сына переросли ее на целую голову. Вскоре она уже не доставала им даже до плеча. В своем строгом английском платье с юбкой в складку и воротничком под горло, в шляпке канотье, прямо сидевшей на голове, она гордо шагала между ними, сознавая, что неустрашимое мужество возвышает ее над мальчиками, и ширя шаг на неизменных воскресных прогулках, уклониться от которых не могло прийти даже в голову ни одному из них.

Чем больше росли дети, тем больше требовалось ей сил. Ибо посягательства внешнего мира на каждого из них тоже росли. Просто ужас, до чего настойчивым становился враг. Приходилось удвоить бдительность, чтобы не позволить захватить себя врасплох. Маргерит рассталась со своим постом в деревне, весьма скромным. Она получила назначенье в Пуатье — продвижение по службе, разумеется, вполне заслуженное. Но тут, в городе, опасность грозила отовсюду. На братьев была возложена охрана Шарлотты, к ней никто не мог приблизиться. Но самих мальчиков приглашали в гости. Они привлекали, без всяких, конечно, усилий со своей стороны, симпатии сомнительных личностей. Как-то одного из них позвал к обеду его одноклассник, богатый и вдобавок католик. «Но мы вовсе не нуждаемся в этих людях! Его отец торговец. Какой-нибудь бакалейщик, наверно. Неужели ты примешь приглашение — на которое мы не можем ответить тем же — к какому-то невежде, который неспособен тебя оценить и будет обращаться с тобой, как с нищим? Возможно, у него за столом еще окажется кюре! Ну, нет!» Другой раз сына пригласил мальчик, имевший трех сестер: «Ты что, не видишь, что это семейство хочет пристроить своих уродин?»

Детям Маргерит не оставалось ничего другого, как отказываться. Они прослыли неприступными. Когда раздавался звонок у ворот их сада на улице Франклина в Пуатье, все разбегались и каждый запирался в своей комнате.

Маргерит храбро шла открывать. И если звонил не пастор, сухо отвечала, что дома никого нет, захлопывая калитку под носом посетителя.

Сад на улице Франклина был полон первозданных чудес. Высокую стену оплетал вьюнок с синими, огромными, как тарелки, цветами. Младшие самостоятельно возделывали редиску и бобы. Был здесь также погреб-грот, выдолбленный в скале, чудесно прохладный, где остужали бутылки и хранили в подвесном шкафчике остатки от обеда.

Однажды, когда Маргерит стирала в большом тазу посреди сада, раздался звонок. Ей было жарко, волосы растрепались. Меж тем это оказался сам генеральный инспектор, который, перед тем как вернуться в Париж вечерним поездом, счел необходимым зайти, чтобы ее поприветствовать и поздравить! Господин генеральный инспектор, еженедельно публиковавший в «Фигаро» статьи в защиту французского языка… Маргерит так и осталась навсегда безутешной, что приняла его, как простая домашняя хозяйка, в фартуке, с мокрыми руками, с каплями пота на лбу. Какое недостойное представление вынес он о ней, безукоризненной…

Домашним хозяйством она, однако, старалась заниматься как можно меньше, привив своим дочерям пренебрежение к этим низким заботам, неизбежным по необходимости. Шарлотта не могла вымыть посуду, не кокнув хотя бы одну кружку. Она гордилась нулем по рукоделию, который неизменно получала от разъяренного учителя, презираемого ею. «Мы не работники физического труда!»

К тому же не хватало времени. Теперь, когда у Маргерит появилось некое подобие письменного стола, посуда после еды убиралась редко. За ужином каждый находил на своем месте тарелку, послужившую в обед. Маргерит гордилась этой своего рода семейной богемой. Разумеется, такой образ жизни был весьма далек от предписаний гигиены, которые она сама внушала на уроках: но она убедила себя, что правила, годные для учеников, к ней не относятся. От себя она требовала гораздо большего, нежели предписано, — и с этими же требованиями подходила к своим детям. Это избавляло их от строгого соблюдения установлений, необходимых и достаточных для простых смертных.

Зато она сумела привить своим детям ту любовь к хорошим писателям, которую искренне старалась внушить школьным воспитанникам. Ее обыденная речь в кругу семьи была уснащена цитатами, которые никогда не могли ей прискучить. Мольер и Лафонтен неусыпно бодрствовали подле нее. Слушая, следовало не упускать в ее речи кавычек, отмечаемых легкой паузой и сообщнической улыбкой. Иногда вставлял свое слово также Корнель или Расин, — но в этих случаях нередко надлежало правильно истолковать цитату, произносившуюся чуть слишком приподнято, с некоторым намеком на пародию. Если только это не был Расин «Сутяг» и Корнель «Лжеца». Ибо Маргерит отнюдь не относилась к жизни трагически. Романтики, которых она отлично знала, ее несколько отталкивали. Если она что и любила у Гюго, — так это буффонаду, а у Мюссе — сарказм. Патетичный Виньи вызывал у нее скуку. Она обожала Перро, — знала наизусть целые страницы и читала так, точно «Сказки» были Священным писанием.

Если вечером после ужина ей не нужно было править тетради, она обыкновенно распределяла между детьми роли и книжечки комедий Мольера. Чтение вслух стало семейной традицией. Маргерит была убеждена, что научиться хорошо читать глазами можно, только научившись так же хорошо воспринимать на слух. Она испепеляла взором копушу, рассеянного, который пропускал свою реплику, или негодника, который плохо ее произнес. Загубленную сцену начинали сначала. Маргерит стремилась довести эти чтения за столом без костюмов до полного совершенства. И нередко они его почти достигали, до такой степени понаторело семейство в подобного рода упражнениях. Иногда актеры прерывали чтение, чтобы стать собственной публикой и посмеяться острому словцу. Они только что не аплодировали самим себе. В такие вечера, когда каждый старался показать, на что он способен, Маргерит ликовала. Элен и Рене, слишком еще маленькие, как считалось, чтобы играть вместе с остальными, внимательно слушали и восхищались. Так классический театр, для многих оставшийся дурным воспоминанием о принудительных маршах школьной программы, стал в доме на улице Франклина частью семейного фольклора. Так классический театр сделался, в полном смысле слова, материнским, подобно самому французскому языку, лучшим образцом, прославлением, квинтэссенцией которого этот театр является.

В такие вечера на улице Франклина ложились поздно. И каждый засыпал, мечтая о том, что когда-нибудь увидит спектакли Театра французской комедии в Париже. Иногда, вырвавшись из объятий Мольера, Франк и Жан охотно читали стихи. Их приводил в восторг Эдмон Ростан. Они декламировали тираду о носе или сонет о поединке из «Сирано де Бержерака» с прелестным пылом и чуть заметной юношеской напыщенностью. Маргерит улыбалась. Эмиль и Шарлотта, усидчивые и робкие тугодумы, старались уклониться от такого рода рискованных выступлений. Зато они пытались блеснуть в письменных работах, вылизывая свои французские сочинения, изобиловавшие цитатами, столь дорогими материнскому стилю, но где — увы! — не было и следа язвительности, юмора, самобытности, придававших прелесть речам Маргерит. Отличные ученики, они оба не проявляли никаких особых талантов. С Жаном все обстояло как раз наоборот: несмотря на свою одаренность, учеником он был средним. Не склонный к усидчивым занятиям, он походил не столько на своих родных братьев и сестер, сколько на своего кузена Жака, хотя встречался с этим последним только в коридорах старого лицея. Маргерит держалась в стороне от родственников и не общалась даже со своей сестрой Луизой и племянниками Жаком и Марианной. Она осуждала высокомерие Жака и пыталась убедить детей, что он всех их презирает. Точно так же, как, безусловно, их презирала кузина Марианна, которая, на самом деле, будучи столь же близорукой, сколь робкой, никогда и ни с кем не здоровалась и молча проходила мимо, прямая, высоко неся голову с востроносым личиком и тяжелой короной темных волос.



Тема «презрения» вообще играла на улице Франклина важную роль, основополагающую роль в установлении социальных отношений. Мысль, что можно оказаться в положении человека, «презираемого» другими, была нестерпима, но зато к себе самим питали «презрение» нередко. Конечно, презрение презрению рознь, существовали градации презрения, различавшиеся между собой оттенками. Но, огрубляя, можно сказать, что племя презирало по различным причинам всех, кто в него не входил: тех, кто подразумевался под расплывчатым понятием «посторонних». Среди живых посторонних (ибо всех великих покойников в доме высоко чтили) только некоторые интеллигенты не подпадали, в порядке исключения, под это всеобщее презрение: преподаватели, врач, пастор. Все остальные вызывали усмешку. С людьми простыми, скромными, «неграмотными» не о чем было разговаривать. Не приходилось также относиться с почтением к «людям физического труда» или «торговцам». К классу «людей физического труда» причислялись также, например, инженеры. Особенно ненавистной породой представлялись «торговцы», если к ним можно было приклеить эпитет «разбогатевшие». Презирали евреев, католиков и атеистов. Презирали также всех людей, которые «обращают на себя внимание». Смеяться на улице, одеваться в красное, жестикулировать или громко разговаривать на людях считалось признаком непростительной вульгарности. Себе самому семейство не отказывало в праве покричать: когда все собирались за домашним столом, никто подчас никого не слышал, настолько каждый старался перекрыть общий гул голосов. Но это происходило без нескромных свидетелей, в укрытии, в неприкосновенном убежище, в недоступной крепости, которую представляли собой дом и сад на улице Франклина. На людях племя почти что «обращало на себя внимание» своими стараниями стушеваться: говорили только шепотом, на ухо друг другу, прикрывая рот рукой, а если не могли сдержать смех, то смеялись тихонько, про себя, сообщнически переглядываясь блестящими глазами. Двоих младших, как старшие братья и сестры, так и мать, резко одергивали, приобщая их к правилам приличий. Вне дома — никаких выходок, никакого шума. Те старались изо всех сил, но при самом ничтожном отклонении от норм благопристойности их испепеляли взгляды всего семейства.

Вынужденные подчиняться этим беспощадным правилам, все чувствовали себя дома лучше, чем вне дома, и самый пустячный выход в город превращался в настоящую экспедицию — решение выносилось только после долгого обдумывания, колебаний, дебатов. Так, если в субботу замышляли назавтра отправиться подышать свежим воздухом в парк Блоссак, нередко случалось, что большая часть воскресенья уходила на сборы, и племя бывало готово к выходу только часов в пять, когда прогулка отменялась вообще под предлогом, что уже слишком поздно. Если не считать школы, семейство повсюду ходило скопом. Когда кто-нибудь из детей заболевал или должен был остаться дома, чтобы поработать над сочинением, то не выходил уже никто.

Франк, старший брат, учитель, заводила в играх, отлично умел придумать, чем занять время. Он показывал занимательные физические опыты, которые наряду с загадками, шарадами и викторинами предлагал «Ле птит эколье иллюстре». Шарлотта вся залилась краской от счастья, прочтя однажды свое имя в списке победителей конкурса. Она была награждена за стихотворение, пестревшее по ее воле цветами, стрекозами и эльфами. Пристрастие к стрекозам и эльфам она так и сохранила на всю жизнь.

Она становилась очаровательной — нежное треугольное личико, прелестный прямой носик, темные глаза. В ней было какое-то чистосердечие, детская наивность. Она часто удивлялась и иногда смешила семью своей рассеянностью. Она рисовала усатые лица, где вздернутые усы оказывались на подбородке. В пятнадцать лет Шарлотта все еще с большим трудом определяла время — уставясь на циферблат, она долго сомневалась и подчас все-таки ошибалась. Смиренная и скромная с братьями, она подавляла своим превосходством одноклассниц. У нее появилась привычка сжимать губы в принужденной улыбке, полной недосказанного значения. Со временем рот ее принял форму этой улыбки, что нанесло ущерб красоте лица. Она готовила себя к преподавательской деятельности и очень рано начала помогать матери в воспитании младших. Но вкрадчивые, убеждающие методы Маргерит ей были не по плечу. Она быстро переходила на резкости, и дети разражались слезами или убегали в сад, а она кричала им вслед: «Кретины!»

В маленьком обществе на улице Франклина была своя строгая иерархия. Мать правила. Франк начальствовал среди детей. Авторитет Шарлотты, хотя она и была второй по старшинству, отступал перед Жаном и Эмилем, распространяясь только на двух младших, Элен и Рене. Элен, послушная по натуре, полностью полагалась на старших и никогда не выражала никаких желаний. Ей можно было поставить в упрек только приступы беспричинного плача, а когда она подросла, склонность к безумному смеху. Рене, несколько подавленный своей ролью последнего ребенка, мечтал только об одном — чтобы его оставили в покое. Ничего из того, что увлекало старших, он делать не умел. Ему оставалось только восхищаться, молчать и нежиться в тепле семейного кокона.

Маргерит гордилась этим строгим распорядком. Ей принадлежала верховная власть, но она могла положиться на старших детей, как исполнителей своей воли. К тому же, отвечая один за других, ее дети росли сплоченными воедино, не без междоусобиц, конечно, но неизменно готовыми сообща отразить угрозы внешнего мира. Каждый из них был стражем границ, которые, как она того желала, хранили свою неприступность в обоих направлениях: ни «посторонний» не мог просочиться через какую-либо брешь, ни кто-либо из домочадцев выбраться наружу. Казалось, можно было надеяться, что племя навсегда останется крепко спаянным. Все сулило самую прекрасную и достойную будущность. Разве было во всей вселенной какое-нибудь место, где кому-либо из детей могло дышаться лучше, чем на улице Франклина? Разве мог кто-нибудь из них после такого счастья унизиться до жизни простого смертного, вдали от братьев и сестер? Нет. Маргерит этого не позволит. Никто из них не вступит в брак, ибо нет на свете никого достойного их. На свой лад Маргерит была основательницей некоего монашеского ордена. Все планы, обсуждавшиеся в семейном кругу, были планами работы. Ни о чем другом не было и речи. Слово «любовь» не произносилось никогда (если не считать «божественной любви» или «любви к ближнему» в связи с проповедями пастора). Неприступная стыдливость сделалась у них всех второй натурой. Один из мальчиков был ошарашен, застав как-то Маргерит врасплох, когда она мыла ноги, слегка приподняв юбку, так что он впервые увидел ее лодыжки. Ему и в голову не приходило, что у матери существуют не только ступни, и он покраснел до ушей, когда ему пришлось после этого встретиться с ней за обеденным столом.

Маргерит мужественно оберегала своих сыновей и дочерей от всеобщего бесстыдства мира и слабостей плоти.

Среди них она вновь обретала в его неприкосновенной чистоте свое далекое целомудрие той поры, когда сама была школьницей и по утрам, вся лучась серьезностью и добросовестностью, выходила с ранцем за плечами и квадратной корзиночкой, где лежало яблоко и ломоть хлеба, из родительского дома в местечке, имя которого было связано с Индийской Красавицей.

2

Зимой 1933 года, в Париже, Жан провожал дочь по воскресеньям в церковь на улице Тэна. От девочки пахло душистым мылом и одеколоном. Ее прямые волосы, собранные заколкой, блестели, белые носки были туго натянуты до колен. Жан держал дочку за руку. После службы им предстояло отправиться за слоеным тортом с кремом в кондитерскую на площади Домениля. Потом на улицу Мишеля Бизо — в цветочный магазин за букетом. Он неизменно нес торт, она — цветы для мамы.

Воскресенье с самого утра приятно пахло воскресеньем. Но только в церкви оно становилось по-настоящему торжественным. Не то чтобы это место отличалось само по себе великолепием. Даже напротив. Стены, окрашенные в неопределенный серо-желтый цвет, выставляли напоказ свою будничность и надменную наготу. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы исключить всякую возможность чего-либо чудесного. Праздник был в словах и голосе пастора, которого девочка слушала очень внимательно.

Речь пастора ничуть не походила на обычные разговоры. То, что он говорил, конечно же, не могло быть сказано ни в будни, ни за пределами храма. Это не подлежало сомнению.

По правде говоря, девочке было не по силам уследить за нитью этой долгой речи. Все ее внимание было устремлено на то, чтобы не упустить ни одного слова и удержать все их такими, какими они вылетали из уст священника, с их особым произношением и интонациями голоса.

Пастор говорил горячо, убежденно, серьезно. Он был молод и носил очки. Издалека было невозможно уловить его взгляд. Но когда он поворачивал, подымал или опускал голову, стекла его очков отбрасывали внезапный белый огонь — ледяные, суровые, мгновенные молнии. Ребенок подстерегал эти тотчас угасающие блики, чтобы удержать и их.

Пастор выделял некоторые слоги с намерением, которое оставалось непостижимым. Слово «вера», казалось, состояло из таких, самых главных, слогов. Произнесенное им, оно точно начиналось с нескольких согласных. Пастор давал слову резонировать, сурово, вызывающе, как будто упрекая в чем-то паству. Иногда он даже пристукивал ладонями по пюпитру, будто гневаясь. Девочка, на которую это производило большое впечатление, ощущала смутные угрызения совести, волновавшие ее. Вера? Что делает она для веры? Есть у нее вера?

Озабоченность не закреплялась надолго, в воздухе уже звучали другие слова и в каждом было свое загадочное очарование. Имена вещей интересовали ребенка больше, чем самые вещи. Каждое из этих имен было как бы именем собственным вещи, на которую указывало. У девочки тоже было малоупотребительное имя, даже и вовсе не употребительное. Это имя казалось ей неотделимым от нее самой. Знать свое имя, произносить его, писать, читать значило познавать себя, думала она, вызывать себя, заявлять о своем присутствии, показывать себя такой, как она есть.

В классе ей случалось погружаться в грезы, в гулкую расплывчатость урока, который она уже переставала слушать, влекомая звучанием какого-нибудь слова. В храме у слов был иной регистр, иной вкус. Если слово «рождество» произносил не пастор, то первый его слог, весь заснеженный, звонкий, отчетливо нес для нее в себе розовые отблески зимнего солнца, а «р», «ж», «д» вибрировали, словно колокольный перезвон в холодном воздухе: колокола или колокольчики, кристально чистые. Она представляла себе это слово написанным, и конец его растекался приглушенным светом, точно мерцание робкого пламени свеч на елке, тоже розовых.

Нередко слова, поскольку ими распоряжался рот, приобретали для нее плотность и вкус, как еда. Она запрещала себе относиться на такой лад к слову «вера», хотя к концу долгого утра ей иногда хотелось съесть его, оно так и вертелось на вертеле. Но она знала, что думать об этом дурно. И мужественно выбрасывала вертел за пределы песочно-серого храма, где пастор наверняка разгневался бы, услышь он мирские мысли ребенка. Слово «грех» внушало ей спасительное отвращение. Но отчасти потому, что было шершавым, сухим, колючим, как перепонки внутри грецкого ореха. Грехи, вперемешку с перепонками грецких орехов, образовывали какую-то бесформенную, грубую, гремучую груду, которая тревожила сон. Грешник, если он покается, мог быть все-таки прощен. В этом случае он выгребал из грозной пучины. Пастор помогал душам выгрести. Тем более что он стоял на возвышении, и можно было вообразить, как он бросает веревку этому собранию утопающих, нуждающихся в спасении. Ведь спасти значило вытянуть наверх, не так ли? Девочке очень хотелось бы уцепиться за веревку пастора и быть выловленной из пучины греха добрым гребцом, гремевшим проповедью. Ее наивный внутренний монолог, точно контрапункт проповеди, нескончаемо плел кружевной узор комментариев. Но все менялось, когда, громко шурша платьями, все собравшиеся в храме подымались, держа в руках молитвенники, чтобы запеть хором. Медленная фисгармония открывала путь, увлекая за собой голоса. Поскольку никто из смирения не хотел начать первым, запев звучал нестройно. В особенности запаздывали женщины, по скромности. Фисгармония ждала, готовая, казалось, если понадобится, держать ноту до скончания века. Потом стыдливые женщины присоединялись к решительным мужчинам, и храм наполнялся согласным пением. Девочка тоже пела, голосом, почти слишком твердым для ее возраста, с большой убежденностью. Она старалась не думать ни о торте с площади Домениля, ни о цветах для мамы, ни о жареной курице, которая, как всегда но воскресеньям, непременно будет подана на стол к обеду. Изгнать из головы дурные мысли было нелегко, и, измеряя по этой трудности всю глубину греха, его власти над нашими душами, она давала себе слово молиться впредь каждый день лучше, чем делала это на прошлой неделе. Собственное раскаяние позволяло ей тут же даровать себе прощение. Фисгармония со своей стороны ликовала. Финальное фортиссимо голосов наполняло девочку приподымающей радостью. Она ощущала, что душа ее чиста и отглажена, в сердце наведен полный порядок. Они с папой выходили, медленно, вежливо, без той толкотни, на которую сетуют при выходе из кино. Выбравшись наружу и расходясь каждый в свою сторону, прихожане вдруг оказывались обыкновенными прохожими.

А они направлялись в кондитерскую на площадь Домениля.

3

Войны Маргерит не предвидела. Она поняла, что непреодолимым барьерам, воздвигнутым ее терпеливым упорством между внешним миром и детьми, не устоять перед этой всеобщей бедой. Пришлось, например, смириться с отъездом Франка, который записался волонтером, а несколько месяцев спустя и с отъездом Жана.

1918 год был годом печали. Не успев даже попасть на фронт, Франк умер в мрачном солдатском лазарете, как говорили, от пневмонии. Ему хватило мужества в последний раз улыбнуться. Мать, которую вытребовали, яростно препиралась у его постели с сестрой милосердия, старой монахиней, непременно хотевшей вызвать к юному умирающему католического священника. Маргерит противилась. Голоса все повышались, шел спор о порядке отпевания; религиозные войны, воскрешенные противницами, бушевали у его постели. Франк слабеющей рукой написал карандашом на блокноте, с которым не расставался: «Я не могу говорить, но все слышу», и сделал движенье, чтобы протянуть свое послание матери. Маргерит прочла — Франк был мертв.

О горе матери нечего и говорить. Все прочие члены племени совершенно растерялись. Не стало старшего брата, образца, главы, заводилы, того, кто умел уладить все конфликты, помогал делать уроки, того, кто на свой мужественный манер утешал во всех горестях. Не стало самого одаренного из всех. Отныне его скрипка будет безмолвствовать. Уже не услышать его веселого смеха, звонкого горячего голоса, который декламировал Ростана. Дом на улице Франклина утратил свою душу. Внезапно все поняли, что он, самый великодушный, самый привлекательный, самый гордый и самый веселый, был необходим и останется незаменимым. Кто мог бы осмелиться заговорить от его имени?

У Жана не лежало сердце к тому, чтобы стать главой семьи. Он был слишком ярым индивидуалистом и не желал взваливать на себя бремя, которое нес покойный брат. У Эмиля, слишком юного и слишком слабого, было еще меньше данных для того, чтобы унаследовать эту чреватую опасностями роль. Старшинство вернулось к Шарлотте.

К тому же Жана домашние видели теперь лишь изредка, когда он получал отпуск. Военный мундир вызывал всеобщее восхищение. Жан носил его с бравым видом. И при каждом новом появлении казался все более повзрослевшим.

Маргерит, разумеется, гордилась этим красивым молодым храбрецом, пожертвовавшим жизнью под материнским кровом ради служения Франции. Но в то же время она не могла не видеть, что Жан дышит теперь новым воздухом. У него появились приятели, своя жизнь, о которой она знала далеко не все. Он был переполнен всевозможными посторонними историями.

Прекрасные волосы Маргерит, по-прежнему гладко зачесанные назад, седели. Но она не согнулась. Напротив, под бременем страданий несла еще выше свою гордую голову. Ее обычная надменность приняла теперь характер героического вызова. И власть, только окрепшая от враждебности окружающего мира, превратилась в нескрываемый деспотизм. Мать нередко обрушивалась на Шарлотту, обладавшую даром ее злить. Шарлотта изо всех сил старалась сделать все как можно лучше. Однако когда она пыталась воспитывать младших, мать частенько не одобряла ее педагогических претензий. Маргерит, чьи замечания и всегда были хлесткими, в гневе выговаривала дочери с удивительной жестокостью, отчего девушка плакала горькими слезами. Успокоившись, мать с улыбкой заключала: «Ну, не плачь, моя милая, не плачь, Шарлотта, хороший скандал идет на пользу — будоражит кровь».



«Хорошие скандалы» шли на пользу только ей одной. Приученные к послушанию, все остальные вскоре начисто утратили собственную волю. Маргерит приходила в отчаяние, не встречая больше ни малейшего сопротивления, и разносила в пух и прах пассивность, которая была плодом ее собственных усилий.

Жан ускользал от этой деспотической системы. В армии он познакомился с режимом куда более либеральным, нежели домашняя тирания. К тому же по окончании войны он приобщился и к народному энтузиазму, вызванному подписанием перемирия, и к удивительному миру американских солдат.

Жан нередко служил им переводчиком. И принимал участие в их празднествах. Его приводила в восторг новая музыка: мелодии джаза, только что импортированные из-за океана. Он не помнил себя от счастья, когда пианист просил его подыграть. Жан брался за скрипку и импровизировал на мотивы рэгтаймов, потешая аудиторию своей манерой держать смычок в левой руке, что не могло не поражать вновь прибывших. Литературный английский язык, выученный им в лицее, скоро приобрел характер беглой бытовой американской речи, которую ему нравилось уснащать арготическими выражениями и модными словечками. Все это ничуть не походило на классический язык улицы Франклина.

В душе Шарлотта была глубоко этим скандализована. Но замечаний делать не решалась, так как отлично знала, что мать никогда не признает ее правоты. Втайне Элен и Рене тоже завидовали недоступной смелости и свободе старшего брата, вырвавшегося из-под ига железной дисциплины, более чем когда либо давившей на остальных домочадцев. Материнская власть не подлежала обсуждению. Царственные полномочия были дарованы ей божественным правом, однако дети не могли согласиться с тем, чтобы она передоверила их кому-нибудь, хоть отчасти. Шарлотта поэтому наталкивалась на тайное, глухое сопротивление тех, кому в семье еще долго предстояло зваться «маленькими».

Элен с каждым днем становилась все краше — высокая, бледная, с блестящими, совершенно черными глазами и длинными тяжелыми косами, которые она собирала в большой пучок. Шарлотта едва доставала ей до плеча и сделалась пухленькой, как курочка.

На улице Франклина не было места послевоенной эйфории — смерть старшего брата налагала запрет на любые проявления радости. Мать, при своих нередких вспышках гнева, сравнивала добродетели покойного сына с недостатками живых детей. Все опускали носы, один только Жан брался за дверь и уходил, захватив свой неразлучный футляр со скрипкой.

Хотя он и не успел повоевать, его благодаря мундиру повсюду чествовали как героя-победителя. Он еще долго будет рассказывать следующий анекдот: однажды, когда он пил воду из уличного фонтанчика, какой-то гражданский возмущенно призвал в свидетели всех окружающих: неужели этому бравому солдату, храбро сражавшемуся, чтобы обратить в бегство бошей, позволят утолить жажду, как какому-то нищему? Жан не заставил себя просить и охотно принял кружку пива, предложенную этим добрым французом. Куда делось воспитание, которое дала сыну Маргерит, считавшая, что всякий незнакомец подозрителен, раз он незнакомец. Мир раскрылся перед Жаном, словно распахнулись большие двустворчатые ворота, и он узрел всю неисчерпаемость человечества в его многоликости, движении, красках, — нечто невообразимое. Девушки поглядывали на него благосклонно. Демобилизовавшись, он под предлогом получения степени лиценциата смылся в Париж: он будет работать классным надзирателем, чтобы добыть средства на ученье, и станет заниматься в Сорбонне.

Маргерит не нашла в себе сил воспротивиться решению сына. Шарлотте предстояло присоединиться к брату, чтобы они могли хотя бы приглядывать друг за другом. Жану пришлось вернуться в Пуатье за сестрой, поскольку молодой девушке, естественно, не пристало путешествовать одной.

Индийская красавица

На улице Франклина подле матери теперь осталось всего трое — Эмиль, Элен и Рене. Маргерит всегда тешилась мыслью, что произвела на свет исключительно «гуманитариев», в ее глазах только они одни и заслуживали уважения. Но трудолюбивый Эмиль мечтал о медицине. Для начала Маргерит возмутилась. Что такое врач? И, главное, в чем состоит его культура? Это в лучшем случае техника, — даже не искусство, как твердят, не давая себе труда поразмыслить, всякие ослы. Эмиль в своей обычной манере, то есть отнюдь не взрываясь, с самой улыбчивой и немногословной мягкостью стоял, ко всеобщему изумленью, на своем. И не уступил. Возражениям матери он противопоставил, без всякого раздражения, разумные доводы. В медицине меньше блеска, чем в литературе? Он охотно с этим соглашается; но разве он способен, разве он будет когда-нибудь способен сделать блестящую карьеру? За сочинения он никогда не получал больше двенадцати[1]. Ни единой оригинальной мысли. Ни единой фразы, свидетельствующей о чем-то большем, чем простое знание грамматики. Но зато у него великолепная память, он методичен, организован, усидчив. Медицинское образование слишком длительно и дорогостояще? Нет. Поскольку он принял мудрое решение стать военным врачом. Образование не будет ему ничего стоить.

Маргерит возразила, что, избирая медицину, он в конце концов станет всего лишь «работником физического труда», ведь ему придется работать руками, засучив рукава, рыться в кишках трупов, прежде чем он примется за мясо живых. Эмиль не спорил против этой унизительной истины. Но в то же время с деланной робостью спросил, не поставит ли его столь продолжительное обучение в самый почетный ряд «работников физического труда»?

Взбодрив свою кровь несколькими «хорошими скандалами», при которых Эмиль присутствовал, потупя взор и никак не реагируя, мать поняла, что обезоружена. Ей пришлось отступить перед призванием, до такой степени твердым. И поскольку иного выбора у нее не было, преисполнилась гордости от сознания, что в один прекрасный день окажется матерью врача и вдобавок офицера.

Итак, Эмиль в свою очередь расстался с домом и стал студентом — самым бедным на своем курсе. Воспитанный в слишком хороших и слишком суровых правилах, чтобы принять от кого бы то ни было какую-либо помощь, он предпочитал ни с кем не общаться и зубрить в своем углу, упорно стремясь к зрело обдуманной цели. Сам того не желая, он прослыл нелюдимым медведем, который не интересуется ничем, кроме работы. Трудолюбивым бедняком. Он не позволял себе никаких развлечений, уклоняясь также от встреч с женщинами. Робкий, неуклюжий, умел устоять перед градом шуточек однокашников. В дружбе или приятельстве он совершенно не испытывал потребности — у него была его работа, и, если выпадала такая возможность, он спешил снова окунуться в атмосферу улицы Франклина, оставшуюся неизменной.

От Шарлотты приходили длинные и подробные письма, стиль которых явно был тщательно продуман. Шарлотта работала репетитором в женском лицее, неподалеку от Парижа. Она была не взрослее своих старших учениц, но ничуть на них не походила. Эти девицы вели совершенно невероятную жизнь. Они часто меняли платья, играли в теннис, курили сигареты, некоторые даже коротко стриглись. Шарлотта не могла, разумеется, написать, поскольку это значило бы проявить неуважение к матери, что среди них попадались и такие, которые ездили в автомобиле на прогулки с молодыми людьми (возможно, своими женихами?). Один из этих молодых людей, провожая до дверей лицея самую красивую из учениц выпускного класса, даже поцеловал девушку в шею, когда прощался с нею. Шарлотта случайно оказалась свидетельницей этого поцелуя, который так глубоко смутил ее, что она краснела, стоило ей о нем подумать, и еще сильнее оттого, что не могла о нем не думать. Поцелуй, однако, казалось, ничуть не смутил ту, которая его получила. Шарлотта видела, как девушка, смеясь, тихонько отстранилась, даже не дав пощечины дерзкому. Наверняка эта выпускница была из семьи, отличавшейся весьма распущенными нравами: какая-нибудь богема, возможно, или нувориши, приехавшие бог весть откуда? Шарлотта была признательна матери за данное ей строгое воспитание. Уж конечно, она не завидовала этим девушкам, которые не умели пристойно держаться и обращали на себя внимание.

И все же эти молодые девушки были в целом очаровательны. Они относились к Шарлотте без презрения, вполне допустимого по отношению к классной надзирательнице, у которой было больше мужества, чем карманных денег. Шарлотте доводилось пить чай с некоторыми из них. Они делали вид, что не замечают старомодности ее одежды. В ту пору Шарлотта не расставалась со своим единственным темно-синим платьем, стянутым в талии, слишком длинным и оживлявшимся только строгим белым воротничком. С начесанными на уши волосами, которые она смачивала, чтобы они лежали гладко, но которые, высохнув, все равно делались пушистыми, Шарлотта казалась вышедшей из фотографического альбома по меньшей мере пятидесятилетней давности. В ее лице сохранялось что-то детское, и она в своих тупоносых, как у кюре, башмаках выглядела провинциальной школьницей. Она отдавала себе в этом отчет и потихоньку лелеяла мечты купить, как только сможет, одежду, более подходящую для ее новой жизни. Но что сказала бы Мама, увидев Шарлотту, когда та приедет в Пуатье, хоть на каплю изменившейся? Она опасалась вполне вероятного иронического приема. Так угасали, не осуществившись, тайные поползновения ее весьма скромного кокетства.

Еще более не по себе было Шарлотте в Сорбонне. Молодые девушки — весьма немногочисленные — вели себя с вызывающей вольностью. Что до молодых людей, то те отличались устрашающим весельем. Шарлотта спасалась от них всех, как от чумы, отвергая само собой какие бы то ни было приглашения, даже если речь шла только о том, чтобы выпить кофе со сливками на одной из террас кафе бульвара Сен-Мишель. Она познакомилась с девушкой-протестанткой, похоже, из очень хорошей семьи. Когда Шарлотта бывала не занята в лицее, они ходили вдвоем в кальвинистскую церковь на углу улицы Оратуар, где пастор читал замечательные проповеди. Шарлотта ценила как истинный знаток и это красноречие, и высокое владение прекрасным французским языком. Говоря по правде, она посещала церковную службу главным образом ради великолепия текстов: она, разумеется, не отдавала себе в этом отчета, но на самом деле присутствие или отсутствие бога ничуть ее не волновало. Ее привлекали только литературные чудеса и охватывала гордость от сознания, что она, безусловно, понимает все куда лучше, чем основная масса прихожан, среди которой лишь немногие могли похвалиться ее образованностью и воспитанием.

Она предпочла бы ходить в церковь, как это было бы естественно, под руку со своим братом Жаном. Она ему об этом писала, так как он никогда не приезжал повидаться с ней. Но он не находил времени даже для отправления религиозных обязанностей. Шарлотту это тревожило. Неужели же он утратил веру? И в Сорбонне Жан тоже никогда не появлялся. Время от времени она получала от него в последнюю минуту коротенькие записочки, в которых он извинялся, что не сможет прийти на свиданье, предложенное ею. Шарлотта не смела настаивать: она хотя и была старше Жана, но считала, что скорее брат должен охранять ее, чем она его. Париж был полон опасностей для молодой девушки. Известно, что в нем легко не только потерять свою честь, но и потеряться, — сев однажды не в тот автобус, Шарлотта оказалась в совершенно незнакомой части города, кишевшей, как ей показалось, хулиганами, которые слонялись возле более чем сомнительных кафе. Спросив дорогу у полицейского, она ничего не поняла ни в его объяснениях, ни в плане Парижа, который тот развернул перед нею. Какой-то господин, с виду довольно приличный, предложил проводить ее, но Шарлотта, покраснев до ушей, с негодованием отвергла его услуги, чем он остался весьма недоволен.

После этого злосчастного случая Шарлотта уже никогда не отклонялась от раз и навсегда избранного маршрута: с вокзала Сен-Лазар, куда она приезжала из своего лицея, она направлялась прямо в Латинский квартал. Иногда в пять часов выпивала чашку чая с пирожным. Но только на вокзале Сен-Лазар или в районе бульвара Сен-Мишель. Неведомый Париж, простиравшийся вокруг, представлялся ей обширной западней, переполненной апашами в каскетках и веревочных туфлях, с устрашающе длинными баками на щеках. Ей внушала ужас мысль, что кто-нибудь из них к ней пристанет. Какой-то прохожий сказал ей однажды, что у нее красивые глаза, она припустила от него со всех ног как сумасшедшая.

Приятельницу, найденную Шарлоттой в Сорбонне, мучили те же страхи. Вдвоем они чувствовали себя храбрее. Мадемуазель Лельевр повезло хотя бы в том, что она была плоская, как доска. Никто не косился на ее грудь, как на слишком пышный бюст бедной Шарлотты, которая жестоко затягивалась, чтобы прижать свои груди, внушавшие ей стыд.

Иногда девушки ходили вдвоем в Театр французской комедии (разумеется, на утренние спектакли). Однажды сосед Шарлотты угостил их конфетами. Они без колебаний в один голос отказались. Но на выходе из театра их задержал яростный летний ливень, и незнакомец, улыбаясь, предложил укрыть девушек под своим зонтом, чтобы они могли добежать до автобуса или, добавил он, до ближайшей кондитерской, где они могли бы поговорить за чашкой чая о спектакле.

С этого дня Шарлотта не делала ни шагу без зонтика, в любое время года и при любой погоде.

4

На протяжении 1933 года, отправляясь в «Лапен а Жиль», Жан неизменно брал с собой дочь. Некоторые, возможно, сочтут такой метод воспитания странным. Но Жан был и впрямь очень молодым отцом, а мать — еще более юной матерью. Поэтому совсем нередко часов в одиннадцать, а то и в полночь, оба они будили девочку, которая с трудом стряхивала сонную одурь, и волокли ее с собой.

Им не на кого было оставить дочь на время своего отсутствия. А ведь мог случиться пожар. И потом обоим доставляло радость ее милое общество. Все трое были неразлучны.

Молодая мать одевала малютку, лаская ее, чтобы разбудить потихоньку. Спускаясь с седьмого этажа, Жан нес девочку на руках. Она опять ненадолго задремывала, положив голову на плечо отца, ноги ее болтались в воздухе, — потом засыпала по-настоящему в такси, которое пересекало Париж, направляясь к Монмартру.

Она знала, что на следующий день не пойдет в школу. Ну и что с того? Она вообще была ученицей-любительницей, не ведавшей «профессиональной» рутины.

Ей так никогда и не удалось сделаться прилежной школьницей, хотя бы из-за своего здоровья. Увы, по утрам она всегда, без исключения, чувствовала себя по-настоящему больной.

Каждое утро мать будила ее, как все матери, и она одевалась, чтобы отправиться в школу. Пока, на этой стадии, еще не было никаких симптомов. Но когда пальто было уже на плечах, а ранец в руках, ей становилось дурно. Она стискивала зубы, точно охваченная внезапным холодом. К горлу подступала тошнота. Ее трясло. Она молчала. Мать подбадривала ее, провожала, брала у нее ранец, когда девочка слишком уж бледнела. Боль сводила ей живот. Все вокруг казалось наполненным светящимися пузырями, которых, знала она, не видит никто, кроме нее одной; они медленно, точно снег, опускались на землю, застя ей взгляд. Уличные шумы звучали ненормально, то нарастали, точно под сводами собора, вибрирующими от звуков органа, то доносились будто через вату, приглушенно, издалека, а случалось, вдобавок еще дрожали и позвякивали, точно какие-то неумолчные хриплые колокольца. И вдруг все вокруг темнело, умолкало. Она была в обмороке.

Мать брала ее на руки. Нередко заливаясь слезами. Девочку рвало всем, что она съела за завтраком. Холодело в голове. Холодел нос.

Идти ли несмотря на все это в школу? Мать и дочь сообща принимали решенье в зависимости от состояния девочки, от того, насколько далеко они уже продвинулись по пути, который вел к частной школе, носившей имя Мольера. Если они были еще недалеко от дома, то поворачивали обратно. И девочка, выздоравливавшая тотчас по возвращении, проводила всю первую часть дня, мучась угрызениями совести из-за того, что опять «прогуляла». Как правило, они наперекор всему шли дальше. За школьной дверью дурнота проходила.

Главное было — переступить порог.

Назавтра после Монмартра, назавтра после кабаре, где выступали шансонье, назавтра после сухарного супа на Центральном рынке о школе не было и разговору. Ребенку давали спокойно выспаться.

В ту пору ни у кого не вызывало особого удивленья, когда среди ночи куда-нибудь входила эта молодая пара с такой крошкой. Только однажды в «Лапен а Жиль» профессиональный балагур, принимавший посетителей, спросил ребенка:

— Значит, сегодня семейство в свет выводишь ты?

И тотчас получил ответ:

— Ну нет, я бы их не сюда повела.

В тот вечер поэт из Берри, весь в черном бархате, с красным мягким галстуком лавальер, пел песенки, уснащенные диалектизмами. Закончив свой номер, он спросил, не может ли взять девочку, чтобы погулять с нею на свежем воздухе.

Ночь была звездная. Сидя на деревенской лавке у стены дома, поэт и ребенок любовались двумя озерами, усеянными огоньками: небом — наверху, Парижем — внизу.

Он положил на стол свою широкополую шляпу. И рассказывал всякие старинные вещи. Сказки своего края. Пословицы. Суеверия. Стихи и песенки. Голос у него был низкий, грубоватый, с громкими раскатистыми «р». Девочка понимала, что он знакомит ее со своей родиной. И, окончательно проснувшись, чувствовала, что и она тоже представляет ему свою прекрасную деревню — этот Париж, распростертый у их ног, этот Париж, где она родилась, этот Париж, который она любила и ночным и дневным, полнящийся неведомыми жизнями, которые ей предстояло узнать, таящий множество чудес, точно приоткрытый пиратский сундук, из которого вываливаются несметные сокровища.

Из дома доносился смех. Там пели «Монахов-бернардинцев», эти куплеты она знала наизусть, хотя и не видела в них ничего забавного.

Ее немного удивляло, что взрослые находят такое удовольствие в развлечениях, столь наивных. Но она не бралась судить. Она только старалась набраться терпения. И, главное, пыталась не уснуть.

Прекрасная ночь была теплой, и сады Монмартра благоухали. Глаза отдыхали от плотного дыма зала в этом почти абсолютном мраке. Она попивала лимонад, подкрашенный душистым гренадином. И понимала, что среди учениц своего класса она — единственная, кто набирается таких воспоминаний. Ее слегка огорчало, что она «не такая, как все», но в то же время ей льстило это отличие.

Завтра она, значит, опять «прогуляет». Но без борьбы, без рвоты. Стоит ли вообще принимать школу так всерьез? Ее бабушка, учительница на пенсии, знала все, чему можно научиться на уроках, но учила этому гораздо лучше — Мольер, Лафонтен, «Сказки» Перро, с нею все становилось радостным и таинственным. Каждый диктант был открытием, игрой, острым наслаждением. Работать, учиться значило забавляться вместе, в сообщничестве, исполненном тайного лукавства. Старая дама, неизменно одетая в черное, с неизменно ясным лицом под гладко зачесанными назад и сколотыми в пучок седыми волосами, любила посмеяться и не лезла в карман за словом. Девочка понимала, что и о ней, как о Красной Шапочке, можно было бы сказать: «Мать была от нее без ума, а бабушка — и того пуще».

К тому же парижские вечера и ночи, если преодолеть самые трудные минуты, когда ужасно хочется спать, сулили подчас драгоценные сюрпризы. Она не могла опомниться от восторга в Фоли-Бержер, этом храме фей, где все выглядело волшебством. Феи взлетали в воздух или, напротив, падали с неба среди невероятного празднества огней, музыки и танцев.

Девочка запоминала все мелодии и потом подбирала их одной рукой на клавишах старого учебного пианино, совершенно почерневших. Самое название Фоли-Бержер вызывало у нее представление о стране сказок. Все пастушки здесь были принцессами, сверкавшими от драгоценностей и перьев, такими красавицами, что они могли позволить себе показываться на люди голыми, в бриллиантовых ожерельях, обутыми в серебро и золото, светозарными, великолепными под своими величественными диадемами. Толпа, собравшаяся в полумраке, слушала, как они пели, и восторженно их вызывала. Девочка тоже хлопала, убежденно, изо всех сил, не понимая, почему некоторые зрители смеются, глядя на нее.

Эти чудесные открытия стоили в конце концов частых пропусков школы, по болезни там или не по болезни.

Бабушка поможет понять то, чего она не слышала на уроке. С ней занятия пролетали незаметно. Она раскатисто смеялась, говоря: «Ну вот мы и закончили час наглядного обучения!» Как было девочке догадаться об этом? За завтраком умело пробудили ее любопытство: и она задала сотню вопросов о невинных овощах, положенных ей в тарелку. Ответы и составляли урок. Обучаться таким образом значило вести беседу, разнообразную, вовсе не утомительную, — по видимости, это был самый непринужденный разговор на свете, в действительности — умело, любовно направляемый в нужную сторону.

И если даже она, пропустив школу, не шла к бабушке, ей никогда не бывало скучно с мамой. К десяти годам она уже давным-давно пользовалась разрешением рыться в любых книгах. Мама играла с ней в «А это кто написал?». Мама брала книгу и, прикрыв обложку, читала какой-нибудь отрывок, а девочка должна была как можно скорее назвать имя автора. Немного позднее пришлось научиться отвечать также и на второй вопрос: «А откуда ты это знаешь?» Иными словами, нужно было подстеречь самый неожиданный поворот фразы, уловить ритм, поймать особенности языка, ухватить беглый намек на скрытый контекст. Разумеется, когда встречались имена собственные, мама произносила вместо них: «Хм! Хм!» — было бы слишком просто узнать Ромена Роллана по Кристофу или Колетт по Сидо.

Школьница в домашних шлепанцах, девочка, замкнутая в четырех стенах квартирки, играла в ученье и училась играючи, неспособная (она останется такой на всю жизнь) отвести в своей жизни одно время игре и другое время — труду.

Отъединенная от своих сверстниц этим странным воспитанием, она останется такой надолго и подчас не без горечи: ибо куда способней жить приспособившись — к другим людям, к обычаям, к господствующим правилам. Но есть нечто умиротворяющее, утешительное и в том, что идешь к самой себе кратчайшим путем, пусть он даже и пролегает в стороне от торных дорог.

5

Двадцатые годы никак не могли прийтись по душе Маргерит, с тоской вспоминавшей простые и счастливые времена своего детства в Индийской Красавице. Сохранилась ли еще эта деревенская колониальная лавка, где, как некогда ей казалось, были собраны все богатства материального мира?

Жизнь перевернулась, приобретя достойную сожаления легкость. Молодежь стала шумной, дерзкой, несдержанной. Сама Маргерит хранила, разумеется, верность ценностям предвоенного и военного периода. Но ей приходилось вести непрерывную повседневную борьбу, чтобы не менялись и дети, оставшиеся при ней. И все же, вопреки всем ее усильям, потрясения внешнего мира не проходили для них бесследно, стоило дому на улице Франклина прийти в соприкосновение с осаждавшим его неприятелем. Маргерит стояла на страже. Подле нее уже не было старших детей, на которых можно было бы, хоть отчасти, положиться, воспитанием Рене и Элен — «маленьких» — она занималась сама. Иными словами, им на долю достался режим исключительно суровый, по сравнению с которым детство старших братьев и сестры было, можно сказать, расцветом либерализма.

И в самом деле, Маргерит теперь уже не просто направляла поведение двух младших. Она держала под контролем их малейшие помыслы. На улице Франклина воцарился режим инквизиции.

Индийская красавица

Девочка и мальчик, каждый на свой лад, приноравливались к крайностям своего положения, напрочь отделявшего их от сверстников. Они ни с кем не общались, спеша вернуться домой тотчас по окончании занятий в лицее, и никуда больше носа не высовывали из дому. Рене обезьянничал, повторяя материнские сарказмы, и не без удовольствия принимал одиночество, преисполненное гордыни. Элен, отлично выдрессированная, ходила по ниточке, являя собой пример безукоризненной пассивности. У нее не было ни собственной воли, ни желаний, ни предпочтений. Язвительные замечания, брошенные матерью в моменты безумного гнева, она воспринимала буквально. Поэтому всерьез считала себя кретинкой, тупицей, лентяйкой и уродиной. Ей было отлично известно, поскольку она слышала это сотни раз, что она и в подметки не годится старшим братьям и сестре. В классе она старалась показать себя с лучшей стороны, но работала вяло, без всякой надежды на успех. Застенчивая до пугливости, Элен жила в непрерывном страхе, что ей придется отвечать перед всем классом, хуже того — у доски. Вызванная к доске, она совершенно дурела и как будто слепла от волнения. Лицо и шея шли пятнами. Ей мерещились смешки, издевательские замечания, долетавшие до нее сквозь пелену мучительного смущения. Потихоньку она вырабатывала в себе то самое презрение к окружающим, объектом которого считала себя.

Вся ее сокровенная, потайная жизнь была сплошным стыдом. Только она сама ведала, какие нечистые мысли, какие гнусные мысли порой пронзали ее. Она изнуряла себя исступленными молитвами, но они оказывались какими-то дырявыми — ей, как она ни старалась, не удавалось сосредоточиться. Она отчаянно корила себя: значит, она не способна даже на подлинное раскаяние. Создание слабое, безвольное, червь. Она ненавидела себя. Предавалась яростному самоуничижению. Она читала по старому Псалтырю матери:

Прости мне, Господи, ничтожнейшей рабыне Греховности своей!

Веду я с нею спор жестокий, но поныне

Не совладаю с ней.

Ее коварному велению подвластна,

Я от тебя бегу.

Ее ярмо кляну вседневно и всечасно,

Но сбросить не могу.

Ищу смирения — гордыни неотступно

Меня терзает змей.

И чистоту любви поганит грех преступно

Нечистотой своей[2].

Раздавленная горем, она вдобавок ужасалась, что не может выжать из глаз ни единой слезинки. И пела в церкви с искренним отчаянием:

Ничто во мне

Не достойно любви…

Маргерит видела и отлично понимала, что это хрупкое существо перемолото ею. Возможно, перемолото безвозвратно.

Но времена настали трудные. Совершался невероятный переворот. На протяжении одной своей жизни Маргерит довелось увидеть, как треснул, рухнул, обратился в прах плотный, целостный, единообразный мир, свежий, точно плод в Индийской Красавице, где ей выпало счастье провести волшебное детство.

Теперь менее чем когда-либо были допустимы малейшие колебания. Учительница, страж, призванный блюсти исконные добродетели, уж конечно же, не даст себя провести, не поддастся чарам трогательной нервозности, написанной на лице молодой девушки с широко раскрытыми черными глазами византийского истукана, недвижной, окаменевшей от страха и горя.

Нужно было бороться. Сопротивляться всей этой распущенности, этому нашествию «свободы», толкуемой чернью в самом низменном смысле. Противостоять этому всеобщему хаосу, преступной терпимости, открыто извинявшей все грехи, все проступки, все заблуждения. Элен, правда, страдала от войны, которую вела мать, больше, чем того требовали разум и справедливость: ибо, в конечном итоге, молодая девушка не была ни полным ничтожеством, ни отъявленной злодейкой. Но История не переворачивает великую страницу Времени, не убив при этом несколько невинных: а призванием Маргерит отнюдь не была защита слабых. Одинокая и маленькая, вдобавок — женщина, она приняла на себя трудную миссию противоборствовать наметившемуся гигантскому сдвигу, в котором, возможно, суждено было погибнуть всему тому, во что она верила.

Она уже так давно привыкла воспитывать — и не только свой класс, обновлявшийся ежегодно, но также, и главное, себя самое. Она твердо знала, какова правильная позиция во всех случаях жизни, и безошибочно распознавала всякую другую. Она выдержит до конца, ее воля пребудет неколебимой. Вместе с почитаемыми ею стоиками она различала зло, которое зависит от нас самих, и зло, которое от нас не зависит. Бестрепетно встретим катастрофы, где наша воля бессильна, но не позволим себе ни малейшего упущения, если что-то от нас зависит. Что могло еще «зависеть» от учительницы в этом мире, катившемся к распаду? Ясное дело — она сама. И ее ученики, с каждым годом стоявшие на все более жалком уровне, словно класс был каким-то прибором для измерения общего падения века. Но прежде всего — ее собственные дети. Надлежало сделать из них наглядный пример того, на что способно последовательное воспитание, неукоснительно опирающееся на ценности, которые сделались недоступными пониманию толпы.

И, однако, пример мог оказаться убедительным лишь при двух условиях: детям Маргерит следовало быть одновременно покорными и сильными. Так вот: одни оказались сильными, а другие — увы! — только покорными. Сильные? Покойный сын Франк, левша Жан, затерявшийся или почти затерявшийся в Париже, откуда он лишь изредка подавал о себе скудные вести. Эмиль, мягкий, молчаливый тростник («Я гнусь, но не ломаюсь»), Покорные? Все остальные. Шарлотта, проводившая школьные каникулы в слезах под градом материнских обид. Рене, не оказывавший никакого сопротивленья. Напуганная Элен. Эти трое не вызывали особых опасений, но и не внушали никаких надежд.

И все же Маргерит отчаянно пыталась спасти честь, сражаясь до последнего вместе с частями, которые оставались ей верны. Пусть весь мир канет в океан попустительства, она не дрогнет, неустрашимый капитан, окруженный своим слабым, павшим духом экипажем.

Она ничем не поступится. Даже если ей суждено увидеть, как дети падут в навязанном им испытании, чересчур тяжком, чересчур беспощадном для их хрупкой конституции.

Элен и Рене, каждый в своем лицее, проходили как тени. Ни одному из них не удалось успешно преодолеть, как старшим братьям и сестре, решающей проверки выпускных экзаменов. Ни один из них, впрочем, не выказал при этом ни досады, ни разочарования. Оба слишком хорошо знали из надежного источника, что лишены каких бы то ни было способностей. Провал только подтвердил безапелляционный материнский приговор. «Я и вправду законченная тряпка», — сказала себе Элен. Что до Рене, никогда даже не лелеявшего безумной надежды сравняться с Франком, Жаном или Эмилем, то он обрел покой в этой сдаче позиций.

Итак, оба остались на второй год в выпускном классе. И вновь провалились. Остались на третий год. Провалились. Затем, избавившись от тягостной ежедневной обязанности покидать улицу Франклина, окончательно замкнулись там, надежно защищенные от всех, чтобы работать под материнским руководством. Без всякой надежды, разумеется.

Неспособность двух своих младших детей к учению Маргерит воспринимала как жгучее унижение. Некоторым утешением для нее служило только то, что племянник и племянница, дети ее сестры Луизы, оказались еще хуже.

Жак, денди, нахал, — поговаривали даже, будто он был исключен из лицея или, во всяком случае, подвергся дисциплинарному суду за то, что «улизнул» в один прекрасный весенний вечер. Некоторые видели его пьяного, поддерживаемого под руки двумя приятелями, которые и сами были в состоянии не намного лучшем. И вдобавок он склонялся к математике.

Марианна, настолько высокомерная или настолько близорукая, что никогда и ни с кем не здоровалась на улице, готовилась в Париже к конкурсу на право преподавания литературы в средней школе. Ходили, однако, слухи, будто она вращается в дурном обществе, — слухи, в которые трудно было даже поверить, — якобы она связалась с каким-то евреем, приехавшим из Венгрии. Не следовало, разумеется, чересчур доверять подобным россказням. Но, в конце концов, какие-то основания у них все же, без сомнения, были. Луиза выглядела не слишком гордой; Маргерит, ее сестра, старалась с ней не встречаться. Отчасти чтобы ее не обидеть. Отчасти также, чтобы избежать возможной заразы. Элен и Рене ничтожества? Возможно, зато они безупречны. Они себя не обесчестят, не собьются с пути.

Однажды от Жана пришло письмо, разорвавшееся как бомба. Письмо относительно длинное (целый листок, исписанный с двух сторон), к которому была приложена нечеткая любительская фотография: смуглая молодая женщина с длинным ожерельем держала на руках спящего младенца, совсем кругленького, в чепчике, обшитом лебяжьим пухом, — жена и дочь Жана, вступившего в брак, не поставив в известность мать.

Маргерит задумалась и промолчала.

6

Пасхальные каникулы 1933 года запомнились дочери Жана на всю жизнь. Погода стояла великолепная. По утрам мать будила девочку и вела ее осматривать достопримечательности Парижа.

О систематическом обходе музеев не было и речи. Речь шла о том, чтобы бродить по улицам, обнаруживая, как мало-помалу, а то и вдруг, один район сменяется другим, одна обстановка другой, как одна деревня переходит в другую.

Ибо в те времена каждый район Парижа был как бы особой деревней. В квартирке у опушки Венсенского леса, на проспекте Мишеля Бизо большой город не чувствовался, она была частью двенадцатого округа, спокойного, малолюдного, просторного. Правда, весной и летом, по воскресеньям, сюда приезжали на метро семьями, чтобы устроить пикник на широкой поляне возле Порт Доре, которую быстро вытаптывали до желтизны. Влюбленные катались на лодке по озеру. Но по будним дням лес посещали только немногие матери с детьми.

Дорога в Лес была хорошо знакома девочке, потому что она часто ходила по ней то с мамой, то с бабушкой. Но хотя маршрут как с одной, так и с другой оставался неизменным, прогулка все же оказывалась ничуть не похожей.

Гуляя с мамой, можно было рассчитывать на новые знакомства. «Хочешь, поиграем?» — такова была ритуальная фраза, произносившаяся при встрече с другим ребенком. Мама читала в тени, время от времени отрываясь от книги и бросая дочери улыбку.

Бабушка не желала рисковать и не допускала мимолетных содружеств, таких, однако, соблазнительных. Поэтому она полностью отдавалась девочке, беседовала с ней, придумывала тихие игры или предлагала ей небольшой урок ботаники. Они закусывали, сидя на скамье перед озером, глядя, как проплывают лебеди. Из своей черной клеенчатой сумки бабушка вынимала два хлебца, две плиточки шоколада, металлический помятый стаканчик и флакон с подсахаренной водой, согретой солнцем ясного дня. Девочка опьянялась чувством собственного послушания, у которого был легкий привкус скуки.

В тот год, на пасху, мама решительно повернулась спиной к лесу, чтобы отправиться на завоевание Парижа.

В квартале Бель-Эр, в квартале Пикпюс красивые прямые проспекты с широкими пустынными тротуарами представляли несравненные возможности для игры в серсо. Девочка убегала вперед, останавливаясь и поджидая мать, когда нужно было перейти улицу. Серсо играло роль лошади, с которой она беседовала, то подстегивая, подгоняя, то ненадолго придерживая.

Иногда они направлялись в сторону Берси. Трамваи на булыжной мостовой срывались с места, лязгая железом. Величественно проплывали под звучный топот пары мощных першеронов огромные бочки. В канавках застаивалась лиловая винная жижа. Они шли мимо лавок овернцев-угольщиков, — это был совершенно иной мир, до которого они гордо добирались пешком.

Вскоре они стали с самого утра выезжать за пределы этих пограничных деревень. На площади Домениля садились в автобус, который шел в Марэ. Тут уж было не до серсо. Тротуары оказывались такими узкими, что нередко матери и дочери приходилось шагать гуськом. Они открывали для себя площадь Вогезов. Заходили во дворы старых особняков, обесчещенных в те годы черной коростой, пристройками-сараями, нередко служивших складскими помещениями. Порой мама осмеливалась проникнуть даже в подъезд, на лестницу, чтобы ребенок полюбовался ее благородным изгибом, изяществом кованых перил. Случалось, они обедали в каком-нибудь ресторанчике, чтобы затем продолжить прогулку.

«Смотри, — говорила мама, — смотри». И дарила ребенку какой-нибудь прекрасный фасад, переулочек, световой эффект, облако, дерево, фонтан. Возможно, даже нечто большее — некое искусство видеть.

Из Парижа в Париж — их манили тысячи путешествий в разных направлениях. Город был неисчерпаем, до такой степени изменчив, что, обегая его, никогда нельзя было притомиться. Как устать от зрелища, которое всегда ново и всегда неожиданно?

Прачка, заведенье которой помещалось в нижнем этаже их дома, только качала головой, видя, как мать и дочь отправляются в эти экспедиции и возвращаются из них: родившись в Париже, она никогда не выходила за пределы своего района и говорила, что ей и здесь прекрасно. С нее было вполне достаточно территории между мэрией XII округа и Порт Доре. Ребенок, напротив, ощущал ненасытное влечение к городу.

Вместе с матерью девочка карабкалась по лестницам и откосам на высоты Монмартра, вливалась в широкий поток Больших Бульваров, который нес густую толпу, ненадолго присаживалась в дальних церквах: Сен-Сюльпис, Сент-Этьенн-дю-Мон, Сен-Жермен-де-Пре, так что в ее памяти самые их названья навсегда соединятся с этими первыми посещениями и тем особым, неповторимым волнением, которое было пережито в те дни.

Все это множество храмов слилось для нее в единый образ: приюта, защиты, уединенья. Всю свою жизнь она станет отдавать предпочтение безлюдным церквам, свободным от прихожан, как в те послеполуденные часы. Только изредка проскальзывала в полумраке мимолетная тень какой-нибудь женщины. По воскресеньям в ярко освещенной церкви на улице Тэна пастор много говорил о Боге, но девочке думалось, что Он, возможно, прячется во тьме этих приоткрывшихся ей церквей и тихонько поджидает ее там, точно назначил тайное свиданье.

Зато кладбища, от зрелища которых не пощадила ее мать, внесли смуту в душу ребенка. Уродство памятников, ограниченность пространства, предоставленного в этих квадратиках бедным покойникам, двусмысленный запах гниющих цветов, закрепленная навечно неподвижность фаянсовых венков — все усиливало неприятное чувство, возникавшее от незнания, что же все-таки разлагается там, в незримых гробах. Девочке было страшно. Вечерами, спрятав голову под простыню, слыша быстрое биение собственного сердца, она будет стараться позабыть, как позабыли их все, этих мертвецов, оставленных в ночном одиночестве.

Сможет ли и она когда-нибудь принять, как принимают все, что и ее мать, в свою очередь, положена, похоронена в кладбищенской земле? Покинет ли она свою мать, как все живые покидают своих мертвых? Она тихонько оплакивала заранее это неотвратимое горе, это вероятное предательство. И дрожала от страха, переживая уже сейчас долгий ужас предстоящего траура.

О собственной смерти она думала с боязнью, что не сумеет умереть как следует. Что делать, если в нужную минуту она окажется неспособной переступить порог? Умирание представлялось ей акробатическим искусством, сравнимым отчасти с чудесами, которые выделывали циркачи на трапеции. Не суметь прыгнуть как следует, возможно, означало приговорить себя навечно к тому, чтобы влачить существование ни живой, ни мертвой, только невидимой, беспомощной. Как знать, не бродят ли подобные создания среди живых?

Девочка никогда не открывала дверей кладовки, где дремали старые платья и чемоданы. Возможно, там обитал кто-то, наделенный этой межеумочной жизнью. Иногда в чулане слышался шорох. Когда девочка оставалась в квартире одна, подпольный жилец, не стесняясь, потрескивал, шумел и, без сомнения, выходил за дверь в часы сумерек. Взрослые этого не знали, но кот был в курсе дела. Он иногда замирал, точно в испуге, и устремлял проницательный взор в темноту, где наверняка различал то, чего не могут видеть наши глаза. Ребенок старался не дышать и в конце концов засыпал.

Среди мыслей, повергавших в ужас, на первом плане стояло воспоминанье о базилике Сен-Дени. Мертвые короли были, возможно, мертвее всех других людей. К тому же в усыпальнице не было никаких цветов, даже намека на сад. Базилика была набита скелетами, как учебник истории, и полна статуями. Все эти гробницы, про которые сторож говорил, что их «осквернили» в Революцию, казались вдвойне непристойными от тягостного присутствия статуй.

Даже нимфы в парках, улыбавшиеся на лужайках, ужасали ребенка. Как же вынести эти статуи, похожие на реальных покойников? Сен-Дени представлялся девочке истинной отчизной смерти, статуи были еще мертвее, чем погребенные короли.

Необходимо было прогнать всякий образ, всякое воспоминание, относящееся к Сен-Дени.

Увы, ужасно трудно думать только о том, о чем хочешь. Девочка изведала это уже на собственном опыте, подчас досадуя на себя, чаще стыдясь, огорчаясь, мучась угрызениями совести.

Случались дни, когда она начисто забывала причины этих угрызений и тем не менее терзалась ими до такой степени, что чувствовала себя подавленной, сломленной. «У меня угрызения», — говорила она матери, которая старалась ее успокоить, утешить и нежно журила. Но как было побороть это чувство собственной неполноценности и греха?

Девочка вновь и вновь неслышно подвергала суду свою совесть, истово веря, что обнаружит, в чем именно может себя упрекнуть. Она наталкивалась на пустоту и огорчение, отданная во власть тайной муки, которой не находила никакого названия. Виновна, да, но в чем именно состоит преступление? Возможно, в самом ее существовании, в том попросту, что она такова как есть, помимо собственной воли. Возможно, в ней и нет ничего, кроме дурного. Ей хотелось бы начать все сызнова, начать все с самого начала, быть кем-то другим, родиться с иным лицом, с иным именем.

Это, разумеется, было совершенно невозможно. Следовало, значит, привыкнуть быть только собой. Попытаться научиться об этом не думать.

Посещения бабушки не могли, конечно, научить ребенка ни довольству собой, ни беззаботности. Никакого облегчения, никакого раскрепощения не давали эти почти ежедневные уроки, в которые старая дама вкладывала все свои способности, весь свой опыт и уменье. Напротив, чем привлекательнее делались для девочки эти драгоценные встречи, тем более серьезной становилась она сама — едва ли не чересчур серьезной, на взгляд ее родителей. Она знала наизусть историю Фаншон Анатоля Франса, которую прочла в красивой книжке с иллюстрациями Буте де Монвеля:

«Ты с каждым днем тянешься вверх, — сказала Фаншон бабушка, — а я с каждым днем гнусь к земле; и вот мне уже даже не нужно наклоняться, чтобы поцеловать тебя в лоб. Но что мне за дело до моих преклонных лет, если я обрела вновь розы моей юности на твоих щечках, моя Фаншон!»

Маргерит в Париже жила очень скромно, — в самом низу короткой улицы Капри, которая берет начало от улицы Клода Декаэна и впадает в улицу Ватиньи.

Улица Клода Декаэна, в ее верховье, была вульгарной и грязной: дряхлые лачуги, лавчонки и, хуже того, новые здания, в которых теснились шумные рабочие семьи.

Улицу Ватиньи, в ее низовье, грубо вымощенную, бороздили трамваи. Дважды в день муниципальная школа извергала на тротуар толпу щебечущей ребятни, обутой в башмаки на деревянной подошве.

Но улицу Капри, слава богу, населяли люди приличные. Под балконом Маргерит помещалась мастерская часовщика-ювелира. А как раз напротив в витрине аптекаря Зизина, едва темнело, зажигались, как положено, на фоне навощенной дубовой панели красивый красный шар и красивый зеленый шар. Маргерит, которая томилась от безделья, сидя за столом и скрестив перед собой руки, иногда даже забывала зажечь свет. Она приходила в себя в полной тьме, погруженная в воспоминания о прошлом. Тогда снова оживал большой дом в Пуатье, где в каждом окне второго этажа показывалось, стоило окликнуть из сада, прекрасное отроческое лицо. Расчесывала по утрам щеткой свои длинные волосы задумчивая Элен — в тоненькой шерстяной сорочке, отороченной красным. Франк подзывал кого-нибудь из братьев — улыбающийся, гордый пробивающимися усами, высоко держа голову на распрямленных плечах, как положено хорошему фехтовальщику, которым он был. За закрытыми ставнями, в прохладном полумраке кто-то наигрывал па скрипке.

Маргерит была матерью без детей, учительницей без учеников. Никогда уже она не войдет в класс быстрым решительным шагом, точно актриса, которая выходит на сцену, не направится к своей кафедре сельской школы. Никогда не услышит грохота сабо мальчишек и девчонок, стремительно вскакивающих со своих скамей.

Последняя воспитанница, которая ей еще осталась, дочь Жана, не могла одна восполнить учительнице всех радостей обучения. Маргерит привыкла противопоставлять друг другу ученицу прилежную и ученицу небрежную, умную и глупую, внимательную и рассеянную, точь-в-точь как на картинках в ее учебнике морали были представлены симметричными парами безупречная Сюзетта и дурная Людивина. Сюзетта во всем являла положительный пример; Людивина соединяла в себе все ошибки, которых следовало избегать. В классе, когда случалось нашалить какой-нибудь из милых девчушек, Маргерит, делая вид, будто позабыла, как ее зовут, именовала девочку Людивиной, намекая тем самым, что, отдаваясь во власть зла, мы теряем собственное лицо. В этой уловке заключалось еще одно преимущество — она делала возможным прощение, не означавшее послабления: ведь если злая, грязная и глупая Людивина на мгновение подменила собой образцовую девочку, эта последняя, вновь заняв свое место, оказывалась безупречной и безгрешной.

Но, обучая дочь Жана, она не нуждалась в подобных хитростях. Маргерит не стоило большого труда внушить внучке, что та никогда не будет в расчете с самой собой, и все ее усилия, все ее прилежание, вся ее добрая воля — только зачатки того, что она должна сделать. Маргерит учила свою последнюю воспитанницу, что не существует работы, доведенной до полнейшего совершенства, до полнейшей завершенности. Задача, решенная правильно, могла бы быть лучше оформлена. Диктант, в котором нет ошибок, мог бы быть написан красивее. Самая аккуратная тетрадь уже испорчена одной-единственной помаркой, нетвердо выведенной цифрой, неправильным начертанием буквы. Недостаточно стараться изо всех сил; нужно делать больше, чем в твоих силах.

Когда девочка, проникшаяся чувством собственной недостойности, предавалась чрезмерному самоуничижению, Маргерит, замечая это, умела свысока похвалить ее, интерпретируя на свой лад, в педагогических целях, слова Паскаля: «Если он себя возвышает, я его принижаю; если он себя принижает, я его возвышаю». Так, тщательно дозируя порицание и похвалу, она думала добиться положения оптимального равновесия между недовольством собой и верой в себя, при котором одно опирается на другое, взаимно друг друга подкрепляя. Поскольку у ее воспитанницы не было соучеников и ей не с кем было себя сравнивать, следовало научить ее, как стать своим собственным ориентиром — ориентиром, который необходимо, разумеется, превзойти.

Маргерит ежедневно изобретала новые поощрения. В черной коробке, украшенной рекламой ниток «У китайца», хранились старый-престарый набор для игры в блошки, лото, домино и мелкие экзотические ракушки — память об одном из путешествий Эмиля. На подоконнике в кухне прорастала на влажной вате фасоль. Они учились вырезать из бумаги хороводы плясуний, вышивали крестом по канве. Частенько также позволяли себе роскошь ничего не делать, ни о чем не говорить. Девочка слегка приподнимала занавеску на балконной двери и глядела на улицу. Она никогда не покидала Парижа и не нуждалась в деревьях, чтобы следить за сменой времен года. Менял цвет камень домов, становясь из золотистого серо-синим. Фонарщик зигзагами спускался по улице Капри, зимой — рано, летом — поздно. В декабре переливалась огоньками витрина колониальной лавки, где большой целлулоидный пупс дремал между крохотными ослом и быком.

Даже сидя вместе, бабушка и внучка иногда забывали зажечь свет. Каждая из них погружалась в свои грезы, цепенея от неподвижности и подступающего холода. Трудный час сумерек сжимал тоской сердце обеим. Девочка дрожала. Это был час, когда приходила пора возвращаться домой к молодым родителям.

Маргерит оставалась одна, совсем одна.

Иногда она делала себе бульон из кубиков «Маджи». И рано ложилась спать.

7

В 1924 году Маргерит написала своим красивым почерком письмо сыну, начинавшееся словами: «Мой милый Жан». В письмах она неизменно обращалась к детям только так: «Мой милый Эмиль», «Моя милая Шарлотта».

Индийская красавица

Без всякого злопамятства она выражала свою радость по поводу того, что он стал отцом и счастлив. О том, как горько ей было узнать, что он женился, не посоветовавшись с ней, она умолчала.

Мать приглашала его провести отпуск на улице Франклина. Она сумела ловко уклониться в своем письме от какого бы то ни было упоминания о молодой матери, которая таким образом не была ни приглашена, ни отвергнута.

Жермена, на которой женился Жан, наивно пришла в восторг от столь благодушного отношения. Жан, знавший автора письма лучше, выказал известное недоверие.

Жан и Жермена познакомились вечером 31 декабря. Она пришла в театр со своей подругой Марселиной. Он — со своим другом Пьером. Все четверо были веселы и застенчивы. Веселы, потому что это была ночь под Новый год, она была с приятельницей, он с приятелем, война уже кончилась, и всем им было по двадцать лет с небольшим. Почти еще дети. Застенчивы — что касается Жана, причина этого известна.

Жермена прибыла с другой планеты, она не имела ни малейшего представления о том, что значит, что таит в себе улица Франклина. Жан показался ей просто высоким юношей, веселым, непринужденным и немного трогательным из-за своей прямоты и простосердечия.

Четверо молодых людей болтали перед началом спектакля, в антракте и после окончания. Марселина с первого взгляда влюбилась в Пьера. Жермена в Жана не влюбилась. Или, во всяком случае, считала, что не влюбилась.

Обе девушки жили вместе на Монмартре, в комнате, где мебелью служили ящики из-под мыла, покрытые кретоновыми оборками. Они сами обставили это жилище, пестревшее цветами.

Из театра пошли пешком, молодые люди проводили девушек. Обе распрощались со своими рыцарями на положенной границе: иными словами — на углу улицы, где жили. Выдать свой адрес было бы неприлично.

Так чуть за полночь, на переходе меж двумя годами, они потеряли друг друга, казалось, навсегда.

Но не прошло и недели, уже в новом году, как Жермена, к своему великому удивленью, узрела на углу улицы высокий худой силуэт Жана, который читал газету, прислонившись к стене в небрежной позе ковбоя.

Он стоял здесь на посту уже на протяжении нескольких дней, устроив засаду на манер какого-нибудь журналиста или полицейского. Но поскольку время тянулось долго, его бдительность притупилась: он был поглощен «Энтрансижан».

Жермене стало смешно. Она колебалась недолго. И оторвала юношу от его чтения.

Какое облегчение для обоих — они нашли, потеряли и на этот раз, к счастью, вновь обрели друг друга. Теперь они не расстанутся до гроба.

Благодаря им, Марселина тоже вновь — увы! — встретилась с Пьером и пережила, далеко не так счастливо, свой роман, параллельный их роману, протекавшему под победные фанфары. Марселина немало выстрадала. Комнатушка, пестревшая кретоновыми цветочками, стала местом, где она лила слезы.

Жермена часто — все чаще и чаще — встречалась с Жаном, поджидавшим ее по окончании рабочего дня у конторы страховой компании, где она занималась регистрацией дел и отчасти машинописью. Случалось, ее подруга Марго приглашала их с Жаном к себе на ужин. Они спорили ночь напролет. Потом Жан и Жермена шагали по обновленному Парижу, где занимался день.

Они были молоды, молод был и мир. Все они оправлялись от своего детства и долгой войны.

Улица Франклина отступала для Жана в какую-то невероятную даль. Жермена и он обменивались воспоминаниями, и все же он не мог передать ей всю странность пережитого. Жермена была здорова, как наливное яблочко, проста, как молоко. Жан обожал ее свежее ирландское личико, темные волосы, светлые зелено-голубые глаза, не очень большие, невинные, как у котенка. Нижняя губа у нее чуть оттопыривалась, как на некоторых портретах Веласкеса, придавая лицу выражение то ли ребенка, надувшегося от обиды, то ли лакомки, упивающегося жизнью, которое казалось Жану неотразимым.

Свадьбу сыграли наскоро, без помпы. Они были бедны, и все им доставляло радость. У невесты не было ни веночка с фатой, ни платья с треном, но она была уже слегка беременна и светилась как королева, не нуждаясь в соблюдении этикета.

Жан без всяких сожалений расстался с Сорбонной, с ее пустопорожними словесами и ее пылью. Он ухватился за первую попавшуюся службу. Он чувствовал, что живет.

Ожидаемый ребенок, к сожалению, оказался девочкой: это никак не отвечало чаяниям родителей. Девочка — то есть полупровал, осечка, в конечном итоге, ребенок неполноценный. Жермена тем не менее находила, что дочь — милашка, она была похожа на Жана.

Молодой отец, разочарованный, смущенно глянул на это красноватое личико. «Ну прямо ваш портрет», — сказала повитуха. «Более того — моя карикатура», — ответил он. И долго потом не хотел вовсе смотреть на дочь.

Все это не сулило ничего хорошего. Молодая женщина выбрала ребенку странное имя, взятое из феминистского романа, весьма авангардистского и весьма безвкусного, с претенциозным названием «Бунтарка».

Жермена глядела на своего ребенка со страхом, боясь, что не сумеет его вырастить. Долгими месяцами, даже годами она ждала неотвратимой смерти дочери. Хотя эта последняя процветала, пробуждалась, улыбалась и смеялась — по ней заранее носили траур.

Какой-то юродивый на улице внезапно схватил за голую ножку девочку, которую мать держала на руках, и предрек мрачным голосом: «Этот ребенок умрет, не пройдет и года». Ничего такого не произошло, но Жермена часто плакала. По ночам она зажигала свет (газовый рожок), чтобы убедиться, что малютка еще дышит.

Это был период постоянных страхов.

Жан написал сказку и для потехи отослал ее в «Канар аншене». Были все основания думать, что эта попытка канет в редакционную Лету: у Жана не было ни связей, ни рекомендаций, ни знакомств, ни опыта.

Но нет. Сказка вышла в свет на следующей неделе, помещенная на видном месте и даже, если не ошибаюсь, в лестной для автора рамочке[3].

Это событие породило великую смуту в его душе и заставило все пересмотреть заново. Значит, давние честолюбивые помыслы, лелеявшиеся на улице Франклина, не были пустыми грезами: карьера журналиста и писателя действительно открывалась перед Жаном, у него действительно оказалось дарование. Он, вероятно, измерил в те дни всю глубину своей жертвы. Ибо, предпочтя зарабатывать на жизнь жене и ребенку, предпочтя повседневное нежное счастье, выпавшее на его долю, он навсегда, без сомнения, отказывался от того, для чего был явно создан.

Увы, нам никогда не приходит на ум, что самый рискованный момент — момент исполнения наших желаний. Жан, возможно, припомнил с грустью одну сказку, которую так любила в свое время комментировать Маргерит. Жили-были бедный старик со старухой, и случилось им оказать от чистого сердца услугу некой фее, переодетой нищенкой. В благодарность фея посулила им выполнить три их желания. Вот старики и призадумались. Что же пожелать? Молодость? Богатство? Красоту? Королевство? Тем временем, глядя на пустой стол, старуха и говорит: «Как бы мне хотелось доброго куска хорошей кровяной колбасы!» Глядь, а колбаса на столе. Старик разгневался: «Вот мы из-за тебя и потеряли первое желание. Хотел бы я, чтобы эта колбаса вцепилась тебе в нос!» Колбаса как прыгнет! И не оторвать. Старуха горько заплакала. Муж в смятении утешает ее: «Буду богат, закажу для нее золотой футляр». «Нет, нет! — умоляет старуха. — Избавь меня от этой беды!» Ну, старик и уступил: так что по третьему желанию колбаса исчезла. И остались они такими же бедняками, как были прежде.

Один возжелал духовной независимости, не подумав, что это влечет за собой потерю власти, денег, почестей. Другой, возмечтавший о славе, сетует, что нет у него ни искренней дружбы, ни любви. Жан хотел любви — и получил ее.

Он недолго предавался горьким мыслям. Но написал матери. И приложил к письму любительский снимок, где молодая женщина с длинным белым ожерельем склонилась к маленькой девочке, уснувшей у нее на коленях.

Ответ не заставил себя ждать, но Жан знал, до какой степени все в нем продумано. Мать просто писала, что будет счастлива принять у себя на отпуск «своих детей». Оборот тонкий — ибо, кого считала она «своими детьми»? Уж наверняка не Жермену, ей совершенно неизвестную, и, без сомнения, совершенно для нее неприемлемую, узнай она ее поближе. Жану, следовательно, предстояло это испытание: он должен был представить матери молодую жену вместе с ребенком. Что касается младенца, дело пустячное: тут не приходилось ничего опасаться. Маргерит безусловно растает перед девочкой, плотью от ее плоти. Но Жермена? Как должно умилить Маргерит дитя, чтобы оно послужило пропуском и охранной грамотой для своей матери!

Жан попробовал посмотреть на жену более критическим взглядом, чем ему доводилось до сих пор. Эта радость жизни, пленявшая его, эти простодушные высказывания, эта до невероятия спокойная совесть католички, регулярно омываемая от греха, — он пытался взглянуть на все это глазами, которыми, вполне вероятно, увидит Маргерит.

И тут несколько усомнился в уместности своего выбора.

Жермена с раздражающим доверием готовилась к путешествию в Пуатье, словно это была самая заурядная поездка. Она наглаживала простенькие платья, сшитые собственноручно, поспешно дострачивала хитроумные блузки, просторные и падавшие мягкими складками по моде тех лет, сочиняла на досуге летние одеяния для дочки, легкие и крохотные. Жан задумался всерьез. Он стал опасаться, что встреча окажется весьма трудной. Он очень внимательно перечитывал материнское письмо — так, как обычно вчитывались в редкие письма, прибывавшие на улицу Франклина, стараясь отыскать смысл, заключавшийся между строк, в умолчаниях.

Жермену раздражала (и никогда не перестанет раздражать) такая манера чтения и перечитывания. Она поглощала письмо мгновенно. Читалось то, что написано, схватывался общий смысл, и делу конец. Жан, как и его мать, как и все племя, старался вычитать что-то из почерка, из расположения слов. Задумывался над интервалами между словами, пробелами, умолчаниями. Искал то, что не могло не таиться в ненаписанном, в подразумевавшемся.

«Ты премного извлекаешь из маленького письма», — замечала, смеясь, Жермена. А он не мог не думать, что ее собственная манера читать чересчур уж примитивна. Из письма матери следовало извлечь не только его смысл, лежащий на поверхности. Напротив, нужно было путем сложных умозаключений и тонкого проникновения в содержание различить за явным посланием всю совокупность намеков, куда более опасных и многозначительных, чем то, что было написано черным по белому.

Чем больше приближался час свиданья, тем тревожнее становилось на душе у Жана, понимавшего, что ему наверняка придется в одно и то же время защищать свою молодую жену от недоброжелательства, им предчувствуемого, и просить прощения за ее наивные высказывания, которых приходилось опасаться и с которыми он уже не ощущал себя полностью солидарным, как в дни первых любовных восторгов.

Маргерит ожидала сына на вокзале Пуатье вместе с Шарлоттой, Эмилем, Элен и Рене. У Жана сжалось сердце, когда он увидел ее — все той же и одновременно так постаревшей. На ней, как всегда, была черная шляпка, горизонтально надвинутая на лоб: вдова своего сына Франка, военная вдова. Яркость Жермены была явно неуместна.

Молодая женщина простодушно расцеловала своих сдержанных золовок и даже деверей. Эмиль от этого весь, конечно, залился краской. Маргерит великодушно спрятала улыбку. Жан улыбку заметил, как и усилье ее спрятать. Ему это не понравилось.

Девочку взяла на руки Элен, порозовевшая от счастья. Все направились на улицу Франклина, где их уже ждал ужин.

Жермена переступила порог, ничего не подозревая. Ей и в голову не приходило, что она была врагом, победителем, варваром, с которым долго велась война, иноземным захватчиком, впервые проникшим в сердце крепости. Она даже не знала, что перед ее вторжением эта крепость долго жила на осадном положении.

Вместе с нею внутрь дома проник внешний мир, и новое время, столь яростно отвергаемое, спокойно утвердило себя в самом центре бастиона сопротивленья, воздвигнутого Маргерит.

Жермене еще предстояло многому удивиться.

8

Когда же это было — в 1933 или весной 1934? Жан купил подержанную машину, свою первую машину. Ему перевалило за тридцать, но он только что научился водить. Усадив дочь на песочные шерстяные подушки заднего сиденья, он попытался стронуться с места. Машина не двигалась, — очевидно, он забыл что-то важное из действий, которые ему следовало осуществить. Девочка ждала, очень довольная.

И тут произошло событие, о котором, возможно, нельзя рассказать словами (хотя в тот вечер девочка впервые попыталась себе это объяснить) и которому предстояло изменить всю ее жизнь.

Обнаженная рука девочки лежала на песочной шерстяной ткани — новой территории, во владение которой она радостно вступала, как это делают собаки и кошки.

Пока Жан выпутывался, сражаясь с таинственным мотором, ключом, кнопками, сложной, но блестящей панелью управления, она разглядывала свою собственную руку на нейтральном фоне подушек заднего сиденья, набитых, как было принято в те давние времена, волосом.

Ей пришло в голову, что эту руку — телесного цвета на чуть более густом фоне — невозможно нарисовать, не прибегнув к какой-то уловке. Обвести черным, затемнить контур этой обнаженной руки значило в некотором роде — солгать. В сущности, пока она остается вот так неподвижной, ее кисть, ее рука всего лишь более светлые пятна на цветном фоне, на фоне мира, которому полностью принадлежат и ее кисть, и ее рука.

Давно уже привыкнув к этому тайному внутреннему монологу, обращавшему все, что привлекало к себе ее активное внимание; в чудесное зрелище, она осознала в какое-то головокружительное мгновение, что растворена в этой красочной совокупности, где само ее присутствие было мгновением. Только и всего.

Девочка поняла, что вся, с головы до ног, — часть этого зрелища. Для прохожего, идущего мимо и бросающего взгляд на неподвижную машину, она сама — не более чем светлое пятно, разумеется, своеобразное, но слитое с бесконечным и многокрасочным миром, в который вписано ее существование.

Ей захотелось куда-то отступить, спрятаться. Быть далеко, не здесь. Подняться, например, выше этажом, как подымаются в лифте универсального магазина. Ощутить эту мгновенную дурноту.

Но нет. Мир был замкнут. Не было никакого выхода — она могла находиться только здесь. Хочешь не хочешь, оставаться частью этой замкнутой совокупности, которую не разомкнешь, из которой не выйдешь, не убежишь.

Жить — здесь и в далеком, возможно, будущем, — здесь умереть. В замкнутом круге.

И быть здесь видимой и невидимой одновременно.

Ибо не в ее власти ускользнуть от взглядов: девочка обнаружила, что помимо своей воли открыта им — познаваема. Узнаваема по признакам, которые ее обозначают и в то же время от нее ускользают: они ее обозначали, обозначая ее определенным именем; они были ей не подвластны, потому что были не ею выбраны.

Невидима: потому что, хотя этот уже очень старый взгляд внешнего мира и мог объять все, что обозримо, никто, кроме нее самой, ничего в ней не постигал.

За несколько минут, а то и за несколько секунд, ребенок вдруг ощутил, что сильно постарел (или повзрослел?).

Наивность была утеряна.

Жан вспомнил, что именно должен он сделать. Машина стронулась.

Но в ней была уже не та пассажирка, которая села в машину. Возможно, окончилось детство.

Отныне дочь Жана знала, что одновременно и противоречиво принадлежит двум мирам, что тут уж ничего не поделаешь и что вдобавок любит она и тот и другой.

Боль от этой мысли пронзила ее мгновенно и долго не уходила, девочка переносила ее, как переносят дети, — молча.

9

Многое удивило Жермену в то первое ее пребывание на улице Франклина, и в последующие годы она не раз станет рассказывать о своем удивлении.

Племя давно уже не собиралось все вместе: вернувшись в родную колыбель, каждый с радостью проникался вновь семейным духом. Им было уютно. Каждый из них с радостью узнавал в другом прежнего и с изумлением обнаруживал, насколько тот обогащен, развит пережитым. Общие восторженные воспоминанья ежеминутно обостряли счастливое сознание, что они снова вместе. Дни проходили в веселье.

И именно это веселье с его привычным колоритом поразило в первую очередь вновь прибывшую, как и необыкновенная взаимная учтивость членов племени. Учтивость и предупредительность: если за столом чего-то не хватало, пять человек вскакивало одновременно с возгласом: «Не беспокойся, моя милая Шарлотта! Не беспокойся, мой милый Жан!» Каждый спешил услужить всем остальным. В результате начиналась суета, толкотня в дверях кухни, всеобщий кавардак. Чей-то голос кричал: «Я не нахожу соли: кто ее убирал?» Три голоса отвечали: «Я!» И указывали на три разных места.

Если вырабатывалась программа прогулки, каждый боялся, как бы остальные не принесли себя ему в жертву. Только и слышалось: «Нет, нет, я уверен, что Эмиль предпочел бы пойти в город, а не в Блоссак. Правда ведь, мой милый Эмиль?»

Эмиль протестовал: «Уверяю тебя, моя милая Шарлотта, я, напротив, очень рад, что мы отправимся сегодня в Блоссак. Я уже говорил Элен: правда ведь, милая Элен? Но если кому-нибудь больше по вкусу прогулка в город, я тоже пойду, с превеликим удовольствием». «Ах, — восклицала Шарлотта, — вот видишь, ты предпочел бы пойти в город! Так пойдем же туда!»

Жермена, быстрая на решения и никогда не знавшая терзаний свободы безразличия, с изумлением наблюдала эти нескончаемые прения — больше всего поражаясь тому, что решения, принятые в результате долгих дебатов, так никогда и не осуществлялись, ибо, если все сходились на идее воспользоваться хорошей погодой для прогулки в Блоссак, не приходилось сомневаться, что в этот день в Блоссак, безусловно, не пойдут. Еще больше ее удивляло, что Жан участвовал в этих нескончаемых переговорах с не меньшим увлечением, чем его братья и сестры. А ей казалось, она хорошо его знает. Отнюдь нет. Вернувшись в атмосферу улицы Франклина, он и сам вернулся к ее традициям и маниям.

Жермена, уже в шляпке, объявляла: «Я готова. Пора выходить», тогда как все остальные успели молчаливо прийти к решению отказаться от проектировавшейся прогулки. И Жан, в очередной раз раздосадованный, бросал ей вполголоса: «Да оставь же…»

Элен подчас не могла удержаться от своего вошедшего в семейные предания безумного хохота при виде недоумения невестки, к которой она начинала проникаться восхищением. Жермена представлялась ей антиподом того, чем она сама себя считала. Ее собственной нерешительности, пассивности, инертности в Жермене симметрично противополагались решительность, дух инициативы, настойчивость в выполнении принятого решения; этот образец, который был у нее перед глазами, казался Элен совершенно недосягаемым. Она радовалась, как тайному личному реваншу, мелким стычкам, в которых проявлялось это редкостное чудо: твердая воля. Случалось, она подзадоривала невестку, поймав ту где-нибудь в дверях: «Ну, пожалуйста, скажите им вы, раз вам хватает храбрости!» И добавляла: «Я-то такая отчаянная трусиха!»

Жермена прониклась симпатией к этой высокой девушке, чувствуя, что искреннее дружелюбие той выходит за рамки учтивых заверений, принятых на улице Франклина. По правде сказать, ей было довольно одиноко среди этого племени, Жан все больше от нее отдалялся по мере того, как к нему возвращалась близость с братьями и сестрами.

Дочь Жана, которая была еще во младенческом возрасте, стала баловнем всей семьи. Маргерит гордилась, что «ее» малютка похожа на сына. Обе молодые тетки оспаривали друг у друга крошку, которая не сходила с рук, как никогда прежде, — ее ласкали, тискали, нашептывали нежные слова, она вызывала всеобщие восторги. В этом плане Жермена также ощущала себя несколько обездоленной. Париж казался ей далеким, и такими же далекими представлялись счастливые времена первых дней замужества.

Она досадовала на себя за то, что так драматизирует ничтожные недоразумений. У всякой семьи есть свой фольклор, недоступный постороннему. Ей это было известно. Но она огорчалась, ощущая себя этим взглядом со стороны, точно какой-нибудь путешественник-этнограф, вступивший на чужую землю. Жан, любовь Жана отдалялись гораздо больше, чем она могла себе прежде вообразить.

Шарлотта только что успешно прошла конкурс и получила свое первое назначение — в Корбей. Маргерит было уже недалеко до пенсии, и она намеревалась перебраться в Париж. Так что им предстояли частые встречи. Строилось множество планов. Расстались в самом радужном настроении, пообещав друг другу писать почаще и вскоре свидеться.

Как только Жермена села в поезд, ей показалось, будто она видела смутный, причудливый сон, один из тех снов, которые невозможно пересказать словами и которые оставляют невнятное тягостное ощущение, словно плохо понятое послание.

Держа на коленях дочь, видя напротив себя улыбающегося молодого мужа, она мгновенно обрела вновь веру в будущее. Страхи, пережитые на улице Франклина, тут же поблекли… Все заслонила радость оттого, что они вместе. Девочка мирно спала, наполненная молоком, нежностью и будущим. Богатая всем тем, что еще не было о ней известно, и к чему мать была преисполнена самого пылкого доверия.

Было жарко. Пейзажи, отбрасываемые назад бегущим поездом, все меньше и меньше напоминали Пуату, обещая скорое возвращение в квартирку, созданную для их счастья.

Снова пойдут ужины-закуски, легкие по необходимости, веселые, благодаря молодости, нежности и любви. Они опять встретятся с друзьями: с Марго и ее мужем Морисом, щедрыми, громогласными марсельцами, любителями поспорить и посмеяться. А также с беднягой Ферьером, приятелем, который впрягся в свой титанический труд (он станет самым молодым из дипломированных преподавателей высшей школы во Франции) и с юмором преодолевал трудности и бедность.

Это был мир, который они сами для себя выбрали, сами выстроили, сами для себя пожелали — далекий от принуждений детства и от улицы Франклина. Любить друг друга значило любить этот свободный и новый мир.

Шарлотта с первого посещения учуяла вкус этого счастья и приняла его. Новый пост в Корбей ставил перед ее профессиональной совестью множество проблем. Она была очень всем этим занята и не могла, как ей хотелось бы, проводить все четверги и воскресенья дома, в Пуатье. Но к брату и невестке заглядывала частенько.

Она являлась, нагруженная подарками, пирожными. Пичкала сластями племянницу; вымаливала, как милость, разрешение повести ее прогуляться в Венсенский лес или в Люксембургский сад. Случалось, просила Жермену помочь ей при покупке свитера или шляпы. Она восхищалась отвагой Жермены, которая бесстрашно бороздила Париж во всех направлениях, но сама не решалась подражать ей. Лионский вокзал волей-неволей стал для нее отправной точкой — поскольку именно сюда прибывал поезд из Корбея. Но она осталась верна, как и своему зонтику, вокзалу Сен-Лазар и площади Сен-Мишель. Это не упрощало ее маршрутов.

В Корбее ей пришлось познакомиться с родителями некоторых учеников. Она встречалась также — очень осмотрительно — с коллегами.

А потом ей представили в один прекрасный день Эдуара Греве.

10

Не будь мне заказано вторгнуться здесь, разорвав и без того прерывистое повествование, я вынуждена была бы признаться, что существую, я — пишущая это, и я — дочь Жана: да, то само дражайшее дитя, о котором уже шел разговор выше.

Это отступление врезается в мою книгу, падая, как ни странно, с высоты аристократического дома в Сен-Жерменском предместье, где я, по правде сказать, пребываю лишь временно в это благословенное лето. Я обитаю здесь благодаря восхитительно безлюдному августу месяцу и только ради того, чтобы написать «Индийскую Красавицу», что долго было моей мечтой, прежде чем стало планом, а затем, сейчас, задачей.

Сегодня воскресенье. В Париже никогда не было лета прекрасней. Вообще такого лета не было нигде. И наверняка — никогда.

Расскажу ли я в другой книге, как мне повезло, как неповторимо чудесно это время, которое отдается, чтобы быть прожитым в настоящем — и о котором, увы, писать придется в меланхолическом прошедшем времени? Пока же что-то подгоняет меня рассказать о далекой уже истории Маргерит и ее детей. Сама не знаю что.

Ибо, в конце концов, хотелось бы мне понять, кому на самом деле принадлежат эти воспоминания о событиях, которых я не пережила и о которых в ту пору даже не догадывалась. Мне трудно было бы объяснить, каким образом создалось у меня примерное представление о них, с большим, правда, опозданием.

Индийская красавица

Унаследовала ли я коллективную память этой семьи, точно так же как получила от нее определенный набор физиологических и духовных склонностей. Или же я, незаметно для себя, внимательно прислушивалась, связывая между собой кучу сведений, проскальзывавших в разговорах взрослых, редко обращающих внимание на присутствие ребенка? В этом последнем случае я наследница не семьи, но только ребенка, которому, по совести, не подходит, на мой взгляд, говорить от первого лица, как я это позволяю себе делать сейчас.

В те далекие времена, когда та, что еще не была мною, мирно разглядывала картинки — неподвижная бессловесная статистка на сцене театра, — она, без сомнения, впитывала в себя реплики, которыми обменивались настоящие актеры. Так стены и мебель дома, впитывая запахи, вбирают страсти, оставаясь долгое время их немыми свидетелями. Мне доводилось попадать в комнаты, где нельзя было не ненавидеть друг друга, потому что все предметы, по долгой привычке, источали ненависть, воспринятую некогда, вмешиваясь тем самым, от имени прошлого, известного им одним, в нынешнюю жизнь новых обитателей.

Сейчас, когда возраст мне подсказывает, что настала пора вытянуть сеть, я нахожу в ней прежде всего не мои собственные воспоминанья, но воспоминанья других людей, многих из которых уже нет в живых.

Я принимаю их как нечто свое, привычное: как свои привычные тени. Но, заглядывая еще глубже, различаю мифологию, предшествующую моему пробуждению, предшествующую моему сознанию. То, чем я могла стать в жизни, уходит корнями в эти предания, для меня доисторические.

Дети не судят то, что их непосредственно окружает, что их окружало всегда. Нередко удивляются — и напрасно — сообщническому молчанию ребятишек, которых мучат родители: но причина здесь в том, что они не осознают исключительности своего положения. Поэтому и не жалуются. Их, напротив, удивляет, когда они встречаются с детьми, не столь несчастными, как они сами. Потому-то их палачи и стараются избежать каких-либо возможностей сравнения.

Вот и я в десять лет ничуть не удивлялась причудливости той планетарной системы, солнцем которой была Маргерит. Почтительно листая альбом семейных фотографий, я ни разу не задалась вопросом, кто же был начисто отсутствующим отцом этих детей с улицы Франклина. Я, очевидно, приняла как нечто само собой разумеющееся, что бабушки замуж не выходят, что они никогда и не бывают замужними. Я, должно быть, думала, что во времена, для меня невообразимые, когда моя бабушка была молодой, еще вовсе не придумали замужества.

Путая времена и эпохи, я не могла не утвердиться в этом убеждении, читая свою любимую графиню де Сегюр. Ибо и эта бабушка описывала мир детей, воспитываемых исключительно женщинами: г-жа де Флервиль, г-жа де Розбур в силу власти, данной им от бога, принимали все решенья самостоятельно — точно так же как и моя бабушка. Постоялым двором Ангела Хранителя — как ни далек он был от аристократических замков — также повелевали две женщины, без мужей. А я сама? Разве не проводила я весь день в обществе мамы, если только не шла на урок к Маргерит? Эпизодические появления отца — вечером, в воскресенье, — казались мне чем-то отдаленным, и следует признать это, как бы второстепенным. Когда он сердился, заставляя маму плакать, мне хотелось, чтобы он исчез на краю света, наподобие забавных морских офицеров графини де Сегюр, исчезавших в океане и отправлявшихся на десять или двадцать лет на какой-нибудь остров обучать татуированных дикарей тонкостям нашей цивилизации.

Я не только легко обходилась без своего неведомого деда, но и моя тогдашняя логика нисколько даже не восставала против этого странного отсутствия. Мне ничего не было известно об условиях, необходимых, чтобы произвести на свет человека или животное. Маргерит, прародительница-одиночка, представлялась одной из тех очевидностей, которые не возбуждают вопросов.

И разве пастор по четвергам не говорил нам на уроках закона божьего, что земля и вода, небесные светила, мужчина и женщина обязаны своим существованием плодотворящему замыслу одной-единственной воли? Порожденная Богом, по его образу и подобию, Маргерит скромно проявила себя, присовокупив к чудесам творения двух моих дядей, двух моих теток и моего отца. Тут не было никакого чуда, и мне не приходилось тревожиться о практических обстоятельствах этого благоговейного подражания.

Поэтому я ничуть не удивлялась ни семейной истории, которую знала (не догадываясь, что я ее знаю), ни ее невосполнимым пробелам. С удивлением, с неведомым дотоле чувством странности я встретилась много позже, когда, оторвавшись от того, во что верила, окончательно отдалившись от того, что было моими корнями, я на расстоянии оказалась, напротив, способной ощутить их исключительность, приобретшую наконец в моих глазах оттенок экзотики.

Чтобы охватить в совокупности родной пейзаж, мне понадобилось отдаление во времени и в пространстве. И все же я не могла претендовать на то, что ясно различаю все подробности запоздало открывшейся панорамы: правда не любит выдавать свой сокровенный ключ, возможно, именно поэтому ее так трудно воспроизвести. Роман, как правило, пытается ублажить нас, пряча эту неясность: в романе все слажено, подогнано, устроено в соответствии с организующей волей автора, который как нельзя лучше связывает между собою всю гамму причин и следствий. Все объясняется, у всего есть свое название, свой четкий порядок. Правда, напротив, смущает нас своими темнотами, в которые нелегко проникнуть. И все же, как она ни загадочна, в правде для меня заключена некая сила внутренней взаимозависимости или взаимообусловленности, которая возвышает правду над любым вымыслом. Как часто я обнаруживала тщетные усилия какого-нибудь сочинителя романов приукрасить, приодеть, причесать правду! В самом простейшем случае пляж подменяется горным курортом, врач — адвокатом, действие переносится лет на десять назад или вперед — и вдруг замечаешь, что все разладилось, ибо первоначальные данные были связаны между собой невидимыми узами, узами самой жизни, которая не любит замены и приживления чужих органов и мстит тем, что организм их отвергает. Стоит даже самому Марселю Прусту превратить Альбера в Альбертину, как замутняется прозрачность текста, его кристально чистое звучание.

Потому-то и к этим воспоминаниям, пусть они, как я уже сказала, и решительно не мои собственные, я не могу, не вправе что-либо прибавить. Зато я без всяких колебаний оставляю за собой возможность время от времени стыдливо прикрыть Ноевым плащом наготу одного из этих персонажей, которые все сообща, в итоге являются авторами автора.

…Ноев плащ весьма необходим семьям, читатель не может с этим не согласиться. Я имею в виду любой семье. Ибо, независимо от того, стоит или не стоит в ее центре какая-нибудь Маргерит, во всякой семье в той или иной степени есть нечто безумное. Для подтверждения этой печальной истины каждому достаточно представить себе семейные торжества, вроде свадеб и похорон: такого рода церемонии редко обходятся без скандалов, весьма симптоматичных, в которых не всегда наименее безумны отсутствующие (независимо оттого, уклонились ли они по собственному желанию или были отринуты по воле племени). Потому-то мне и доведется еще благоговейно согрешить умолчанием. Ну и что? Я ведь не клялась на Библии говорить всю правду.

И, однако, именно несказуемое, — как знать? — возможно, как раз и было ядром — горьким ядром — этой истории, такой, как ее пережили или думали, что переживают, действующие лица. Пожалуйста, прими мою повесть, читатель, такой, как я ее тебе предлагаю: это не ложь, но это и не полная правда. Я верю в то, что пишу. И буду считать, что достигла желаемого, если и ты, в свою очередь, согласишься, читая, сделать вид, что веришь.

Закроем скобку. Вернемся к Маргерит и ее детям.

11

Наперекор времени, которое шло, портя все вокруг, наперекор возрасту, который наступал также неумолимо, грозя ослабить сопротивление Маргерит, наперекор отдельным победам противника и достойному сожаления примеру, поданному неожиданным браком Жана, неустрашимая воительница не желала признать себя поверженной; она защищала остатки своей семьи от нараставшей вульгарности эпохи и коварства посторонних.

Заслуга немалая, ибо ей приходилось грести против течения в полном одиночестве. В этом грозном половодье ей не на кого было опереться, не на кого положиться. Сам генеральный инспектор министерства просвещения, только что назначенный в Пуатье, с вызовом носил прихотливое канотье и передвигался в лимонножелтом спортивном автомобиле. Новый пастор организовал бал по случаю ежегодного благотворительного базара, а доктор Бернар водил своих дочерей в кино, где, по рассказам, целовались взасос как на экране, так и в зале.

Семьи, сотрясенные миром в еще большей степени, чем они были сотрясены войной, казалось, трещали по всем швам, взрывались, разлетались вдребезги, словно под напором каких-то внутренних центробежных сил, яростно стремившихся рассеять, разложить на отдельные элементы то, что до сих пор считалось надежнейшим и прочным сплавом.

Сестре Маргерит пришлось с этим познакомиться: ибо Жак, франтоватый племянник, и Марианна, племянница, которая ни с кем не здоровалась, были отброшены очень далеко. Жак оказался где-то в глубинах Албании, где он обучал математике дикое население, чтобы, как поговаривали, излечиться от любовных огорчений. Он матери не писал. И поскольку несколькими годами раньше в лицее Пуатье видели, как однажды вечером, между письменным и устным испытанием второй экзаменационной сессии на аттестат зрелости, он возвращался пьяным и его поддерживали под руки два товарища, были допустимы любые предположения относительно того, как именно он пытается справиться с сердечными горестями: очевидно, он топил их в спиртном. Чем меньше у нас о ком-нибудь сведений, тем больше значения мы придаем тому немногому, что мы о нем знаем. Невинная и бросающаяся в глаза выпивка подростка, отмечавшего успешное поступление старшего товарища в Педагогический институт на улице Ульм, превратится в стигмат, который не сотрется до конца жизни, во всяком случае, в глазах этой ветви его рода. Вместе с тремя бокалами сухого вина, выпитыми однажды вечером, когда ему было семнадцать лет, Жак вошел в семейные преданья как неисправимый алкоголик.

Что касается Марианны, дело обстояло и того хуже: едва сдав последний конкурсный экзамен, она, как говорили, вышла замуж за венгерского еврея, в которого втюрилась по уши. Этот тип носил совершенно непроизносимое имя, где на одной-единственной гласной «а» висел компактный пакет согласных, образовывавших нечто вроде чиха. Она ждала ребенка. Какая наследственность суждена бедному малютке!

Маргерит тревожилась и за собственную внучку. Один бог знает, какое воспитание она получит от этой матери, должно быть, почти вовсе неграмотной. Спасибо еще, что Жан не последовал примеру своего двоюродного брата Пуаратона, который не нашел ничего лучше, как отправиться в Африку и жениться на негритянке, родившей ему, кажется, двух детей, относительно цвета кожи которых ничего в точности не было известно.

Можно было все же надеяться, что подобное несчастье не случится с Эмилем, если даже, как это было вполне вероятно, ему придется долго жить в колониях.

Маргерит и в голову не могло прийти, что в тот самый момент, когда она предавалась этим размышлениям, Эмиль, служивший в городишке на Западе Франции, как раз испросил у своего полковника разрешение жениться на некой Мими. Эта девица с глазами, горящими, как угли, могла похвалиться скорее красотой, нежели добродетелью, и держала в полном повиновении своего робкого жениха, обезумевшего от любви и страха. Что скажет мать, узнав о его выборе? Мими посещала городской дансинг куда усерднее, чем некогда школу. Что касается церкви, она туда и ногой не ступала. Но венчаться желала по католическому обряду, в белом платье с длинным треном, ее приятельницы должны были выступать в роли подружек на свадьбе, сыгранной по всем правилам, с букетами, оркестром и буфетом, достаточно шикарным, чтобы возбудить предельную зависть. Эмиль, готовый на все, залез в долги, чтобы придать церемонии требуемый блеск.

За моральной поддержкой он обратился к Жану и Жермене, так что на свадьбе, сыгранной не вполне легально, но пышно, Эмиль трепетал от ужаса, как бы неожиданно не явилась мать и не устроила скандал.

Невеста вальсировала на навощенном паркете в благодарных объятиях всех молодых офицеров. Эмиль, не помня себя от счастья, любовался ею, сидя на стуле, так как танцевать не умел и чувствовал себя совершенно обессиленным от чрезмерного волнения.

Несколько месяцев спустя предстояло родиться девочке, которую нарекли именем Клер[4], хотя она была так же смугла, как Мими. Эмиль, навсегда превратившийся в Жоржа — жена переименовала его под предлогом, что имя, данное ему при рождении, чересчур уж уродливо, — безропотно позволил отвезти себя на улицу Франклина, где должен был официально представить жену и дочь. Он ничуть не тревожился, поскольку с момента женитьбы вообще не был способен испытывать какое-либо чувство, кроме блаженства. Он ничего не видел, кроме Мими, интересовался только ею, слушал только ее, приходя в восторг от ее ребячеств, очарованный ее капризами и счастливый даже сценами, которые она ему закатывала, выведенная из себя его предупредительностью и обожанием.

Маргерит и Мими, едва соприкоснувшись, тотчас вступили в борьбу. Однако тонкая ирония и продуманные колкости свекрови ничуть не задевали Мими, нечувствительную к чересчур уж рафинированному яду. Что до Эмиля-Жоржа, то он словно оглох и улыбался с утра до вечера. Только Элен и Рене исподтишка посмеивались в этой атмосфере всеобщего недоразумения.

Жан и Жермена переехали из своей парижской квартирки в другую, более комфортабельную и более просторную. Было договорено, что Маргерит покинет Пуатье и обоснуется в прежнем жилище сына.

Эта трансплантация была делом непростым. Тайное прощанье Маргерит с улицей Франклина было прощанием с самыми прекрасными днями молодости, со сплоченной семьей, с воспоминаньями о еще живом Франке. Отъезд был для нее поистине погружением в сумрачный тоннель старости, в вынужденное безделье пенсионерки, не знающей, куда себя деть. Ей оставалась одна надежда — обучать последнюю воспитанницу. Той предстояло воспользоваться всем ее опытом, плодами долгих трудов, одушевлявшихся неуемным энтузиазмом подлинного призвания, вся будничность воплощения которого на практике никогда не утомляла, никогда не разочаровывала учительницу. Дочери Жана, своей внучке, плоти от своей плоти, ей предстояло передать самую суть своей жизни.

Увидев мать в первый раз в Париже, Жан заметил, какая она маленькая. Старая дама боялась всего. Боялась машин. Боялась спуститься под землю, чтобы сесть в метро. Боялась заблудиться. Боялась незнакомцев, задевавших ее, проходя мимо, точно какую-то вещь, совершенно равнодушно. В своей черной шляпке, слегка сбившейся набекрень, с каплями пота, выступавшими от страха у нее на лбу, с растерянностью в глазах Маргерит, попавшая в изгнанье, выглядела свергнутой королевой.

Индийская красавица

Маленькая квартирка пришлась ей по вкусу: «Здесь можно отгородиться», — сказала она, прикрывая плотнее жалюзи, чтобы ее не видели соседи, жившие напротив. И прежде чем снять шляпку, заперла на ключ дверь, которая вела на лестничную площадку.

Шарлотта приезжала повидаться с матерью раз или два в неделю, по воскресеньям и нередко по четвергам. К Маргерит, окруженной тремя детьми (Жан и Жермена показывались довольно редко), к которым иногда присоединялась еще и внучка, вернулась прежняя любовь к семейным сборищам. Часто раздавался смех, голоса повышались, никто никого не слышал. Опять все толкались, разом устремляясь в кухню. Казалось, воскресало прошлое.

И, однако, в глубине души, Маргерит соизмеряла всю длину пути, пройденного с поры ее невинного детства в Индийской Красавице. Ей случалось с некоторым изумлением, и в то же время с безмерной гордостью глядеть на своих взрослых детей, настолько изменившихся, настолько непредсказуемых несмотря на то, что она так долго бдила над ними. Нередко героем торжества становился Эмиль — вернувшийся издалека, загоревший под африканским солнцем, счастливый, улыбающийся, нагруженный экзотическими подарками, он держался очень прямо в своем мундире капитана медицинской службы. Шарлотта похудела. Подражая Жермене, она коротко остригла свои пышные волосы. Она носила креп-жоржетовые платья цвета морской волны или шампанского, светлые чулки телесных оттенков и туфли с перекладиной из светло-коричневого шевро. У нее были браслеты с эмалью, она вынимала из своей сумочки пудреницу, в тон им, и пудрилась охряно-песочной пудрой. На груди у нее висело длинное ожерелье из слоновой кости, тяжелое и гладко отполированное, подарок Эмиля.

С некоторого времени она часто краснела. Стала странно рассеянной. Ее красивые глаза блестели больше обычного.

У нее была тайна.

Ей представили Эдуара Греве.

Все произошло самым романтическим образом. Это была цепь магических событий, словно бы связанных между собой каким-то волшебством.

Шарлотта не раз встречалась взглядом с Эдуаром, выходя с занятий, когда оба они шли по одному тротуару одновременно, но в противоположных направлениях. Он в четверть первого, и ни минутой позже, возвращался домой к обеду — как раз в тот момент, когда Шарлотта, закончив урок, направлялась к булочнику за еще теплым хрустящим батоном. Как-то она поймала себя на том, что загрустила, не видя его несколько дней кряду. Миновала целая неделя. Выйдя в очередной раз из школы, она остолбенела, заметив его, — он стоял неподвижно, явно ее поджидая. Он приподнял шляпу, здороваясь с ней, потом пересек улицу, казалось, не разбирая от смущения, что у него под ногами. Шарлотта была так взволнована, настолько застигнута врасплох, что, не успев даже сообразить, что делает, ответила коротким кивком этому незнакомому мужчине.

Совершив столь неуместный поступок, она немедленно упрекнула себя в безумной неосторожности и тяжком прегрешении. Он наверняка проникся к ней презрением, коль скоро тотчас повернулся спиной и кинулся, едва ли не спотыкаясь, через дорогу. Шарлотта почувствовала ненависть к себе. Ей кусок не шел в горло. И на протяжении всех послеобеденных уроков в ее голове теснились тысячи самых мрачных мыслей. Она уже видела себя опозоренной перед всем Корбеем. Воображала, как посмеиваются, прикрыв ладошкой рот, ее ученицы — их преподавательница английского заигрывает на тротуаре с прохожим! Если этот незнакомец шантажист, он непременно воспользуется преимуществом, которое дал ему ее ложный шаг, — в какую историю она может оказаться втянутой? Ей была невыносима мысль, что она снова увидит назавтра, как он с насмешливым и хлыщеватым видом подстерегает ту, которую явно принимает за доступную женщину.

Она не смогла ничего проглотить и за ужином.

В кровати она немного поплакала. А ведь этот молодой человек казался таким приличным. И одет был скромно. И в его неожиданном приветствии не было ни следа наглости. У кого искать совета в этих чрезвычайных обстоятельствах? Шарлотта внезапно ощутила себя ужасно одинокой. И приняла решение, которое само собой напрашивалось, — поскольку в четверть первого она рискует с ним столкнуться, она в это время не будет выходить из школы.

Назавтра ей пришлось поэтому пообедать двумя крутыми яйцами без хлеба. Она с грустью озирала пустой школьный двор, на который глядели окна класса.

Так она прожила, забившись в нору, несколько дней, выходя лишь в сумерки с бьющимся сердцем. Незнакомец не показывался.

Но на рождественском празднике он оказался в гимнастическом зале, где собрались родители учениц. У Шарлотты помутилось в глазах. Разыгрывали под ее руководством сцену из «Смешных жеманниц». Она чувствовала себя смущенной до такой степени, что была не способна даже следить за представлением. И вдруг — неожиданная развязка — мать девочки, игравшей Маскариля, подходит к Шарлотте, чтобы поблагодарить ее и поздравить, в сопровождении незнакомца, своего кузена, объясняет она, который пожелал быть представленным Шарлотте.

Шарлотта, точно во сне, протянула ему руку. Эдуар Греве казался не менее смущенным, чем она сама, и совершенно потерявшим голову от почтения. Невозможно было сохранять дольше неуместную недоверчивость по отношению к столь хорошо воспитанному молодому человеку: он был, в сущности, сдержан, как Эмиль, очарователен, как Жан, короче, достоин ее, поскольку во всем подобен ее братьям… Шарлотта чувствовала, как скачет у нее сердце. Она не слышала ничего из того, о чем рассказывала мать Маскариля. Она улыбалась, паря в ослепительном облаке.

Из этого облака Шарлотта не выходила уже долго.

Ибо Эдуар стал за ней ухаживать.

Нельзя было вообразить ничего прелестнее его поведения. Он виделся с нею ежедневно — не у нее дома, разумеется, но на улице, поджидая, когда она выйдет из школы. У него была небольшая, очень современная машина, приводившая в восторг Шарлотту. Они отправлялись на прогулку. Эдуар не делал ничего такого, что могло бы ее испугать. Он рассказывал о своем детстве, чудесном и суровом, поскольку, рано потеряв отца, он воспитывался матерью и теткой — особами, которых он безгранично уважал.

Ей нравилась эта почтительность, хотя она, конечно, хорошо понимала, что ее собственная мать во сто раз достойнее. Но Эдуар не был знаком с Маргерит. Поэтому ему было простительно заблуждаться, считая несравненными тех особ, которые его вырастили. Во всяком случае, эта благодарность и это восхищение свидетельствовали о благородном сердце, пусть даже и были обращены на двух заурядных женщин. И коль скоро он способен так благоговеть перед ними обеими — как же он станет почитать мать Шарлотты, когда ему будет дано к ней приблизиться?

Здесь молодая девушка впадала в сомнение и погружалась в грезы. Представить Эдуара было непростым делом. Разумеется, он попросил ее руки с бесконечной деликатностью: однако дать ему ответ надлежало не ей. Шарлотта не могла располагать собой без материнского одобрения. Как же подступиться к тому, чтобы его получить?

Встречи с Эдуаром одна за другой омрачались этой тяжкой заботой. Она поверяла свои тревоги тому, кого еще не была вправе называть своим женихом. Случалось, плакала. Молодой человек успокаивал ее, как мог, хотя и был несколько задет колебаниями Шарлотты. Он полагал, что принадлежит к почтенной семье. Будучи протестантом, он и увидел-то Шарлотту впервые в храме; это было в его глазах самым главным. Как инженер, он уже занял более чем удовлетворительное положение, и ему сулили самое многообещающее будущее. Так что он не вполне понимал, ни почему она льет слезы, ни тем более почему так упорно продолжает хранить в тайне их великий замысел. Эдуар, со своей стороны, уже доверился матери и тетке, которые одобрили его решение. В чем же проблема?

Разумеется, чтобы понять это, нужно было знать Маргерит, помнить улицу Франклина.

Шарлотта призналась, что любит Эдуара, своей невестке Жермене, которая ее поздравила, поцеловала и немножко над ней посмеялась. Шарлотте было под тридцать: даже если ее мать действительно устроит одну, две сцены, она не может воспротивиться замужеству, в конечном итоге столь разумному. Шарлотта переходила от слез к улыбке и описывала Эдуара с наивным восторгом, что Жермена находила очень трогательным.

Наконец Шарлотта сделала робкую попытку подготовить свою мать. Но начала настолько издалека, что та поначалу ни о чем не догадалась. Шарлотта завела разговор снова, и Маргерит наконец уразумела, в чем дело.

Самый чудовищный и яростный ураган, обрушившийся на разбушевавшийся океан, может дать лишь слабое представление о гневе, который обуял Маргерит. Казалось, Шарлотта продемонстрировала, что способна на предательство, не имевшее себе равных в истории человечества. Несчастная рухнула, прикрыв лицо руками, заливаясь слезами, от которых разрывалось ее сердце. Маргерит в бешенстве осыпала ее упреками. Значит, Шарлотте непременно нужно выйти замуж? Разве у нее нет семьи? И если она любит детей, разве не может она посвятить себя двум племянницам, дочерям своих братьев? Откуда взялся этот мужчина, который называет себя инженером, но наверняка всего лишь рабочий? Из какой подозрительной среды он вышел? Каково на самом деле его происхождение? Да показал ли он хотя бы Шарлотте достойные доверия дипломы? Неужели она не понимает, что это просто низкий авантюрист, польстившийся на предполагаемое им приданое? Да он ведь поглумится над ней, стоит ему узнать, что она бедна. Шарлотта позволила обольстить себя проходимцу. Она наверняка стала уже посмешищем для всего Корбея. Она уронила свою репутацию, свою честь; после этого приключения от нее отвернутся все приличные люди.

Шарлотта, все еще заливаясь слезами, отправилась пересказать всю сцену, ничего не опуская, Эдуару. Кому другому могла она довериться? Ее горе удвоилось, когда она увидела, как тяжко он оскорблен. Он заявил, что сам представится Маргерит и попросит руки ее дочери. Шарлотта пришла в ужас и так молила его ничего не предпринимать, что он отказался от своей затеи. Но принял решение еще более серьезное: он попросит свою мать и тетку сделать предложение от его имени.

Итак, обе они торжественно направились из Корбея в Париж и позвонили в дверь Маргерит, которую заранее предуведомили о своем визите. Свиданье было предельно коротким. Старая дама приняла просительниц в коридоре и ограничилась словами: «Никогда человек физического труда не войдет в нашу семью». Обе дамы вернулись восвояси, вне себя от возмущения.

Эдуар, поставленный в известность об этом афронте, прижал Шарлотту к стене: либо она немедленно дает ему согласие, пренебрегая материнским вето, либо не увидит его больше никогда в жизни. Шарлотта рыдала круглые сутки. Но как пойти против материнской воли? Как разорвать отношения с матерью и, следовательно, со всей семьей?

Она умоляла Эдуара дать ей отсрочку, чтобы попытаться уговорить мать. Он согласился, но лишь на непродолжительное время, и это время превратилось в ад, ибо Маргерит неистовствовала во гневе. Настал печальный день, когда претендент на ее руку нанес прощальный визит Шарлотте, совершенно одуревшей от слез и драм.

Больше они никогда уже не общались. Заметив издали один другого, отворачивались. Так прошло сорок лет. Потом Шарлотта узнала о смерти Эдуара Греве, оставшегося на всю жизнь одиноким, как и она сама.

12

Мне случается иногда, в сегодняшнем Париже, воображать, будто рядом со мной Маргерит. Мы вместе глядим на мир, каким он стал, и призываем друг друга в свидетели. Но только теперь я руковожу ею и ее успокаиваю. Я ее обучаю.

Индийская красавица

Бедная Кассандра, она прочла, возможно, прежде остальных знаки, предвещавшие наши горести. Было отчего слегка помешаться.

Так ли уж поразили бы Маргерит все эти бесконечные новые изобретенья, увидь она наш город, загроможденный машинами и тонущий в океане шума? Нет спору, она более чем когда-либо страшилась бы самостоятельно перебраться через улицу, на которой некогда у нее на глазах впервые были отмечены шляпками гвоздей переходы. Но, в конце концов, разве не ждала она уже давным-давно всяких чудес: читательница Жюля Верна, она знала, что Человек мечтает изменить мир; восхищаясь научными триумфами XIX века, она была преисполнена глубокой веры в Прогресс, писавшийся в ту пору с большой буквы. Она верила, что этот Прогресс породит новый мир, нового человека. Простодушные голоса ее учеников декламировали:

О Республика мировая,

Ты пока лишь звезда путевая,

Но взойдешь ты солнцем над нами!

Наше настоящее, однако, ничуть не похоже на эти «грядущие времена, высокие виденья», перспектива которых стимулировала рвение учительницы.

Сегодня на Больших Бульварах Маргерит стыдливо прикрыла бы лицо, запретив мне даже подымать глаза на гигантские афиши кино, где соперничают друг с другом неисчислимые задницы, выставляемые напоказ. «Мое горе превосходит мои надежды», — сказала бы она, ибо в конечном итоге даже в самых мучительных опасениях она, без сомнения, не представляла себе, что все мы падем так быстро, так глубоко, так низко.

В такие часы, когда мне чудится, будто она убыстряет шаг рядом со мной в толкучке полуобнаженных тел, лишенных всякой тайны, я ощущаю ее негодование и боль. Мне хочется все же думать, что она притерпелась бы — ничего не прощая — к этому аукциону, к этим отвратительным торгам, где верх берет тот, у кого меньше стыдливости. Явившаяся из эпохи, когда женщин, носивших длинные юбки, длинные волосы, собранные в пучок, шляпы, перчатки и муфты, волновало мимолетное прикосновение, пожатие руки, едва заметная улыбка, она хорошо поняла бы, что наше притупившееся, загрубевшее восприятие чувствительно лишь к неистовым ударам, — точно так же, как наши глаза уже не способны читать при свете свечи. Ее огорчили бы наши новые немощи, но она наверняка привыкла бы к афишам кино, как привыкла в конце концов к коротко стриженным волосам девушек, перенявших мальчишеские повадки, к их платьям до колена и к нелепым извиваниям поклонников джаз-банда.

Есть вещи, на взгляд Маргерит, более серьезные. И она не преминет указать мне на них. Не раз она толкнет меня локтем в бок, чтобы пробудить от усталой дремы привычек. Она протестует, возмущается, разражается горьким смехом, она ищет моей поддержки. Она воздевает руки к небу, когда преподаватель литературы, выходя из своего прославленного парижского лицея, поверяет мне: «Я делаю множество орфографических ошибок, да и грамматика у меня хромает, но мне плевать: все это вчерашний день». У нее отвисает челюсть, когда ученик предпоследнего класса как ни в чем не бывало рассказывает мне: «Нам предложили выбрать для себя программу по литературе: для начала — Монтескье или Борис Вьян. Будет Вьян». Маргерит злит моя флегма. Она не оставляет меня в покое. «Ну, в точности, — говорит мне она, — как у Мольера учитель философии спрашивает господина Журдена перед уроком: что хотите вы знать? Тот, кто ничего не знает, не имеет никакого представления, чему он должен научиться. Конечно, всякий клиент — король, но разве Народное просвещение — какой-нибудь лакей, вроде этого несчастного учителя философии, и достойно ли обращаться с детьми, доверенными ему, как с господином Журденом?» Я в очередной раз объясняю бабушке, что департамент народного просвещения уже не существует, но она и слышать ничего не хочет.

Радио и телевидение щедро снабжают ее материалом для недоброжелательных высказываний, так что я вовсе отказалась от мысли слушать в ее присутствии передачи, слишком уж часто она их прерывала своими замечаниями. При малейшей ошибке в произношении она издевательски хмыкала мне в ухо, приговаривая: «И как только этих людей не отправят пасти телят!» И я, точно вернулись времена моего детства, не могла не смеяться вместе с нею, хотя, разумеется, не одобряла этой чрезмерной суровости.

Когда же мне случается, в свою очередь, толкнуть ее локтем в бок, прося прочесть или выслушать какой-нибудь превосходный новый текст, делающий честь нашей эпохе, она, как правило, обращает его в довод, подтверждающий ее правоту. Ей не стоит особого труда победоносно указать на то, что автор, которым я предлагаю ей восхититься, принадлежит к доброй половине, что он из примерных учеников и держит сторону Сюзетт в этом мире, захваченном Людивинами. Никто не сравнится с ней в умении выделить, работая с материалом, культурные источники того, что принималось мною за нечто радикально новое. Она редко ошибается, и это меня сердит. Послушать ее, так все связано, взаимообусловлено, вытекает одно из другого и перекликается. Она хочет убедить меня в том, что творение искусства, литературы, попытайся оно выдать себя за нечто совершенно обособленное, существующее в пустоте, так и останется само — пустотой.

Маргерит смеется, и ее смех неотступно сопровождает меня на выставках живописи, куда, сама того не желая, я тащу за собой бабушку. Перед нами клочки пластмассы, наклеенные на холсты, клочки шерсти, клочки чего угодно — но неизменно клочки. Она прыскает, когда я читаю каталог, где метафизика — а то и антипсихиатрия — желанная гостья. Ее корчит от хохота, когда я сравниваю с каталогом произведения, повергающие меня в полное недоумение. Она спрашивает меня на ухо: «Почему бы ему не научиться сначала рисовать?» Я боюсь, что ее услышат, мне стыдно за нее. Я ощущаю неловкость перед художником и отворачиваюсь. Бабушка, ну помолчи же хоть немного.

Я уже давным-давно хорошо поняла, что она принесла мне не мир, но меч, — еще в пору наших совместных занятий в тиши улицы Капри. Слишком озабоченная тем, чтобы обучить меня добру, она не могла заботиться также и о моем счастье. Маргерит, на свой лад революционерка, вообще никогда не стремилась облегчить своим ученикам (и своим детям) приспособление к миру, каков он есть: возможно, она лелеяла честолюбивый замысел создать — с их помощью — другой мир. Я, однако, не могла предвидеть, что ее педагогическое рвение не отступится от меня долго, от меня — последней из ее детей и в то же время — последней из ее учениц.

Увы, сегодняшний Париж, когда мы с Маргерит совершаем по нему прогулку, не только удивляет и смешит ее. Время от времени она, как и в давние времена, разражается своими пресловутыми приступами гнева, еще более неистовыми оттого, что они приговорены к безмолвию. Несправедливый гнев или святой гнев? Ибо, если я и пытаюсь всегда утишить его, в глубине души мне далеко не всегда удается отнестись к нему как к неоправданному.

Больше всего она, как и прежде, болеет за детей. Недуги современной школы вызывают негодование учительницы, да и недуги семьи тоже.

Она яростно возмущается мифом свободы, которая под предлогом расцвета индивидуальности потворствует разнузданию хаоса; она говорит, что ребенок нуждается не в свободе, а в воспитании, что родители — естественные опекуны ребенка — обязаны оставаться прямыми и твердыми, иначе он не сможет расти вверх. Она говорит еще, что ребенок не может взять себе за образец взрослых, которые сами взяли себе за образец ребенка и обезьянничают, строя из себя на склоне лет юнцов. Она высокомерно бичует наши моды, сетует на наш бараний конформизм, взывая к уснувшему духу критики.

Когда она обращает взгляд к церкви, дело обстоит ничуть не лучше. Эта великая и некогда столь славная протестантская община, руководство которой, желая показать себя либеральным и современным, закрывает теперь глаза на вошедшие в обиход наркотики всех родов, удостаивается с ее стороны обвинения в преступлениях и предательстве. Священники, благословляющие браки между гомосексуалистами, заслуживают, утверждает она, ада. Она потрясает своей старой Библией и, подобно пророку, возвещает гнев Божий, который, сулит она, обрушится на землю огненным потопом.

Эти приступы ярости истощают ее силы, и она возвращается к небытию — к покою, надеюсь. А я испытываю к ней чувство благодарности за то, что она меня покинула, ибо для спокойствия души предпочитаю обходиться без нее, хотя и ощущаю в себе ее неизгладимый след.

13

Живя всего в нескольких сотнях метров от сына, Маргерит никогда к нему не заходила. И даже не из-за досадной необходимости взбираться пешком на седьмой этаж (поскольку лифт неизменно бывал испорчен): просто она считала, что дети, как и прежде, должны собираться у нее, а ей не пристало куда-то ходить, чтобы с ними повидаться. С подчеркнутой сдержанностью она говорила Жану, что рискует, главное, поставить в неловкое положение сноху, явившись «в неподходящий момент».

Жан передал эти слова Жермене, которая, не усмотрев в них никакого подвоха, стала заверять, что ее ничуть не смутит, если свекровь застанет ее за уборкой или готовкой.

Жан призадумался.

Но в один прекрасный день, когда молодая женщина, напевая, подошла к окну, чтобы вытрясти пыльную тряпку, ей показалось, будто она видит под деревом на проспекте силуэт и черную шляпку свекрови, которая, казалось, кого-то ждала. Жермена сбежала вниз, чтобы пригласить Маргерит наверх, однако на улице уже никого не оказалось. Пригрезилось ей, что ли? Она выбросила это из головы.

Некоторое время спустя она, однако, вновь заметила тень старой дамы, которая, наполовину скрытая стволом каштана, наподобие ребенка, играющего на прогулке в прятки, казалось, наблюдала из засады за подъездом дома.

На этот раз Жермена в недоумении взяла корзинку и вышла вместе с дочкой за покупками: она думала, что свекровь будет рада этой «случайной» встрече. Но на улице снова никого не было. Обернувшись, Жермена заметила, что Маргерит все еще прячется за своим каштаном. Молодая женщина вдруг ощутила какую-то опасность, но не могла догадаться, в чем именно угроза.

Уж не кошмар ли это? Каждое утро, пробуждаясь, Жермена надеялась, вопреки всякой очевидности, что эта нелепость ей померещилась. Но почти ежедневно замечала Маргерит, которая стояла на страже, притаившись за деревом, в подворотне или на углу проспекта, и более или менее прячась; так она могла оставаться часа два, три. Жермена, потрясенная, уже не смела выходить из дому, поскольку, если даже и не видела шпионки, только еще больше нервничала и не находила себе места, не зная, откуда ей грозит опасность.

Проще всего было бы рассказать об этом Жану. Но как примет он такое разоблачение. Возможно, откажется верить жене. Жермена подозревала, что он не станет на ее сторону.

В последние месяцы она действительно нередко оказывалась в чем-то виноватой и, поскольку ей никак не удавалось понять, в чем же именно, грешила вновь, не зная, как исправиться. Можно было подумать, что одного только присутствия Маргерит в Париже было достаточно, чтобы изменить отношение Жана.

Жермена невольно сама подавала веревку, чтобы быть на ней повешенной. Она, к примеру, неосторожно заявляла, что дочь прачки, юная Базель, очень симпатична; та пришла за тюком грязного белья, и, поскольку она выглядела очень усталой от жары, Жермена угостила ее чашкой крепкого кофе. Они просмеялись и проболтали вместе несколько послеполуденных часов, и Жермена одолжила девушке патронку летнего платья.

Жан не мог прийти в себя от подобного невероятного поступка, но не находил доводов, чтобы доказать жене все неприличие ее поведения. Жермена не понимала, почему он возводит очи к небу с выражением беспомощности и крайнего негодования. Несколькими днями позже она, как ни в чем не бывало, рассказывала о соседке по лестничной площадке, которая, зайдя одолжить у нее сахара, нашла, что квартира обставлена очень мило.

Итак, пока он трудился на семью, в дом мог проникнуть невесть кто: его жена, не делая никаких различий, марала себя общением с простонародьем, находя, очевидно, удовольствие в самых низких знакомствах. Прачка, соседка, а то и привратница — как знать? — заходили, когда им вздумается, точно к себе домой. Возможно, они с Жерменой гадали друг другу на картах и, должно быть, обменивались в дневные часы, за чашкой кофе, сомнительными откровенностями. Какая атмосфера для воспитания ребенка! С неизбывной грустью Жан предавался гордым и чистым воспоминаньям об улице Франклина. Его мать сумела неприступной крепостной стеной преградить всякий доступ опасным влияниям. Но кто оградит от них его собственную дочь?

Жермена, должным образом выбраненная, опускала короткий носик, ее круглый рот еще пуще припухал в гримаске обиженного, надутого ребенка. Что тут было плохого? Как бы там ни было, она поняла одно: далеко не обо всем следует рассказывать мужу. Но никак не могла разобраться, что именно следует больше всего утаивать. Однажды Жан разгневался, когда совсем некстати принесли счет за газ, — она принялась прятать счета на газ. Газ отключили. Это привело к еще более грозному скандалу.

Молодая женщина, совершенно обезумев от криков, мрачных предсказаний, театральных сцен возмущения, стала умалчивать решительно обо всем. Недовольство Жана устрашающе прогрессировало, и по мере того как он обнаруживал плоды страха, им самим внушенного, Жан становился все грознее. Подавленная чувством вины, Жермена с опаской ждала приближения вечера: какое из ее новых преступлений будет вынесено на свет?

Утаивались все встречи с соседками, с которыми сам Жан вежливо здоровался на лестнице. Утаивались, разумеется, более чем когда-либо, все счета на газ, оплачиваемые Жерменой из денег, сэкономленных ею на собственных обедах.

По улице шагали прямо, не поворачивая головы, ни на кого не глядя. Маленький черный силуэт в шляпке, прямо перерезавшей лоб, как правило, мелькал где-нибудь неподалеку среди привычного пейзажа. Все это походило на загадочные картинки в детских журналах: ягненок пьет из ручья, а где волк? Перевернув картинку, можно было обнаружить среди листвы его глаза и уши. Так и Маргерит, независимо от того, была или нет она видна, заставляла ощущать, предчувствовать, искать, подозревать свое присутствие. Мысль о ней была неотвязна.

Ребенок хорошо видел все эти ухищрения, но не удивлялся и, главное, ни о чем не спрашивал: дети вообще склонны задавать только вопросы, которые никого не задевают. То, что у всех есть свои секреты, было для девочки не ново: разве и у нее не имелось своих собственных? Быть может, бабушка, стараясь сделаться как можно менее видимой, уже вступила на путь к тому, чтобы стать неприкаянной душой, вроде тех, что населяют вместе с чемоданами чулан.

Жермена, от природы такая веселая, сделалась угрюмой, реже напевала. Она, плача, целовала дочку и иногда беседовала с ней в двусмысленной надежде, что та ее не поймет. Речи Жермены были и впрямь неясными. Заклинания, туманные пожелания, прерываемые вздохами, паузами и слезами. Ребенок слушал, а для матери это был лишний повод терзаться дополнительными угрызениями совести за то, что она завладела вниманием дочери, начисто неспособным отнестись к ней критически и с такой охотой ей даруемым. Она преодолевала свою слабость, придумывала какое-нибудь занятие, делала веселый вид. И будучи немногим старше своей собственной дочки, в конце концов начинала смеяться вместе с нею, увлеченная игрой.

Связанные нежным согласием, никогда не расстававшиеся, мать и дочь создали свой мир, который ни в ком почти не нуждался. Их не удивляло, что одна читает мысли другой. Случалось, после долгого молчания мать или дочь отвечала, не колеблясь, на вопрос, не заданный вслух. Иногда они забавлялись не этой циркуляцией мысли, не этим обменом, который был для них естественным и не требовал усилий, но удивлением других, когда тем доводилось изредка присутствовать при этих, казавшихся им странными, проявлениях. Жермена, вероятно подавлявшая в себе жажду взбунтоваться, чувствовала, что ей достанет терпения и сил, чтобы оградить этот маленький рай взаимопонимания, такой невинный и такой драгоценный.

Настал, однако, день, когда, выйдя из дому, на этот раз без дочери, она вдруг оскорбилась, увидев снова даму в черном, которая стояла за каштаном. В тот день, неведомо почему, она проявила решительность — бросилась прямо к фантому и потребовала объяснений.

Маргерит была к этому еще не готова, поскольку, при всей своей бдительности, еще не собрала — по вполне понятным причинам — достаточных доказательств недостойного поведения снохи. Она тем не менее сохранила спокойствие и пошла ва-банк: «Не кричите, деточка, не привлекайте к нам всеобщего внимания. Я ничего не скажу Жану. Соберите просто свои чемоданы и уезжайте. Вы вернете мне моего сына и мою внучку, большего от вас не потребуют».

Жермена расхохоталась и пошла прочь: гром литавр вернул ей здоровье.

Ничто не действует так благотворно на рассудок, потерявшийся от недоумения, как обнаружение сокровенной сути ситуации, поистине абсурдной. Все стало ясно, значит — все наладится. Жермена продиктовала свою волю: она больше никогда не увидит Маргерит ни под каштанами, ни в каком-либо другом месте. На этом условии она готова часто отпускать к той ребенка, которому есть много чему от нее научиться.

Маргерит весьма уважала людей волевых. Прямо сидящая шляпка исчезла с проспекта, обсаженного каштанами, и какие бы то ни было враждебные ухищрения прекратились. Ребенок спокойно и счастливо переходил из одной вселенной в другую, нисколько не смущаемый их различиями и их явной некоммуникабельностью.

Маргерит, впервые жестоко униженная, более всего страдала от великодушия врага, выбившего у нее из рук самое мощное оружие: презрение. Как выступить против победителя, который не мстит за былые оскорбления? Невольно она сравнивала решительность, твердость, самоуверенность снохи с податливостью Шарлотты, которая не переставала лить слезы и над которой сама она от досады всячески измывалась, заставляя ту плакать еще пуще. Что было совсем не трудно. По вечерам в четверг и воскресенье, прежде чем вернуться в Корбей, Шарлотта все чаще являлась выплакаться к Жермене, пытавшейся развлечь и развеселить плакальщицу; та уходила, переполненная чувствами. Было хорошо известно, что в первый же свободный день она, как всегда, выйдет из своего обычного поезда, держа в руке коробку с печеньем и лелея в сердце трогательную надежду на примирение с «мамой».

«Мама» открывала ей объятия со своей прекрасной улыбкой. Но несколько часов спустя разражалась гроза: «Несчастная девочка, — говорила мать, — да за кого ты себя принимаешь? Высохший плод. Взгляни на своих братьев: они живут полной жизнью. А ты? Ты все упустила. Ты просто ограниченная старая дева и такой останешься навсегда».

Обезображенная рыданьями, с опухшим, пылающим лицом, Шарлотта, всхлипывая, соглашалась, что все это истинная правда.

Регулярность этого отчаяния, настигавшего Шарлотту дважды в неделю, сообщала ему несколько комический характер. Шарлотта признавала это вместе с Жерменой и, пудря нос, смеялась над своими горестями.

Так проходили семестры и учебные годы (ибо для нее время всегда отсчитывалось школьными мерилами).

Индийская красавица

В летние каникулы Шарлотта ездила лечиться в Люшон или предавалась грезам, глядя на скалы Префая. Пресные семейные пансионаты, где она жила в неизменном одиночестве, источали скуку. Ей хотелось поскорее вернуться домой. Она посылала почтовые открытки. Посиживала в тени подле музыкальных павильонов курортных городков. Иногда знакомилась с какой-нибудь супружеской парой пенсионеров, общество которой на некоторое время скрашивало ее одиночество и смягчало страх, никогда ее не покидавший.

Жермена летом никуда не уезжала. Но она ничего не боялась и не знала скуки.

Огорчаясь этим различием, Шарлотта искала утешения, твердя про себя фразу, вычитанную у Пьера Лоти, которого обожала: «Тонкие натуры всегда несчастны».

Кто не согласился бы быть несчастным ради бесценной компенсации причислять себя к «тонким натурам»?

14

На заре Освобождения Маргерит задумалась, не узнает ли она теперь наконец, что сталось с ее детьми, рассеянными по свету. Элен — увы! — давно уже умерла после долгой нервной болезни, изменившей ее до неузнаваемости. Жан, левша, независимый, последний музыкант в семье, не мог, естественно, не стать на сторону преследуемых: слишком еще юный, чтобы принять участие в войне 1914 года, и слишком пожилой для следующей войны, он тем не менее, оседлав надежды, сражался в маки вместе со своей дочерью. Эмиль, как всегда, разумеется, пребывавший в жарких краях, оказался заблокированным на другом континенте. Ему предстояло оставить свое имя экзотической квадратной площади, обсаженной пальмами. Возможно, его еще удастся повидать. Ну, а Рене? Пропал без вести.

Одна Шарлотта оставалась по-прежнему в Корбее. Деревянная лестница, еженедельно намываемая до блеска, пахла все так же. В большом стенном шкафу мертвым грузом лежали тысячи неосуществленных проектов. По мере того как Шарлотта полнела, тяжелела, делалась все приземистее, на тайных полках умножались аксессуары принимавшихся ею решений: жесткие волосяные рукавицы, гантели, путеводители, программы, строгие диеты, гарантирующие возможность похудеть за месяц на десять кило. Кремы вяжущие и кремы йодистые. И пока шкаф распухал от всего этого, Шарлотта тоже благоденствовала, набирая вес с помощью печенья. Ее четкие черты расплылись. И только нос на этом обрюзглом лице еще хранил, быть может, память о девушке из Пуатье, которая была красивой.

Маргерит радовалась Освобождению. Но, страстно надеясь узнать что-то о тех, кого любила, она очень скоро поняла: свидеться с ними ей не придется. Постель, в которой она должна умереть, ждала ее в Корбее.

Именно в Корбее я и увидела ее в последний раз. Тетя Шарлотта плакала горючими слезами, жалуясь на вечное недовольство матери, которая грубо отвергала ее неустанные заботы. Она проводила меня в больницу, где, как она мне сказала, умирала ее мать. Но извинилась, все так же плача, что не войдет со мной в палату: больная не желала даже видеть ее, приходя в ярость и швыряя, точно бомбы, подушки, едва бедная Шарлотта появлялась на пороге.

Я вошла.

Фурия, о которой я только что слышала, показалась мне такой сморщившейся, такой крохотной, что больничная койка выглядела под ней чем-то вроде огромного парадного ложа. На голове у нее был тюрбан, прикрывавший волосы, некогда так туго затянутые назад. Ее лицо, крайне исхудавшее, было лицом факира, до странности спокойного и загорелого. Ввалившиеся глаза излучали переливчатый горячий свет, заключавший в себе повелительное вопрошение, тотчас подчинившее меня себе.

Кажется, мне и в голову не пришло поцеловать ее после столь долгой разлуки. Между нами не были приняты эти внешние, показные проявления нежности. Маргерит никогда не ласкала меня. Я не спросила, как она себя чувствует, не обидела ее заверениями, что она прекрасно выглядит: смерть приближалась, и обе мы об этом знали.

Я рассказала ей, что могла, о своем отце, о своем дяде Рене: о том, что они живы, о том, на чьей они были стороне. О том, что и тот и другой очень заняты — не смогут приехать. Она тяжело кивнула головой, увенчанной бинтами, кивнула одобрительно. Поинтересовалась мною.

Ее до смешного крохотные руки играли старым обручальным кольцом из красного золота, выпуклым, широким по моде ее времени. Она заметила мой взгляд и надела кольцо мне на палец. Я хотела бы сохранить это кольцо на руке навсегда, но оно оказалось слишком свободным для меня, и я никогда не прощу себе, что потеряла его несколько месяцев спустя, когда танцевала. Ничего не поделаешь.

Беседа наша была несколько затрудненной. Она жадно меня слушала. Но каждое слово, которое она произносила, явно стоило ей невыносимых страданий. Тюрбан прикрывал раковую опухоль. Маргерит была слишком стойкой и слишком мужественной, чересчур привыкла держать себя в руках, чтобы сделать малейшую попытку дотронуться до своей пораженной головы, — но я видела, как она меняется в лице.

Я на мгновение вышла спросить у сиделки, не слишком ли утомительным для больной будет мое присутствие, могу ли я провести ночь у ее постели. Мне ответили, что ничто уже не представляет для нее опасности, и я могу пробыть с ней столько, сколько она пожелает.

Бабушка отлично поняла, какие переговоры шли в коридоре. Она улыбнулась, когда для меня принесли раскладушку. Я тоже.

Она попросила меня почитать ей. Во мне для нее воплотилось все: в первую очередь Франк, умерший сын, но также и те сыновья, что отсутствовали. Потомство. Обещание. Как не сдержать его?

Я спросила, что она хотела бы послушать. Побежала в книжную лавку, где продавалась литература для школьников, — я заметила такую неподалеку от больницы, — и вернулась с Корнелем, Мольером, Лафонтеном, Расином, Перро.

Когда я вошла в палату, бабушка лежала, приподнятая еще выше на своих подушках, прямая, словно приготовившаяся к сражению.

Я солгала бы, утверждая, что передаю сейчас в точности импровизированную программу того очень длинного вечера. Но начали мы определенно с Лафонтена, самого великого, ибо самого краткого. Недвижная Маргерит освещала все своим безмолвным присутствием. Как в былые времена, она смеялась тонкому остроумию. Мне пришлось разыграть на свой лад все роли великих комедий Мольера — «Мизантропа», «Дон Жуана», «Тартюфа». Но мы отнюдь не пренебрегли и фарсами, настал черед и для «Проделок Скапена». Не раз она разражалась своим безудержным смехом. Я была Жеронтом. Я была Зербинеттой. Я была Скапеном. Была и Пурсоньяком. Мы делали друг другу знаки, что не следует смеяться так громко из уважения к бедным больным, у которых не было Мольера. Иногда она прикрывала глаза, упиваясь текстом, страдая от света лампы, ощущая в себе другой, внутренний свет, который вызывал из самых глубин ее существа давнюю, непреодолимую, редкую улыбку. Откинувшись на белые простыни, она наслаждалась уверенностью, что оставляет наследие своей великой бедности в надежных руках. Иногда я откладывала новую книжку, продолжая читать наизусть и зная, что она повторяет про себя вместе со мной тысячи раз читанные и перечитанные строки, неисчерпаемые, никогда не могущие быть исчерпанными.

Всего один раз она прервала меня, чтобы предложить мне напиться. Я и вправду охрипла. Это был опасный час, когда занимался новый день. Мы обе выпили минеральной воды. И снова сосредоточились. Я продолжала.

Бабушка уже покончила со всеми своими оборонительными усильями, со всеми обязанностями. Позади остались ответственность, долг, повинность. Переодетая юным индийским принцем, она ослабила удила, раскрепостившись от повелений и запретов. Веселье объединяло нас, как сестер, больше, чем сестер: все различия между нами стерлись. Смерть уже вцепилась в одну из нас, слишком тесно прижав к себе, чтобы другая могла ее отбить. Что с того? Одна умолкнет, другая пребудет. Нам обеим не оставалось ничего иного, как посмеяться над этим. Ибо то бремя, что несла на своих плечах первая, было подхвачено другой (и лукавую юную Маргерит, которую я сейчас открывала для себя, это от души забавляло). А разве она ценила что-нибудь, кроме этого драгоценного, тяжкого, радостного бремени, полного жизни, как малое дитя? Неважно, кто несет его, лишь бы нашлось, кому нести. Значит, понесу его я. Это чувство облегчения, которое я смогла ей дать, одна из милостей, одно из счастливых мгновений, дарованных мне жизнью.

То утро, летнее утро, наполненное блеском солнца, бабушка встретила усталой, но спокойной. Она согласилась принять тетю Шарлотту, которая выглядела совершенно неуместной на исходе этой ликующей ночи, когда вошла на цыпочках в палату — робкая, залитая слезами, уткнувшаяся носом в платок. Маргерит, обретя вновь всю свою неумолимость, продиктовала старшей дочери, самой преданной из своих детей, последние инструкции. К ней вернулся ее властный тон: Шарлотта никогда в жизни не должна судить меня, свою племянницу. Что бы там ни случилось, я всегда буду права. Она заранее предупреждала Шарлотту, что той совершенно не к чему доискиваться, почему это так. Голосом, не столь уже твердым, бабушка попросила меня передать моей матери все ее уважение и, добавила она, благодарность.

Я в последний раз поцеловала ее; она, как всегда, пахла одеколоном от носового платочка, с которым никогда не расставалась. И я тоже, как ни странно, люблю сжимать в кулаке платочек, смоченный одеколоном и как бы изолирующий меня от тошнотворности мира. Я вышла вместе с безутешной Шарлоттой, этой горемыкой, которая все еще отворачивала голову, сталкиваясь в Корбее с Эдуаром Греве.

Несколькими днями позже, следуя за скромным катафалком по размытой после короткой и яростной грозы дороге, мы двое представляли всю семью в то смутное время. Шарлотта, совершенно стушевавшись, положилась на меня во всем, что касалось этой надрывающей душу церемонии, которую я по молодости лет не принимала слишком всерьез. Пастор пообедал вместе с нами, выказав аппетит, восхитивший нас обеих. Но главное, должна в этом признаться, меня ошеломила его пышная речь. И в самом деле, он превознес добродетели бабушки (и господь ведает, что им и правда не было счета!), но словно бы, как нарочно, вразрез с действительностью. Он восхвалял ее смирение. (Смирение Маргерит?) Он набросал трогательную картину ее любви к нищим духом, сирым, убогим, к этим сельским школьникам, которым она полностью посвятила себя (это она-то — смеявшаяся над ними всеми с веселым, но безжалостным отказом извинить их простодушные глупости). Он попытался описать мать, пожертвовавшую собой ради исполнения желаний своих детей (это она-то — сделавшая все, чтобы сломить их индивидуальные устремления, которые считала беспорядочными страстями, пустыми и не имеющими никакой цены капризами). Бедный пастор, отдавший такую щедрую дань нашему парижскому цыпленку с грибами, не понимал, что Маргерит не питала ни малейшей любви к тем, кому несла свою высокую весть, — любила она самое весть.

В выполнении ритуальных церемоний на этих похоронах тетя Шарлотта, плакавшая взахлеб, показала себя куда более достойной, нежели я. Я отказалась взглянуть на лицо покойной перед закрытием гроба. И молю бога, чтобы эта возможность была оставлена за мной навсегда, да будет мне дозволено никогда не видеть мертвым лица, которое я любила живым. С сухими глазами я проводила в последний путь ящик, где, я знаю, уже не было Маргерит. Разве она не здесь, не со мной, когда я пишу о ней почти тридцать лет спустя после того вечера, когда мы бодрствовали вместе и она так весело, так от души смеялась?

Изредка, во сне, по ночам Маргерит является ко мне. Не печальная, но встревоженная. Точно хочет со мной поговорить. Взгляд ее горящих глаз настойчив, требователен. Я не всегда понимаю, от чего именно он меня предостерегает, и все же она всегда является мне во сне вестницей какого-нибудь несчастья, неизменно прямая, одновременно очень юная и очень старая, вечная учительница. Я верчусь на подушке, разбитая отчаянием: она знает, а я не знаю. Ее преследует неуемный преподавательский зуд.

Неуемный преподавательский зуд преследует и ее потомство. Мой пятилетний сын жаждал научить читать своего двоюродного брата.

Кто захочет почитать мне в мою предсмертную ночь? Хотелось бы думать, что за эту честь, за это счастье будут биться. Я никогда не носила цветов на могилу Маргерит, — она не придавала значения такого рода знакам поклонения. И я хотела бы получить тот же букет, который получила она. Без прощаний и без слез. Никакой другой — именно тот же самый. После стольких трудов и после стольких чтений, да, именно Корнеля, Мольера, Лафонтена и Перро, — мне нужно только это, большего я не прошу.

15

Есть немалая разница между моим почтенным семейством и пучком спаржи…

Альфред де Мюссе, «Капризы Марианны»

Младшее поколение семьи, которому году к сорок пятому сравнялось лет по двадцать, являло собой довольно живописную и космополитическую родню. Дух улицы Франклина отошел в далекое прошлое, и после смерти Маргерит было даже трудно понять, как этой неустрашимой женщине удавалось на протяжении стольких лет оборонять свой мирок против ветров и сил внешнего мира.

В ветви Пуаратонов плантатор из Абиджана, погибший при кораблекрушении, оставил после себя совершенно непарных сыновей. Старший, Шарло, чья кожа отливала прекраснейшей сажей, но уродливый при том до невозможности, унаследовал отцовскую активность: тот же дух любознательности, та же жажда жизни, новых открытий и та же склонность строить далеко идущие планы. Глубоко преданный матери и краю, где он родился, Шарло увлеченно готовился к тому, чтобы стать дипломированным агрономом. Его младший брат, гораздо более светлокожий и гораздо более изящный, любил песни, танцы, долгий послеполуденный сон и вел ленивую веселую жизнь, не мучась никакими тревогами, ни к чему не проявляя любопытства, счастливый тем, что унаследовал это прекрасное гармоничное тело, вполне его удовлетворявшее.

Шарло приехал в Париж, чтобы продолжить учение. Его пуатевинская бабка не без волнения узрела этого прибывшего из Африки внука, невообразимой внешности которого она никак не могла предвидеть, похожего на черта и все же сына ее сына, отнятого морем. У Шарло был глубокий низкий голос, «р» он не произносил. Но по тысяче черточек в нем ощущалось не только воспоминание, не только влияние отца — его живое присутствие. У старой дамы от этого навертывались слезы на глаза. Очень скоро она перестала даже замечать, что у Шарло черная кожа. Они оба смеялись одному и тому же: она — прикрывая по привычке рот ладошкой, он — раскатисто, запрокинув голову, сверкая белыми зубами и розовыми деснами, безудержно. И, однако, это был один и тот же смех.

По окончании учебного года Шарло распрощался с бабушкой нежно, но решительно: плантация отца в нем крайне нуждалась. Старая госпожа Пуаратон сделалась какой-то странной и молчаливой. Одиночество слишком тяготило ее. Некоторое время ей казалось, будто ее преследуют, осаждают невидимые враги. Она прожила несколько месяцев, забаррикадировавшись, потом умерла, не пригласив врача.

Сын венгерского еврея, со своей стороны, блистал. Мать добилась, чтобы он переменил имя — ибо кому было по силам произнести разом весь этот блок согласных? Отец давным-давно исчез. Семейная легенда, которую передавали друг другу шепотом, гласила, что венгр, охваченный ностальгией, отправился в Центральную Европу снежной зимой, будучи уже тяжко больным. Спасаясь, как говорили, от преследования любящей супруги, он загнал лошадей, заняв у кого-то сани и проводя ночи в соломе на заброшенных в глуши фермах. Страшная и чудесная история — так и осталось неизвестным, есть ли в ней хоть частица правды.

Как бы там ни было, получив девичью фамилию матери — одно из тех сверхфранцузских имен, которые так любил Лабиш, — сын венгра счел, что пятно экзотичности с него полностью смыто. Одаренный, трудолюбивый, знающий, упорный молодой человек был создан для блестящей медицинской карьеры и подумывал уже о женитьбе на одной из своих красивых однокашниц — до такой степени пышущей здоровьем, что она, со своим загорелым лицом, всегда казалась только что вернувшейся с каникул. Девушка не осталась равнодушной к ухаживаниям товарища. Настал день, когда она заговорила о том, что хочет представить его своему отцу. Отступать было поздно, и студент собрал все свое мужество, чтобы сделать неотвратимый шаг.

Встреча его ошеломила. В самом деле, отец смуглой девушки оказался отъявленным африканцем. Юноша скрыл удивленье. Он был выше предрассудков. Мысленно он побранил себя за то едва уловимое душевное смущение, которое ощутил, увидев будущего тестя. Тот показал себя человеком истинно сердечным. К сожалению, он и сам не был свободен от предвзятых идей и не удержался от лишних разговоров: «Ну что ж, молодой человек! — вскричал он. — Вы, как и моя дочь, вижу я, проявили отвагу, не побоявшись выбрать это поприще, где подвизаются всякие полукровки и евреи, захватившие все лучшие места. Надеюсь, вы сумеете взять верх над этим отродьем и не уступите ему дорогу!..» — и дальше в том же духе. Это уж было чересчур. Сын венгра отступился, решив в душе, что не войдет в семью, выказывающую подобную нетерпимость. И довольно быстро откланялся. Молодая девушка, достаточно тонкая, почувствовала, что он чем-то недоволен, и пошла проводить того, кто едва не стал ее женихом. «Увы, — сказала она плача, — с моим отцом всегда так: вы уже четвертый, которого он отваживает». После этих слов студент только ускорил шаг.

Женился он год спустя. По странной прихоти судьбы он полюбил англичанку, белокурую и розовую, не знавшую ни слова по-французски. Ему выпала радость обучить ее. Их дети, как говорят, проявляют большие способности к языкам.

Кто бы мог предвидеть, что семью так раскидает во все стороны? И что это племя, зажатое в своем провинциальном микрокосме, распространится по всему свету с такой безудержностью и таким явным вкусом к иному и непохожему?

Ощущение чужеродности, странности, которое охватило простодушную Жермену, когда она впервые переступила порог дома на улице Франклина, взбаламутив все семейство, было, однако, лишь робким предвестником всего случившегося в дальнейшем. Голова идет кругом, стоит представить себе продолжение.

Что подумала бы обо всем этом Маргерит? Одна, дочь врача, жена врача, мать многочисленного семейства, отказывается от всего, чтобы вступить, когда ей перевалило уже далеко за тридцать, в труппу антильских танцоров. Другая — бросает преподавание греческого и латыни, чтобы отдаться, как отдаются страсти, искусству театра марионеток и показывать в парижских кабаре авангардистские спектакли.

На похоронах Шарлотты была сделана попытка собрать всех представителей семьи, которых оказалось возможным найти. Попытка довольно вялая, сказать по правде, поскольку организация траурной встречи ни на кого не была специально возложена. Поэтому некоторые основные фрагменты мозаики на этом собрании отсутствовали. Присутствующие образовали разномастную и пеструю компанию, в которой блуждали воспоминанья о Шарлотте. Но у разных поколений были совершенно несовместимые представления о ней: молодая девушка, закоренелая старая дева, пожилая дама — каждое поколение хоронило свою Шарлотту.

Огромное кладбище в окрестностях Парижа выглядело заводом мертвецов. При входе на него вручали план, где чернильный крестик помечал место погребения. Без этого плана могилу невозможно было найти. Самым искренне расстроенным, гораздо сильнее всех остальных, выглядел пастор; в конечном итоге именно он и знал ее лучше всех. Родные опустили нос, слушая его речь. Униженная, принесенная в жертву, неудачница в любви, горемычная Шарлотта была вовсе не такой, какой ее считали братья, племянники и племянницы. Каждый упрекал себя за то, что пренебрегал ею, не знал ее как следует и не раз смеялся вслух над ее неисправимой наивностью.

На краю могилы все ощутили какую-то неловкость. Легкий милосердный снежок закружился над унылой равниной, с каким-то изяществом припудривая убогость этого места. Никто не догадался принести для Шарлотты хоть один цветок.

Семейство высадилось в Порт-д’Итали. Закутанная в зимние пальто группа топталась, переступая с ноги на ногу, точно стайка пингвинов.

Кто решит, что делать дальше? Так и расстаться здесь, посреди улицы? Зашли, чтобы обсудить это, в ближайшее кафе. Все с любопытством разглядывали друг друга. Старики удивлялись — как же постарели их сверстники. Молодые терялись в именах и семейных преданьях, путая между собой дядьев, выглядевших совсем не так, как им представлялось.

Все это очень напоминало давние семейные дебаты в Пуатье, когда никак не удавалось решить, куда же направить стопы — в парк Блоссак или в город. Проголосовали все-таки за то, чтобы отобедать вместе. Самые деловитые побежали звонить по телефону, что задерживаются. Семейство отогревалось. Здесь, в тепле, красные носы побледнели, а за рюмкой аперитива заблестели глаза.

Тяжелая махина стронулась с места в поисках подходящего ресторана. «Мы, — сказал кто-то, — нерешительны, точно цапля из басни». Старшие подумали о Маргерит. Наконец толпа расселась в какой-то харчевне.

В задней комнате урчала древняя печка. Разоблачились, сбросив пальто на хромоногую вешалку. Семейство внезапно похудело, помолодело. Стали рассаживаться, учтиво оказывая друг другу знаки внимания. Никто не хотел принять на себя риск занять место, которое, возможно, приглянулось другому. Предлагали поменяться: «Не хочешь ли сесть поближе к печке?» «Не хочешь ли сесть рядом со своей кузиной?» Наконец все уселись. И почувствовали, что устали.

Официант, не слишком-то вышколенный, грубо поторапливал собрание. Никто еще ничего не выбрал. Молодые возмутились. Пожилые извинились. Все сосредоточились на изучении меню. И каждый подумал об одиноко лежавшей в земле Шарлотте, которая наверняка сказала бы: «Я вообще ем очень мало», — и удовольствовалась бы каким-нибудь салатиком.

Все дымящиеся блюда источали один запах — въедливый запах застоявшегося рагу, прочно и навязчиво воцарившийся над столом. Обратили внимание на один стул между братьями покойной, так и оставшийся незанятым. Явное место Шарлотты, которая была бы счастлива присутствовать на подобном сборище. Но как собрать столько людей, если не по случаю чьей-то смерти?

Шарлотта, привыкшая жить в одиночестве, когда ей нужно было принять двух гостей, размахивалась широко, даже слишком широко. В последнюю минуту перед запланированным обедом она опять бросалась вниз, охваченная тревогой, купить что-нибудь еще. И, желая ничего не упустить из разговора, ставила на стол все разом, заранее, чтобы ни на минуту не покидать гостей. Тут был паштет, колбаса, сардины, масло, макрель под белым вином, четыре или пять разных салатов, цыпленок, три или четыре овощных блюда, большой выбор сыров, всякие кремы, пирожные, печенья, конфеты и множество фруктов. Потом она ужасно печалилась и расстраивалась, так как все почти оставалось несъеденным. Она опасалась, что предложенный обед был недостаточно хорош. Умоляла, чтобы гости, уходя, забрали с собой то, чего не съели. В момент расставания со слезами на глазах суетилась, подбирая пакетики и баночки. Нередко случалось, что от нее, чтобы доставить ей удовольствие, уходили с полными руками.

Об этом и думала семья, сидя без нее за столом, посвященным ей.

О холоде, царившем снаружи, быстро позабыли. Так же как и о смрадном запахе рагу, поскольку, окунувшись в него, каждый сам им пропитался. Всех мучила жажда. Вино, не тонкое, но крепкое, бодрило. Послышались язвительные замечания. Посмеялись над дядей, обратившимся в католичество и прославившимся своим запоздалым ханжеством, паломничествами и участием в религиозных процессиях. Специалистка по антильским танцам бросала огненные взгляды своей ненавистной свекрови. Но все довольно беззлобно. В этом собрании, державшемся на ниточке, никто не был настроен чересчур свирепо. Среди самых юных пробуждались взаимные симпатии, завязывались свои разговоры. Вынимались адресные книжки и самописки. Обменивались телефонами. Назначали свиданья. Короче, прощали друг другу кровное родство. Ни Шарлотта, ни Маргерит не отнеслись бы неодобрительно к этим свиданьям и этим планам.

По выходе семейство было едва ли не удивлено тем, что оказалось в этом окраинном районе, непривычном для всех. Небо по-прежнему набухало снегом, начинала спускаться первая ночь погребенной Шарлотты.

После жары и гула этого долгого обеда самые старые вдруг почувствовали, что очень устали, а самые юные, что их терпение истощилось. Расстались без особых колебаний.

Некоторым пришло в голову, что ближайшая совместная трапеза детей Маргерит состоится, вероятно, по случаю очередных похорон. Они задумались — безрезультатно и мимолетно — о том, кому же из них выпадет на ней отсутствовать.

16

Уже давно меня мучил один простой вопрос — я ничего, или почти ничего, не знала об отце Франка, Шарлотты, Жана, Эмиля, Элен и Рене. Имя у него было то же, что и у моего отца, — я как-то наткнулась на книгу, полученную им в награду, когда он был школьником, — книгу великолепную и оказавшуюся мне очень полезной. Это был однотомник Расина, включавший и его переписку, малоизвестную и представляющую большой интерес. На форзаце я увидела лиловую подпись моего одиннадцатилетнего деда. Тощие сведения. В старом семейном альбоме его фотографии вовсе не попадались. Он умер. Но когда? И как он жил?

Никто и никогда не вспоминал его. Дети Маргерит были так привязаны к своему детству и своей матери — какая же серьезная причина заставляла их хранить молчание об этом несчастном?

Я задавалась вопросом, каким же характером должен был обладать этот человек, осмелившийся заключить в свои объятия и усмирить неистовую Маргерит. Зная ее строгость и в то же время необузданность, мне случалось, думая о ней, представлять ее себе страстно влюбленной, почти обезумевшей от любви. Ее дикий пуританизм заставлял меня воображать чувство устрашающей силы, уходящее корнями в неисповедимые глубины.

Действительно, никак невозможно было себе представить Маргерит покорно принявшей узы заурядного супружества и уныло влачащей долгие годы брака, превратившегося в привычку. Мужчина, от которого она родила шестерых детей, не мог не быть обожаем. Даже само ее молчание, молчание нерушимое, свидетельствовало, как мне казалось, о какой-то внутренней силе воспоминаний, жестоко удерживаемых в себе. Какая драма, какая тайна или какая глубочайшая несовместимость лежала в основе этого отречения матери и детей?

Потому что никто и никогда не пожелал ответить на мои осторожные вопросы. У бабушки я бы даже не осмелилась спросить. Но мой отец, моя тетка и дяди с откровенной досадой на лице встречали мои робкие проявления любопытства. «О нем нечего сказать», — ответил мне отец. Это был явный отказ.

Натолкнулась я и еще на одну подпись таинственного деда, на этот раз тридцатилетнего. Он приобрел дом и участок неподалеку от Индийской Красавицы, — мне в руки попалась купчая.

Как-то отец, вспоминая о радостях своего детства, обмолвился, между прочим, что иногда отец разрешал ему править лошадью, и он очень гордился тем, что везет всю семью, сидевшую в повозке.

Что стало с повозкой? И что стало с лошадью? И с домом? И с полем? И с этим лесом Лузи, к которому, казалось, были так привязаны все дети? «Продали», — скупо (но сурово) сказал отец.

Я не могла поверить, что Маргерит, самая бескорыстная из женщин, злопамятно отвергла деда за то, что тот неумело хозяйничал или дурно распорядился своим небольшим состоянием. Она исповедовала крайнее презрение к такого рода вещам, никогда не завидовала чужому богатству и не испытывала даже потребности в самом элементарном комфорте.

Не без колебаний я отказалась от попыток что-либо понять. Может, и лучше было не знать тайны Маргерит. Бросил ли ее непостоянный супруг? Это великое и заурядное унижение так не вязалось с ее образом, что мне совершенно не удавалось представить себе эту победительную женщину покинутой женой.

Разгадка пришла, когда я меньше всего ее ожидала.

На нашей чрезвычайной семейной ассамблее в день похорон Шарлотты я встретила, очень этому обрадовавшись, свою кузину Клер, которую видела в последний раз, когда та была еще почти ребенком. Я предложила ей пообедать вместе. Она рассказала мне свою жизнь, отдельные эпизоды которой доходили до меня в весьма разукрашенном семейными слухами виде; не сомневаюсь, что и она тоже получала кое-какие сведения обо мне, преображенные фантазией промежуточных звеньев. Обе мы были растроганы встречей — далеко разведенные жизнью, но испившие из одного источника, вскормленные одними и теми же преданьями, знавшие назубок одни и те же давние истории. Фантомы улицы Франклина реяли вокруг нас.

Уж не знает ли она случайно чего-нибудь о нашем деде, исчезнувшем так рано? Против всех ожиданий Клер расхохоталась. Да, у нее был ключ к загадке, которого я так жадно доискивалась. Она сейчас мне все расскажет, не заставит себя долго просить.

Муж Маргерит и вправду не составил себе состояния; более того, он быстро пустил по ветру полученное им скромное наследство. Но все дело было в страстном увлечении. Страстном увлечении скрипкой. Франк и Жан унаследовали дар от отца. Этот последний, пренебрегая своими обязанностями землевладельца, день-деньской играл на скрипке, играл с утра до вечера. Разорясь дотла, он стал зарабатывать на хлеб этой игрой, переходя из деревни в деревню, отбивая такт ногой по дощатому полу сельских танцулек. Муж Маргерит был деревенским скрипачом.

Могла ли я ждать подобного открытия? Оно тотчас погрузило меня в мир грез. Протестантская жесткость учительницы, вероятно, еще более ужесточалась желанием противоборствовать ради себя и ради детей фантазиям бродячего музыканта. Какую же суровость, какой аскетизм выдвинула она в противовес благодушному веселью непрерывных празднеств! Маргерит, вероятно, ненавидела эти мирские забавы, неистово презирала эти крестьянские увеселения. И как же она, очевидно, была влюблена в своего деревенского музыканта! Стерпела ли бы она иначе подобный образ жизни, противный ее убеждениям и ее вкусам?.. Мне казалось, я поняла наконец, почему она жестоко воевала с любовью — ведь любовь так исподтишка и так беспощадно распорядилась ее собственной судьбой. Она наверняка не прощала себе, что не смогла, как ни старалась, одолеть пылкой привязанности к своему дражайшему музыканту и хотела защитить дочерей от их собственной слабости, убить в них с детства несносную женскую чувствительность, разнеживающие мечты о счастье и любви, которых сама не сумела избежать.

Я воображала также, что явное предпочтение, отдаваемое ею Франку, старшему из сыновей, было признанием в неизменной затаенной нежности к его отцу, на которого он, как говорят, был очень похож.

Я узнала, что Маргерит всячески пыталась заставить скрипача бросить смычок и вернуться к плугу. Тщетно. Ее воля разбивалась о непоколебимое упрямство. Непрерывными сценами, скандалами, драмами она побудила его только оставить семью. Он ушел, держа в руке свой футляр со скрипкой. Какова была его дальнейшая судьба? Но тут сведенья Клер обрывались.

Я, однако, догадываюсь, какие доводы пускала в ход учительница: прискорбный пример, подаваемый детям, отрицательное влияние подобного поведения мужа на ее собственную карьеру; возможно, он считал, что оказывает ей услугу своим уходом. И, хорошо зная Маргерит, я задаю себе вопрос, не разрывалось ли ее сердце от ревности, когда она представляла себе деревенских красоток, плясавших под мужнину скрипку?

Клер насмешливо глядела на меня, забавляясь эффектом своего рассказа. «Тебе не кажется, — сказала она мне с улыбкой, — что скрипач сыграл известную роль и в наших с тобой похождениях?»

Она ответила на мои мысли. Мне как раз приходило на ум, что в каждом из детей Маргерит были заложены — поделенные в разных пропорциях и смешанные с другими наследственными чертами — две противоборствующие тенденции, ощущаемые мною в себе самой: любовь к порядку, бескомпромиссным образцом которого являлась учительница, и неодолимое стремление к свободной импровизации, представленное скрипачом. Я обнаружила, что вплоть до этого дня мне, неведомо для меня, очень не хватало деда-скрипача — ибо по сю пору я перечитываю Лафонтена глазами Маргерит и, безусловно, именно благодаря ей некоторые мои суждения лишены необходимой гибкости. Но далеко не всегда мною властвует рассудок — и я знаю бесшабашную скрипку, чьи бредовые фантазии заводят меня подчас туда, куда я отнюдь не намеревалась зайти.

Учительница и скрипач, оба они присутствуют, оба живут в рассеянном по свету потомстве, не прерывая ни своей безмолвной войны, ни своей супружеской связи.

17

Была когда-то в далеком индийском городе Пондишери молодая девушка, столь же пригожая, сколь разумная. Она мирно жила со своими сестрами у престарелых родителей.

Рассказывают, что на закате своих дней въехал в этот город некий усталый путешественник. Он носил офицерский мундир, хотя никогда не воевал. Это был человек великой мудрости и великой доброты. Он долго скитался по белу свету, и не было в мире невзгод, которых он не изведал, обычаев, с которыми был незнаком. Но где бы ни пролегал его путь, он повсюду трудился, стараясь облегчить страдания своих братьев.

Это путешествие было для него последним, ибо он принял уже решение отправиться доживать остаток дней в родном краю, увы, в одиночестве, так как его супруги уже не было в живых.

Провиденье привело его в дом, где жила молодая девушка. Он был очарован ее скромностью даже больше, чем сияющим личиком. Без долгих разговоров он женился на ней и вместе с нею сел на большой корабль, доставивший их во Францию.

На границе Турени и Пуату он устроил свою очень юную жену в очень старом доме.

Из-за смуглой кожи, иссиня-черных волос и сари, которые она любила носить, окрестные крестьяне прозвали хозяйку этого дома Индийской Красавицей — то же имя носит расположенная по соседству деревушка.

У Эмиля и его новой супруги не было детей, но они живут в мире и счастье.

Индийская красавица

Послесловие

К художественной прозе Жозана Дюранто обратилась уже в зрелом возрасте, когда позади был и богатый жизненный опыт, и знание наук о человеке, и раздумья о нравственном и эстетическом воспитании, о сложностях общежития, столкновениях характеров и убеждений.

Она родилась в 1923 году в Париже. Юность ее прошла в Лионе, где она получила литературное и философское образование. Там, в Лионе, застала молодую девушку война и оккупация. Она, как и ее отец, принимала активное участие в Сопротивлении. После Освобождения Франции Жозана Дюранто вернулась в Париж, увлеклась театром, училась у знаменитого французского режиссера Шарля Дюллена и с 1945 по 1949 год играла на сцене, как в столице, так и в провинции, в частности, на сцене Западного драматического центра, продолжая одновременно занятия философией, эстетикой, этнологией. В эти годы ее заинтересовали возможности театрального искусства в области воспитания, формирования личности. Используя и свой сценический опыт, и уроки Шарля Дюллена, и систему Станиславского, она разрабатывает методику приобщения к театру детей и подростков, применяя ее на практике в ряде лицеев, а затем и в Сорбонне, со студентами-психологами и социологами. Над теми же проблемами работает она в Национальном центре научных исследований.

В это время Жозана Дюранто начинает выступать в печати — она получает в газете «Комба» рубрику «Новое в философии», а затем литературную страницу. Сотрудничает и в других периодических изданиях — прогрессивном еженедельнике «Леттр франсез», литературно-критических журналах «Кэнзен литтерер», «Критик», педагогическом ежемесячнике «Эдюкасьон». Сейчас Жозана Дюранто один из постоянных литературных обозревателей газеты «Монд».

Первая книга Жозаны Дюранто выходит в 1971 году. Ей была заказана биография Альбертины Сарразен, чья необычная, трагическая судьба взволновала тогда французскую общественность. Альбертина Сарразен маленькой девочкой была взята из приюта бездетной пожилой четой и удочерена отставным полковником, человеком консервативным, деспотичным, весьма недалеким. Натура темпераментная, вольнолюбивая, артистичная, девочка, подрастая, стала конфликтовать с приемными родителями, чьи воспитательные принципы отличались косностью и сводились в основном к тому, что ребенка следует держать в ежовых рукавицах. Не умея понять девочку, рассматривая ее порывы и выходки как проявления ранней испорченности, возможно, наследственной (Альбертина была подкидышем и, не имея никаких сведений о ее отце и матери, новая семья подозревала, что это люди безнравственные, — порочные, а то и попросту уголовники), приемный отец не нашел ничего лучшего, как отдать девочку в исправительную колонию, откуда она вскоре бежала, сманив вместе с собой подружку. Дальше начинается жизнь, сотканная из невероятных приключений. Бездомная, лишенная документов и средств к существованию, вынужденная скрываться от разыскивающей ее полиции, Альбертина живет воровством и проституцией. Естественно, вскоре ее ловят, возвращают в колонию. Она снова бежит и на этот раз попадает уже в тюрьму. Опять бежит. Опять оказывается в тюрьме и опять бежит. Так много раз. С удивительным упорством и незаурядной изобретательностью. Незаурядность Альбертины Сарразен проявляется не только в хитроумных побегах — скитаясь по тюрьмам, она учится с тем же поразительным упорством. В камере она получает университетский диплом. Здесь же она начинает писать — о себе, о своих товарках. У нее замечательное литературное дарование. Первая книга Альбертины Сарразен, вышедшая в свет, когда автор все еще был в заключении, сразу обратила на себя внимание и поэтической силой, и содержанием — история злоключений Альбертины давала богатый материал для обсуждения пороков французской воспитательной и пенитенциарной системы. Благодаря кампании в защиту молодой писательницы, поднятой ее адвокатом и издателем, Альбертина выходит на свободу и вскоре выпускает вторую книгу. К ней приходит шумная слава. Однако жизнь, проведенная в тюрьмах, не прошла бесследно — организм Альбертины подточен, она тяжело больна. Умирает Альбертина Сарразен совсем молодой на операционном столе, в результате — это было доказано на суде уже после ее смерти — преступной медицинской небрежности.

Биография Альбертины Сарразен была, можно сказать, идеальным сюжетом для Жозаны Дюранто, много размышлявшей о проблемах формирования личности и роли искусства в воспитании человека. Не говоря уж о том, что она буквально влюбилась — сначала в талантливую книгу, а потом, познакомившись с Альбертиной, и в эту неуемную страстную натуру.

Возможно, именно работа над книгой об Альбертине Сарразен определила направление дальнейших литературных поисков Жозаны Дюранто — попытку сочетать лиризм и документальность, передать общезначимое, сохраняя при этом личную интонацию, эмоциональную причастность к объекту повествования, добиться в написанном портретного сходства с людьми, которых она знала и любила, выявляя при этом социальные и исторические координаты характера.

Если в своей следующей книге «Жозана» (1972) Жозана Дюранто, как это явствует уже из заглавия, рассказывает о себе самой, о собственной жизненной драме, то в «Индийской Красавице» (1975) и «Записных книжечках господина Бийона» (1976) наряду с непосредственным воспоминаньем появляется повествование, обогащенное не столько свободным вымыслом, сколько домысливанием характера, знакомого с детства. Фигуры бабушки и матери в этой своеобразной дилогии обретают некую художественную объективность, самостоятельность. Усложняется и структура книги, у которой как бы два фокуса — лирическое Я с его самовыражением и отъединенный от автора исторической дистанцией самобытный характер. Автобиографические записки переламываются в роман, сохраняя при этом органическую связь с мемуарами.

Переболев на рубеже 50-х и 60-х годов «новым романом» с его принципиальным отрицанием социальной действительности как предмета художественного изображения, с его отказом от характера и психологии как опоры реалистического воссоздания внутреннего мира человека, якобы утратившего в наше время свою неповторимую индивидуальность, французская литература стала вырабатывать, если можно так выразиться, «антитела». Одной из форм реакции на «новый роман» был документализм в самых различных его модификациях, видоизменениях и сочетаниях. Тут можно упомянуть хотя бы поэтическую прозу Арагона, его романы-метафоры, где вымысел, автобиография, лирическое самовыражение, история, размышления о творчестве сплетены в такую замысловатую вязь, что стирается грань между действительностью и фантазией, романом и мемуарами, романом и эссе (не случайно Арагон назвал «Анри Матисс, роман» — книгу, где его работы об этом художнике, написанные в разные годы, сплавлены более поздними лирическими примечаниями). В ряде романов делаются попытки создания своего рода художественных портретов-роботов (в том смысле, в каком это понятие употребляется в криминалистике), обладающих типо-психологией, типо-поведеньем в определенной социальной ситуации — у Жоржа Перека в «Вещах» и «Человеке, который спит», у Кристианы Рошфор во «Внуках века», позднее в повестях-очерках Рэймона Жана «Маршрут 12» и «Вдумчивая женщина», где обыденное происшествие, рядовая социальная роль привлекают художника именно своей заурядностью, как «типовая модель». В контексте подобных поисков следует рассматривать и книги Жозаны Дюранто.

«Индийская Красавица» построена на контрастном монтаже глав, повествующих о жизни бабки автора — провинциальной учительницы, начинающей свой путь в прошлом столетии, — и глав, где Жозана Дюранто вспоминает собственную жизнь, главным образом детство в Париже, на переломе 20-х и 30-х годов. Историческая дистанция предопределяет различие в представлениях о мире, в восприятии действительности, в нормах поведения. И все же есть некая преемственность, некая взаимосвязь между старой пуританкой с ее преувеличенной жесткостью оценок и свободомыслящей внучкой, воспринявшей от бабушки если не старомодный ригоризм, то, во всяком случае, неприятие безнравственности потребительского общества, духовной расхристанности, пренебрежения к долгу и культурного нигилизма. Гены? Воспитание? Ведь именно бабушка была «главной учительницей» девочки из парижского предместья, ведь именно внучке — своей последней ученице — постаралась она передать все накопленное долгим преподавательским опытом, весь свой еще не исчерпанный многолетним служением культуре потенциал убежденности в благотворности знанья и привычки к умственному труду, всю свою неколебимую веру в образование. Многие «как надо» и «как не надо» бабушки, конечно же, обветшали и устарели, но кое-что из ее принципов, решительно отбрасываемых сегодня «цивилизацией изобилия» да и ее радикальными ниспровергателями, подчас выплескивающими с грязной водой и живого ребенка, — явно заслуживает бережного сохранения. Таким образом — при всей своей «камерности» — Жозана Дюранто не выходит за рамки семьи, семейного преданья — эта небольшая и непритязательная книга соприкасается с одной из самых жгучих проблем современности — с вопросом об отношении к наследственному капиталу культуры, понимаемой не просто как сумма знаний, но и как накопление этических ценностей.

Жозане Дюранто удалось создать в «Индийской Красавице» живой «исторический характер». Люди типа Маргерит сыграли огромную просветительскую, формирующую роль во второй половине XIX века. Воплощение устоявшихся гугенотских добродетелей, беспощадная к себе и другим, зло высмеивающая всякую слабость — от орфографических ошибок и неправильной осанки до вольности поведения, — Маргерит настойчиво требовала от своих учеников, а пуще того от своих детей, неустанного стремления к ясному, хотя и недостижимому — ибо человек никогда не должен удовлетворяться достигнутым — идеалу. Ее протестантская строгость, ее чувство долга могли сравниться по силе лишь с ее преклонением перед культурой. Она обожествляла определенный тип культуры — гуманитарную традицию, — твердо веря, что именно то знание, которое несет она своим ученикам, залог духовного прогресса, а этот прогресс не может не привести к нравственному совершенству и, следовательно, благоденствию человечества. Сегодняшнее лицо буржуазной Франции обнаруживает иллюзорность этих надежд.

Жозана Дюранто не идеализирует Маргерит, напротив, она показывает, как подобный тип мировиденья исчерпывает себя, обнаруживает свою историческую и человеческую ограниченность в силу жесткой прямолинейности и неспособности к восприятию нового. Достоинства Маргерит чреваты недостатками, тяжкими для близких. Ее требовательность перерастает в нетерпимость; деятельное служение знанию — в исключение из этого знания всего, что не входит в круг ее собственных интересов, в элитарное презренье ко всем, кто непричастен к гуманитарной культуре; твердость характера — в эгоистическое самодурство, губительное для тех из ее собственных детей, кто не смеет против нее взбунтоваться. Точно андерсеновский сухой стручок, из которого выкатились и разбежались по свету горошины, Маргерит, отыграв свою роль, доживает воплощенным анахронизмом в чуждом и совершенно непонятном ей мире. Она хранит свои окостеневшие представления о добре и зле, должном и недолжном, глухая ко всему новому, но в то же время она — исток, лоно, из которого это новое вышло.

В повествование о бабушке, родоначальнице, органически вторгаются раздумья о том, что же все-таки осталось от этого незаурядного характера в многочисленных потомках Маргерит, раскиданных по белу свету. И что дала та замкнутая, отстоявшаяся, каноническая французская культура, живым воплощением прописных, азбучных истин которой была провинциальная учительница из Пуату, кузенам и кузинам, подчас даже не знакомым друг с другом, говорящим на разных языках, смешавшим в своих жилах французскую кровь с африканской, славянской, еврейской или английской. Так в истории Маргерит негромким эхом отзывается сегодняшняя история большого мира, утратившего национальную замкнутость, эволюция современной культуры, переплавившей в своем горниле самые разнородные элементы, в том числе и дорогую пуатевинской учительнице гуманитарную традицию. От ценностей этой традиции многие ее внуки — в том числе Жозана Дюранто — не собираются отказываться, вопреки пренебрежению к ним и обывательского практицизма, и «архиреволюционного» левацкого нигилизма.

Л. Зонина

Примечания

1

Во французских учебных заведениях принята двадцатибалльная система отметок. (Примеч. перев.)

2

Перевод Мориса Ваксмахера.

3

Когда материал заслуживает особого внимания, во французских газетах его принято давать в рамке. (Примеч. перев.)

4

Игра слов: Claire — светлая. (Примеч. перев.)


home | my bookshelf | | Индийская красавица |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу