Book: Адмирал Колчак и суд истории



Адмирал Колчак и суд истории

Сергей Владимирович Дроков

Адмирал Колчак и суд истории

ВВЕДЕНИЕ

Современная международная обстановка и внутрироссийская политическая ситуация подтолкнули историков к изучению «психологии войны» как феномена, в котором на первый план помимо политики и экономики выступает природа личности в ее прямой зависимости от окружающих обстоятельств[1]. Наиболее ярко это проявляется в общественном интересе к попыткам реабилитации Верховного правителя России А.В. Колчака. Постановка вопроса имеет полярные стороны: безусловное признание заслуг российского адмирала перед Отечеством – и юридические выводы о его «преступлениях против мира и человечности».

На одну чашу исторических весов оказались при этом положены диаметрально противоположные «оценочные» критерии: социально-политический строй, система правления и деятельность лидера, давшего своим именем название исторической эпохе – эпохе «колчаковщины». В связи с этим уместно вспомнить слова Г.В. Плеханова: «Влиятельные личности… могут изменять индивидуальную физиономию событий и некоторые частные их последствия, но они не могут изменить их общее направление»[2].

Казус же состоит в том, что современная российская демократическая Фемида, используя архивные документальные первоисточники из «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других», оказалась автономной от следственной фактуры. Так, юридический аспект решения Военной коллегии Верховного суда Российской Федерации, отказавшей в реабилитации, основан на «данных 9 допросов, которые были проведены сотрудниками Чрезвычайной следственной комиссии в 1920 году»[3].

При этом вне зоны внимания следователей и Военной коллегии оказалась определяющая историческая фактология: организационные предпосылки окончательного этапа борьбы с реакционным режимом «правобольшевистской атамановщины», именуемой «колчаковщиной»; инициатор создания Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) и ее цели; состав, регламент работы (порядок ведения допросов) ЧСК; предъявленные Колчаку обвинения и юридическая правомочность текстов допросов.

В соответствии со 2-й статьей Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» (с изменениями на 4 ноября 1995 г., по состоянию на 1 декабря 1995 г.) порядок реабилитации распространяется «на граждан Российской Федерации… подвергшихся политическим репрессиям на территории Российской Федерации с 25 октября (7 ноября) 1917 года…». Был ли гражданин России А.В. Колчак подвергнут политическим репрессиям?

Ответ на этот вопрос раскрыт в материалах Чрезвычайного революционного трибунала (ЧРТ) при Сибирском революционном комитете (Сибревкоме) «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей». При вынесении приговора на 11-м заседании 30 мая 1920 г. председатель трибунала И.П. Павлуновский[4] декларировал, что «декретом Совета народных комиссаров, все правительство Колчака было объявлено вне закона Считая, что в настоящее время, когда острый момент гражданской войны миновал, советская власть нашла возможным, объявленное вне закона, правительство Колчака судить»[5].

За год до этого приговора, 16 августа 1919 г., Совнарком и ВЦИК в обращении к рабочим, крестьянам и всем трудящимся Сибири заявили: «1. Бывший царский адмирал Колчак, самозвано наименовавший себя «Верховным правителем», и его «Совет министров» объявляются вне закона. Все ставленники и агенты Колчака и находящегося в Сибири союзнического командования подлежат немедленному аресту»[6].

С учетом данного обстоятельства мы и будем рассматривать применение к «бывшему царскому адмиралу» 3-й статьи Закона «О реабилитации», которая перечисляет мотивы реабилитации, которой подлежат лица (подвергнутые уголовным репрессиям по решению ВЧК, привлеченные к уголовной ответственности и признанные социально опасными) в их исторической последовательности.

С нашей точки зрения, в зале суда современной России требуется именно такой подход в оценке ярлыков и конкретных персонифицированных обвинений.

Считаю своим приятным долгом поблагодарить за предоставленные документы и фактические сведения руководство и специалистов Центрального архива ФСБ России: В.С. Христофорова, В.К. Виноградова, Л.И. Ермакову, С.В. Конину; начальника отдела международных связей Администрации Национальных архивов и документации США г-на Донна Нила; руководителя Московского бюро Международного института социальной истории (Нидерланды) И.Ю. Новиченко; специалиста Государственного архива Одесской области Украины О.В. Коновалову; руководство и специалистов Российского государственного архива экономики, Российского государственного архива Иркутской области, Российского государственного архива Военно-морского флота.

Особая признательность и благодарность за консультации, практические советы, помощь и фотографии заместителю директора Института российской истории РАН профессору В.М. Лаврову; председателю правления общественного фонда для создания в Москве храма, музея и других сооружений в память о жертвах политических репрессий с 1917 по 1985 г. кандидату технических наук С.С. Зуеву; семье Сафоновых (лично И.К. Сафонову) и кинодраматургу А.К. Уварову; творческому коллективу научно-практического журнала «Отечественные архивы».

АДМИРАЛ КОЛЧАК И СУД ИСТОРИИ

Глава 1

ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ОКОНЧАТЕЛЬНОГО ЭТАПА БОРЬБЫ С «КОЛЧАКОВЩИНОЙ»[7]

В начале XXI века отечественные историки столкнулись с необходимостью формирования новой концепции Гражданской войны в Сибири на базе разработки иных подходов. Это обстоятельство во многом определяется состоянием историографии 1920—1980-х годов, сложившейся на основе канонических для той поры источников: а) произведений В.И. Ленина, б) стенограмм, протоколов и постановлений съездов компартии и съездов Советов, в) центральных печатных органов большевистской партии и советского правительства, г) сборников документов, опубликованных Центрархивом и истпартовскими журналами, а также воспоминаний активных участников борьбы с так называемой «колчаковщиной».

Первые из этих двух пунктов не могут способствовать выработке нового, более объективного и аргументированного подхода к нашей проблеме, так как носят абстрактный партийно-публицистический характер и географически оторваны от конкретных мест событий.

К тому же в августе 1919 г. Сибревкому, учрежденному ВЦИКом и Совнаркомом, была делегирована часть руководящих функций в отношении местных сибирских органов власти, а также предоставлено право вносить изменения и дополнения в декреты, постановления и распоряжения высших органов советской власти, диктуемые «сибирской спецификой», что де-юре позволяет говорить об автономности сибиряков от руководящих партийных директив Москвы.

Другие составные части налаженной в прошлом источниковой базы, даже без их внутренней взаимосвязи, могут послужить достаточным поводом к размышлениям[8].

10 января 1920 г. газета «Правда» опубликовала на первой полосе заметку «Катастрофа», в которой было провозглашено: «Мы ликвидировали самого Колчака: он в наших руках». В поясняющей части этой заметки как-то неоднозначно были описаны причины, приведшие к «ликвидации»: «Колчак и его министр Пепеляев[9], вместе с золотом, украденным в Казани, захвачены собственными солдатами в Иркутске. Но эти солдаты взяли в плен своих начальников только потому, что сами взяты в плен красными повстанцами».

В отличие от «Правды» «Известия ВЦИК» на первых порах ограничивались уведомлением: «По непроверенным пока сведениям… имеются данные, что Верховный правитель Колчак, со всем золотым запасом, арестован красным партизанским отрядом», а на другой день «красный партизанский отряд» сменился «полковником Пепеляевым»[10].

Лишь 14 января Москва узнала о том, что свержение Омского правительства «организовано эсерами в союзе с Гайдой[11] и при содействии американцев… У эсеров, меньшевиков, крестьянского союза и политического земского бюро, заключивших соглашение, был первоначальный план: свергнув Колчака, образовать независимую Сибирскую республику от реки Оби до Владивостока… в Иркутске образовано правительство из названных групп»[12] (Политический центр. – С. Д.).

Однако такой поворот событий был проигнорирован центральным печатным органом большевиков, посчитавшим, видимо, неоспоримым выраженное 10 января собственное мнение: «Нет больше Колчака, нет «Верховного правителя»… Речь идет теперь уже не о борьбе с ним, а о суде над ним, о возмездии за все его преступления. Повстанцами разбит и Семенов[13] – дальневосточный самозванец, соперник Колчака и, может быть, спутник его по дороге от власти в зал революционного трибунала»[14].

Дальнейшую разъяснительную работу о ситуации в Иркутске взяли на себя «Известия ВЦИК», опубликовав передовую статью главного редактора Ю.М. Стеклова[15] «Конец колчаковщины».

«Инициативную роль в этом событии сыграли эсеры… – признавал он, – наученные горьким опытом, эсеры… действуют теперь в контакте с большевиками, в частности с партизанскими отрядами. Нужно надеяться, что они будут иметь благоразумие не противиться советской власти и выполнят ее требования, отвечающие создавшемуся положению дел…

Эсеры будут с гордостью указывать на иркутские события, как на пример той борьбы в тылу контрреволюции, о которой говорила резолюция IX Совета их партии… но не следует забывать, что выступление эсеров против Колчака стало возможным лишь в результате двух факторов, не зависящих от их воли, а именно: побед Красной армии, во-первых, и поддержки американцев, во-вторых».

При этом «выпячивание» Ю.М. Стекловым роли двух факторов (с учетом «педагогической демонстрации» Л.Д. Троцкого на Брест-Литовских переговорах), констатация установления советской власти в Иркутской губернии и отсутствие самостоятельной политики у Политического центра, разгром Колчака и Семенова («которые еще живы, но живы не в Бутырке») соседствовали с признанием того обстоятельства, что значительная часть территории Сибири находилась «в руках контрреволюции, т. е. руках антантовской буржуазии (ибо ведь это одно и то же)»[16].

Если сопоставить информацию «Правды» и «Известий ВЦИК», то трудно понять, кто же являлся победителем в разгроме Омского правительства Верховного правителя: его «собственные солдаты», одновременно находившиеся в плену неких «красных повстанцев», или эсеры, «создавшие Колчака». И могут ли победы «первого фактора», никак не связанные с арестом 27 декабря 1919 г. чехами Колчака в Нижнеудинске (причем регулярные войска Красной армии в Иркутск прибывают 7 марта 1920 г.), сочетаться с «безволием» эсеров, «идущих на поводу» «второго фактора»?

Какое «требование большевиков» к эсерам, «отвечающее создавшемуся положению», имел в виду Стеклов? Видимо, наипервейшее – власть. Но «иркутское правительство» «действует в контакте с большевиками», «красными повстанцами» и «красными партизанами», к тому же «речь идет теперь уже не о борьбе с Колчаком, а о суде над ним». Какая же при этом подразумевалась власть и от кого исходило ее требование: от центральной или местной советской власти?

Постепенно концепция от рамок трех газетных строк «Правды» по случаю «пленения» Красной армией «поднятого на штыки своими собственными солдатами» Верховного правителя сузилась в одно все определяющее положение: «Через две недели после расстрела Колчака Красная армия заняла Иркутск, окончательно закрепив завоевания Октябрьской революции на территории Сибири»[17].

А это, в свою очередь, прямо сказалось на всей дальнейшей историографии, которая подстроилась под эти три строчки, сфокусировав внимание на том, как Колчак якобы лично «порол уезды», «мучил тысячи лучших товарищей», «распродавал куски Сибири империалистам», «жег», «грабил» и «вешал».

Но даже при такой однобокости не выявились ответы на вопросы: что же помогло «собственным войскам» адмирала «поднять его на штыки» и почему «окончательное завоевание Октябрьской революции на территории Сибири» связывалось с взятием Красной армией всего лишь одного из ее городов? В связи с последним – не имел ли Иркутск гораздо более важного значения, чем просто город, где расстреляли Колчака?

Следовательно, при формировании новой концепции Гражданской войны в Сибири сборники документов, опубликованные Центрархивом и истпартовскими журналами, воспоминания активных участников борьбы с «колчаковщиной» должны бесспорно засчитываться в актив, но только в качестве выразителей позиции одной из сторон и с обязательной существенной поправкой в контексте проблематики.

Выявить инициативное начало для поправки особого труда не составляет. Сами историки 1920—1980-х годов наименовали его «демократической контрреволюцией» и, желая подчеркнуть его малозначительность по сравнению с серьезными проблемами (большевистское подполье, рабочее, крестьянское и партизанское движения), определили как «сюжет».

Источниковая база в изучении «демократической контрреволюции» в Сибири традиционно основывалась на попавших в поле зрения исследователей типографских изданиях узаконений и распоряжений Западно-Сибирского комиссариата, Временного Сибирского и Омского правительств, декларациях и стенограммах съездов общественных и небольшевистских партийных организаций, газетах: эсеровских, меньшевистских, земских, кадетских, монархических и официальных, мемуарах представителей небольшевистских партий, «белого» и иностранного офицерства.

Результат анализа данных источников имел прежде, как правило, ярко выраженную партийно-публицистическую и популяризаторскую окраску, подменившую собой конкретно-исторический ход событий абстрактно-умозрительными схемами и положениями.

Даже в оценке классовой сущности «сибирской специфики» историки пришли к полярным выводам. «Там, где пролетариат был слаб, как, например, в Сибири и Поволжье, – писал Е.М. Ярославский[18], – эсерам и кадетам удалось их (крестьян. – С. Д.) обмануть призраком Учредительного собрания, как раз там контрреволюции имели свои первые значительные успехи. Руководящую роль в пролетарской революции играл город, деревня шла за городом, пролетариат повел крестьянство»[19].

В отличие от члена редколлегии «Правды» другой непосредственный участник событий в Сибири, Е.Е. Колосов[20], относил «спорадические и судорожные» «городские движения» за период 1918–1919 гг. на счет «провоцировавших» их «агентов власти». «Да и по составу участников эти городские движения являются, в сущности, полу-крестьянскими, т. к. они захватывали главным образом солдатскую массу, а не городских рабочих»[21], – заключал он.

Во всех работах первых историков Гражданской войны в Сибири отчетливо прослеживалась мысль, что сибирские эсеры, меньшевики и кадеты играли роль застрельщиков Гражданской войны, в борьбе с советской властью шли на союз с интервентами и способствовали установлению военной диктатуры.

Общая деятельность Омского правительства освещалась сквозь призму «правдинских» газетных строк, поверхностно рассматривались вопросы о предпосылках окончательного этапа борьбы с режимом, а также о долгосрочных планах центральной советской власти в использовании «буржуазно-демократического» итога этой борьбы.

Вся методика исследований была созвучна ленинскому «Письму к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком», содержавшему пять уроков-заповедей, как избежать произвола реакции. Первые три говорили о необходимости поддержки Красной армии, о хлебной монополии, твердых ценах, соблюдении строжайшего революционного порядка. Четвертый и пятый были направлены против меньшевиков и эсеров – с советом не допускать с ними «единого фронта». Народовластие, «четыреххвостка» и свобода печати назывались «демократической ложью».

Заключительный аккорд письма – «на примере Колчака крестьяне научились не бояться пугала («диктатуры одной партии», «партии большевиков-коммунистов». – С. Д.), что сделало бесполезными поиски «междиктатурной середины», – не стыковался со словами того же автора, сказанными им спустя полгода: «Получается такое положение, что чем больше мы побеждаем, тем больше оказывалось таких областей, как Сибирь, Украина и Кубань. Там богатые крестьяне, там пролетариев нет, а если пролетариат и есть, то он развращен мелкобуржуазными привычками»[22].

Для изучения окончательного этапа борьбы с режимом Омского правительства и предшествовавших ему событий неоценимое значение имеют архивные документы, которые охватывают по своей содержательной динамике и структуре определенный исторический период. «Следственное дело по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» предоставляет уникальную возможность для восполнения многих пробелов. Во-первых, можно выявить причины смещения внимания центральной советской власти с «демократической лжи» на не боявшихся «пугала» сибирских крестьян и «мелкобуржуазных» пролетариев. Во-вторых – назвать главных инициаторов пересмотра ленинских пяти уроков по мере «освободительного» продвижения Красной армии в глубь Сибири.



Что же заставило центральную советскую власть всего за полгода пересмотреть ленинские уроки-заповеди? Окрепшие к концу 1919 г. сибирское земство, местное и городское самоуправления, нашедшие в союзном единении с «барчатами, интеллигентиками, господчиками» альтернативную «середину» двум диктатурам: «правобольшевистской атамановщины» и пролетариата.

Объявляя грамотой от 16 сентября 1919 г. созыв Государственного земского совещания, которое «должно <…> помочь правительству в переходе от неизбежных суровых начал военного управления <..> к новым началам жизни мирной, основанной на бдительной охране законности и твердых гарантиях гражданских свобод и благ личных и имущественных»[23], Омское правительство (отметив борьбу двух принципов в управлении: делового, внепартийного и узкопартийного, социал-революционного) не учитывало широких общественных интересов.

Независимо от Всесибирского союза земств и городов (Сибземгора), обласканного грамотой Верховного правителя, с 11 по 22 октября 1919 г. в Иркутске состоялось совещание представителей Томского, Енисейского, Иркутского, Приморского, Якутского и Пермского губернских, областных и семи уездных земств, пришедшее к общему заключению:

«Правительство адмирала Колчака, как и правительство Ленина и Троцкого, явились в результате вооруженного захвата власти группой безответственных политических деятелей. И то и другое правительства оправдывали такой захват интересами своей страны, но если большевики открыто ставили своей целью создание диктатуры пролетариата как средства завоевания экономической и политической самостоятельности и трудящегося класса, то Омское правительство, прибегая к вооруженному захвату власти и говоря об интересах всех классов населения, стремилось в действительности лишь к защите интересов состоятельной части его.

И здесь и там захват власти привел к созданию диктатуры, несовместимой с принципами народовластия, и в силу этого и здесь и там велась и ведется железная борьба с широкими слоями трудового населения и органами народного представительства»[24].

Исходя из данной оценки, «земцы» выдвинули перед органами местного самоуправления следующие задачи: во-первых, объединение с демократическими организациями и партиями, стоящими на позициях защиты народовластия и созыва Земского собора, во-вторых, восстановление экономического благосостояния Сибири. Политику Омского правительства совещание охарактеризовало как «диктатуру правобольшевистской атамановщины», подавившей не только свободную деятельность демократических организаций, но и самостоятельность гражданской власти.

Среди организационных решений, принятых на совещании, – созыв 2-го Всесибирского съезда земств и городов; кооптирование ряда деятелей (с совещательным голосом) в главком Сибземгора; перенесение Сибземгора в город Иркутск; организация в Иркутске Всесибирского банка земского и городского кредита. Наиболее важным являлся проект создания земско-краевых объединений.

«В целях согласования и объединения общественно-политической и хозяйственно-экономической деятельности земств и городов» намечались: Дальневосточное объединение – из земств Приморского, Амурского, Сахалинского и Камчатского; Средне-Сибирское – из Забайкальского, Иркутского, Якутского, Енисейского, Томского и Алтайского; Западно-Сибирское – из Акмолинского, Тобольского, Семипалатинского, Семиреченского, Тургайского и Пермского[25].

Таким образом, земства, местное и городское самоуправления, на которые по привычке смотрели как на органы исключительно «хозяйственно-прикладного порядка», курирующие улучшение и развитие народного образования, медицинского и санитарного дела, финансового положения, торговли, промышленности, сельского хозяйства, кредита, юридической помощи населению и т. п., приобрели общественно-политическое значение на законодательном уровне, способном регулировать государственно-территориальное строительство вне зависимости от двух диктатур.

Подобная самостоятельность первоначально вызвала растерянность среди местных социал-демократических и социал-революционных партий. «Выявленное совещанием Земское политическое бюро взяло на себя обязанность оформить земскую политическую мысль, начать подготовительные работы по перевороту, – отмечал председатель Иркутской губернской земской управы Я.Н. Ходукин[26]. – Первыми шагами бюро было войти в переговоры с политическими партиями с[оциал]-р[еволюционеров] и с[оциал]-д[емократов].

Вначале эти попытки были неудачные: обе партии категорически заявили, что вооруженное выступление в данный момент – авантюра; что опираться в борьбе возможно только на демократические силы хорошо сорганизованные, а их-то в данный-то момент и нет. Было одно у всех общее: необходимость переворота. Это связало нас, и при совместной работе по подготовке к перевороту все шерохов[атости] сгладились»[27].

Остается открытым вопрос о способе «сглаживания шероховатостей». Е. Колосов говорил о «постепенном процессе», при котором «земское течение поглотилось новыми или, вернее, старыми политическими организациями, вновь почти открыто выступившими на арену политической жизни».

В отличие от него бывший комиссар Амурского правительства, секретарь Чрезвычайного государственного экономического совещания Омского правительства А.Н. Алексеевский[28] делал акцент не на «процесс», а на «политическую борьбу в Иркутском земском политическом бюро»[29]. Стратегия же эсеро-меньшевиков на «поглощение» «земской политической мысли» была заложена еще в процессе выборов городских дум весной – летом 1919 г.

«Одна из грубых ошибок западного синдикализма и русского большевизма в том и заключалась, что они повели движение не через органы власти, а мимо них. Русский большевизм задушил думы, поставив в стороне от них, а стало быть, как выражается Маркс: «за спиною общества», Советы»[30], – заявлял с избирательных трибун социал-демократ М.М. Константинов[31].

Последующая тактика эсеро-меньшевиков предоставляет возможность сформулировать первый вывод об организационных предпосылках становления окончательного этапа борьбы с реакционным режимом «правобольшевистской атамановщины».

Объединенные силы сибирской демократии, значительная часть которых к концу 1919 г. порвала связи с ЦК своих партий (первые перешли на позиции большевиков, вторые считали возможным, на ограниченных условиях, сотрудничество с центральной советской властью), «поглотив» «земскую политическую мысль», из разряда городского самоуправления перешли на более высокий земско-краевой уровень.

Следовательно, ответ на вопросы, возникающие в связи со статьей Стеклова «Конец колчаковщины», следует искать в земском общественном движении. Не случайно, квалифицируя появление земско-эсеро-меньшевистской оппозиции к Омскому правительству как «игру», а программу Политического центра – как «повторение задов, возвращение к уже пройденному этапу эсеровских правительств», первые историки Гражданской войны в Сибири старательно обходили стороной ноябрьские и декабрьские 1919 г. события в Иркутске. А ведь именно они послужили поводом для меткого высказывания члена Омского правительства Г.К. Гинса[32]: «Эсеры, как кроты, взрывают почву, подготовляя ее для революционной вспашки, но сеять и пожинать им не суждено»[33].

Ответ на вопрос о причинах дальнейшей большевизации имеет также ключевое значение для понимания политической обстановки, не только приведшей к победе над «правобольшевистской атамановщиной», но и породившей последующую стратегию местных коммунистов: выдавливание основы альтернативного процесса трансформации института власти.

О сорвавшейся альтернативе рассказывал Алексеевский, когда давал показания о декабрьских переговорах с делегацией Совета министров Верховного правителя в декабре 1919 г.: «Совет министров должен был далее передать всю полноту государственной власти на территории Сибири, не занятой большевиками, или Политическому центру, или Иркутской губернской земской управе как государственному установлению, которой по закону первого Временного правительства принадлежит не только руководство хозяйственной жизнью губернии, но и управление ею; земство должно было в дальнейшем образовать государственную власть»[34].

Не признать очевидности закрепления земств, местных и городских самоуправлений за социалистической сибирской демократией центральная советская власть не могла. Доказательством тому служит газетная публикация «Известий ВЦИК» от 14 января 1920 г., где начало свержения «колчаковщины» относилось ко времени союза эсеров с «мятежным» генералом Р. Гайдой.

Однако при этом умалчивалось об участии Дальневосточного комитета РКП(б) в Гайдовском восстании 17–18 ноября 1919 г., получившем негативную оценку иркутских «земцев». «Искать опору в военной силе, не связанной с демократией, для органов местного самоуправления невозможно, т. к. привело бы к тем же результатам, что и совместное выступление с силами, чуждыми демократии, против большевизма, когда вместо демократического строя Сибирь получила диктатуру Колчака»[35], – отмечалось в резолюции земского совещания.

Материалы «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» позволяют сделать второй вывод об организующем начале свержения «правобольшевистской атамановщины». Компромиссное соглашение местных иркутских коммунистов с земско-эсеро-меньшевистской оппозицией было тактическим ходом, рассчитанным на последующую подмену «бело-зеленых» лозунгов «красными» при помощи Красной армии.

Так же как и Омское правительство, издавшее 8 ноября 1919 г. указ о выборах Государственного земского совещания, это объединение не могло не признать необходимости создания органа предпарламентского типа в условиях отсутствия регулярных частей Красной армии и поэтому согласилось присутствовать на завязавшихся в Иркутске переговорах между земским политическим бюро, краевыми организациями социал-демократов и социалистов-революционеров, увенчавшихся созданием Политического центра.

При этом выдвинутые в ноябрьской декларации Политцентра задачи («1. Прекращение состояния войны с советской Россией, 2. Борьба с внутренней реакцией, нашедшей свое наиболее яркое выражение в «атамановщине» и поддерживаемой империалистической Японией, 3. Установление договорных отношений с революционными государствами в целях совместной самозащиты от мировой реакции») базировались на признании местной власти формой совместного правления[36].

Декабрьские восстания 1919 г. в Черемхове и Глазкове первые историки советской России приписывали исключительно заслугам Сибирского областного и Иркутского губернского подпольных комитетов РКП(б) и революционного военного штаба, обязательно отмечая, что второй их «соучастник», Политцентр, связывал свержение «колчаковщины» и будущее земско-краевых объединений с недопущением побед местных коммунистов. Но если вспомнить о первом пункте декларации центра, то становится понятной возникшая впоследствии причина разногласий между инициаторами восстаний: форма реализации власти – во-первых и дальнейшее государственное строительство – во-вторых.

В связи с последним большое значение приобретают свидетельские показания, хранящиеся в составе «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» (восстанавливающие поэтапный ход декабрьских событий), товарища иркутского городского головы А.Я. Гончарова[37] и председателя Иркутской земской губернской управы Ходукина. Они подтверждают основной вывод «Известий ВЦИК» – лидирующая «морально-политическая» роль в восстании принадлежала не местным коммунистам (присоединившимся к формированию рабочих дружин 28 декабря), а краевым организациям эсеро-меньшевиков в союзе с городским самоуправлением.

«Переворот в декабре подготовлялся в течение нескольких месяцев, – отмечал Гончаров. – Главными его организаторами были краевые комитеты партий с[оциал]-д[емократов] и с[оциалистов]-р[еволюционеров], последние вели агитацию в войсках и рабочей среде. Видную роль в организации общественного мнения против колчаковского правительства сыграла Иркутская городская дума, которая своим постановлением от 25 ноября 1919 г. поставила все точки над «и», выразив недоверие власти Колчака, бандита, как его называли ораторы, выступавшие на этом заседании»[38].

Аналогичную точку зрения высказывал участник «земского политического движения» (по оценке Е. Колосова – «центра, около которого группировались представители антиколчаковских организаций и течений»). «В целях координирования действий решено было организовать «Политический центр», в составе представителей: партий с[оциалистов]-р[еволюционеров] и с[оциал]-д[емократов], трудового объединения крестьянства и земского политического] бюро, – писал Ходукин. – Была попытка привлечь к работе тт. коммунистов, но они, узнав, что в составе центра имеются земцы (ярые реакционеры, по их мнению), войти отказались. Как вел подготовительную работу центр, известно: работа велась среди войск, рабочих, трудовой интеллигенции; завязаны были сношения с западом и востоком; в самой армии Колчака находились наши агенты из солдат и командного состава. Одновременно велись переговоры с чехами на предмет установления дружественного нейтралитета. Работа дала хорошие результаты – переворот был совершен»[39].

Наиболее сложным вопросом в изучении декабрьских событий является позиция местных коммунистов. Прерывая в конце ноября 1919 г. переговоры с Политическим центром под предлогом необходимости согласования действий с Красной армией, а также отсутствия вооруженных сил у центра, они создали впечатление о сильно развитом «красном» партизанском движении, захватившем всю территорию вдоль Транссибирской магистрали, и достаточной вооруженности Иркутского губкома РКП(б).

Подтверждением необоснованности этого впечатления являются другие высказывания коммунистов. Во-первых, признание политического положения в Сибири, при котором «к августу 1918 г. советская власть уже не существовала в Сибири», повторится в 1920 г., когда будет подчеркиваться «особая нужда» в «опытных работниках, которые могли бы встать во главе учреждений. Из России их приехало всего несколько десятков. Местных также было чрезвычайно мало».

Во-вторых, при оценке уровня политической активности руководителей деревенских бунтов, для которых «большевизм представлял собой стихийный и бессознательный протест против всяких норм неравенства, а вовсе не непременно против неравенства экономического».

Вследствие этого становится очевидным, что социальная психология зажиточных крестьян-староселов, «живших патриархальным укладом, очень религиозных и в высшей степени преданных идее царской власти, а с нею и властям законным», в хлебных районах Алтайской, Семипалатинской губерний, Тасеевском районе Енисейской губернии и Минусинском крае как признанная «основа» партизанского движения ничего общего с лозунгом диктатуры пролетариата не имела[40].

В подтверждение данного вывода сошлемся на монографию Ю.В. Журова, который отмечает: «16 октября 1919 г. в г. Минусинске собрался VI Армейский съезд, в котором приняли участие представители объединенного и городского Советов. Этот съезд принял ряд важных решений, в том числе рассмотрел и «Декларацию съезда представителей крестьянской армии», в которой отрицается необходимость введения диктатуры пролетариата, так как, по мнению авторов «декларации», Сибирь до этого еще не дозрела.

Эта часть декларации опирается на ее последующее положение, которое содержит прямой призыв предать забвению «партийные разногласия и создать единый социалистический фронт»… Содержание «декларации» свидетельствует о сложном переплетении в политической платформе южно-енисейских партизан задач революционно-демократического и социалистического характера с явным преобладанием первых»[41].

Кроме того, прежде чем определять «цвет» повстанцев и партизан (поднявших в конце 1919 г. оружие против «правобольшевистской атамановщины»), следует выявить их общий «знаменатель». «Лабораторией», где осуществилось «знакомство» большевиков с эсеро-меньшевиками, было земское движение. Избранные на основе всеобщего избирательного права, посредством выборных исполнительных органов, земства прочно укрепились и предоставили удобную почву для консолидации сил антиомских общественных настроений, в том числе и партизанских отрядов.

При этом общее стремление руководителей партизанских отрядов облекалось в прозрачную форму, выразившуюся в неопределенном призыве к совместным действиям с частями армии Омского правительства. «Красные уже разбрасывают прокламации, призывающие наших солдат окончить войну, перебив своих офицеров и выдав красным адмирала Колчака. В свою очередь, обещая перебить своих комиссаров и выдать нашим солдатам Ленина и Троцкого»[42], – докладывал командующий конной группой войск генерала Волкова.



В связи с «бесцветностью» повстанческих и партизанских отрядов уместно попытаться разобраться с численным составом иркутской подпольной организации партии большевиков на примере ее основной базы формирования – огородов Забайкальской железной дороги. Как известно, к декабрю 1919 г. организация понесла большие потери после ареста 2 октября 1919 г. областного комитета, избранного III подпольной Общесибирской конференцией, и провала омской организации.

Один из руководителей иркутской подпольной организации Н.Г. Герасимов вспоминал: «В Иркутске я поступил рабочим на постройку кирпичного завода на Петрушиной горе. На постройке я организовал ячейку из машиниста, сотрудника конторы Моисеева, своего брата Владимира и одного рабочего, фамилии которого не помню. Через некоторое время мне пришлось перебраться в Рабочую слободу на огороды Забайкальской жел[езной] дор[оги]. На огородах мне удалось сорганизовать активную группу из товарищей Бельчинского, Викторова, Марченко, столяра латыша Эдуарда, кузнеца, еще одного рабочего, фамилии коего не помню. Ячейка была крепко сколочена и послужила ядром для всех рабочих огородов при восстании и взятии Иркутска»[43].

Воспоминания Герасимова помогают понять важное обстоятельство – накануне декабрьских 1919 г. событий наличный состав местных большевиков ограничивался заметно поредевшей (фамилия последнего всегда забывалась) малочисленной кучкой, державшейся «на плаву» за счет приближения частей Красной армии. Можно предположить, что они так бы и сидели в глубоком подполье, если бы не испугались «остаться не у дел» вследствие отрыва Политическим центром части рабочих и солдат от местного комитета РКП(б). К тому же Политцентр получил гарантии для проведения в жизнь планов, изложенных 6 января 1920 г. в его манифесте.

В задачи Политцентра входили: 1) созыв Временного Совета Сибирского народного управления (ВССНУ); 2) передача местной власти земским и городским самоуправлениям; 3) ведение переговоров с центральной советской властью о перемирии при сохранении народных самоуправлений; 4) передача продовольственного дела кооперативным организациям; 5) мирная политика с иностранными державами.

В своих опасениях местные коммунисты не ошиблись – в состав ВССНУ были избраны представители Политцентра, земства, городского самоуправления, кооперации, объединения трудового крестьянства, ЦИК Совета профсоюзов (представители получили наказ «в интересах осуществления диктатуры пролетариата, наблюдать за осуществлением мира с советской Россией и активностью борьбы с восточной реакцией»). Представители от рабочих организаций избраны не были[44].

Потугам кучки местных коммунистов соответствовало и ее участие в боевых действиях за Иркутск, описанное председателем военно-революционного комитета (ВРК) А.А. Ширямовым[45]. «Одновременно шло накопление наших вооруженных сил, – писал он спустя несколько лет после событий. – Фактически с первого же дня вступления в городе образовались два центра и две власти. Один – это Политцентр со штабом нар. – рев. армии, и другой – комитет нашей партии со штабом раб[оче]-крестьянских дружин…

В сущности с первого же дня после занятия города и широковещательного манифеста Политцентра началось и его разложение. Вступить в него мы отказались, но представителя комитета послали с мандатом «присутствовать на заседаниях с информационной целью». Эта «информационная цель» особенно нервно настраивала членов Политцентра. Они заявляли нам: «Вы должны оказывать нам поддержку. А если не хотите – берите власть в свои руки»; но брать власть комитет считал еще преждевременным.

Наша позиция метко схвачена одним из колчаковских министров в одной из книг, вышедших в Харбине… «…В то время как 5-го января Политический центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты прислали свои телеги к зданию гостиницы «Модерн» и увезли оружие, разбросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовали силу, в то время как эсеры ее теряли»[46].

Следовательно, процесс накопления вооруженных сил иркутскими большевиками был прямо связан с победами Политцентра. Следует обратить внимание на заметную разницу в распределении Ширямовым «ролей» между ними. Это позволяет утверждать, что помимо «морально-политической» роли земско-эсеро-меньшевистской оппозиции к режиму Омского правительства принадлежало также осуществление военных операций в декабрьских событиях 1919 г. и январских 1920 г. Участие же Сибирского и Иркутского губернского подпольных комитетов РКП(б), а равно их «руководство» «красным» партизанским движением носило чисто декларативный характер.

Реализация «укрепления тыловой части советской России» сводилась иркутскими большевиками к элементарной дезорганизации народно-революционной армии. Свидетель событий Г.К. Гинс писал: «Начиналось с разложения регулярных войск путем заманчивого обещания мира; затем происходило выступление, во время и после которого к солдатам присоединялись рабочие, военнопленные, красноармейцы, и к ним переходила руководящая роль»[47].

Из общего перечня причин поражения «демократической контрреволюции» выпадал не менее значимый процесс, обойденный вниманием мемуаристов и исследователей, – отторжение широкими слоями населения в конце 1919 г. предлагавшегося сибирскими кадетами «рационального» способа передачи власти земскому сибирскому собранию. При этом необходима персонифицированная корректировка анализа действий кадетов, направленных на сближение с земством и городским самоуправлением Материалы «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» содержат достаточно информации для проведения подобного исследования.

Назначенный на пост председателя Совета министров Омского правительства В.Н. Пепеляев, проигнорировав сторонников «Совета объединения несоциалистических общественных деятелей земской и городской России» (высказывавшихся против компромиссов и соглашений в «угоду социалистическим партиям» и обладавших достаточным влиянием на земство вплоть до середины декабря 1919 г., когда в Иркутске было созвано совещание всех земских деятелей, которые «как будто хотели обособиться от сторонников соглашения с большевиками»[48]), пытался заручиться поддержкой у «земствовавших» эсеров и меньшевиков.

Оговорив условиями свое назначение («восстановление дружбы с чехами, подчинение военной власти власти гражданской, расширение прав местных самоуправлений, расширение прав земского совещания и его немедленный созыв»), он получил от Верховного правителя задание сорганизовать новый кабинет министров. Для чего пригласил на переговоры представителя губернской земской управы Ходукина и эсера Колосова.

«Е.Е. Колосов и я подвергли жесточайшей критике политику правительства вообще, в частности – министра внутренних дел Пепеляева, – отмечал Ходукин, – и заявили в заключении: «Для нас Ваша программа неприемлема; мы идем своей дорогой и не остановимся ни перед чем: даже перед вооруженным восстанием. В намеченном Вами кабинете особенно для нас неприемлема фигура б[ывшего] министра внутренних дел Пепеляева, а теперешнего премьера – тем более». Пепеляев на это ответил: «Вы, гг., более чем откровенны». На этом беседа закончилась»[49].

И в дальнейшем эсеро-меньшевистская оппозиция всеми силами старалась помешать установлению контактов кадетов с земством. Довольно успешно начатые переговоры временно исполнявшего обязанности зампредседателя Совета министров А.А. Червен-Водали[50] в Иркутске в декабре 1919 г., в отсутствие Пепеляева и его заместителя С.Н. Третьякова[51], столкнулись со стеной межблоковых договорных отношений, где превалировало «заигрывание» с большевиками.

«С Червен-Водали мне приходилось часто встречаться по делам городского самоуправления, как городскому голове, когда он исполнял обязанности министра внутренних дел в колчаковском правительстве, – рассказывал П.В. Зицерман[52]. – Но первые мои встречи с ним произошли, когда он еще не был министром. По приезде в Иркутск из Омска в ноябре минувшего года (1919. — С. Д.) Червен-Водали вместе с П.А. Бурышкиным[53] (сменившим И. Михайлова[54] на посту министра финансов. – С. Д.) заш[ли] в гор[одскую] управу, чтоб познакомиться со мной <…>

Оба они политическое и экономическое положение Сибири находили критическим и виновником такого положения страны считали Колчака и его Омское правительство. Дав убийственную оценку колчаковско[му] правительств[у], Червен-Водали сказал, что единственным средством исправить положение он считает уход всего правительства в отставку и образование нового, пользующегося доверием общественных кругов. Такое правительство могло бы быть образовано, по его мнению, из представителей буржуазии, причем во главе этого правительства ему хотелось видеть какого-нибудь популярного для всей России общественного работника, например, Третьякова (к кандидатуре Пепеляева в качестве председателя Совета министров он относился отрицательно).

Это новое правительство должно было бы, не теряя времени, декларировать гражданские свободы, снятие цензуры с печати, объявить созыв Земского совещания или даже Земск[ого] собора с законодат[ельными] функциями и подчинить военную власть вне пределов фронта высшей гражданской власти. Новое правительство Червен-Водали представлял себе как общесибирское, а не как российское.

Развив предложенные положения, Червен-Водали обратился ко мне и моим товарищам с вопросом: приемлемы ли такие предложения для городского самоуправления и земства? Я и тов[арищ] Гончаров ответили ему, что мнение гор[одской] думы и земства по этим вопросам нам еще точно не известно, но мы предполагаем, что они не будут приемлемы, т. к. и дума и земство потребуют ухода Колчака, образования однородного социал[истического] министерства и немедленного заключения мира с большевиками […] уже после перехода гарнизона военного городка и станции Иннокентьевской на сторону повстанцев […] Червен-Водали, приняв нас, сказал, что события последних дней, особенно переход власти в Красноярске к Комитету обществ[енных] организаций, убедил его в невозможности дальнейшего существования колчаковского правительства, что оно должно передать власть земству»[55].

Согласившись в декабре 1919 г. на переговоры с Политическим центром, по приглашению земства и городского самоуправления (прямым поводом послужил разговор А.А. Червен-Водали с членом земской управы Пашковым[56], который «заявил о желательности таких переговоров и их возможности»), кадеты в лице Червен-Водали предложили следующие пункты соглашения по передаче власти:

«1) Снятие с существующей власти значения Всероссийской, 2) В связи с этим, сложение адмиралом Колчаком с себя власти Верховного правителя и передача ее Деникину, 3) Временное признание Совета министров лишь сибирской властью с условием передачи им власти представительному органу земства и городов, 4) До этой передачи или сотрудничество с земством или временное принятие власти Иркутским земством и городом, с обязательством скорейшего созыва Земского собора в том и другом случае»[57].

Как видно, в главном предложенное соглашение солидаризировалось с заявлением самого Политического центра, который решительно отвергал всякие претензии на Всероссийское правительство, поскольку они вели бы к углублению Гражданской войны в Сибири и иностранному вмешательству, а как первоочередную задачу выдвигал создание местной власти в форме земско-краевого объединения. Но центр самонадеянно недооценил угрозы со стороны большевиков, занявших выжидательную позицию стороннего наблюдателя, чего нельзя было сказать о «правящих» кадетах.

Причиной срыва последующей 26 декабря 1919 г. встречи А.А. Червен-Водали, военного министра М.В. Ханжина[58] и товарища министра путей сообщения А.Н. Ларионова[59] с представителями Политического центра следует считать не боязнь Червен-Водали «попасть […] в положение провокатора», спровоцированное вооруженным сопротивлением частей города, перешедших под прямое руководство Г.М. Семенова (назначенного в обход мнения Совета министров главнокомандующим войсками Иркутской губернии и Востока), а понимание им бесполезности такой встречи: «По сведениям Совета (министров. – С. Д.) власть в Черемхове и других местах перешла в руки большевиков и что, таким образом, при посредстве земства и города мы передали бы власть большевикам, что совершенно не соответствовало бы нашим желаниям».

С этого момента переговоры были расценены обеими сторонами как окончательные. Итак, «правящие» кадеты, учитывавшие черемховскую метаморфозу, оказались дальновиднее в преследовании главной цели того же Политического центра:

«Совет министров, решив опереться на военные силы Семенова и местные и ведя через Третьякова переговоры поддержки со стороны Семенова военными силами, отнюдь не имел в виду сохранить свою власть во Всероссийском масштабе и в существующей конструкции, а имел в виду лишь сделать возможным осуществление своего предложения о созыве Земского собора с законодательными функциями для образования сибирской власти, с упразднением Совета министров и с отказом Верховного правителя от его прав и полномочий»[60].

Что же заставило Политический центр при посредничестве союзников, в условиях разложения правительственных войск (с переходом их частей на сторону повстанцев) согласиться вернуться к столу переговоров с Советом министров, который не в состоянии был контролировать внутренние городские военные части, арестовавшие в ночь с 24 на 25 декабря 1919 г. около 60 человек (из которых 31 будут забиты колотушками по голове и спущены под винт парохода на Байкале сычевскими[61] бандитами)?

«Учитывая необходимость нейтрализации японских сил, которую сугубо важно обеспечить, и рассчитывая дипломатическим путем добиться международного вынуждения Японии соблюдать политику невмешательства в вооруженную борьбу за обладание Иркутском»[62], – витиевато настаивал И.И. Ахматов[63]. Однако согласиться с подобным объяснением означало бы принять упрощенный взгляд на политическую ситуацию.

Решающим стремлением Политического центра к возобновлению переговоров с кадетами являлось желание упредить повторение иркутского «недоворота» в Черемхове, где эсеровский «сценарий» был переписан местным комитетом РКП(б) во главе с Е. Бердниковой, поддержанной шахтерами, промышлявшими в 1-м Иркутском кавалерийском дивизионе анархистов Н.А. Каландаришвили[64].

Однако прийти 4 января 1920 г. к соглашению, по которому Совет министров намеревался передать свои полномочия Сибирскому народному собранию (по его созыву) в лице Политического центра, помешал отряд генерала Сычева, попытавшийся вывезти из Иркутска золотой запас. Объявленный делегацией Политцентра перерыв превратился в отсрочку ареста «правящих» кадетов-цензовиков, а его сообщение о падении «реакционного режима Колчака» не было закреплено каким-либо официальным и юридически оформленным двусторонним актом.

Стремление местных большевиков скорректировать «недоворот» в Иркутске с первых дней провозглашения власти Политическим центром отмечали не только его руководители. «Если командующий народно-революционной армией капитан Калашников[65] в первые три дня был свободен в своих действиях, то на четвертый – рядом с ним уже сидел комиссар-солдат, без которого никто не мог быть принят командующим и не могло состояться ни одно решение»[66], – свидетельствовал Гинс.

Поэтому одновременно с разъяснительной работой по поводу заинтересованности разделенного на две части пролетариата Сибири («одна здесь, по эту сторону семеновского фронта, а другая там, в царстве Семенова») в конструировании демократической власти 11 января 1920 г. руководство центра выслало мирную делегацию навстречу Красной армии, хотя аргументов у сторонников непременного воплощения в жизнь советской власти было недостаточно. Возможно, одной из важных причин такого решения стала реальная опасность союзнического вмешательства (особенно японского).

Перед делегацией была поставлена задача – договориться через Сибревком и командование 5-й армии с центральным советским правительством о создании в Восточной Сибири земско-краевого объединения – так называемого «буферного государства несоветского типа».

19 января в Томске в присутствии 13 человек состоялись переговоры по буферу. При этом советская делегация имела директивы «искать пути к мирному разрешению запутанного вопроса Восточной Сибири, по возможности избегая вооруженного столкновения»[67]. Председатель делегации Политцентра И.И. Ахматов, указывая на то обстоятельство, что антиколчаковское движение под лозунгами «мир с советской Россией», «борьба с интервенцией» и «воссоединение Восточной Сибири с Россией», «свержение правительства Колчака» увенчалось успехом, предложил завершить начатое дело.

Завязывание экономических отношений с Америкой, поддержка нейтралитета Японии и продолжение борьбы с сибирской реакцией диктовали необходимость образования временного государства-буфера, которое могло бы послужить окном в блокаде советской России на Дальнем Востоке.

После обмена мнениями между членами делегации Ахматовым, В.М. Коноговым[68], Е.Е. Колосовым, с одной стороны, и с другой – председателем Сибревкома И.Н. Смирновым[69], командующим 5-й армией Устичевым[70], председателем Дальсовнаркома А.М. Краснощековым[71] принимается решение:

«1) Создание Восточно-Сибирского государства-буфера считается необходимым. Границы его с запада временно определяются по линии рек Ока и Ангара, 2) Восточно-Сибирская государственность принимает на себя обязательства очистить в порядке дипломатических переговоров Кругобайкальскую и Амурскую железные дороги от иностранных войсковых частей и укрепить выходы Кругобайкальской дороги, 3) Политический центр обязуется передать советской власти адмирала Колчака с его штабом и весь золотой запас»[72].

Эти (и еще одно – технического свойства) решения были переданы Смирновым 20 января по прямому проводу в Москву. А на следующий день предсовобороны Ленин и предреввоенсовета Троцкий дали четкую установку: «В отношении буферного ваше предложение одобряю. Необходимо лишь твердо установить, чтобы наш представитель или лучше два представителя при Политцентре были осведомлены обо всех решениях, имели право присутствовать на всех совещаниях Политцентра»[73].

О каком представителе шла речь в ленинской телеграмме? Уж не о том ли, который, по воспоминанию А. А. Ширямова, всего лишь «присутствовал на заседаниях с информационной целью», притом что губком и революционный военный штаб отказывались от участия в городских боевых сражениях, направив единомышленников на поиски складов с вооружением? Нам думается, что томские переговоры в общей концепции Гражданской войны в Сибири должны рассматриваться с учетом следующих моментов.

Первый – признание центральной советской властью разгрома «правобольшевистской атамановщины» за земско-эсеро-меньшевистским Политическим центром. Второй – отказ центральной советской власти от дальнейшего продвижения частей Красной армии в глубь Сибири с возложением на «Восточно-Сибирскую государственность» обязательств «очистить в порядке дипломатических переговоров Кругобайкальскую и Амурскую железные дороги от иностранных войсковых частей». Третий – воплощение в жизнь идеи образования «государства-буфера несоветского типа», сформулированной в конце октября 1919 г. «земской политической мыслью», благодаря прежде всего стремлению центра, подкрепленному согласием Москвы. Четвертый – возникновение разногласий между центральной и местной сибирской советской властями в вопросе о буфере, а значит, о дальневосточной государственности.

Ряд советских историков вину за «дезорганизацию» членов советской делегации при решении вопроса об устойчивом положении Политцентра в Иркутске переложили на плечи представителя Сибирского и губернских комитетов РКП(б) А.М. Краснощекова. Между тем ответ советской делегации члены Политцентра получили вовсе не от Краснощекова, а от И.Н. Смирнова.

«Надо бешено изругать противников буферного государства, – телеграфировал Ленин Троцкому, – погрозить им партийным судом и потребовать, чтобы все в Сибири осуществили лозунг: «Ни шагу на восток далее, все силы напрячь для ускоренного движения войск и паровозов на запад в Россию». Мы окажемся идиотами, если дадим себя увлечь глупым движением в глубь Сибири, а в это время Деникин оживет и поляки ударят. Это будет преступление»[74].

Будучи осведомленными о предварительном томском соглашении, иркутские большевики стремились упредить нежелательную для них ленинскую соглашательскую установку по образованию «Восточно-Сибирской государственности».

Прежде всего, не дожидаясь официальных инструкций Москвы или Томска, поздно вечером 20 января 1920 г. они созвали объединенное заседание ЦК сибирских организаций РКП(б), Иркутского губернского комитета РКП(б), центрального штаба рабоче-крестьянских дружин, бюро сибирских групп левых социалистов-революционеров (автономистов). Исходя из того что «советская власть есть […] единственная Всероссийская власть», «власть Политического центра превратилась в одно из проявлений […] интервенции», «Политический центр, лишенный поддержки низов, не желающих идти под лозунгом Учредительного собрания, не способен к решительной борьбе с реакцией как с востока, так и с запада, в виде семеновских и каппелевских[75] банд»[76], заседание предложило Политцентру передать власть ВРК до созыва Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Показателен факт – в подписанном 22 января акте местные коммунисты согласились с формулировкой – власть передавалась ВРК на «всей территории, освобожденной от реакции». «Оскорбленная» самодеятельностью Москва настолько «обижается», что даже не удосужилась поздравить рабоче-крестьянские массы Иркутска со знаменательным событием. Не найдем поздравлений и от Ленина[77].

Кроме того, иркутяне намеренно «раздували» опасность «как с востока, так и с запада», вплоть до введения в городе осадного положения. Борьба же с «семеновскими и каппелевскими бандами» ограничилась тремя сутками и осуществлялась силами местных вооруженных частей. Но этого было достаточно для постоянных призывов к помощи Красной армии.

Далее: «таинственные передвижения по городу […] предметов боевого снаряжения» и разбросанные портреты Верховного правителя послужили предлогом для ВРК физически ликвидировать третий пункт томского предварительного соглашения расстрелом А.В. Колчака и В.Н. Пепеляева[78]. И наконец, дабы окончательно искоренить идею земско-краевого объединения или «Восточно-Сибирскую государственность», были упразднены ВССНУ и Иркутские губернское земство, городская дума и управа.

Совещанием от 20 января 1920 г. коммунистам удалось решить намеченную ими задачу – исключить Иркутскую губернию из последовавшего затем довольно странного процесса, затеянного Москвой. Ознакомившись с запиской секретаря ЦК РКП(б) Н.Н. Крестинского[79] с предложением сообщить председателю Сибревкома Смирнову резолюцию ЦК РСДРП от 22 января «О перевороте в Восточной Сибири» и о создании «революционными организациями временного органа революционной власти с социалистической платформой – Восточно-Сибирского государства», Ленин написал на ней резолюцию: «Согласен»[80] (правда, не ясно, с чем).

Вот текст этой резолюции, полученной Бюро сибирских организаций РСДРП в ответ на телеграмму от мирной делегации Политцентра: «По отношению к Восточной Сибири ЦК, считаясь с особыми международными условиями, с особым социальным укладом края, равно как и с характером революционных сил, свергших власть временной диктатуры, признает целесообразным провозглашение Сибирского товарищества в качестве временного состояния особого государственного устройства и особого экономического режима, соответствующих воле трудящегося населения, но эта государственная автономия не должна нарушать государственного единства Сибири с Россией…

Для того чтобы Восточная сибирская краевая власть могла успешно разрешать стоящие перед нею задачи и обладать надлежащей прочностью, она должна быть создана соглашением всех революционных партий до коммунистов и включать в себя их представителей. Исходя из всего вышеизложенного Центральный комитет РСДРП требует, чтобы советская власть ни в коем случае не пыталась вопреки явным интересам революции силою оружия навязывать свою волю крестьянско-пролетарской революционной демократии Восточной Сибири, свергшей своими силами колчаковскую диктатуру и образовавшей свою краевую власть; наоборот, скорей соглашение с этой властью дало бы ей возможность стоящие перед нею революционные задачи выполнить и тем самым положило бы начало восстановления единого революционного фронта по всей России»[81].

Исходя из резолюции Ленина на данном документе уместно поставить под сомнение его персональные «заслуги» в разработке стратегического плана – создания на Дальнем Востоке буферного государства, являвшегося составной частью советской России. В провозглашенную 6 апреля 1920 г. Дальневосточную республику, как и намечалось октябрьским 1919 г. иркутским совещанием «земцев», вошли: Амурское, Приморское, Сахалинское, Камчатское (с добавлением из планировавшегося Средне-Сибирского земско-краевого объединения), Забайкальское земства.

Следовательно, срыв образования «Средне-Сибирской республики» на основе Иркутского губернского земства являлся причиной «недовольства» центральной советской власти по поводу действий иркутян, среди которых сторонники центральной советской власти и непосредственного сообщения Иркутска с Москвою удерживали свои позиции вплоть до созыва III Всесибирской конференции РКП(б).

Преувеличена и другая «заслуга» Ленина – при помощи государства-буфера восстановить мир на Дальнем Востоке, не допуская войны с Японией. Обозначенная Лениным на IX съезде РКП(б) «всемирная социальная революция» к концу 1920 г. получала неожиданный ракурс: социально-экономическое развитие территорий Дальневосточной республики. Ленин сформулировал практическую задачу коммунистической политики: «сеять вражду», «стравливая друг с другом» первую из трех «ближайших противоположностей» – Японию и Америку на «большой территории Крайнего Востока и Северо-Востока Сибири» – «неизвестно кому принадлежащей Камчатки». Решение же задачи рассматривалось через проект подготовленного А.И. Рыковым[82] договора о 60-летней «экономической утилизации»[83].

Таким образом, материалы «Следственного дела» в аналитическом сопоставлении с опубликованными исследованиями по истории Гражданской войны и периодической печатью первых лет советской власти позволяют обозначить несколько иные, чем прежде, ракурсы в ее изучении.

Во-первых, разложение режима Омского правительства, потеря им внутренней социальной базы произошли вследствие изменения общественного мнения, жаждущего избавиться от двух диктатур: «правобольшевистской», именуемой «колчаковщиной», и большевистской.

Во-вторых, укрепление общественного института, сформированного интеллектуальной, культурной, университетской элитой крупных сибирских городов, земскими деятелями, небольшевистскими партиями и движениями, способствовало стремлению широких масс защитить себя не только от тех, кто стремился к власти ради власти, но и тех, кто не в силах, по тем или иным причинам, защищать и развивать общественную самодеятельность.

В-третьих, в процессе «поглощения» «земской политической мысли» о необходимости свержения власти Колчака местные партии преследовали специфические цели: социалисты-революционеры и социалисты-демократы считали, что «вооруженное восстание в данный момент – авантюра», а коммунисты, в ожидании частей Красной армии, отказывались сотрудничать с «ярыми реакционерами – земцами».

В-четвертых, земско-краевое объединение, пересаженное в «лоно» социалистических партий, было выгодно центральной советской власти из-за переноса вооруженного удара Красной армии против «белополяков» и Деникина, бесконтрольного использования природных богатств и технического парка Сибири, временной отсрочки дальнейших перспектив «освоения» территорий, что затем выразилось в проектируемой «экономической утилизации».

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА УЧАСТНИКОВ СОБЫТИЙ

Протокол опроса в качестве свидетеля Якова Николаевича Ходукина

Марта 4 дня 1920 г., я, нижеподписавшийся, тов[арищ] председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов[84], опрашивал товарища Ходукина в качестве свидетеля по делу А.А. Червен-Водали, причем[85] т[оварищ] Ходукин показал: я, Яков Николаевич Ходукин, заведующий отделением кустарной промышленности с[ельско]-х[озяйственного] подотдела губерн[ского] земельного отдела, живу я в гор[оде] Иркутске, по Набережной, д[ом] № 4, Червен-Водали посторонний, по делу показываю, записывая свои показания собственноручно:

В канун января 1919 года (точно числа не помню) управляющий Иркутской губернией П.Д. Яковлев[86] явился ко мне в кабинет, как к председателю Иркутской губернской земской управы, и заявил, что временно исполняющий обязанности председателя Совета министров А.А. Червен-Водали просит меня и городского голову г. Иркутска прибыть в 5 часов вечера в помещение Совета министров на совещание по вопросу о передаче власти земским и городским самоуправлениям. Я ответил согласием, предупредив, что явлюсь на совещание не один, а со всем наличным составом губернской земской управы и председателем Амурской областной земской управы А.Н. Алексеевским.

В 5 часов вечера, я, заместитель председателя губ[ернской] земской управы И.Х. Петелин[87], члены управы: П.Н. Данбинов[88], А.И. Филиппов[89], городской голова П.В. Зицерман, товарищ городского головы А.Я. Гончаров и председатель Амурской областной земской управы А.Н. Алексеевский, были приняты Червен-Водали. В кратких словах Червен-Водали изложил цель совещания: правительство Колчака убедилось, что оно не отражает взглядов страны, не пользуется никаким доверием народа. Колчак своими бестактными выступлениями против чехословаков лишает Совет министров возможности работать; изданием указов, без ведома Совета министров, он нарушил Конституцию; этим нарушением дал Совету министров и юридическое и моральное право передать власть в руки местных земских и городских самоуправлений.

Передача может состояться лишь на следующих условиях: 1. Неприкосновенность личности адмирала Колчака. 2. Неприкосновенность личности всего Совета министров. 3. Свободный выезд в пределы Забайкалья всех военных, не желающих остаться на службе у новой власти. 4. […] 5. Всемерная забота об отступающей армии вообще, в частности о больных и раненых. 6. Золотой запас передается союзникам под международную охрану, впредь до образования единой Всероссийской власти. 7. Адмирал Колчак отрекается от власти Верховного правителя в пользу генерала Деникина, как преемника идеи единой власти.

Выслушав эти условия, мы заявили, что, являясь лишь частью создавшегося политического объединения в лице Политического центра, не полномочны дать ответ на предложенные им условия, но берем на себя задачу передать эти условия на обсуждение Политического центра. Со своей стороны можем лишь заявить, что ни одно из этих условий, кроме пункта 5-го, для нас неприемлемо. Условились для окончательных переговоров собраться на следующий день в 3 часа дня.

В назначенное время, в том же составе, мы были на месте. Приняты же были лишь в 4 часа. В этот момент шло заседание Совета министров по вопросу о передаче власти. На заседании присутствовал какой-то японский офицер, к сожалению, фамилии не знаю. По окончании заседания Червен-Водали принял нас и, не выслушав ответа на предъявленные им же вчера условия, заявил, что Совет министров власти передавать не намерен, а будет вести с ослушниками его воли борьбу, не стесняясь в выборах средств. Совет министров получил точные сведения, что Политический центр берет власть лишь для того, чтобы безболезненно передать ее большевикам. А при таких условиях о передаче власти не может быть и речи. Выслушав сообщение, я, от имени собравшихся, заявил, что говорить, значит, нам больше не о чем. «Прошу запомнить одно: кровь прольется не по вине земства, а по вине Совета министров». Мы ушли.

Я. Ходукин.

Зачеркнуто «последний», надписано «т. Ходукин» – верить.

Тов[арищ] председателя] Чрез[вычайной] следственной] ком[иссии] К. Попов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 63–64. (Рукопись, подлинник.)

Протокол опроса в качестве свидетеля Якова Николаевича Ходукина

Марта 5 дня 1920 г., я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии, опрашивал тов[арища] Ходукина в качестве свидетеля по делу А.А. Червен-Водали, причем т[оварищ] Ходукин показал:

Первые шаги Омского правительства, – ликвидация Дерберовского правительства[90], «перерыв», а затем и «самороспуск» Сиб[ирской] обл[астной] думы, ясно показали, что земству не по пути с этим правительством. Земство перешло в оппозицию. Отставка генерала Гайды и его фрондирующее путешествие по Сибири, сопровождавшееся политическими беседами с общественными и партийными работниками, тоже с особенной ясностью подчеркнуло, с одной стороны, необходимость переворота, а с другой – искание путей к достижению этого переворота[91] только внутри самой демократии. Иркутским губернским земством, по собственному почину, было созвано нелегальное земское совещание. На нем был единогласно принят вопрос о перевороте, о свержении власти Колчака.

Выделенное совещанием земское Политическое бюро взяло на себя обязанность оформить земскую политическую мысль, начать подготовительные работы по перевороту. Первыми шагами бюро было войти в переговоры с социалистическими партиями с[оциал]-р[еволюционеров] и с[оциал]-д[емократов]. Вначале эти переговоры были неудачны: обе партии категорически заявили, что вооруженное восстание в данный момент – авантюра; что опираться в борьбе возможно только на демократические силы, хорошо сорганизованные, а их-то в данный-то именно момент и нет. Было одно у всех общее: необходимость переворота… Это связало нас, и при совместной работе по подготовке к перевороту все шероховатости сгладились.

В целях координирования действий решено было организовать «Политический центр» в составе представителей: партий с[оциалистов]-р[еволюционеров] и с[оциалистов]-д[емократов], трудового объединения крестьянства и земского политического] бюро. Была попытка привлечь к работе т[оварищей] коммунистов, но они, узнав, что в составе центра имеются земцы (ярые реакционеры, по их мнению), войти отказались. Как вел подготовительную работу центр – известно: работа велась среди войск, рабочих, трудовой интеллигенции; завязаны были сношения с западом и востоком; в самой армии Колчака находились наши агенты из солдат и командного состава. Одновременно велись переговоры с чехами на предмет установления дружественного нейтралитета. Работа дала хорошие результаты – переворот был совершен.

В конце ноября прошлого года управляющий Иркутской губернией П.Д. Яковлев приехал в губ[ернскую] земскую управу и передал мне приглашение председателя Совета министров В.Н. Пепеляева пожаловать к нему в гостиницу «Модерн»[92] побеседовать о создавшемся политическом положении. Была передана просьба мне же пригласить на эту же беседу Е.Е. Колосова. Я ответил Яковлеву, что вызову Колосова, переговорю с ним и результат сообщу по телефону. Результаты эти были таковы: «беседовать» будем, но не в «Модерне» у В.Н. Пепеляева, а в квартире П.Д. Яковлева.

В 4 часа началась беседа… Пепеляев сообщил, что он получил от Верховного правителя предложение сорганизовать новый кабинет министров. На это предложение он ответил согласием при условиях: восстановление дружбы с чехами, подчинение военной власти власти гражданской, расширение прав местных самоуправлений, расширение[93] прав земского совещания в сторону наделения его «некоторыми» законодательными функциями, немедленный созыв земского совещания. Все эти условия правителем приняты, за исключением наделения законодательными функциями земского совещания – по этому вопросу предложено представить письменный доклад.

«Вот, если для вас, [господа], моя программа приемлема, то я приглашаю вас помочь мне совместно проводить ее в жизнь», [ – ] закончил Пепеляев. Е.Е. Колосов и я подвергли жесточайшей критике политику правительства вообще, в частности – министра внутренних дел Пепеляева, и заявили в заключение[94]: «Для нас Ваша программа не приемлема, мы идем своей дорогой и не остановимся ни перед чем [ – ] даже пред вооруженным восстанием. В намеченном Вами кабинете особенно для нас неприемлема фигура б[ывшего] министра внутренних дел Пепеляева, а теперешнего премьера – тем более». Пепеляев на это ответил: «Вы, [господа], более чем откровенны». На этом беседа закончилась.

На следующий день была назначена[95] у Яковлева же беседа Пепеляева совместно с общественными деятелями. Присутствовали: Пепеляев, Яковлев, А.И. Погребецкий[96], В.А. Анисимов[97], М.М. Константинов, П.В. Зицерман, А.Я. Гончаров, А.А. Пескин[98], В.П. Неупокоев[99], М.Н. Богданов[100] и Я.Н. Ходукин. Пепеляев, как и накануне, изложил свою программу, но в этот раз он был самоуверен до чрезвычайности. Объяснение простое: он уже сформировал кабинет и беседовал по инерции. Положительных результатов не дала и эта беседа.

Военные действия начались (если не ошибаюсь) 24 декабря выступлением 53-го Сибирского стрелкового полка, имевшего стоянку в Глазково. Командование восставшими принял т[оварищ] Н.С. Калашников. Неточно данный адрес помешал своевременному извещению городских войсковых частей, и одновременного выступления не последовало. В последующие дни восстание распространилось на Военный город, ст[анции] Иннокентьевскую и Батарейную. В тот же день, когда Червен-Водали так грубо прервал переговоры о передаче власти, в городе выступила инструкторская школа, под руководством т[оварища] Кашина[101], отряды особого назначения с т[оварищем] Решетиным[102] во главе и сотня есаула Петелина… Начало было неудачно, и восставшие отступили в Знаменское предместье.

Мне трудно говорить о военных действиях: сведения мои отрывочны, так как я переезжал с одного фронта на другой, выполняя поручения Политического центра; то вел переговоры с союзниками. Одно неизменно врезалось в память: беззаветная храбрость, личное мужество [товарищей] Калашникова, Кашина, есаула Петелина и Виктора Попова[103], выше всяких похвал дралась рабочая дружина в Глазково, во время набега семеновцев.

Кажется, 3 января, в час ночи, явились в штаб Глазковской группы Народной армии представители союзных держав Франции, Англии, Америки, Японии и Чехославии[104]. В пышных фразах они заявили, что в интересах человечества предлагают свои услуги быть посредниками по перемирию между нами и правительством Колчака. Я, от имени центра, заявил, что мы не сторонники кровопролития, и на предварительные переговоры согласен. Тотчас же, я, полковник Красильников[105] и поручик [З]оркин[106] отправились, по приглашению пришедших, к высоким комиссарам Англии и Франции, в их салон-вагон.

Высокие комиссары, повторив предложение своих представителей, заявили о своей готовности быть посредниками. Мы согласились на 24-часовое перемирие, во время которого должны начаться мирные переговоры. Был составлен соответствующий акт и подписан нами. Через несколько минут этот акт был принесен нам, подписанным со стороны пр[авительст]ва Колчака Ханжиным и кем-то еще – не помню – или Ларионовым, или же Червен-Водали. Оказалось, что эти представители находятся в соседнем купе и переговоры были делом их рук. На следующий день начались переговоры с 10 ч[асов] утра..

Мы[107], в составе членов Политического] центра: Ходукина, Иваницкого-Василенко[108], Ахматова, представителей штаба Красильникова и [З]оркина, предъявили целый ряд условий, на которых могли бы прекратить войну. В свое время условия эти и ответы на них были напечатаны в официальных органах Политического центра. Сейчас я боюсь перепутать их редакцию. Ответ ясно показал нам сущность намерений колчаковцев: выиграть время. Мы заявили высоким комиссарам, что считаем ответы неискренними, бесчестными и поэтому от дальнейших переговоров отказываемся. Забыл сказать, что представителями правительства были Ларионов и генерал-майор Вагин[109]. Переговоры велись путем письменных сношений. Выслушав наше заявление, высокие комиссары, после переговоров с колчаковцами, просили нас продолжить вечером переговоры уже путем личного свидания, обещая оказать свое всемерное содействие к благоприятному их исходу.

Должен заметить, что высокие комиссары все время переговоров не скрывали своих симпатий к представителям Политического центра и открыто подчеркивали недовольство поведением представителей правительства. Вечером состоялись личные переговоры с Ларионовым и Вагиным. Результатов никаких не дали. Мы решились прервать переговоры, но Ларионов и Вагин чуть ли не умоляли продолжить их завтра в 2 часа дня, уже совместно с полным составом Совета министров, продлить перемирие еще на 24 часа. Нами дано было согласие на продолжение переговоров, но перемирие согласились продлить лишь на 12 часов.

На следующий день, вместо назначенных в 2 ч[аса], Совет министров прибыл лишь в 6 ч[асов] вечера… Состав был таков: Червен-Водали, Бурышкин, Ханжин, Ларионов, Палечек[110] и от штаба Вагин. Червен-Водали повторил те же требования, что выставляли Ларионов и Вагин. Мы ответили отказом. Начался разбор по пунктам. Среди этого разбора принесли нам известие, что в городе начались грабежи. Перед этим я только что обратил внимание Червен-Водали и высоких комиссаров на то, что среди заседания вышел и более часу не возвращается военный министр Ханжин. Гарантирует ли Совет министров нам, что решение, которое здесь будет принято, не будет аннулировано военным министром, ибо, по-видимому, Совет министров – одно, а Сычев и Ко – другое правительство?

Червен-Водали был крайне смущен этим заявлением, говорил, что сейчас пошлет за Ханжиным и т. д. Посланный вскоре вернулся и сообщил, что военный министр заболел. Вскоре пришло известие о грабежах в городе. Мы потребовали немедленного распоряжения от Червен-Водали, чтобы арестованные наши товарищи, в числе 31-го, были сданы под охрану чехословаков. Червен-Водали дал слово немедленно сделать соответствующее распоряжение. Как оказалось впоследствии, было[111] поздно: арестованные были уже увезены. Переговоры были прерваны. Через[112] три часа мы были уже в городе. Червен-Водали ушел к генералу Жанену[113] и не возвращался.

Огромной частью населения переворот был встречен более чем сочувственно. Лишь незначительные группы были настроены враждебно. О роли Червен-Водали могу сказать немного: виделся с ним всего два раза… Считаю его человеком неискренним: он, приглашая нас на переговоры первый и второй раз, по моему глубокому убеждению, стремился только выиграть время до прихода семеновцев. И еще один факт: Червен-Водали дал честное слово Яковлеву, что кровопролития не допустит. Как видите, – допустил.

Еще менее могу сказать о Ларионове. При переговорах он производил впечатление человека, которому поручили защищать явно некрасивое дело. И вот он по обязанности защищал его нудно, вяло, неинтересно. И уже совершенно[114] ничего не могу сказать о генерале Ханжине: видел его всего один раз, и в этот раз генерал не проронил ни одного слова… В первый же раз, при переговорах с Червен-Водали, нами был поставлен вопрос о наших арестованных товарищах. Министр заявил, что они содержатся в «Модерне», хорошо питаются и находятся в совершенной безопасности: их охраняет рота верного министру отряда особого назначения. К сожалению, большего сказать не могу: ничего не знаю.

Я. Ходукин.

Зачеркнуто: «Особенно», «сове», «уже», «несколько», «в том же со», «31 наших» – не читать.

Тов[арищ] председателя] губ[ернской] чека К. Попов.

Товарищ председателя К. Попов – при допросе[115], товарищем Ходукиным представлено письмо Червен-Водали к нему от 5 января с. г., прилагаемое к настоящему протоколу —

К Попов.


Записка А.А. Червен-Водали Я.Н. Ходукину

5 января 1920 г. Многоуважаемый Яков Николаевич, прошу Вас передать Политическому центру, что я сегодня днем, с ведома и разрешения Вашего коменданта станции, на пароходе «Сибиряк», переехал на эту сторону, был сейчас же в здании Русско-Азиатского банка, к сожалению, никого из Политического центра не застал. В «Модерн» меня почему-то не впускают. Завтра к 12 час[ам] дня зайду к Вам в Управу, чтобы выяснить, могу ли жить в «Модерне», или надо переехать. С совершенным почтением,

А… Червен-Водали.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 65–70 об. (Рукопись, подлинник.)


Протокол допроса Павла Васильевича Зицермана

Марта 4 дня 1920 г., я, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, опрашивал т[оварища] Зицермана в качестве свидетеля по делу А.А. Червен-Водали, причем т[оварищ] Зицерман показал: Я, Павел Васильевич Зицерман, 37 лет, гражданин гор[ода] Иркутска, Червен-Водали посторонний, по делу записывая свои показания по Вашему предложению, собственноручно показываю:

С Червен-Водали мне приходилось часто встречаться по делам городского самоуправления, как городскому голове, когда он исполнял обязанности министра внутренних дел в колчаковском правительстве. Но первые мои встречи с ним произошли, когда он еще не был министром. По приезде[116] в Иркутск из Омска в ноябре минувшего года, Червен-Водали, вместе с П.А. Бурышкиным, заш[ли] в гор[одскую] управу, чтоб познакомиться со мной. Познакомившись, он просил меня уделить ему и Бурышкину час или два для беседы по делам Согора[117], представителями которого они оба были.

Беседа наша состоялась на следующий день вечером, у меня в кабинете в гор[одской] управе, причем на ней, кроме меня, присутствовали товарищ гор[одского] головы А.Я. Гончаров и член управы А.А. Пескин. Червен-Водали и Бурышкин, подробно ознакомив нас с политической хозяйственной ролью в Европейской России и Зап[адной] Сибири, как Согора, так и с их личной ролью, предложили нам возобновить в Иркутске деятельность бездействовавшего Иркутского отделения комитета Союза городов. После этого вступления, Червен-Водали и Бурышкин заявили, что главной целью их прихода к нам является желание переговорить по вопросам не только хозяйственным, городским, а по вопросам политического свойства. Оба они политическое и экономическое положение Сибири находили критическим и виновником такого положения страны считали Колчака и его Омское правительство.

Дав убийственную критику колчаковского правительства, Червен-Водали сказал, что единственным средством исправить положение он считает уход всего правительства в отставку и образование нового, пользующегося доверием общественных кругов. Такое правительство[118] могло бы быть образовано, по его мнению, наполовину из социалистов, наполовину из представителей буржуазии, причем в числе этого правительства ему хотелось бы видеть какого-нибудь популярного для всей России общественного работника, например Третьякова (к кандидатуре Пепеляева, в качестве председателя Совета министров, он относился отрицательно).

Это новое правительство должно было бы, не теряя времени, декларировать гражданские свободы, снять цензуру с печати, объявить созыв земского совещания или даже Земск[ого] Собора с законодательными функциями и подчинить военную власть, вне пределов фронта, высшей гражданской власти. Новое правительство Червен-Водали представлял себе как сибирское, а не российское.

Развив предложенные положения, Червен-Водали обратился ко мне и моим товарищам с вопросом, приемлемы ли такие предложения для городского самоуправления и земства. Я и тов[арищ] Гончаров ответили ему, что мнение гор[одской] думы и земства по этим вопросам нам еще точно неизвестно, но мы предполагаем, что они не будут приемлемы, так как и дума и земство потребуют ухода Колчака, образования однородного социалистического] министерства и немедленного заключения мира с большевиками. Червен-Водали просил нас поставить все же эти вопросы перед думскими фракциями и дать ему в ближайшее время ответ для сообщения, очевидно, Колчаку и его правительству. На этом закончена была наша беседа, а через неделю после этого городск[ая] дума, в своем известном заседании, дала ответ на поставленные Червен-Водали вопросы.

После описанной беседы с Червен-Водали мне приходилось говорить в бытность его министром внутренних дел и исполняющим обязанности председателя] Совета министров исключительно по городским вопросам и только однажды. За неделю, приблизительно, до декабрьского выступления он заговорил со мной об отношении руководящих обществ[енных] организаций к правительству. Разговор происходил в его кабинете, в помещении Русско-Азиатск[ого] банка… Говорил Червен-Водали о том, что ему хорошо известно о готовящемся выступлении против правительства, что он всеми силами пытается предотвратить это выступление, всеми средствами сдерживает напор военной партии, с Артемьевым[119] и Сычевым во главе, но что больше сдерживать этого напора не в силах, что с ним уже перестали считаться и кровопролитие, очевидно, неизбежно, но он все же еще надеется, что социалистические] организации пойдут на некоторые уступки. Вечером этого же дня в городск[ом] театре должно было состояться общее собрание городских и земских деятелей и Червен-Водали обещал мне выслушать это собрание, но оно, командующим войсками Артемьевым, не было допущено.

После вышеописанного мне пришлось быть у Червен-Водали вместе с представителями земства Я.Н. Ходукиным, И.Х. Петелиным, П.Н. Данбиновым, А.И. Филипповым и тов[арищем] гор[одского] головы А.Я. Гончаровым. Это было уже после перехода гарнизона Военного городка и станции Иннокентьевской на сторону повстанцев. Шли мы в Русско-Азиатский банк, чтоб выслушать новые предложения Червен-Водали. Червен-Водали, приняв нас, сказал, что события последних дней, особенно переход власти в Красноярске к Комитету обществ[енных] организаций, убедили его в невозможности дальнейшего существования колчаковского правительства, что оно должно передать власть земству. При этом он добавил, что это его личный взгляд, мнения всего Совета министров он пока еще не знает.

Далее он заявил, что считает необходимым также и уход Колчака. Главными условиями передачи власти земству он считает свободный пропуск Колчака, министров и всех ответственных гражданских и военных лиц на восток; передача золотого запаса, как собственности Российского государства, под охрану представителям иностранных держав и признание Деникина Верховным правителем на территории Европ[ейской] России. Все эти вопросы, сказал он далее, будут поставлены им на обсуждение пред Советом министров, и завтра к 3-м часам дня будет вынесено определенное решение. Нас Червен-Водали просил поставить пред Политическим центром[120] и сообщить к 3-м час[ам] завтрашнего дня его решение. На завтра, в 3 часа дня, мы шли к Червен-Водали сообщить ему ответ Полит[ического] центра, но он, не спросив ответа, заявил, что Совет министров решил власти земству не сдавать. Выслушав заявление, мы ушли. Больше Червен-Водали я не видел.

Павел Зицерман.

Зачеркнуто «Червен-Водали», исправлено «Такое правительство» – верить.

Товарищ предс[едателя] Чр[езвычайной] следственной] комиссии К. Попов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 71–72 об. (Рукопись, подлинник.)


Протокол допроса в качестве свидетеля Александра Яковлевича Гончарова

(Адрес: Иркутск, Амурская, 21, кв[артира] зубного врача Гончаровой)[121]. Марта 4 дня 1920 г., я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии, К.А. Попов, опрашивал названного выше Гончарова в качестве свидетеля по делу А.А. Червен-Водали, причем Гончаров показал:

Переворот в декабре[122] подготовлялся в течение нескольких месяцев. Главными организаторами его были краевые комитеты партий с[оциалистов]-д[емократов] и с[оциалистов]-р[еволюционеров], последние вели агитацию в войсках и рабочей среде. Видную роль в организации общественного мнения против колчаковского правительства сыграла Иркутская городская дума, которая своим постановлением от 25 ноября 1919 г. поставила точки над «и», выразив недоверие власти Колчака, бандита, как его называли ораторы, выступавшие на этом заседании.

За несколько дней до этого заседания, приблизительно числа 18—20-го, в Иркутскую городскую управу заходили, еще в то время, неофициальные представители власти Колчака, члены Экономического совещания[123], Червен-Водали и Бурышкин. Представившись нам как члены Всероссийского Союза городов, они информировали нас подробно о своей деятельности в несоветской России, у Скоропадского[124] и Деникина и у Колчака в Омске. Закончился наш разговор их предложением назначить время, когда бы они могли поговорить с городским головой и мной[125], товарищем гор[одского] головы. Такое время нами было назначено через 1–2 дня. Разговор наш начался предложением их вступить Иркутскому городскому самоуправлению в состав Всероссийского Союза городов, но вскоре мы перешли к злободневному вопросу об организации власти.

В это время Пепеляев был в Иркутске и вел переговоры или, вернее, предлагал общественным деятелям вступить в состав министерства. Червен-Водали просил нас указать тех общественных партийных работников, которые бы вошли в состав м[инистерст]ва, во главе с Пепеляевым, причем м[инистерст]во это должно носить характер Всероссийского. Вместе с тем, он спрашивал наше мнение по вопросу о возможности существования такого состава м[инистерст]ва, в[126] которое должны войти лица с политической окраской от представителей приходов до социалистов включительно. Мы высказали резко отрицательную точку зрения на возможность такого коалиционного состава, рекомендовали сложить власть существовавшему м[инистерст]ву и передать ее социалистам. На этом наш разговор окончился.

Через несколько дней мы узнали, что Червен-Водали получил пост м[инист]ра внутр[енних] дел, а Бурышкин – м[инист]ра финансов. Следующая моя встреча с Червен-Водали была за два дня до Иркутского восстания. Вечером меня экстренно вызвали в губ[ернскую] земскую управу. Там передали мне, что в 3 ч[аса] дня в управу заехал П.Д. Яковлев и сообщил, что и[сполняющий] д[ела] председателя Сов[ета] м[инист]ров Червен-Водали просит представителей земства и города пожаловать к нему в 5 ч[асов] вечера для переговоров по вопросу о передаче власти местным самоуправлениям.

Ровно в 5 ч[асов] вечера 4-е члена губ[ернской] зем[ской] уп[равы], один представитель Дальневосточного] земства и нас двое представителей города явились в помещение Сов[ета] м[инист]ров (Русско-Азиат[ский] банк). Переговоры велись только одним Червен-Водали. Мотивируя цель нашего приглашения неблагоприятно сложившимися для Сов[ета] м[инист]ров обстоятельствами, отходом[127] от власти солдатской массы, Червен-Водали, без всяких обиняков, приступил сразу к существу дела, т. е.[128] к условиям передачи власти органам местного самоуправления. Мы указали ему, что уже организован Полит[ический] центр и что земство является лишь его составной частью; поэтому, не посоветовавшись с Пол[итическим] центром, мы не можем принимать никаких ответственных решений.

Предложения Черв[ен]-Водали сводились к следующему: 1) Сов[ет] министров передает здесь местную власть земству. 2) Колчак, по приезде в Иркутск, отрекается от власти, причем ему, как адмиралу Колчаку, разрешается беспрепятственный выезд на Дальний Восток. 3) Земская власть должна разрешить беспрепятственный выезд на восток всем желающим эвакуироваться офицерам и чиновникам правительства и, 4) Золото, вывезенное из Омска, передается на хранение Японии и Америке, до организации признанного союзниками Всероссийского правительства.

Мы высказали глубокое сомнение в приемлемости настоящих предложений для Политического центра и разошлись до 3-х часов следующего дня, когда обе стороны должны были выяснить точки зрения уполномочивающих их организаций. На следующий день Полит[ический] центр с утра открыто работал в город[ской] управе. [Пожелания] Чер[вен]-Вод[али] им были отвергнуты; мы получили императивн[ое] требование при переговорах с властью предложить ей сдаться без всяких условий. В три часа мы направились в Сов[ет] м[инист]ров. Нас встретил Черв[ен]-Вод[али]. Не выслушав нашего заявления, он сообщил[129] нам, что Сов[ет] м[инист]ров постановил прервать переговоры и выступить против нас, если мы не убедим социалист[ические] партии вступить в состав коалиционной власти.

Для нас стало очевидным, что переговоры эти были затеяны с целью затяжки во времени, в течение которого могли подойти, давно ожидаемые Сов[етом] министров, подкрепления от Семенова и японцев. Это последнее обстоятельство, с одной стороны, было вскользь отмечено Червен-Вод[али], когда он сообщал нам последнее решение Сов[ета] мин[истров], а с другой, уже вполне определенно и официально было заявлено в черносотенной газете во время самого восстания. Время самого восстания я провел в Иркутске и больше ни в каких переговорах не принимал участия. О погибших 31-ом товарищ[е] я узнал уже после восстания.

11[130]/Ш – 20 г., г. Иркутск.

А. Гончаров.

В показаниях Гончарова собственноручно зачеркнуто «помощником», надписано «товарищем», зачеркнуто «составе», исправлено «отходом», «к условиям».

Товарищ председателя К. Попов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 73–75 об. (Рукопись, подлинник.)


Протокол допроса Ивана Ивановича Ахматова

Марта 30 дня 1920 г., я, тов[арищ] председателя] Ир[кутской] губернской] чека К.А. Попов, допрашивал названного Ахматова в качестве свидетеля по делу Червен-Водали, причем последний на предлагаемые вопросы отвечал: я, Иван Иванович Ахматов, 33-х лет, член ЦК РСДРП, женат, Червен-Водали – посторонний, живу в гор[оде] Иркутске, по Котельниковской ул[ице], в д[оме] № 14–16; по делу, излагая свои показания по Вашему предложению, собственноручно показываю:

Политическая подготовка восстания и начало его

Начало политической кампании за восстановление мирных взаимоотношений с советской Россией и свержение диктатуры адм[ирала] Колчака восходит к концу 1918 года. К этому времени одному из делегированных Центральным] комитетом нашей партии товарищ[у] удалось объехать все партийные организации по магистрали до Владивостока включительно и установить, в качестве единой определяющей линии поведения, идею единого революционного фронта, т. е. идею коалиции коммунистической и социалистических партий на основе борьбы: 1. Против интервенции и 2. За мир с советской Россией.

В первых числах февраля конференция сибирских организаций РСДРП партий, в которой участвуют двое представителей Центрального комитета, пишущий эти показания и товарищ, о котором я упоминал выше и который впоследствии, по возвращении в Москву, читал[131] публичные доклады в политех[ническом] музее о колчаковщине, – формулирует свои задачи как борьбу [во]-1-х, против интервенции, [во]-2-х, за единый революционный фронт, в ближайшую очередь за ликвидацию войны с советской Россией. Кое-какие из решений этой конференции дающему эти показания удалось опубликовать в подцензурной печати в заметках «На твердой стезе», помещенных в «Сибирском Рабочем», органе Иркутского Совета профессиональных союзов, под псевдонимом «Семен Секретарь».

Решения этой конференции вызвали резкую, с моментами политического доноса, критику в местной реакционной кадетской газете «Свободный край». Мир с советской Россией, борьба с интервенцией и единый революционный фронт впоследствии определили основные мотивы политической кампании выборов в городские самоуправления. В местностях, где удалось преодолеть пассивно-бойкотское настроение рабочих масс, эта кампания сплотила организации с[оциалистов]-д[емократов], с[оциалистов]-р[еволюционеров] и профессиональные союзы и обеспечила закрепление городских самоуправлений за социалистической демократией. Такими местностями были Иркутск, Благовещенск и Барнаул.

Впоследствии это[132] последнее обстоятельство сыграло значительную политическую роль. Оно расстроило повстанческие проекты генерала Гайды и окружавшей его буржуазной демократии, предполагавших свержение колчаковщины во имя продолжения борьбы с советской Россией, под лозунгами народовластия. В последние дни колчаковского режима оно расстроило имевшиеся, по-видимому, у правительства Колчака планы оторвать городские и земские самоуправления от повстанческих образований социалистической демократии – «Политического центра» и содействовало связыванию японских интервенционных сил.

Идея буржуазной демократии и генерала Гайды произвести свержение колчаковщины в целях двусторонней борьбы против большевизма и реакции был[а] политически опорочена нами, во-1-х, как идея возвращения к коалиции социалистической демократии с цензовыми элементами, во-2-х, как идея прикрывавшая интервенционную сущность мнимо революционного переворота и, в-3-х, как идея, имевшая в основе своей продолжение состояния войны с советской Россией, через временное перемирие с нею. Земская демократия, убедившись на опыте попыток Гайды и «Гайды – Якушева»[133] «соединить несоединимое», вульгарно выражаясь, «левеет», становится уступчивой по отношению к социалистическим партиям, соглашается на платформу однородно или, точнее говоря, разнородно социалистической власти, от коммунистов до эсеров включительно. Завязывающиеся на этой основе переговоры между земским Политическим бюро и краевыми организациями партий с[оциалистов]-д[емократов], с[оциалистов]-р[еволюционеров] и коммунистов увенчиваются созданием повстанческого объединения «Политического центра», в который входят Бюро сибирских организаций РСДРП, Всесибирский краевой комитет партии с[оциалистов]-р[еволюционеров], Сибирский Центральный комитет объединений трудового крестьянства и земское Политическое бюро.

Декларация Политического центра, выпущенная в ноябре, формулирует необходимость образования местной власти на смену «Всероссийскому» правительству адмирала Колчака, со следующими политическими задачами: «1. Прекращение состояния войны с советской Россией. 2. Борьба с внутренней реакцией, нашедшей свое наиболее яркое выражение в «атамановщине» и поддерживаемой империалистической Японией… 4) Установление договорных отношений с революционными государствами в целях совместной самозащиты от мировой реакции. (Подробнее смотри «Декларацию Полит[ического] центра»).

Идеи мира с советской Россией, союза революционных государств в целях объединения борьбы с мировой империалистической реакцией и социально-экономическая программа, рассчитанная на переходный от капитализма к социализму период, легли в основу деятельности образовавшегося объединения – Политического центра.

С начала 1919 года, укреплявшаяся партией социалистов-революционеров боевая организация, так называемый «военно-социалистический союз», с момента образования Политцентра переходит под его контроль и руководство. (Подробнее о деятельности военно-социалист[ического] союза и его роли в подготовке восстания могли бы, думается, дать показания Фл. Фл. Федорович[134] и Вас. Моисеевич Коногов – бывшие члены Политического] центра..) Флор Федорович был назначен представителем Политцентра в сформировавшийся штаб «1-й народно-революционной армии Восточной Сибири», Викентий Викентьевич Соколов (Максимов)[135], погибший в числе «31» – увезенных Сычевым, – начальником штаба, а Н.С. Калашников, при двух политических уполномоченных М.М. Константинове и В.Н. Мерхалеве[136] – командующим.

21-го декабря, по приказу Фл. Федоровича[137], уполномоченного Политцентра в штабе народно-револ[юционной] армии, было занято Черемхово распропагандированными Политцентром войсками местного гарнизона. В поддержку Черемхово развязываются восстания в Балаганске и Верхоленске. Правительство адмирала Колчака перед лицом этого восстания оказывается вне возможности выслать из Иркутска войска для подавления, опасаясь внутреннего восстания и ослабления «своих» войсковых частей в Иркутске, ведет переговоры с Читой и японцами.

24-го декабря гарнизон Глазкова, под командой Н.С. Калашникова, занимает ст[анцию] Иркутск. Н.С. Калашников и В.Н. Мерхалев, первый в качестве командующего, второй как один из двух политических уполномоченных, причем шлют телеграмму Червен-Водали с требованием сдать власть Политическому центру. Правительство Червен-Водали, продолжая переговоры с Читой и японцами, проектирует отколоть земство и городское самоуправление от Политического центра и предлагает переговоры думству и городу[138], якобы с целью обеспечения «безболезненного» перехода власти. Переговоры эти были прерваны Червен-Водали после того, как выяснилась невозможность отколоть городское и земское самоуправления от Политического центра. Предполагаю, что некоторую роль в этом[139] сыграл и факт ареста[140] боевой руководящей власти нашего штаба, вместе с начальником его, покойным Вик. Вик. Соколовым. (Подробнее об этих переговорах, думаю, могли бы дать показания их непосредственные участники, со стороны земства Я.Н. Ходукин, от городской думы П.В. Зицерман и А.Я. Гончаров.)

Предположенное на 25-е декабря выступление внутри Иркутска не удалось, так как не все воинские части, на которые рассчитывал штаб народно-революционной армии, оказались к этому времени в состоянии выполнить боевой план. (Подробнее об этом моменте, полагаю, могли бы дать показания В.М. Коногов и Ф.Ф. Федорович.) Начальник штаба, покойный В.В. Соколов (Максимов), человек очень осторожный, под влиянием этого обстоятельства, провел в штабе роковое решение отложить выступление на сутки. Роковым называю это решение потому, что военно-руководящая головка штаба, вместе с его начальником В.В. Соколовым, была после этого арестована, и в день развязки вооруженных операций в Иркутске – 27-го декабря – повстанческая организация оказалась фактически без штаба.

Полицейские условия в Иркутске к этому времени были таковы, что, например, 26 декабря Политическому центру за полдня пришлось три раза менять место своих заседаний, один раз понадобились даже операции с бритьем бород и усов и переодеванием, так как всякий раз устанавливалось[141], что район местопребывания Политцентра оказывался в сфере ищейского внимания колчаковцев. Происшедшее, в связи с несостоявшимся выступлением, расконспирирование ответственных руководителей повстанческих частей ставило под риск не только этих руководителей, оказавшихся вынужденными проводить свои часы вне казарменных помещений, но и сами эти части: Сычевым готовилось разоружение инструкторского батальона, главного ударного ядра повстанческих организаций. Пришлось в предупреждение этого удара, могшего оказаться решающим для всего дела восстания, развязывать движение фактически без штаба. Его роль фактически вынуждены были принять несшие обязанности боевых офицеров И.П. Кашин и покойный Виктор Шихов, совместно с членами Политцентра Ф.Ф. Федоровичем и В.М. Коноговым.

Начавшееся в 5 часов вечера выступление инструкторского батальона, поддержанное двумя ротами отряда «особого назначения» бывшего упр[авляющего] губернией Яковлева, под командой Решетина и казачьей сотней, под командой М. Петелина, увенчалось успехом. Город, в большей своей части, был занят повстанцами. Но пущенный в ряды одной из выступивших частей провокационный слух, исходивший от управляющего губернией П.Д. Яковлева, о будто бы пришедших на подкрепление правительству японцах и семеновцах заставил повстанцев отступить за Ушаковку и укрепиться в Знаменском предместье. Ночь с 27 на 28-е прошла в непрерывной работе по агитации в воинских частях, расположенных в Знам[енском] предместье. В результате этой работы, в которой деятельное участие, кроме пишущего эти строки, приняли В.М. Коногов, И.П. Кашин, Виктор Шихов и другие, было обеспечено присоединением к повстанцам, остававшихся до этого нейтральными, остальных, – не помню точно, – 3-х или 4-х рот отряда особого назначения. Сформировался штаб, организовалось снабжение, налаживалось сообщение с заангарской группой войск, очистившей к этому времени участок от ст[анции] Михалево до Нижнеудинска.

С утра 28-го декабря началось формирование рабочих дружин в Знаменском предместье. Бои за обладание Иркутском, начавшиеся с этого дня, велись знаменской группой войск, получавшей непрерывные подкрепления из-за Ангары.

29-го, по поручению Политцентра, мне пришлось покинуть Знаменское и перебраться в Глазково[142]. Задача заангарской группы войск к этому времени распадалась на две: 1) защитить Иркутск с востока от наступавших семеновских отрядов и 2) помешать продвижению колчаковских эшелонов, оставшихся в районе ст[анции] Камышет Тюменской ж[елезной] д[ороги]. При слабости повстанческих сил эти задания приходилось разрешать не столько в порядке открытой вооруженной борьбы, сколько в порядке морально-политического давления на командный и дипломатический состав чеховойск и разного рода железнодорожными манипуляциями. В большей части это удавалось, но не всегда. Так, например, чешское командование и их дипломатическое представительство гарантировало, что семеновские отряды ими не будут пропускаться западнее ст[анции] Михалево.

Меж тем, на рассвете 31 декабря, семеновские эшелоны, под прикрытием броневика и артиллерии, продвинулись в глубокий тыл головного[143] глазковского отряда заангарской группы войск. Семеновский броневик дошел до рва, разделяющего Глазково от Звездочки[144], находящегося, полагаю, на расстоянии полутора верст от ст[анции] Иркутск. Положение глазковской группы войск было одно время критическим. Помещение[145] главного штаба оказалось настолько близким к передовым линиям, что находившиеся в нем, вместе со мною и начальником штаба И.Н. [З]оркиным, пор[учик] Попов был ранен в голову, а Я.Н. Ходукин контужен в ногу. Наступление семеновцев в этот день было отбито благодаря удачному обходному движению, предпринятому по решению штаба. Если не ошибаюсь[146], идея этого обхода была предложена пол[ковником] Красильниковым. Отбитое внезапное наступление семеновцев, наряду с непрекращавшимися наступлениями, предпринимавшимися знаменской группой войск, дало свои результаты. Началось разложение в рядах правительственных войск[147]. Почти всякое наступление знаменцев на город сопровождалось переходом на сторону повстанцев той или иной группы из войск, образовавшихся в черте города.

Перемирие и переговоры о сдаче власти

Вот в этих условиях представители согорных (Согор – союз городов. – С. Д.) миссий предложили нам посредничество в переговорах с правительством Червен-Водали об условиях сдачи власти. Учитывая необходимость нейтрализации японских сил, которую[148], по состоянию вооруженных сил повстанческой армии, было сугубо важно обеспечить, и рассчитывая дипломатическим путем добиться международного вынуждения Японии соблюдать политику невмешательства в вооруженную борьбу за обладание Иркутском, – мы приняли эти предложения.

3-го января гражд[анин] Ларионов и генерал Вагин, в присутствии «высоких комиссаров союзных стран» Англии, Франции и Японии, сошлись с представителями Политцентра, среди которых, кроме меня, были тов[арищи] А.А. Иваницкий-Василенко и Я.Н. Ходукин. Гвоздем этих предварительных переговоров было основное стремление представителей правительства Колчака, сдавая власть в Иркутске, обеспечить: 1) Возможность образования на востоке власти «Всероссийского значения», [во]-2-х, пропуск на восток офицеров и вообще военных из[149] эшелонов Колчака и отрядов Каппеля с оружием в руках и, [в]-3-х, продвижение на восток золотого[150] запаса. По поводу последнего должен оговориться, что это положение облекалось в достаточно неопределенную форму.

Основные наши требования были: 1) подписание акта об отречении Колчака и сдача им полноты власти Политцентру, 2) подписание акта Советом министров о сдаче власти Политцентру, 3) отрешение ат[амана] Семенова от всех должностей, 4) оставление золотого запаса на территории Политцентра и 5) охрана тоннелей смеш[анными] отрядами[151] народно-революц[ионной] армии. В переговорах вокруг положений выставленных Политцентром[152] принимали участие и «высокие комиссары союзных стран». В частности, под их давлением некоторые положения пришлось смягчить[153], как на пример укажу на пункт об охране тоннелей, который в последующей редакции был сформулирован, если не ошибаюсь, так: «охрана тоннелей ведется смешанными отрядами чеховойск и народно-револ[юционной] армии».


К вопросу о «31»

В начале переговоров Ларионовым и Вагиным, в присутствии «высоких комиссаров союзных стран», были даны заверения в том, что арестованные, среди которых, как я отмечал, находился наш начальник штаба В.В. Соколов (Максимов), находятся вне какой-либо опасности для их жизни, в гостинице «Модерн», под вполне лояльной охраной и что вообще никто из них не[154] пострадает. Впоследствии факт дачи этих гарантий[155] дал Полит[ическому] центру возможность обратиться к «высоким комиссарам[156] союзных стран» с соответствующим заявлением по поводу увоза «31» товарища, состоявшегося в нарушение условий перемирия.


Продление перемирия

В конце переговоров 3-го января представителями правительства Колчака гр[ажданами] Ларионовым и Вагиным был возбужден вопрос о продлении перемирия без ограничения срока. Мы категорически отклонили это предложение. Тогда ими еще был возбужден вопрос о продлении перемирия на 24 часа, поддержанное и «союзниками». Не помню точно, приняли ли мы 24 часа перемирия или свели его к 12-ти часовому. Во всяком случае[157], продление перемирия нами было принято.

В день вторичной встречи с представителями правительства] адм[ирала] Колчака, назначенной на 2 часа дня, должны были прибыть Червен-Водали, Бурышкин и еще кто-то из членов кабинета. Вместо назначенных 2-х часов дня Червен-Водали, Бурышкин, Ларионов[158], Вагин и еще кто-то явились в 6 часов вечера. Гвоздем этих окончательных переговоров снова стали тенденции, твердо отстаивавшиеся Червен-Водали и Ларионовым, сдать власть в Иркутске и сохранить возможность образования на востоке власти «Всероссийского значения».

В середине этих переговоров генерал Жанен сообщил мне о каких-то происходящих в городе «беспорядках» и посоветовал поскорее ввести войска народно-революционной армии в город, чтобы прекратить «безобразие». Что за «беспорядки» и «безобразие» творилось в городе, Жанен не мог объяснить, но высказал предположение, что «эти бандиты», в нарушение перемирия[159], «бесчинствуют», по-видимому, бегут из города. Наши сообщения с Знаменским предместьем, откуда только и могли быть введены войска, были таковы, что требовалось несколько часов для доставки сведений. Кабель через Ангару проложить не удалось. Сообщение поддерживалось на лодках через шугующую реку.

Получивши сообщение о каких-то «беспорядках» в городе и учтя[160] незамеченный до того уход из зала заседаний военных членов делегации правительства Червен-Водали, мы поставили вопрос перед Бурышкиным и Червен-Водали, [во]-1-х, о значении[161] предпринимаемого ими в городе и, [во]-2-х, ухода военных представителей из зала заседаний. Крайне растерявшиеся, видно взволнованные, они утверждали, что[162] ничего не знают о происходящем в городе, как равно не понимают причин ухода военной части своей делегации, уверяя нас, что «это их серьезно беспокоит». Делегация Политического центра констатировала нарушение условий перемирия и прервала переговоры[163].

Уже по дороге в штаб я узнал, что беспорядки в городе свелись в попытке семеновцев и сычевцев увезти часть золота и что там следом разразилось внутреннее восстание, что город занят повстанцами. (О том, что происходило в городе, вернее сказать, о том, как протекало это внутреннее восстание 4-го января до истечения перемирия, могли бы, думается, дать показания остававшиеся в городе члены Политцентра Л.И. Гольдман[164] и М.С. Фельдман[165], а также тов[арищ] Л.Я. Герштейн[166].) О том, как протекали военные операции после 4-го января, сообщить ничего не могу, так как, начиная с 5-го января, был всецело занят работой по ликвидации всякого рода «недоразумений» с иностранцами, особенно с японцами[167]. О ходе операций за это время мог бы дать показания В.Н. Мерхалев, уполномоченный Политцентра в штабе Народно-революционной армии.

Иван Иванович Ахматов. [г.] Иркутск… 30-го марта 1920 г.

Все поправки и перечеркивания сделаны самим свидетелем и им не оговорены.

Тов[арищ] председателя] Ир[кутской] чека К. Попов.

В показаниях Ахматова зачеркнуто: «полит. представител», «переговоры эти вели», «распор», вписано исправленное «боевой руководящей части», зачеркнуто «в какой», «мысль об», вписано «главного». Зачеркнуто «можно было», «оста», «воен», «чеховойск», вписано «как», зачеркнуто «стал», «перемирие», «удирают из города», «отсутствие де», вписано «ничего», зачеркнуто «Выход», «Об этом», надписано «О ходе операций за это время» – все собственноручно Ахматовым – верить.

Тов[арищ] председателя] Ир[кутской] чека К. Попов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 76–78. (Рукопись, подлинник.)


Протокол допроса гражд[анина] Александра Николаевича Алексеевского

Я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии, К.А. Попов, допрашивал названного выше Алексеевского в качестве свидетеля по делу А.А. Червен-Водали, причем последний показал:

Я, Александр Николаевич Алексеевский, проживающий в квартире Ходукина по набережной Ангары, № 5, в родстве и близких отношениях с Червен-Водали не состоявший, знал Червен-Водали как общественного деятеля, а впоследствии министра внутренних дел и заместителя председателя Совета министров правительства Колчака. Лично знаком с Червен-Водали не был; видел его и разговаривал с ним два раза, оба раза в последние дни перед декабрьским выступлением против колчаковского правительства в Иркутске.

Освобожденный перед тем за неделю из тюрьмы, под поручительство губ[ернской] зем[ской] управы, я был вовлечен в политическую борьбу в Иркутском земском Политическом бюро, как одной из составных частей так называемого Политического центра.

Когда произошло выступление в Глазково, среди правительственных кругов возникла мысль разрешить конфликт мирным путем; эта мысль, переда[нная] в круги, близкие Политическому] центру, встретила сочувствие. И вот, по приглашению Червен-Водали, группа лиц, делегированная Политическим] центром, имела свидание с Червен-Водали в помещении Совета министров, – Русско-Азиатского банка, – накануне выступления некоторых частей Иркутского гарнизона против правительства Колчака в самом городе Иркутске. Группа эта состояла из Я.Н. Ходукина, П.Н. Данбинова, А.И. Филиппова, Зицермана, Гончарова и меня. Помню, нами было предложено, через Червен-Водали, который один говорил с нами, чтобы Совет министров добился от Колчака отказа от власти в пользу Совета министров, предварительно чему Колчак должен был [обещать] атамана Семенова устран[ить] от всех его должностей и отменить его приказ об образовании особого Забайкальского военного округа; Совет министров должен был далее передать всю полноту государственной власти на территории Сибири, не занятой большевиками, или Политическому центру, или Иркутской губернской земской управе, как государственному установлению, которому по закону первого Временного правительства принадлежит не только руководство хозяйственной жизнью губернии, но и управление ею; земство должно было, в дальнейшем, образовать государственную власть так, как требовали его договорные отношения с другими общественными и политическими элементами, составляющими Полит[ический] центр. Золотой запас должен был быть передан новой власти с тем, чтобы она сохранила его как общероссийское достояние. Лицам и приверженцам колчаковского правительства должно было быть предоставлено право свободного выезда на восток.

В общем, Червен-Водали заявил, что такая программа, приемлема для Совета министров; он возражал лишь против мнения, что порядок, способы и исключения из права свободного выезда на восток лиц колчаковского правительства практически должны были определяться новой властью. Он высказывал также мнение, что золотой запас, может быть, было бы лучше передать консорциуму иностранных банков государственного значения, для хранения до момента создания [будущей] общерусской власти.

В общем, оставалось впечатление, что соглашение почти достигнуто и что кровопролитие будет избегнуто. Однако на другой день, уже с утра, стали возникать сомнения в таком исходе, а [вечером], во время второго свидания, Червен-Водали заявил, что предложения Политического центра неприемлемы. Второе свидание было оттянуто по вине Совета министров на целый час, причем делегация Политического] центра, прибывшая вовремя, должна была ожидать около часа, пока Червен-Водали принял ее. Беседа в этот раз была очень короткой – всего минуты три-четыре.

Добавлю, что во время первой беседы был поднят вопрос, по инициативе нашей, о судьбе арестованных членов «штаба» [революционных войск], на одной из Иерусалимских улиц и в земском земельном отделе; мы просили их немедленного освобождения. Я особенно настаивал на этом в отношении члена губер[нской] земской управы Неупокоева; на это Червен-Водали ответил, что теперь, пока переговоры не закончены, об освобождении не может быть речи, особенно в отношении лиц военных или уличенных в участии в военной революционной работе, но что все они будут в полной безопасности, что об этом заботится сам Червен-Водали, поручивший их окороуливание (так в тексте. – Примеч. ред.) надежному, в отношении дисциплины, отряду особого назначения министерства] внутр[енних] дел. Червен-Водали обнадежил, что арестованные в недалеком будущем будут освобождены, что, в частности, Неупокоев будет, вероятно, освобожден даже завтра. Больше ничего показать не могу, так как этими двумя свиданиями [окончились] все мои сношения с Червен-Водали.

Александр Николаевич Алексеевский.

Тов[арищ] председателя] Ир[кутской] чека К. Попов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 7. Л. 79–79 об. (Оригинал, рукопись.)

Глава 2

СОЗДАНИЕ И СОСТАВ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ ПО ДЕЛУ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ РОССИИ АДМИРАЛА А.В. КОЛЧАКА

13 января 1920 г., за девять дней до официальной мирной передачи власти Политическим центром Иркутскому ВРК, на съезде профсоюзов Забайкальской железной дороги один из руководителей центра, член Учредительного собрания А.А. Иваницкий-Василенко заявил о проводимом расследовании «по поводу действий правительства Колчака» и даже предварительных его итогах.

«Открывается немало темных дел, – отмечал он, – с народным достоянием. Пока выяснены два крупных факта: бывшим министром финансов Иваном Михайловым экспроприировано из средств государственного казначейства бумажных денег сибирского образца на сумму 15 млн. руб., каковые он обменивал на так называемые романовки, платя за каждый романовский рубль 20 руб. сибирскими. Затем, бывшим временным председателем Совета министров Червен-Водали экспроприировано 10 млн. руб.; деньги эти, по простой записке Червен-Водали, Государственным банком выданы некому Казакову[168]. Червен-Водали арестован и находится в Иркутской тюрьме, к розыску Ивана Михайлова и Казакова приняты меры»[169].

Следовательно, еще до передачи чешским командованием арестованных А.В. Колчака и В.Н. Пепеляева уполномоченным Политцентра и народно-революционной армии следствие по «делу правительства» уже находилось в производстве.

5 января 1920 г. для проведения предварительного следствия по делу заключенных под стражу лиц после свержения власти «право-большевистской атамановщины» были образованы городские и уездные следственные комиссии.

Им предоставлялись права: «1. Освобождать лиц, задержанных без достаточных к тому оснований. 2. Производить дознания о лицах, задержание коих признано необходимым ввиду опасности их для образовавшейся народной власти и общественного спокойствия. 3. Производить обыски, выемки и аресты через подлежащие местные власти»[170].

Специальным (пятым) пунктом ограничивались полномочия комиссий в освобождении чиновников кабинета министров правительства Колчака и «вообще лиц, занимавших ответственные должности или видное положение в органах свергнутой власти».

Руководством для дознания являлся устав уголовного судопроизводства, результаты предварительного следствия и акты, составленные с соблюдением всех требований. Две меры пресечения – залог и надзор милиции – на арестованных не распространялись. Внутренний порядок работы комиссий назначался ими самими, отдельные дела поручались одному из семи членов.

Начало следствия по делу правительства Колчака – 7 января, когда была учреждена ЧСК по производству расследований: «а) о лицах, принадлежащих к составу Совета министров, и о высших должностных лицах центральных учреждений свергнутого Российского правительства адмирала Колчака, б) изъятым, особыми в каждом случае, постановлениями Политического центра из общего порядка расследований городских и уездных следственных комиссий и в) о лицах, деятельность которых имеет неразрывную связь с делами лиц, упомянутых в пунктах а и б сей статьи»[171].

ЧСК действовала на основании общего положения об уездных и городских следственных комиссиях, осуществляемого Сибирским земским Политбюро по соглашению с Иркутской городской управой от 5-го числа, и состояла из председателя и двух членов, назначенных Политцентром, а также по одному члену от Совета профсоюзов Сибири, ЦК объединенного трудового крестьянства Сибири и органов местного самоуправления.

В тот же день на протоколе, составленном уполномоченным Иркутской городской следственной комиссии М.Ф. Миллионщиковым[172], о передаче в ЧСК переписки и документов, выявленных при обыске у 18 человек, неизвестное лицо вывело резолюцию: «Дело Совмина. Завесть наряд вещественных доказательств»[173].

В состав ЧСК вошли: председатель – юрист, присяжный поверенный, меньшевик-интернационалист К.А. Попов; члены: представитель от Политцентра – член Учредительного собрания, эсер Л.Я. Герштейн, от Исполкома Совета профсоюзов Сибири – эсер Г.И. Лукьянчиков[174], от земского политбюро – член Учредительного собрания, бывший председатель Амурского правительства, секретарь Государственного экономического совещания правительства Колчака эсер А.Н. Алексеевский и председатель Иркутской уездной земской управы эсер И.И. Головко[175]; М.Г. Гордин[176]; инструктор Союза кооперативных объединений «Центросибирь», социал-демократ, меньшевик-интернационалист В.П. Денике[177].

Сбор вещественных доказательств ЧСК против «представителей павшей власти» сосредоточивался по трем направлениям. Первое – финансово-валютные операции правительства. Уполномоченным Политцентра по ведомству финансов 8 и 10 января были взяты показания у бывшего директора департамента государственного казначейства и ряда должностных лиц кредитной канцелярии о снабжении чиновников ведомства иностранной валютой (японскими иенами) по льготному курсу, после открытия в Харбинском отделении Русско-Азиатского банка текущих счетов.

Второе направление – с 11 января Попов, Денике и Лукьянчиков начали допрашивать некоторых арестованных, переданных гражданской следственной комиссией, в частности, бывшего штатного преподавателя Академии Генштаба Сыромятникова[178] и Червен-Водали[179]. Для чего 10 января ЧСК своим постановлением приняла решение о составе вопросов для формального «опроса находящихся под стражей лиц, принадлежавших к составу центральных учреждений».

Комиссию интересовало: «1) Личность и служба в момент переворота 4–5 января с. г. и с какого времени состоял на должности или стоял у власти, 2) Кем и при каких обстоятельствах задержан, 3) Принимал ли то или иное участие в государственных переворотах: 1) июньском 1918 г., 2) сентябрьском того же года, 3) ноябрьском того же года, 4) Отношение к декабрьским событиям 1918 г. в Омске, 5) Круг деятельности служебной и общественной со времени июньского переворота 1918 г., 6) Принимал ли участие в политических работах Совета министров и своего министерства, 7) Какое участие принимал в последних событиях перед 4–5 января, 8) Принимал ли участие в постановлении от 19 ноября 1919 г. и пользовался ли этим постановлением, 9) Были ли на руках задержанного или в его распоряжении непосредственно перед переворотом 4–5 января казенные суммы и где они находятся»[180].

Третье направление – разбор документов в делах канцелярии Совета министров Омского правительства. И уже 13 января на стол председателя Попова легло показание об организации и подпольной работе Сибирского бюро ЦК РКП(б) в Уфе. «Копия. Секретно. Показания посадского Оглобина. Сибирское бюро ЦК РКП состоит из председателя Ивана Никитича Смирнова – члена Ревсовета 5-й армии, его помощника или заместителя Голощекина, секретаря Доры Климентьевы Гончаровой, экспедитора или делопроизводителя Айзермана и еще одного, название должности которого мне неизвестно, по фамилии Чижов. Все дела и касса бюро находятся в руках Гончаровой.

Гончарова – русская по национальности, училась в Ростове, по профессии фельдшерица, ей около 35 лет, в большевистских организациях она работала еще будучи институткой, т. е. приблизительно с 1904–1905 гг. В экспедиции заготовления бумаг, а также анализа документов работает латыш Айзерман, очень большой практик по подделке подписей, печатей, штампов, а также по разборке и составлению всевозможных шифров. Помещается это бюро в настоящее время в городе Уфе, на Аксаковой улице […] Подчиняется бюро только лишь ЦК большевиков, откуда и получает средства.

Цели Сибирского бюро таковы: поддержка связей с сибирскими организациями, оказывание помощи сибирским организациям деньгами, людьми и инструктированием, для чего у них существует такой порядок: узнав о том, что в каком-нибудь городе или заводе сгруппировалась организация, они вызывают с фронта Гузакова, дают ему транспорт, денег для передачи по тому адресу, который им известен.

Гузаков имеет в своем распоряжении отряд добровольцев, человек 60–70, которые находятся все время в районе расположения 3-й бригады 26-й дивизии 5-й армии. Фронт, особенно в Урале, сплошного характера не имеет, и Гузаков со всем или частью своего отряда переходит незаметно фронт, быстро является в том месте, где ему нужно, и сейчас же возвращается обратно. Гузаков, кроме передачи денег и инструкций, также информирует бюро о своей деятельности и недостатках в организации.

В помощь уже соответствующим организациям бюро посылает людей, переправой через фронт таких людей занимается тот же Гузаков […] всем отправленным бюро выдает секретные документы […] вместе с этими и другими документами каждому отправляемому выдается, мне лично был дан аванс 5000 руб., Погорелову в 25 000 руб., аванс в 5, 10 и 15 000 руб. Кроме того, почти всем выдаются еще подложные документы, как то – документы военнопленного, возвращающегося из Германии или Австрии в Сибирь, документы состоятельного человека, отступающего от большевистского нашествия, и много различных видов […]»[181].

Таким образом, первоначальный итог по трем направлениям деятельности ЧСК и позволил одному из руководителей Политцентра спустя всего лишь неделю со дня прихода к власти заявить о предварительных выводах в расследовании «действий» Омского правительства.

С арестом Верховного правителя и председателя Совета министров В.Н. Пепеляева «хлопот» для комиссии заметно прибавилось. Для полноты событийной картины немаловажно восстановить измененный многочисленными историко-художественными произведениями ход ареста и портреты прямых его участников.

15 января 1920 г. представитель Чехословацкой республики доктор Благож[182] пригласил к себе члена Политцентра эсера Б.А. Косминского[183] для выяснения вопроса, как планируется провести передачу арестованных пассажиров. Борис Александрович заявил, что для этого к поезду № 52 немедленно направляется особая комиссия, которая, приняв пленников, передаст их дела для расследования в спешном порядке в ЧСК[184].

В 7 часов вечера комиссия перешла по льду на другую сторону Ангары. Ею был составлен и передан чехам акт: «15-го января 1920 г., мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт в том, что сего числа в 9 часов 55 минут, по уполномочию Политического центра приняли от командира 1-го батальона 6-го полка майора Кравак[185], в присутствии дежурного офицера поручика[186] Боровичка[187], бывшего Верховного правителя адмирала Колчака и бывшего председателя Совета министров Пепеляева. Член Политического центра М… Фельдман, помощник командующего народно-революционной армии капитан Нестеров[188], уполномоченный Политического центра при штабе народно-революционной армии В. Мерхалев, начальник гарнизона г. Иркутска есаул Петелин»[189].

Со своей стороны, представители центра получили следующий документ: «15-го января 1920 г., настоящим удостоверяю, что от уполномоченных Политического центра мной получен акт в принятии бывшего Верховного правителя адмирала Колчака и бывшего предс[едателя] Сов[ета] мин[истров] Пепеляева. Деж[урный] офицер-подпоручик Боровичка 6-го чеховойского полка»[190].

Иркутская газета «Народная мысль» свидетельствовала с места события: «По узкой, едва установившейся дорожке, неровному льду Ангары, гуськом двинулось редкостное шествие. Оставленный всеми, потерпевший полнейший крах в своей государственной деятельности, тот, кто еще вчера горделиво именовал себя «Верховным правителем России», и рядом с ним представители революционной демократии, со своими верными народно-революционными войсками. В безмолвном морозном воздухе тихой зимней ночи (было около 12-ти час[ов] ночи), на белом покрове реки, отчетливо выделялись, как живые символы рухнувшей реакционной власти, затерянные одинокие фигуры Колчака и Пепеляева…»[191]

На следующий день К.А. Попов и уполномоченный народно-революционной армии поручик И.И. Кошкодамов[192] распределили и препроводили в Иркутскую тюрьму 112 человек, снятых с поезда № 52. Постановления № 27 от 16-го и № 25 от 17-го (такая датировка и нумерация в документах. – С. Д.) определили порядок: «лица, состоящие на военной службе» зачислялись за начальником штаба армии (видимо, предполагавшим самостоятельное судопроизводство), а в ведение ЧСК, помимо 66 арестованных, поступили А.В. Колчак, В.Н. Пепеляев и гражданская жена адмирала А.В. Тимирева[193].

Фактически установленную дату в производстве следствия по персональным делам Колчака и Пепеляева следует отнести к 17 января 1920 г. Она объясняется следующим обращением Попова в Политцентр: «Чрезвычайная следственная комиссия просит Вас сообщить: постановлено ли дело адмирала Колчака и председателя Совета министров Пепеляева передать в следственную комиссию?»[194]

К этому времени комиссией были приняты конкретные меры по результатам полученных сведений из трех протоколов допросов Червен-Водали: 19 января произведен розыск трех ящиков с 9 700 000 рублей в помещениях Оренбургского военного юнкерского училища (обнаружены не были. – С. Д.) и 380 000 рублей у директора департамента иркутской милиции В.Н. Казакова[195].

Содержание допросов не ограничивалось лишь «денежными» интересами, на втором допросе 14 января 1920 г. А.А. Червен-Водали подробно рассказал о переговорах Совета министров с представителями земства и города.

«…Эти переговоры были начаты с общего принципиального согласия Совета министров, данного в пятницу 25 декабря (1919 г. – С. Д.)… в связи с разговором лично с членом одной из земских управ Пашковым, который заявил о желательности таких переговоров и их возможности со стороны земства и городского самоуправления Иркутска […]

На этих переговорах, которые велись мною одним лично, с моей стороны выдвигались в качестве основных пунктов соглашения: 1) снятие с существующей власти значения Всероссийской, 2) в связи с этим, сложение адмиралом Колчаком с себя звания Верховного правителя и передача ее Деникину, 3) временное признание Совета министров лишь сибирской властью с условием передачи ею власти представительному органу земства и городов, 4) до этой передачи или сотрудничество с земством и городом, или временное принятие власти Иркутским земством и городом, с обязательством скорейшего созыва Земского собора в том и другом случае.

Представители земства и города в лице Алексеевского, Ходукина, Зицермана и Гончарова и др[угих], определенного ответа на эти условия не дали […] стало ясно, кроме того, что все наши переговоры с земствами и городом не принимаются Семеновым во внимание и делаются распоряжения военного характера при полном игнорировании этих переговоров и самого Совета министров […]

При такой обстановке проводить переговоры и обнадеживать как себя, так и другую сторону в благополучном разрешении вопроса о власти я считал невозможным, боясь попасть по отношению к другой стороне в положение провокатора […] и предпочел открыто заявить другой стороне, когда мы опять встретились в назначенное время, что продолжение переговоров бесполезно. Причем я мотивировал это тем, что по сведениям Совета власть в Черемхове и других местах перешла уже в руки большевиков и что, таким образом, при посредстве земства и города мы передали бы власть большевикам, что совершенно не соответствовало бы нашим желаниям.

С этого момента переговоры считались окончательными, и через два-три часа открылись со стороны Политического центра в самом городе Иркутске военные действия. Совету министров не оставалось уже более ничего, как опереться на имевшиеся в Иркутске и подходившие, по словам Сычева, с востока военные силы, подчиниться, в конечном счете, Семенову […]

Сычев лично мне доложил, что рассчитывать на приход новых сил нельзя, что продержаться он может еще всего лишь несколько дней, что никаких активных операций развить не может, а потому считает дальнейшую борьбу безысходной и считает целесообразным вступить в переговоры с союзниками и с Политическим центром […]

Сущность переговоров с союзниками сводилась: 1) к вопросу о разрешении снестись по прямому проводу или по телеграфу с адм[иралом] Колчаком относительно необходимости отказа Колчака от прав Верховного правителя, на что был получен положительный ответ, 2) к запросу союзникам, оказывается ли ими активная поддержка правительству, на что был получен ответ отрицательный […] В целях окончательного установления соглашения были командированы: я, военный министр Ханжин, управляющий министерством путей сообщений Ларионов, министр финансов Бурышкин и тов[арищ] министра народного просвещения Палечек […]

Когда устно мы с представителями центра пришли к соглашению по основным пунктам, относившимся к вопросу о власти […] неожиданно явился представитель союзного командования – французский офицер, с заявлением о том, что в городе начались беспорядки, что бывший в городе семеновский отряд, и с ним генерал Сычев и группа военных уезжают из города, причем сделаны были попытки увезти с собой из банка запас золота, что не удалось благодаря вмешательству союзников. Благодаря этому заявлению произошло замешательство, переговоры фактически прервались […]»[196]

ДОКУМЕНТЫ АРЕСТОВ И ОБЫСКОВ

Телеграмма Верховного правителя от 17 декабря 1919 г.

17 декабря (1919 г. – С. Д.) 23 часа 55 минут. Сегодня в гор. Красноярске мне официально сообщили приказ по железнодорожной чешской администрации, который останавливает все движение по Сибирской магистрали, кроме чешских эшелонов, стремящихся уйти на восток. На основании этого приказа задержаны мои эшелоны в Красноярске и делаются попытки захватить мои паровозы. Сегодня чехами у оставшегося моего эшелона силою отобран паровоз и арестован офицер-начальник эшелона..

Подобные попытки повторяются на всем моем пути от Мариинска… Чехи фактически прекратили все снабжение наших армий, остановили эвакуацию раненых, больных и семейств офицеров и добровольцев с фронта, обрекая их на верную гибель.

Мне, как Верховному правителю и Верховному Главнокомандующему русских армий, нанесен ряд оскорблений и угроз. Пусть русский народ и русские армии знают, что в самые тяжелые минуты испытаний наших армий находящиеся в тылу чехи прекратили всю коммуникацию, нарушили управление и ставят раненых, больных, женщин и детей наших в безвыходное положение, угрожающее гибелью.

От имени русской армии я, как Верховный Главнокомандующий, протестую перед правительствами великих держав и прошу воздействия их на чешское командование для немедленной отмены упомянутого приказа, немедленного и беспрепятственного пропуска всех моих эшелонов вне всякой очереди, предоставление эвакуации русских раненых, больных, женщин и детей на равных началах со здоровыми чешскими солдатами, а также беспрепятственного пропуска всех поездов главнокомандования фронтом и с боевыми запасами.

Верховный правитель и Верховный Главнокомандующий

адмирал Колчак.

Генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем

генерал-майор Занкевич[197].

Директор канцелярии Верховного правителя генерал-майор Мартьянов[198].

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 9. Л. 187 (Расшифровка)

Телеграмма генерал-лейтенанта В.О. Каппеля от 18 декабря 1919 г.

Иркутск, генералу Сыровому[199]. Военная. 18 декабря (1919 г. – С. Д.). Ст. Тяжин. Сейчас мною получено извещение, что вашим распоряжением об остановке движения всех русских эшелонов задержан на ст. Красноярск поезд Верховного правителя и Верховного Главнокомандующего русских армий, с попыткой отобрать силой паровоз, причем из одного из его составов даже арестован начальник эшелона.

Верховному правителю и Верховному Главнокомандующему нанесен ряд оскорблений и угроз и, тем самым, нанесено оскорбление всей русской армии. Ваше распоряжение о не пропуске русских эшелонов есть не что иное, как игнорирование интересов русской армии, в силу чего она уже потеряла 120 составов с эвакуированными ранеными, больными, женами и детьми – семьями сражающихся на фронте офицеров и солдат. Русская армия, хотя и переживает в настоящее время тяжкие испытания боевых неудач, но в ее рядах много честных благородных офицеров и солдат, никогда не поступавшихся своей совестью, стоявших не раз перед лицом смерти и большевистских пыток.

Эти люди заслуживают общего уважения, и такую армию, и ее представителя, оскорблять нельзя. Я, как Главнокомандующий действующими армиями фронта, требую от Вас немедленного извинения перед Верховным правителем и армией за нанесенные Вами оскорбления и немедленного пропуска эшелона Верховного правителя и председателя Сов[ета] министров по назначению, а также отмены отданного Вами распоряжения об остановке русских эшелонов.

Я не считаю себя вправе вовлекать измученный русский народ и его армию в новые испытания, но если Вы, опираясь на штыки тех чехов, с которыми мы вместе выступили и взаимно, уважая друг друга, дрались во имя общей идеи, решились нанести оскорбление русской армии и ее Верховному Главнокомандующему, то я, как Главнокомандующий русской армии, в защиту ее чести и достоинства, требую лично от Вас удовлетворения, путем дуэли со мной.

НР 333. НЧ. Главнокомандующий армиями Восточного фронта Генерального штаба генерал-лейтенант Каппе ль,

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 9. Л. 197 (Расшифровка)

Телеграмма генерал-майора Г.М. Семенова от 21 декабря 1919 г.

В Иркутск. 21 декабря 1919 г. Главнокомандующему армиями Восточного фронта генлейтенанту Каппель. На 8-33. Глубоко возмущенный распоряжениями чешской администрации и действиями комендантов, со своей стороны принимаю все возможные и доступные мне меры к прекращению чинимых ими безобразий, не останавливаясь в крайнем случае перед вооруженным воздействием. Приветствуя Ваше рыцарски патриотическое решение, прошу верить, что всегда готов заступить Ваше место у барьера.

Комвойсками Забайкальского. Генмайор Семенов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 9. Л. 200 (Расшифровка)

Доклад генерала Войцеховского[200] о свержении власти Колчака

Первым шагом Главнокомандующего (атамана Семенова. – С. Д.) на пути новой эры борьбы с большевиками была посылка воинских частей в Иркутск для подавления там эсеровского мятежа, восстановления законности и порядка и освобождения, тем самым, населения от переживания кошмарных ужасов красного террора.

30 декабря отряд под начальством генерал-майора Скипетрова[201] уже приближался к Иркутску и намеревался занять станцию «Иркутск», как вдруг был встречен убийственным огнем тех, от кого менее всего можно было ожидать такого образа действий. Охранявшие станцию чехословаки, под начальством французского генерала Жанена, бывшего Главнокомандующим всеми союзными войсками, находящимися в России, открыли стрельбу по приближающемуся отряду. Накануне же к генералу Скипетрову являлась депутация с просьбой не обстреливать вокзал, так как там-де стоят чешские эшелоны и эшелоны с беженцами. Кроме встречи ружейным и пулеметным огнем, чехи, желая преградить путь к дальнейшему продвижению частей войск генерала Скипетрова, разогрели паровоз и пустили его навстречу броневикам. Получилась катастрофа, и путь оказался загроможденным свалившимся паровозом.

Словом, всему тому, что произошло, положительно не хотелось верить, и считать это дело плодом начального недоразумения было самым лучшим утешением. Но сомнения скоро разрешились, и всем пришлось убедиться в том, что чехи изменили делу России и выступили заодно с противниками государственности. Дальнейшими их «подвигами» на новом поприще, в союзе с большевиками, было разоружение отступившего на станцию «Байкал» отряда генерала Скипетрова, арест офицеров и солдат этого отряда, ограбление всего имущества и денег, принадлежавших отряду, разоружение гарнизона в Верхнеудинске, агитация в населении против войска атамана Семенова, против самого атамана и нового правительства, снабжение населения оружием и боевыми припасами для действий против войск атамана и, наконец, захват поезда Верховного правителя с его штабом в Нижнеудинске и выдача адмирала Колчака Политическому центру в Иркутске…

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39532. Оп. 1. Д. 43. Л. об.-2. (Машинопись)

Протокол обыска А.В. Колчака, В.Н. Пепеляева и А.В. Тимиревой от 15 января 1920 г.

15 января 1920 г. ст. Иркутск. Настоящий протокол составлен нижеподписавшимися в том, что при обыске адмирала Колчака и бывшего пред[седателя] Сов[ета] министров ничего обнаружено не было. У адмирала Колчака на руках имеется наличных денег десять тысяч руб., у гражд[анина] Пепеляева с точностью не установлено, сколько у него имеется на руках денег. Вещи гражданки Тимиревой не осматривались, денег взято тридцать пять тысяч руб. и на руках осталось приблизительно восемь тысяч руб. Гражданин Пепеляев заявил, что у него на руках имеется шестнадцать тысяч руб.

Уполномоченный Политического центра В. Мерхалев (подпись)

В. Петелин (подпись)

Адмирал Колчак (подпись) А… Тимирева (подпись)

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 5. (Подлинник.)

Расписка начальника Иркутской губернской тюрьмы от 15 января 1920 г.

1920 года. Января 15 дня. Я, начальник Иркутской губернской тюрьмы, выдал настоящую расписку члену Политического центра Фельдману в том, что троих арестованных: адмирала Колчака, В.Н. Пепеляева и А.В. Тимиреву, для содержания под стражей, принял.

Начальник Иркутской губернской тюрьмы (подпись неразборчива).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 6. (Подлинник.)

Расписка начальника гарнизона г. Иркутска от 15 января 1920 г.

15 января 1920 г. От бывшего Верховного правителя адмирала Колчака принято сего числа тридцать пять тысяч (35 000) руб.

Начальник гарнизона гор. Иркутска есаул (подпись неразборчива)

Анна Тимирева (подпись)

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 4. (Подлинник.)

Акт в приеме мешка с золотыми и бриллиантовыми вещами от 24 января 1920 г.

1920 г. Января 24 дня составлен настоящий акт в том, что сего числа принято от коменданта г. Иркутска мешок с золотыми и бриллиантовыми вещами, отобранными из поезда адмирала Колчака и опечатанный печатью Иркутского отделения Государственного банка.

Управляющий (подпись неразборчива)

Контролер (подпись неразборчива)

Кассир (подпись неразборчива)

Помощник кассира (подпись неразборчива)

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 56. (Заверенная машинопись.)

Постановление Иркутского губернского революционного комитета от 26 февраля 1920 г.

Вещи, обнаруженные в бывшем поезде Колчака, подлежат следующему распоряжению:

1) все вещи конфискуются и возврату никому не подлежат.

2) все ценности и деньги передаются в Иркутское отделение Государственного банка..

3) имущество военного образца передается отделу снабжения армии.

4) продовольственные припасы передаются отделу продовольствия и снабжения.

5) документы и печатные материалы передаются в Чрезвычайную комиссию для разбора и дальнейшего распределения.

6) все остальные вещи передаются в непосредственное распоряжение губревкома.

Председатель Я.Д. Янсон[202] Члены: А. Флюков[203], А. Ширямов Управл[яющий] делами Оборин

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 145 об. (Заверенная машинопись.)

Опись бумаг и проч[его], найденных в поезде Колчака, в его личной папке и папке одного из адъютантов

1. Четыре портрета Колчака с факсимиле подписи Колчака.

2. Один портрет Колчака с факсимиле подписи Колчака.

3. Три малых портрета Колчака с факсимиле подписи Колчака.

4. Автобиография Колчака, незаконченная, на 10 страницах, напечатанных на пишущей машинке.

5. Проект воззвания «К гражданам города Омска».

6. Подлинный, за подписью адмирала Колчака, указ Верховного правителя от 4 января 1920 г. (г. Нижнеудинск), которым, «ввиду предрешения вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти» Деникину предоставляется вся полнота власти военной и гражданской на всей территории Российской Восточной окраины объединенной Российской Верховной власти – атаману Семенову.

7. Копия того же указа за подписью представителя атамана Семенова при Верховном Главнокомандующем полковника Сыробоярского.

8. Заверенная копия телеграммы Колчака и Сахарова[204] – Сазонову[205], Крупенскому[206] и др. о временном оставлении Омска и переезде в Иркутск.

9. Телеграмма Сахарова Верховному правителю – копия Семенову – от 23 декабря 1919 г. по поводу расследования «тяжких обвинений, предъявленных Пепеляевым» Сахарову.

10. Карандашное письмо б[ывшего] начальника штаба Верховного Главнокомандующего Лебедева[207] – Колчаку – с предложением вызвать в его, Колчака, непосредственное подчинение лебедевский егерский отряд и партизанскую кавалерийскую дивизию.

11. «Правда о русской царской семье и темных силах» (составлено Рудневым[208] – заверенная копия на 12 листах).

12. Письмо Дитерихса[209] Колчаку от 17 мая 1919 г. за № 43 о розысках трупов расстрелянных фрейлины Гендриковой и гоф-лектриссы Шнейдер (с приложением пяти фотографий мест погребения и трупов в гробах).

13. Письмо Дутова[210] к Колчаку от 21.11.1919 г.

14. То же, от 9/3 – 1919 г. (на 2 л.)

15. То же, от 22/3 – 1919 г. (на 5 л.)

16. То же, от 24/4 – 1919 г. (на 5 л.)

17. То же, от 31 октября 1919 г.

18. Доклад Верховному правителю от войскового правительства Оренбургского казачьего войска от 10 ноября 1919 г. об отпуске пособия в 100 млн. руб., с надписью Колчака «отпустить пять млн. руб.».

19. Рапорт от 12 января 1919 г. Верховному Главнокомандующему представителя Всероссийского Верховного командования на территории Сибири генерала Романовского[211] за № 38 (на 2 л.) по вопросу о военнопленных германцах и венграх, находящихся в Красной армии.

20. Секретное (в собственные руки) письмо того же Романовского от 12 января 1919 г. № 39 – об офицерах Казанской группы – Колчаку.

21. Письмо того же Романовского Колчаку (в[есьма] секретное, в собственные руки) от 12 января за № 40 на 4 стр. – по делам с союзниками.

22. Информационный материал (на 5 л.), относящийся к договору между Юденичем[212] и Финляндским правительством.

23. Отношение контр-адмирала Смирнова[213] (Упр[авляющий] морским министерством) Верховному правителю от 17 марта 1919 г. за № 736 с копией телеграммы Набокова[214] из Лондона от 12 марта 1919 г., относящейся к положению дел на юге европейской России.

24. Неподписанная записка (на пишущей машинке) об отправке за границу особой миссии по одному представителю от дипломатического и военного ведомств, торгово-промышленного класса, банко-финансового дела и прессы для изучения и выяснения, что препятствует и что может способствовать установлению правильного взаимоотношения между русскими представительствами за границей и Омским правительством, с одной стороны, и «между заграничной и русской общественностью», с др[угой].

25. Информационный материал, относящийся к положению на юге России, с датой «Одесса, 23 февраля 1919 г.» на 3 стр. (перед датой сверху тщательно зачеркнуто что-то).

26. То же, с датой 8 марта (23 февраля) 1919 г. – Одесса на 14 стр.

27. То же, с датой «Одесса, 16 февраля 1919 г.» на 6 стр. (на 1 странице тщательно зачеркнуто вверху что-то перед датой и перед текстом; на 6 странице тщательно зачеркнута подпись).

28. То же, от 15 марта 1919 г. – «Одесса», на 11 стр., с приложением меморандума (в копии) от 2/15 марта 1919 г., за подписями митрополита Платона, генерала Санникова[215], Гришина-Алмазова[216], Лебедева, Бернадского[217] и Шульгина[218] (на первой странице тщательно зачеркнуто что-то перед датой).

29. То же, от 23 марта 1919 г. – Одесса на 11 стр. (на 1 странице тщательно зачеркнуто что-то перед датой).

30. Письмо Н. Головина[219] от 9/V-1919 г. из Лондона Колчаку (в собственные руки, секретно) – 4 стр. с приложениями: 1) доклада Головина Сазонову и Щербакову[220] на 7 стр., 2) копии телеграммы Головина Щербакову и Сазонову от 8 мая, и 3) копии телеграммы его же тем же от 2 мая 1919 г. (всего 14 получается).

31. Папка с надписью «Секретно. Контр-адмирал Погуляев[221]. Докладная записка. Оттиск 6» – в ней докладная записка Погуляева на 8 стр. (о положении дел с черноморскими судами) и с приложениями к ней на 4 стр.

32. Доклад Верховному правителю уполномоченных Главнокомандующего вооруженными силами на юге России от 15 июля 1919 г. (г. Париж) за подписями ген[ерала] Драгомирова[222], Нератова[223], К. Соколова и Н. Астрова[224].

33—43. Одиннадцать документов на английском и французском яз[ыках], представляют собой частью копии писем и телеграмм, частью подлинные письма и относятся к личным и семейным делам Колчака.

44. Телеграмма Иванова-Ринова[225] Верховному правителю от 23 августа 1919 г. об отпуске пособия казачьим станицам.

45. Доклад военмина в Совет министров от 5 мая 1919 г. по вопросу о снабжении армии.

46. Доклад военмина Верховному правителю от 27 апреля 1919 г. о плане формирования 5 дивизий в Омском и Иркутском военных округах.

47. Доклад Верховному правителю временно-управляющего министерством торговли и промышленности Томашевского[226] от 5 мая 1919 г. «о производительных силах Урала и о мерах к надлежащему использованию этих сил».

48. Проект воззвания к населению, начинающийся словами «приближается час освобождения родины» и кончающийся словами «видит Бог, что помыслы наши исполнены лишь любовью к родной стране и заботой об ее исстрадавшемся народе» (в проекте б[ывший] Верховный правитель обещает, между прочим, созвать «Всенародное Учредительное собрание», а равно через два месяца по освобождению Москвы).

49. Незаверенная копия отношения временного управляющего министерством снабжения и продовольствием Неклютина[227] государственному контролеру и начальнику штаба Верховного Главнокомандующего от 3 мая 1919 г. с приложением проекта инструкции Комиссии по рассмотрению и утверждению цен на подряды и поставки для армии.

50. Проект приказа Верховного правителя от сентября 1919 г. с благодарностью Третьей армии, карандашные наброски приказов с благодарностью Оренбургским казачьим полкам; карандашный набросок приказа о награждении Георгием 3-й степени командующего 3 армией Сахарова, 2 листа заметок Колчака, относящихся к военным делам (всего один полулист с напечатанным на машинке проектом приказа и 5 листов с карандашными набросками).

51. Анонимное письмо с заглавием «Талантливый министр – злой гений», относящееся к Устругову[228].

52. Секретный рапорт управляющего морским министерством контр-адмирала Смирнова Верховному правителю от 7 июня 1919 г. о действиях речной боевой флотилии в Волжском бассейне в мае– июне 1919 г. с 6-ю приложениями (всего с рапортом – 12 стр.).

53. Копия декрета, изданного свободной ассоциацией анархистов г. Саратова.

54. Проект приказа Верховного правителя о поручении Сахарову произвести инспектирование всех войсковых формирований и школ подготовки младшего командного состава в пределах Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, с запиской без подписи, и проект генерала Матковского[229], «генерал Артемьев по прямому проводу передал, что он опасается при предоставлении прав командующего армией ген. Сахарову возникновения вредных для дела трений».

55. Разные донесения и оперативные сводки на 26 листах.

56. Солдатская песня, составленная адъютантом Уланского Симбирского полка поручиком Ключаревым и посвященная Верховному правителю и Верховному Главнокомандующему.

57. Приказ Главнокомандующего вооруженными силами на юге России Деникина от 30 мая 1919 г. за подписью Деникина и два фотографических снимка этого приказа (признание Колчака Верховным правителем).

58. Письмо архиепископа Сильвестра[230] Колчаку от 8/21 марта 1919 г. о религиозно-патриотическом Крестном ходе, с приложением листка с изображением «иконы Св. Николая», коей епископ Чебоксарский Борис благословил Верховного правителя в Перми 19 февраля 1919 г.

59. Письмо Сергея Погуляева к Колчаку от 3 июля 1919 г., частью деловое, частью личного характера, с копией письма к Погуляеву Конина, посвященного развалу, в котором находятся транспортные средства на Черном море.

60. Письмо Набокова Колчаку от 21 мая 1919 г., посвященное отношениям союзников к советской власти и к правительству Колчака.

61. Письмо Колчаку Сергея Погуляева от 7 февраля 1919 г. по международным отношениям.

62. Письмо Колчаку Щербачева от 14/27 февраля 1919 г. из Парижа, также посвященное международным отношениям.

63. Секретное письмо мормина Смирнова Колчаку от 8 июня 1919 г. о Гайде и его ультимативной телеграмме председателю] С[овета] министров].

64. Письмо В. Люба[231] Колчаку от 23 января 1919 г. из Кульджи на тему о сильной власти и решительных действий.

65. Листовка от Святейшего Патриарха Тихона к Совету народных комиссаров.

66. Семь писем Тимиревой к Колчаку.

67. Письмо Селицкой к Колчаку по делу ее мужа из Иркутска.

68. Письмо Бернардацци к Колчаку от 23 февраля 1919 г. (с поздравлением).

69. Письмо-приветствие Колчаку «женщин Перми» за 6 подписями от 20 марта 1919 г.

70. Обрывок какого-то письма, написанный рукой, по-видимому, Колчака, по поводу неизвестного «важнейшего государственного вопроса».

71. Письмо Тимиревой Колчаку, датированное 17 сентября.

72. Письмо А.Н. Лобанова-Ростовского Колчаку из Лондона 22 мая – 4 июня 1919 г., с предложением своих услуг ему, как Верховному правителю.

73. 1–5 Справки и сообщения по денежным делам Колчака, как Верховного правителя и личным.

74. Однодневная газета «День солдата» от 4 августа 1919 г., с надписью на ней «4/VII. Помните день сбора и меня. Реня».

Товарищ председателя Иргубчека К. Попов (подпись)

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 1. Л. 146–147 об. (Подлинник, рукопись.)

Глава 3

ДОПРОС КАЛЧАКА. ВЕК XVIII

В архивной папке с материалами, связанными с биографией начальника оперативной части морского Генерального штаба А.В. Колчака, сохранилось необычное поздравление от командующего Балтийским флотом Н.О. фон Эссена[232]. Назначение на пост командира миноносца «Уссуриец» оформлено в виде свитка, а виновник торжества назывался Шалды-Балды Ханом.

«В сегодняшний день исполнившейся высочайшей воли назначения Вашего командир пашой эскадренного миноносца «Уссуриец», я, в особом внимании к выдающимся трудам Вашим, жалую Вас не по чину, а по любви, подарком… Поручаю особу возлюбленного моего Шалды-Балды Хана торжественным молитвам великого Магомета. Пребываю к Вам неизменно благосклонный и любящий Вас, Оттон 1-ый. Аллах да ниспошлет полумесячный оклад в знак благосклонности своей. Дан сей в г. Санкт-Петербурге в апреле 1912 г.»[233].

Причиной для шутливого обращения сослуживцев послужила родословная Колчаков. Основание для ее изучения заложил генерал-майор В.И. Колчак[234], написавший автобиографическую статью для «Военной энциклопедии»[235]. В этом принимал участие его сын – тогда еще лейтенант флота Александр[236]. «Морской альманах» и «Список личного состава судов флота» за дореволюционные годы прослеживали этапы военной и служебной карьеры фамилии. Но наиболее полно генеалогия рода получила раскрытие в статье сына Верховного правителя Ростислава..

Разрабатывая тему половецкого происхождения рода и его прямую связь с турецким сераскиром, командующим Хотинской крепостью в XVIII веке Илиасом Калчаком-пашой, Ростислав Александрович отмечал, что эти предания проверить сложно, так как семейные архивы погибли в России[237]. Стоит отметить, что огромный архив паши сохранен в первозданной целостности. Правда, далеко не каждый сможет прочитать хоть что-нибудь из документов, написанных на фарси двести лет назад.

В отечественной печати фамилия Калчак впервые упоминалась в оде М.В. Ломоносова и связана со взятием русскими войсками в 1739 г. главного форпоста Турции – Хотинской крепости:

Пред Росской так дрожит орлицей,

Стесняет внутрь Хотин своих.

Но что? В стенах ли можешь сих

Пред сильной устоять царицей?

Кто скоро толь тебе Калчак

Учит Российской вдаться власти,

Ключи вручить в подданства знак

И большей избежать напасти?..[238]

Стремлению России получить выход на Балканы противостояло мощное укрепление. В донесениях лазутчиков отмечалось: «Как вне так и внутри крепость строение же деревянное… Крепость окопана каменным рвом, который по фундаменту со стеною равную вышину имеет, глубиною около 3-х, а шириною от 3-х до 4-х сажень. В оном… стоит провиантский магазин, возле которого против находящейся в крепости большой мечети пристроена лошадьми действующая мельница и вокруг рва обсажено палисадниками… Вне стены на версту сделаны к здешней стороне разные подкопы, и уже с некоторого времени насыпаны порохом, который турки в случае нужды, когда они в крепости ретироваться должны и российскими войсками преследованы будут, взорвать намерены»[239].

Накануне решающего Ставучанского сражения с армией генерала Х.А. Миниха[240] Хотин не получил обещанного подкрепления, разгромленного при подходе к крепости. Тем не менее турки старались не замечать проигрыша, устроив помпезную встречу остаткам войск Вели-паши.

Главными действующими лицами по их приему были командующий с младшим из сыновей: «Калчак-паша, прибыв из лагеря в крепость, пошел навстречу к нему из так называемых Константинопольских ворот на одну версту. По приезде к сераскиру, поцеловал он у него руку и ехал с ним по левую сторону несколько времени верхом, разговаривая беспрестанно… Близь крепости, принял сераскира 12-летний сын Калчак-паши, сошедши с лошади, принесен был он янычарами к сераскиру, у которого целовал он кафтан, а сераскир поцеловал его в голову, приказал посадить на лошадь и велел ему одному ехать перед собою верхом, в то время выпалено с крепости из 150 пушек, как для счастливого прибытия сераскира, так и для полученной от великого визиря радостной вести»[241].

На военном совете Калчак-паша настаивал на отказе от открытого сражения, «дабы чрез то не потерять людей, потому что российская армия от столь дальнего марша и наступающего холодного осеннего времени сама собой изнурится и не получив никакого авантажа принуждена будет назад возвратиться»[242]. Причины «упаднического» настроения вскроются позднее: командующий боялся бунта местного населения, грозившегося его «умертвить» за недостаток запасов провианта.

Попытки в течение месяца отбросить русские войска от крепости успехом не увенчались. Гарнизону, насчитывавшему 800 человек и брошенному на произвол судьбы войсками Вели-паши, не оставалось ничего другого как «янычарские знамена с валов снять и белое знамя выставить». Сам Калчак-паша вышел навстречу генералу Миниху, «оному свою саблю отдал и причитал Божьему соизволению и плохому поступку сераскира Вели-паши причину и вину нынешних злоключений»[243]. Спустя столетия трудно сказать, был ли опубликован в русской печати текст допроса Илиаса Калчака-паши.

«Записка по сдаче Хотинской крепости на другой день, то есть 20 августа (1739 г. – С. Д.) его сиятельство генерал-фельдмаршал граф Миних приказал секретарю Неплюеву спросить у Калчак-паши, между прочим, о нижеследующем.

1. Чтоб объявил он, где походная канцелярия как турецкая, так и иностранная, и где хранятся тайные переписки поляков с турками, так же по Шершановскому и Гуровскому. 2. Есть ли в Хотине государственная казна. 3. Об арестованном в Бендерах прусском офицере, который подозреваем был шпионом.

На что Калчак-паша отвечал: «1. Турецкая канцелярия состоит у Мектоипехи или хранителя его печати. Но что касается до иностранной, то где она, он в том неизвестен…что по убеждению Павловского, был у него переводчиком офицер, называемый Липкан, который жил в предместье, и который с ним вместе был на Ставучанском сражении, и что с того времени неизвестно ему где он, и с ним и порученные ему дела.

Шершановский с самого вступления российской армии в польские земли находился в Хотине и уверял, что все поляки таким россиян нашествием, противным их обещанию, недовольны, прославляя повсюду, что скоро соединятся поляки с турками и татарами и в Польше против россиян восстановится конфедерация. Гуровский же был при Вели-паше сераскире Бендерским резидентом от Потоцкого, что он часто слыхал о его хитростях, но только обстоятельно об них сказать не может потому, что сераскир, будучи с ним Калчаком в несогласии, ничего о том ему не сообщал.

Не только нет государственной казны в Хотине, но он Калчак-паша и его казнохранители собственные деньги давали в задаток польским жидам по заключенному с ними контракту для поставки муки.

Прусский офицер, по прибытии в Хотин, представил пашпорт, данный ему от его государя, которым так же прошено было, чтоб чинить ему вспоможение в порученной ему комиссии. На словах же он объявил, государь его, думая, что в продолжение сей войны непременно должно в Буджианах быть великому числу российских пленников, а особливо казаков, а между ними и людей высоких, то и послал его с повелением выкупать людей показанной ему вышины, почему и просил он его Калчака, чтоб дать потребные виды, дабы он безопасно мог ездить и искать сих высоких людей. Но как он Калчак, не имея команды над татарами, отправил его в Бендеры, где Вели-паша, подозревая его от россиян шпионом, велел его арестовать.

Посему турецкая канцелярия того же 20-го августа отдана была генерал-майору Войкову, а оный 22-го того же месяца, сдавая крепость обер-коменданту генерал-майору Хрущеву, сдал и помянутую канцелярию, так же и ящик с письмами, найденный гвардейскими солдатами в предместье. По насланному к помянутому обер-коменданту приказу, вся сия канцелярия отослана 7-го октября в Менинбух, в походную его сиятельства генерал-фельдмаршала Миниха канцелярию»[244].

Этот документ является первым свидетельством роковой участи фамилии Колчаков. Вторым станет протокол допроса Верховного правителя в 1920 г. Оба – звенья единой исторической цепи, неотделимой от российской истории. Еще предстоит исследовать обстоятельства обрусения Илиас-паши Калчака или его сына майора Мехмет-бея, вывезенных в карете Бирона и представленных при дворе императрицы Анны Иоанновны в качестве именитых военнопленных.

Кстати, архив Калчака-паши располагает любопытными сведениями о его пребывании в Санкт-Петербурге. 27 октября 1739 г. генерал-майор Игнатьев докладывал о постройке полок на турецкий манер (обитых дорогими сукнами и коврами) в квартире, предназначенной для размещения бывшего командующего Хотинской крепости[245]. Реестр пленных турок, отпущенных на родину, согласно манифесту от 8 марта 1740 г., отмечал факт дарения русской императрицей Калчаку «шубы собольей, покрытой белым штофом»[246].

Письмо самого паши от 9 февраля 1741 г. к графу Остерману удостоверяет о его благополучном возвращении из плена: «Почтеннейший, славы и чести достойнейший, сиятельнейший граф Андрей Иванович Остерман, по многократном поздравлении и желании всякого благополучия доношу, что от Вашего сиятельства ко мне показанное снисхождение в памяти моей содержится, благодарим Господа Бога, сего февраля 4 дня… благополучно в Бендеры прибыли… желаю, дабы между пресветлейшим державнейшим государем и обладателем нашим и его пресветлейшим императорским величеством вечно постановленная дружба всегда твердо содержана была, а между нами дружеская корреспонденция продолжалась… Вашего сиятельства доброжелатель Илиас Калчак-паша»[247].

Сын Верховного правителя России Р.А. Колчак, выделяя эпоху колонизации Новороссии и основания Одессы, подсказал направление, которое помогло открыть неведомые доселе документы, связанные с проживанием Колчаков в этом портовом городе. Он писал: «…прадед адмирала Александра Васильевича – Лукьян Колчак, был сотником Бугского казачьего войска во времена императоров Павла и Александра 1-го. Этот сотник Лукьян получил землю в надел в Ананьевском уезде Херсонской губернии… У сотника Лукьяна Колчака было два сына; старший – Иван Лукьянович, унаследовал часть имения, но, продав ее, купил дом в Одессе и поступил на гражданскую службу. У Ивана Лукьяновича было много дочерей и три сына, из которых старший Василий и был отцом адмирала»[248].

Следует рассказать о недолгой истории бугского казачества, просуществовавшего всего 50 лет. В 1769 г. собранный турками полк из молдаван, волохов и беглых казаков, отказавшись сражаться против христиан, перешел под российские знамена. За сражения в Румянцевских войнах 1769–1774 гг. казаки получили наделы земли на левом берегу реки Буг. В 1812 г. из селян Киевской и Подольской губернии образовалось украинское казачество в составе четырех полков. В 1816 г. полки переименовались в Украинскую уланскую дивизию, куда в 1817 г. вошли полки Бугского войска; в том же году бугское казачество упразднилось[249].

Среди различных версий происхождения фамилии Колчак: «гриб-паразит», вершина на Урале «Колчаков камень», «треклятый и окаянный хан Канчак», «боевая рукавица», наиболее вероятной является прозвище колченогого или хромого человека, что в среде казаков не было из ряда вон выходящим явлением[250].

Видимо, И.Л. Колчак осуществлял опекунство над своим младшим братом Федором. В мае 1828 г. правление Ришельевского лицея по учебной части рассматривало прошение «губернского секретаря Ивана Колчака от 30-го прошлого апреля, о принятии брата его Федорова Колчака, имеющего от роду 10 лет, происхождением из обер-офицерских детей, в число вольноприходящих учеников лицея»[251]. Однако Федор недолго проучился в престижном учебном заведении Одессы – 31 марта 1831 г. правление лицея за непосещение лекций в течение января и февраля исключило его из числа воспитанников второго класса[252]. Отметка о происхождении из обер-офицерских детей братьев Колчак, возможно, связана с уравниванием чинов в казачьих войсках с армейскими, осуществлявшимся с 1799 г.: так, сотник соответствовал поручику[253].

Ряд сведений из истории рода Колчаков раскрыл «Новороссийский календарь». Выяснилось, что Иван Лукьянович Колчак с середины 1830-х гг. состоял титулярным советником и служил протоколистом, а затем уездным в Одесском земском суде. Женат он был на Екатерине Авксентьевне, урожденной Баркаревой[254].

Основываясь на отчестве Авксентьевич, можно предположить, что титулярный советник Одесского центрального карантина Яков Авксентьевич, титулярный советник, секретарь и казначей Одесского института благородных девиц Андрей Авксентьевич, председатель квартирного комитета в Севастополе, депутат от дворянства капитан Акакий Авксентьевич и штабс-капитан артиллерийской части Николаевского порта Христофор Авксентьевич Баркаревы являлись братьями Екатерины Авксентьевны. Отметки о дворянстве Сергея Яковлевича (видимо, сына Я.А. Баркарева), служившего в 1890-х гг. бухгалтером Одесской конторы Государственного банка, и А.А. Баркарева дают право говорить о дворянском происхождении фамилии[255].

В марте 1833 г. коллежский секретарь И.Л. Колчак, проживавший в доме купца А. Поповича, подал прошение в строительный комитет с просьбой отвести ему место для постройки дома «на вновь прибавленных к булевару вокруг города местах»[256]. Архитектор Козлов в рапорте о результатах осмотра предполагаемого места, состоявшегося «во 2-й части на вновь прибавленном к булевару VIII квартале под № 12, которое имеет длины по Рыбной улице 25 сажень и ширины по булевару 11 сажень», отметил, что дом обойдется в две тысячи рублей[257]. В 1839 г. дом был выстроен и Иван Лукьянович получил свидетельство[258]. 31 мая 1839 г. уже Екатерина Авксентьевна просила выделить место в том же квартале, но под № 14. В 1840 г. архитектор Луиджи Камбиаджио составил план, по которому спустя некоторое время выстроен дом на месте, отведенном с публичных торгов, заключавшем в себе 293 меры и 2/3 квадратных саженей. В 1843 г. Е.А. Колчак успешно закончила еще одно строительство[259]. Таким образом, в одном квартале Одессы, один рядом с другим, Колчаками выстроены дома. Их старый адрес: ул. Ново-Рыбная, угол ул. Старопортофранковской (сегодня – ул. Чижикова, угол ул. Комсомольской).

Построив дома, Колчаки вступили в право владения недвижимой собственностью, а каждый потомственный дворянин при этом обязан в продолжение года записаться в родословную книгу губернии и уездный список для выборов[260]. Не случайно именно в 1843 г. при ревизиях, указом герольдии Правительствующего сената № 7054 от 1 мая, Колчаки утвердились в потомственном дворянстве[261].

В 1850-х гг. Иван Лукьянович Колчак был временно лишен права распоряжаться своей частью имения. Это следует из заголовка несохранившегося дела за 1858 г. из фонда новороссийского и бессарабского генерал-губернатора «По указу правительствующего Сената с прошением по доверенности титулярного советника Колчака сына его – прапорщика Василия Колчака, о вознаграждении родителей его, по случае неправильного наложения секвестра и взятие в Опекунское управление имения их»[262]. Являлись ли причиной лишения не совсем крепкие родственные отношения между братьями – неизвестно. Согласно свидетельству Р.А. Колчака, его прадед, унаследовав часть имения, продал его, купил дом и, как выяснилось, впоследствии занялся постройкой.

В метрической книге Соборной Преображенской церкви Одессы за 1837 г. сохранилась запись, свидетельствующая, что в январе «первого числа, у титулярного советника, служащего в Одесском уездном суде Ивана Лукьянова сына Колчака и законной жены Его Екатерины Авксентьевны дочери урожденной Баркаревой, родился сын Василий». 7 января новорожденный, будущий отец Верховного правителя России, принял Святое крещение[263]. Младшие братья В.И. Колчака Александр Иванович (1839–1911) и Петр Иванович (1843–1903) были моряками[264].

Документы Одесского архива существенно расширили информацию о родственных связях адмирала Колчака по материнской линии. Дед адмирала Илья Михайлович Посохов (1810 г. рождения) состоял купцом первой гильдии, гласным градской думы, а кроме того, одним из директоров от купечества, членом Учетного и Судного комитета в Одесской конторе коммерческого банка и в Попечительском комитете о тюрьмах, членом Комитета для призрения неимущих жителей, почетным гражданином города, что удостоверялось грамотой № 989/62 от 21 июля 1858 г. В браке с Евдокией Родионовной он имел сына Александра, трех дочерей: Надежду, Любовь и Ольгу. К слову сказать, Евдокия Родионовна в 1850-х гг. была действительным членом Одесского благотворительного общества[265].

В 1851 г. И.М. Посохов обращался в строительный комитет за разрешением построить дом на Екатерининской улице. Этот трехэтажный дом стоит и поныне в 300 метрах от Потемкинской лестницы. В июле 1859 г. Посохов вошел в число 17 граждан Особого комитета по составлению Положения общественного управления Одессой. А. Де-Рибас отмечал, что он являлся одним из инициаторов, требовавших кардинальных изменений в городской жизни. В затруднительной ситуации 1868 г., когда срывались работы по гранитному замощению Одессы, Посохов и 12 горожан взяли на себя расходы по укладке мостовой. Скончался дед Верховного правителя 24 мая 1886 г., 76 лет от роду, от апоплексии мозга, погребен на городском кладбище[266].

Остается загадкой, почему на допросе в 1920 г. Верховный правитель скажет, что отец его матери «происходит из дворян Херсонской губернии. Мать моя уроженка Одессы и тоже из дворянской семьи». Во второй половине XIX века в одесских справочниках упоминались четыре Посоховых: Илья Михайлович, имевший среди детей дочь Ольгу; Андрей Михайлович, почетный гражданин, имевший четверых сыновей и двух дочерей – Александру и Екатерину; Логин Михайлович – купец второй гильдии; почетный гражданин Иван Андреевич[267]. Состояли ли эти Посоховы в родстве – не установлено, одно определенно – Илья Михайлович Посохов купеческого звания. Не исключается вероятность того, что за особые заслуги перед городом и губернией почетному гражданину И.М. Посохову даровалось дворянство, но это необходимо документально подтвердить.

Мать Александра Васильевича Колчака Ольга Ильинична, урожденная Посохова (1855–1894), по отзыву жены адмирала Софьи Федоровны, была «красивая казачка, спокойная, тихая, добрая и строгая. Воспитывалась она в Одесском институте и была очень набожна… Александр Васильевич ее очень любил и на всю жизнь сохранил память о долгих вечернях, на которые ходил мальчиком со своей матерью в церковь…»[268]. Показательна строчка из сохранившегося письма одной из родственниц к Колчаку: «Я с грустью думаю, как жаль, что Ваша мама не дожила до этого времени; ведь она была такой матерью, которая посвятила себя вполне своим детям, которых безгранично любила»[269]. Следует сделать оговорку, что при просмотре списка воспитанниц Одесского института благородных девиц фамилии О.И. Посоховой выявлено не было.

В различных современных справочных изданиях есть расхождения в биографических данных самого А.В. Колчака. Так, год его рождения в одних источниках указывается 1873, в других – 1874. Между тем в метрической книге Троицкой церкви села Александровского Петербургского уезда под № 50 записано: «Морской артиллерии у штабс-капитана Василия Иванова Колчак и законной жены его Ольги Ильиной, обоих православных и первобрачных, сын Александр, родился четвертого ноября и крещен пятнадцатого декабря тысяча восемьсот семьдесят четвертого года»[270].

17 октября 1875 г. в семье Колчак рождается дочь – Екатерина. О судьбе Екатерины Васильевны известно очень мало. В одном из писем к брату в 1916 г. она упомянула о своем муже Н.Н. Крыжановском и детях: Николае, зачисленном в кадетский корпус, Сергее, перешедшем в четвертый класс гимназии, и Ольге, поступившей на физико-математическое отделение Бестужевских курсов[271].

Весьма интересна история женитьбы адмирала. Его жена Софья Федоровна Колчак, урожденная Омирова (1876–1956), родилась в Каменец-Подольском. Воспитанная, по словам Ростислава Александровича, в Смольном институте, она не побоялась одна приехать с Капри в Усть-Янск, а оттуда в Иркутск. Сохранилась телеграмма, отправленная Колчаком в февральские дни 1904 г.: «Не откажите возможно скорее испросить Великого Князя Константина Константиновича[272] разрешение на мой брак с Софьей Федоровной Омировой в Иркутске. Необходима официальная телеграмма на мое имя в Иркутск, «Метрополь», иначе архиепископ не дает согласия. Прошу сделать, что возможно. Лейтенант Колчак»[273]. На бланке, заполненном телеграфистом карандашом, размашистая резолюция президента Императорской академии наук: «Разрешаю. Константин».

В метрической книге Михаило-Архангельской церкви Иркутска имеется запись, что 5 марта 1904 г. протоиерей Измаил Иоаннов Соколов с диаконом Василием Петелиным совершили таинство бракосочетания. «Лейтенант Флота Александр Васильев Колчак, православный, первым браком, 29 лет взял в жены дочь действительного статского советника, потомственную дворянку Подольской губернии Софью Федоровну Омирову, православную, первым браком, 27 лет». Молодожены имели поручителей: «По женихе: генерал-майор Василий Иванов Колчак и боцман русской полярной экспедиции шхуны «Заря» Никифор Алексеев Бегичев. По невесте: подпоручик Иркутского Сибирского пехотного полка Иван Иванов Желейщиков и прапорщик Енисейского Сибирского пехотного полка Владимир Яковлев Толмачев»[274].

В 1910 г. у Колчаков рождается первенец – Ростислав. Когда он подрастет, окружавшие отметят удивительное сходство с отцом. В письмах С.Ф. Колчак к мужу есть небольшие описания проказ маленького Славушки. Так, забравшись на письменный стол в кабинете, он звал отца по служебному телефону или, сидя на подоконнике, подолгу смотрел в окно, ожидая приезда отцовского автомобиля. Особой болью в семье отозвалась смерть в 1915 г. маленькой дочки. Софья Федоровна писала мужу: «…этот ребенок мне потому мил, что он приблизительно в возрасте Танечки. При воспоминаниях о том, что и она могла быть со мною, сжимается сердце. Хорошо, что ты посетил ее могилку и могилу своей матери»[275]. Р.А. Колчак скончался в 1965 г., его сын Александр Ростиславович, 1933 года рождения, ныне живет в Париже.

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА ОЧЕВИДЦЕВ СОБЫТИЙ

Известия из Хотина от 30 июля по старому штилю

Турки и липианцы выслали отсюда всех своих жен и детей, пожитки и имение, и многие дома по большей части пусты, товары спасли они в Каменец Подольской. Как вне, так и внутри крепость строение деревянное, и поныне, кроме старой фортификации, никакого другого наружного укрепления ниже шанцев не сделано. Крепость окопана каменным рвом, который по фундаменту со стеною равную вышину имеет, глубиною около 3-х, а шириною от 3-х до 4-х сажень. В оном с бендерской стороны стоит провиантский магазин, возле которого против находящейся в крепости большой мечети пристроена лошадьми действующая мельница, и вокруг рва обсажено палисадниками. Пороховой магазин стоит в середине, так называемой, старой крепости, от въезда со здешней стороны до ворот по праву руку. Вне стены на версту сделаны к здешней стороне разные подкопы, и уже с некоторого времени насыпаны порохом, который турки в случае нужды, когда они в крепости ретироваться должны и российскими войсками преследованы будут, взорвать намерены.

Калчак-паша стоит с несколькими тысячами турок и липианцев, коих точного числа знать не можно, на одну милю по сю сторону Хотина при, так называемом, урочище Буковине на Днестре, и имеет при себе артиллерию; сераскир султан Ислам Гирей стоит со своей татарской ордою при Пруте, позади [царковника], почти на 3-и версты от российской императорской армии и примечает движения оной. За несколько дней прибыл сюда от верховного визиря с известием курьер, что турки с римской императорской армией сражение имели, при котором случае с императорской стороны побито на месте до 20 000 человек, а у турок убитых менее 1000 человек: того ради повелено для виктории палить в Хотине три дня кряду, что 26 и 27 чисел и учинено.

28 числа прибыл сюда Бендерский сераскир Вели паша с тремя другими пашами, и с находящимся в его команде войском, состоящем, как сказывают, из 20 000 янычаров, из которых каждый вооружен парой пистолей, [фузею], саблей и кинжалом, и из 40 000 конных турок, привез с собой 60 пушек, из которых 6 большого калибра, и каждую везут 15 пар волов, и расположился при Хотине лагерем, полевые оного караулы поставлены до урочища Буковин.

Сераскир принят был следующим образом: Калчак-паша, прибыв из лагеря в крепость, пошел навстречу к нему из так называемых Константинопольских ворот на 1 версту. По приезде к сераскиру поцеловал он у него руку и ехал с ним по левую сторону несколько времени верхом, разговаривая беспрестанно. После того приехал из Хотина туда же другой паша, который ехал тогда по левую, а Калчак-паша по правую сторону: за ними следовали двое пашей, прибывших из Бендер с сераскиром. Близ крепости принял сераскира 12-летний сын Калчак-паши, сошедши с лошади, принесен был он янычарами к сераскиру, у которого целовал он кафтан, а сераскир поцеловал его в голову, приказал посадить на лошадь, и велел ему одному ехать перед собою верхом, в то время выпалено с крепости из 150 пушек, как для счастливого прибытия сераскира, так и для полученной от великого визиря радостной вести.

По прибытии в крепость сошел сераскир с лошади у квартиры Калчак-паши и стал один, а другие перед ним стояли. Он уверял, что с реки Дуная идет знатный сикурс, состоящий из янычаров и спагов, с тремя пашами, которого несомненно ожидает он к 1-му числу августа по старому штилю, и тогда будет он иметь в Хотине и вне оного 30 000 янычар и 60 000 конницы. С сими войсками намерен он маршировать к реке Пруту для соединения там с татарами и смотреть предприятия российской армии. Выговоря сие, поехал сераскир опять в свой лагерь. Здеся же заподлинно говорят, что никаких войск более не будет, но сие сказано сераскиром единственно для одобрения других. Также гарнизон в Бендерах состоит из 1500 человек старых и, из слухов, неспособных людей.

Калчак-паша представлял сераскиру, чтоб российским войскам не давать никогда генеральной баталии, дабы чрез то не потерять людей, потому что российская армия от столь дальнего марша и наступающего холодного осеннего времени сама собой изнурится, и, не получа никакого авантажа, принуждена будет назад возвратиться. На что сераскир ему ответствовал: что он пришел в Хотин не для других причин, как единственно для того, чтоб дать россиянам генеральную баталию, и он их к крепости не допускать. Також сильно утверждают, что сераскир намерен послать несколько тысяч турок в Польшу, чтоб пресечь российским курьерам коммуникацию, воспрепятствовать полякам в привозе к российским войскам провианта, и сделанные через Днестр мосты ломать.

Валахский господарь получил (как говорят) от великого султана повеление – стараться о сборе 60 000 волохов и 150 пушек, и чинить вспоможение либо Хотину или, когда российская армия в Валахию пройти захочет, пресечь оный проход через реку Прут; а самому господарю много верить не можно, то держать его жену и детей в Константинополе. Теперь неизвестно, где господарь со своим войском и сколько оного при себе имеет. Вчерашний день, то есть 29 июля по старому штилю, отвезено 13 пушек из крепости в лагерь, которые, как сказывают, при пехоте употребляемы быть должны. В бывшее 22 июля с российскими войсками сражение взяты в полон 3-и казака и привезены сюда, которых двухбунчужный паша купил за 50 червонных, из которых сам паша двум, а янычарский ага 3-м отрубили головы и не похороня, оставить велели.

Польский дворянин именем Гуровский, который… ныне находится здесь, рассказывал, каким образом принужден был он сие делать по наущению волынского воеводы графа Потоцкого, который с Браклавским и Ктевским воеводствами учинили конфедерацию. Казимирский маршал принц Любомирский был при том конфедерационным маршалом, и состоящие в его команде войска уже в поход вступили, також волынская партия, состоящая из 500 человек, разграбила на Шванецкой дороге обоз регименриев Равицкого. Подольское воеводство публиковало манифест, что оное не вступит ни в какую конфедерацию, но останется нейтрально, и намерено отправить депутатом к российской армии подольского ловчего Васильского.

Переводы из дел фельдмаршала графа Бурхардта Христофора фон Миниха, касающихся до прошедшей турецкой войны. 1735–1739 гг. // Личная коллекция автора (Копия)

Манифест

Божею милостию, Мы, Анна Императрица[276] и Самодержица Всероссийская, и прочия, и прочия, и прочия

Объявляем чрез сие во всенародное известие, что по щастливо восстановленным с Портою Оттоманскою вечном мире, о котором во всем Государстве Нашем уже пред напечатанными манифестами публиковано, по содержанию соглашенного и заключенного о том, между обоими Империями трактата, с обоих сторон все пленники, как до начатия последней войны, так и во время оной, увезенные обоего пола взаимно из неволи освобождены, и без задержания в отечество свое отпущены быть имеют, а кроме тех, которые у нас христианскую веру приняли, или из турков в магометанский закон превращены, яко о таких отдача и возвращение не постановлена… И понеже со сторон Порты Оттоманской о помянутом освобождении и отпуске всех у них в полону имеющихся Наших подданных во всей Турецкой Империи публиковано, чтоб всякий таких пленных у себя имеющий, без задержания оных отпустил, також де и по тому действительно несколькое число от них уже отпущено, того ради будучи, Мы, взаимно Всемилостивейше, намерены восстановленном с оной Оттоманскою Портою мире, с нашей стороны истинно содержать и исполнять, о казенных турецких пленниках, которые в Государстве Нашем, в разных местах, в городах, и крепостях до ныне содержаны были, уже пред некоторым временем об освобождении и отправлении их чрез границы Наши во отечество их определение учинить, и потребные указы разослать Всемилостивейше соизволили.

А ныне вследствие же того, чрез сие, Всемилостивейшее повелеваем, чтоб все и каждые, как из генералитета и офицерства, так и из прочих чинов, кто таких пленных подданных Порты Оттоманской, которые веру христианскую не приняли при себе иметь, тех всех обоего мужеского и женского полу без задержания или скрывания от себя, отпускали, дабы всякий по своему желанию в отечество свое возвратиться мог, и хотя, как уже выше упомянуто, из того выключены быть имеют те, которые веру христианскую приняли, или принять пожелают, яко по сему трактату, оные в Государстве Нашем останутся, то однако же при том подтверждается, что яко с одной стороны таким оную веру принять желающим по христианской должности всякое к тому вспоможение и способствование показать надлежит, тако и с другой стороны, в том никакую неволю, силу или понуждение отнюдь не употреблять, ибо такое сильное к христианству приведение и Богу угодно быть не может. И о всем вышеписанном, Мы, чрез сие, во всенародное известие объявить, и публикацию учинить повелели, дабы все и каждый о таком Нашем Всемилостивейшем соизволении и указе ведал, и должное исполнение учинить мог.

Подлинный, за подписанием Ея Императорского Величества Собственной Руки Марта 8 дня 1740 года..


Манифест Божею милостию, Мы, Анна Императрица и самодержица Всероссийская, и прочия, и прочия, и прочия // Личная коллекция автора (Копия)

Глава 4

РЕГЛАМЕНТ РАБОТЫ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ (ПОРЯДОК ВЕДЕНИЯ ДОПРОСОВ)

Спустя пять дней со дня ареста Верховного правителя Политцентр обратился к К.А. Попову с просьбой ускорить «судебное рассмотрение» дел, проведя его в недельный срок. Ответ председателя комиссии звучал довольно официально: «Рассмотрев вопрос […] считаем возможным произвести расследование не менее чем в двухнедельный срок. О чем ставим Вас в известность»[277].

Скорее всего, запрос и подтолкнул комиссию к спешному открытию заседаний, начавшихся с допросов Колчака 20 января[278], без предварительно выработанных программы, плана и обвинений. Последние будут опубликованы лишь 29-го числа, когда сменятся не только председатель ЧСК, но и власть в городе. Тогда же комиссия через газету обратилась к населению с просьбой дать показания и представить материалы о событиях в Александровской центральной каторжной тюрьме с 8 по 11 декабря 1919 г., опубликовав список убитых 80 заключенных и подробности расправы[279].

22 января 1920 г. в Иркутске был подписан акт о мирной передаче власти Политцентром (действовавшим во исполнение постановления Временного Совета Сибирского народного управления, принятого днем раньше) Военно-революционному комитету (ВРК) РКП(б).

Центр констатировал, что передал «всю полноту принадлежащей ему государственной власти на всей территории, освобожденной от власти реакции» под гарантии: «а) беспрепятственного пропуска чехословацких войск на восток с оружием в руках, при условии полного их невмешательства в русские дела и передачи народно-революционному комитету золотого запаса, находящегося ныне под охраной чехо-войск; б) полной личной неприкосновенности демократии, боровшейся против власти Колчака»[280].

Приказом № 1 Иркутского ВРК (12-м параграфом) назначение на пост председателя следственной комиссии с правами комиссара юстиции получил С.Г. Чудновский[281].

По неоднократно публикуемым воспоминаниям Чудновского, председателя ВРК А.А. Ширямова, коменданта города И.Н. Бурсака и других участников событий[282], у лишенных первоисточников исследователей сложилось впечатление, что в задачи ЧСК входил только допрос Верховного правителя.

Между тем «Временным положением о Чрезвычайной следственной комиссии при Иркутском Военно-революционном комитете» выделялись две неразрывные задачи по расследованиям: «1) По делам б[ывших] Верховного правителя, Совета министров и ответственных представителей центральных ведомств, павшей 4–5 января с. г. власти, 2) По политическим делам особой важности как об агентах той же власти, так и о других лицах, возбуждаемым самостоятельно Чрезвычайной следственной комиссией…»[283]

Как видно, в первом пункте сохранилась даже формулировка преамбулы «опросника», разработанного 10 января эсеро-меньшевистской ЧСК, но не только одна она… Последующие пункты «Временного положения» не изменили и ее персональный состав. По окончании расследования дела должны были быть переданы с заключением на решение Ревкома[284].

Из документа следует, что «большевистская» следственная комиссия Иркутского Ревкома не выделяла в особое судопроизводство следственное дело А.В. Колчака, а рассматривала его неотъемлемой частью своих двух основных задач. И хотя «Временное положение» не датировано, можно предположить, что его принятие состоялось после приказа ВРК от 27 января № 6, когда спустя всего лишь пять суток «на территории, освобожденной от власти реакции», вдруг объявилось военное положение[285], т. к. оговаривались судебные функции комиссии, действовавшей в период «контрреволюционного вооруженного восстания»[286].

«Советский» период предварительного следствия любопытен с двух сторон. Первая – новый председатель ЧСК Чудновский практически не участвовал в ее работах. Его подпись можно видеть на документах, написанных и составленных К.А. Поповым, и в приказах об арестах и расстрелах. Впрочем, нельзя не отметить интерес председателя к изъятым у разных лиц денежным суммам и «мешку с золотыми и бриллиантовыми вещами»[287]. На допросах Колчака Самуил Гданьевич появился всего дважды – 23 января и 6 февраля. Однако повторное «посещение» весьма спорное: в книге «Допрос Колчака» указывается, что он пришел на последнее заседание, задал единственный вопрос и что-то напомнил адмиралу, но в выявленных подлинных протоколах допроса[288] подпись Чудновского за 6 февраля отсутствует[289]. Зная скрупулезность Попова при заполнении следственных документов, можно предположить: председателю было не до Колчака с его показаниями для истории или намеченного на 27 января показательного суда.

Вторая сторона – все расследование осуществлялось и юридически оформлялось теми же членами ЧСК, что и при Политцентре: меньшевиком-интернационалистом Поповым, социал-демократом меньшевиком-интернационалистом Денике и эсерами Лукьянчиковым и Алексеевским. Не претендуя на «первооткрытие» данного факта, отмеченного самим Поповым в предисловии к книге «Допрос Колчака»[290], докажем, что подбор документальных вещественных доказательств (с их внутренней смысловой структурой) представлялся каким угодно, но только не большевистским мировоззрением. Это, в конечном счете, и явилось главным «камнем преткновения» для несостоятельной попытки диктатуры сибирского «пролетариата» подменить собою причины, приведшие к свержению «правобольшевистской атамановщины». Потому что не каждый мог согласиться с принципом, высказанным директором Института советского права и председателем Совнаркома А.Г. Гойхбаргом[291], – «чем сильнее разнузданные силы, тем лучше для ускорения всеобщего возмущения сложившимся политическим строем»[292].

В связи с данными обстоятельствами уместно поставить под сомнение заключение представителей Военной прокуратуры Отдела реабилитации Забайкальского военного округа в 1999 г. о невозможности реабилитации А.В. Колчака; чиновники при этом ссылались на «революционную интуицию» Чрезвычайной следственной комиссии. Чья именно здесь подразумевается «интуиция»?

В день заключения акта о мирном переходе власти К.А. Попов (все еще председатель) обратился в Правительствующий сенат с просьбой прислать в комиссию все указы, приказы и документы по делу А.В. Колчака[293]. Это обращение может быть объяснено стремлением Константина Андреевича сохранить документы от нежелательной (в лучшем случае) потери при предусмотренной третьим пунктом акта передаче дел, а также для изучения конечного результата работы юридического совещания при Политцентре. Видимо, некая заминка в передаче дел из сената все-таки произошла, поэтому 29-го Алексеевский получил мандат делегата ВРК для «разборки и выема документов, относящихся к делу быв[шего] Верховного правителя России»[294].

30 января было принято исключительной важности постановление, где за подписями Попова, Денике и Герштейна подследственным «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей» впервые предъявлялись конкретные обвинения «на основании ряда данных, как то свидетельских показаний, документов, имеющихся в распоряжении следственной комиссии, и официальных актов, опубликованных […] павшей властью»:

«1) а. – в захвате власти вопреки воле народа и в ведении гражданской войны в целях восстановления дореволюционного режима, б. – в фактическом установлении на территории павшей власти дореволюционного режима, с доведением наихудших проявлений его до небывалых пределов, в частности, – 1) в упразднении всех политических и социальных завоеваний революции, в особенности по отношению к рабочему классу и беднейшему крестьянству; 2) в расхищении прямыми и косвенными путями народного достояния; 3) в создании целой системы организованных грабежей, вооруженных разбоев и всякого рода насилия над населением, разгромов и выжигания целых сел и деревень; 4) в организации одиночных и групповых убийств политических противников и массового истребления населения»[295].

Данные обвинения объявлялись руководством для дальнейшего производства расследований по делам всего состава Совета министров во главе с адмиралом Колчаком. При этом в преамбуле постановления не оговаривалась подведомственность следственной комиссии Ревкому. А это влечет за собой вопрос о смысловой нагрузке обвинительного документа: как следует понимать такой выпад, направленный непосредственно против местной советской власти, как подпункт б – «в фактическом установлении на территории павшей власти дореволюционного режима»? Ведь считалось, что до установления «дореволюционного режима» в Сибири функционировала власть Советов некоего «пролетариата», «развращенного мелкобуржуазными привычками», которая ретировалась сразу же после первого военного столкновения с чехословаками. Получается – для Попова, Денике и Герштейна уравнивались две «павшие власти», что видно по отсутствующей просоветской оценке политической ситуации в Сибири. Отмечая «упразднение всех политических и социальных завоеваний революции», судя по всему, разработчики постановления имели в виду Февраль, но только не Октябрь 1917 г.

Тем не менее документ вошел в основу для судопроизводства. Во-первых, все перечисленные обвинения продублируются (в советской редакторской правке) обвинительным заключением и приговором. Во-вторых, пункт о «прямом руководительстве и соучастии» будет интерпретирован как «соучастие в преступной шайке». В-третьих, заданность констатирующей части прямым образом скажется на всем дальнейшем расследовании[296].

28 января официально сообщалось о разработанном плане по допросу Колчака и то, что по первым пяти вопросам он был уже допрошен. Публично обещано – фиксируемый двумя стенографистками окончательный текст допроса будет помещен в печати[297]. Ни в одном из 12 вопросов плана ведения допросов даже не упоминалось о «расстрелах коммунистов». Лишь 10-й пункт перечислял интересующие комиссию аспекты «деятельности Верховного правителя»:

«Перемены в системе управления и организация армии, кем были внесены или придуманы лично Вами? Урезание прав самоуправления, расширение прав администраций управл[ений] губ[ерниями] и т. д., создание гражданских контрразведок, охранок, расстрелы, сжигание деревень, заложничество, порки, с другой стороны, бездействие власти в отношении атаманов, военных властей, хищений, расхищение государственного достояния – ссудами, пособиями, пенсиями, синекурами, было ли все это системой привлечения сим к службе идее и какой?»

Из «выдающихся частных» случаев преступлений правительства ЧСК интересовали: разгон и расстрелы членов Учредительного собрания; подавление восстания в Омске в декабре 1918 г.; меры, принятые для подчинения Сибири Японии; переговоры об уступке частей территории США или Японии; признание военной и гражданской независимости Г.М. Семенова[298].

Все протоколы допросов Верховного правителя (за исключением 5-го от 27 января 1920 г.) заполнял лично Попов, 5-й – Денике. Во время допросов работали две стенографистки: С. Каминская и С.П. Дробышевская, которые расшифровку стенограмм и печатные работы осуществляли на дому. 17 марта из квартиры Дробышевской («самовольно уехавшей из Иркутска на Восток») Попову была доставлена разорванная часть стенограммы[299]. Видимо, всю дальнейшую техническую работу выполнила Каминская. Вот почему в примечаниях от редакции в книге «Допрос Колчака» отмечалось, что «некоторые места стенограммы и отдельные слова, не поддававшиеся прочтению, в подлиннике пропущены и на их месте поставлены многоточия»[300]. Каминская не везде смогла прочитать скоропись Дробышевской.

Форма снятия показаний «вопрос – ответ» подтверждается разорванной стенограммой, где подчеркнутые первые в ряду знаки указывают на собственные имя или фамилию. На одной из частей разорванного листа проставлено время 9.40. Стенограмма велась карандашом на линованной и нелинованной бумаге.

Необходимо отметить определенную «литературную обработку» показаний А.В. Колчака в ленинградском издании «Допроса» (это касается и берлинского 1923 г.)[301]. Начатая из-за чисто технического затруднения по расшифровке стенограммы, она получила дальнейшее продолжение уже в редакции Попова. На 24 марта 1920 г. было отпечатано на машинке четыре экземпляра стенограммы[302], причем 1-й на 131, 2-й – 133, 3-й – 225 и 4-й – 218 страницах. В первых двух все исправления и добавления выполнены и заверены Поповым. На основании каких документальных источников мог он править текст «протоколов»? Скорее всего, полагаясь на память, ведь во время допросов он занимался заполнением документов, вести при этом еще один «протокол» физически невозможно. Установлен и первоисточник, в соответствии с которым Константин Андреевич «приукрашивал» «кровавые заслуги» адмирала Колчака, – газетная публикация приказа от 3 апреля 1919 г. № 54[303]. В ней рассказывалось о расправе в Киянской и Степно-Баджевской волостях Енисейской губернии, когда селения обеих этих волостей были сожжены, а население подвергнуто поркам и расстрелам.

Располагая действительно подлинными протоколами допросов Верховного правителя с его и всех членов ЧСК собственноручными подписями, можно сделать вывод, что издатели «Допроса Колчака» заменили протоколы на стенограмму показаний. В качестве доказательства правомерно рассматривать изменения, внесенные К.А. Поповым в один из экземпляров текста стенограммы.

Даже поверхностный текстологический анализ (без наложения на текст книги «Допрос Колчака») способен выявить более чем существенную корректуру. Например, на 5-м листе слово «северный» исправлено на «Тихий», таким образом, Северный Ледовитый океан «превратился» в Тихий. На 30-м листе вписано словосочетание, которое морской офицер никогда не употребит даже в разговоре, – «военный пароход». На 53-м листе слово «вечер» дважды менялось на «ночь».

Однако самым ярким показателем подлога являются изменения последней стенограммы, взятой за основу современными следователями Военной прокуратуры: 23 раза Попов правил наименование собственного статуса в качестве товарища председателя ЧСК!

Изменения, внесенные и заверенные К.А. Поповым, в тексте одного из экземпляров стенограммы допросов Верховного правителя России

Стенограмма № 1

Лист 1. Вписано между строк «окружного» и «был» – верить, зачеркнутого «дое» (в слове «доехала». – С. Д.) – не читать.

Лист 1 об. Исправлено дважды «1899 г.» и вписано между строк «помощника заведующего», «земного», «краткий курс» – верить.

Лист 2. Вписано «мой», зачеркнуто «где», вписано «там», исправлено «санную», исправлено «то», вписано «что-нибудь предпринять, чтобы», исправлено «Оленину», вписано «ранее» – тому верить.

Лист 2 об. Исправлено «Тикси», «приберечь», «пошел», «ноября», вписано «было», «имеем», зачеркнуто «решился», переделано на «пошел» – верить.

Лист 3. Вписано «Морское», «снова», исправлено «Беличевым», «сказавшим» – верить.

Лист 3 об. Вписано «тесной», зачеркнуто «затем», исправлено «я», «привел», зачеркнуто «эту», исправлено «по», исправлено «научных», «над тем», «правильных» и «минных» – верить.

Лист 4. Зачеркнуто «В этот кружок входили Щеглов, Римский-Корсаков, Пилкин», вписано «до сих пор», исправлено «в союзе», надписано «на театре», зачеркнуто «случае», надписано «деле» – верить.

Лист 4 об. Вписано «морским», исправлено «Вандана», исправлено «post-factum», зачеркнуто «напр. один», надписано «было достаточно одного», исправлено «Треитчке», зачеркнуто «стоим», надписано «с его», исправлено «откровенностью», вписано «он», исправлено «говоря» – верить.

Лист 5. Зачеркнуто «северный», надписано «Тихий», зачеркнуто «не» (в слове «невозможно». – С. Д.), зачеркнуто «ледоходных», вписано «ледокольного типа», зачеркнуто «этих», вписано «для экспедиции», зачеркнуто «чтобы их не ломал лед», зачеркнуто «эту идею», надписано «силу» – верить.

Лист 5 об. Зачеркнуто «Дежневу», надписано «Сердце-камень», исправлено «деталями судостроительной программы», зачеркнуто «его», вписано «генерал», исправлено «легче», вписано «Балтийского флота», вписано «флаг», зачеркнуто «все признаки» – верить.

Лист 6. Зачеркнуто «ее стороны войск», надписано «флота», исправлено «приказали», зачеркнуто «в его», вписано «в его» – верить.

Лист 7 об. Зачеркнуто «в минных судах» – верить.

Стенограмма № 2

Лист 10. Исправлено «для того» и «сперва» – верить.

Лист 10 об. Зачеркнуто «направлять», надписано «наладить», зачеркнуто «не», вписано «же», исправлено «и», зачеркнуто «я», вписано «с», исправлено «Гебена», «обратно», вписано «канал», зачеркнуто «море» – верить.

Лист 11. Исправлено «подбить», вписано «не», исправлено «подошли» – верить.

Лист 11 об. Исправлено «отсутствии» – верить.

Лист 12. Вписано «ряда» и исправлено «помню» – верить.

Лист 12 об. Исправлено «у», «к этому», «флот», «содействовали», «несомненно», зачеркнуто «оценивал», «при оценке», исправлено «роли», зачеркнуто «которая», надписано «какой она» – верить.

Лист 13. Исправлено «никаких», вписано «в 1917 г.», вписано «к монархии» – верить.

Лист 13 об. Вписано «нашу», зачеркнуто «ними», надписано «нею» – верить.

Лист 14. Исправлено «такового», «во», вписано «связей», зачеркнуто «связей», зачеркнуто «знал» – верить.

Лист 14 об. Исправлено «приветствовал» – верить.

Лист 15. Вписано «власти», исправлено «ни», исправлено «выбирают», исправлено «Вильгельм», вписано «от престола» – верить.

Стенограмма № 3

Лист 16. Вписано «не», «в Батуме, куда я был вызван для решения вопросов, связанных с», исправлено «устройством», зачеркнуто «в» – верить.

Лист 16 об. Зачеркнуто «его», надписано «их», исправлено «Ярнушкевичу», зачеркнуто «их» и вписано «радио» – верить.

Лист 17. Зачеркнуто «не», надписано «только», зачеркнуто «и», исправлено «или», исправлено «оповестил», вписано «и на Екатерине» – верить.

Лист 17 об. Зачеркнуто «что», зачеркнуто «со всеми этими», надписано «по перехваченному», зачеркнуто «эти», надписано «советские учреждения» – верить.

Лист 18. Зачеркнуто «этом», вписано «солдатом», зачеркнуто «готовность», надписано «деятельность», зачеркнуто «поэтому», надписано «в этом», вписано «была», исправлено «являлся», исправлено «совет», вписано «о том», зачеркнуто «их», «как», надписано «матросов», «что» – верить.

Лист 18 об. Исправлено «извне», «появления», «собрании», «постановлениями», вписано «минус», зачеркнуто «это», надписано «лично», вписано «ничто», исправлено «Непенин», вписано «Черноморского», зачеркнуто «таким образом», исправлено «приехал», «прежде», «совпал» – верить.

Лист 19. Исправлено пять раз «Черкасский», исправлено «духе», «в Максимове», зачеркнуто «во-первых», вписано «замершим», исправлено «быть», «командами», зачеркнуто «то», вписано «на Черном море» – верить.

Лист 19 об. Зачеркнуто «с», исправлено «он», вписано «нужно бороться с тем, что», зачеркнуто «и считаю», надписано «я не знаком», вписано «в», исправлено «почве», «я» – верить.

Лист 20. Вписано «на кв. Гучкова», зачеркнуто «этой», исправлено «он считает», вписано «сперва» – верить.

Лист 20 об. Исправлено «ведомством», зачеркнуто «состоявшего в», надписано «имевшего», исправлено «отношении к министерству», «известном», «комиссией», «сделать» – верить.

Стенограмма № 4

Лист 22. Исправлено «предпринять», вписано «с оружием в руках во время переворота», вписано «он», «теперь», исправлено «совещании обрисовал», зачеркнуто «тогда», «театре», исправлено «выйдем», «выгоде» – верить.

Лист 22 об. Вписано «в агитации за войну», зачеркнуто «у меня», вписано «теперь», исправлено «освобождении», «заявления», «Веселаго», зачеркнуто «ему», вписано «миноносец» – верить.

Лист 23. Вписано «виновного», зачеркнуто «этого лица», надписано «него», зачеркнуто «так как», вписано «же». Зачеркнуто «поэтому», «ваше», надписано «комиссию», зачеркнуто «было», вписано «выставлялись требования», зачеркнуто «его так», надписано «Совета большевистским» – верить.

Лист 23 об. Исправлено «чтобы», зачеркнуто «дисциплина» – верить.

Лист 24. Вписано «дисциплина», зачеркнуто «что», вписано и исправлено «есть лишь разница в деталях», исправлено «заводы», «чтобы», вписано «прежде», зачеркнуто «взять», надписано и исправлено «принять это в расчет при учете», зачеркнуто «и», исправлено «этих событий» – верить.

Лист 24 об. Исправлено «командиров», «чемоданов», зачеркнуто «этот», «и» – верить.

Лист 25. Вписано «приглашение», «ли», «от офицеров», «контр», зачеркнуто «по мне», исправлено «который», «вынес» – верить.

Лист 25 об. Зачеркнуто «составленная по поводу», надписано «говорила по поводу», зачеркнуто «если будут происходить подобные вещи», надписано «подобные выходки», зачеркнуто «же», вписано «офицерам», зачеркнуто «по», «собирается это», исправлено «предупреждал» – верить.

Лист 26. Зачеркнуто «его», вписано «командования», зачеркнуто «я глубоко убежден», «этих», вписано «говорил», исправлено «до», «для», вписано «то», исправлено «доведены», зачеркнуто «такого», надписано «нынешнего», зачеркнуто «на», надписано «В ответ на», зачеркнуто (далее зачеркнуто «меня». – С. Д.) «бывшие в», надписано «сохраняя», вписано «меня» – верить.

Стенограмма № 5

Лист 27. Исправлено «передал», «мне», «и» – верить.

Лист 27 об. Зачеркнуто «когда», надписано «где», вписано «перед», исправлено «американскому» – верить.

Лист 28. Исправлено «изменять», «берут», вписано «как» – верить.

Лист 28 об. Вписано «о своей поездке», исправлено «Дудрову», исправлено «привходящими», «по», «Вас» – верить.

Лист 29. Вписано «не», «признавалась другой» – верить.

Лист 29 об. Вписано «мысли», «бы», «к» – верить.

Лист 30. Вписано «Эбердином», «Глостершейд» – верить.

Лист 30 об. Зачеркнуто «т. е.», исправлено «Холль», зачеркнуто «сведения», надписано «открытых сожалений», зачеркнуто «положение», надписано и исправлено «этот переворот», вписано «и Битти», зачеркнуто «этот», «крейсер», вписано «военный пароход», «предложив нам каюту. Этот пароход «Глостершейд» – верить.

Лист 31. Исправлено «имело», зачеркнуто «состоявший в», вписано «в Америке», «лично» – верить.

Лист 31 об. Вписано «таково», зачеркнуто «с ними», зачеркнуто «заключения войны», надписано «прекращения войны», исправлено «поэтому», зачеркнуто «этого», исправлено «Вуич», «председателем», «согласием» – верить.

Лист 32. Зачеркнуто «даже в», надписано и исправлено «уход из Черного моря», вписано «меня», исправлено «обещание», «обращаюсь» – верить.

Лист 32 об. Зачеркнуто «но», исправлено «принадлежал», вписано «не», зачеркнуто «Ставку», надписано «постановку» – верить.

Лист 33. Зачеркнуто «кредитам», надписано «традициям», зачеркнуто «еще» – верить.

Лист 33 об. Исправлено «американского» – верить.

Стенограмма № 6

Лист 34. Вписано «восстание», «Семенову», исправлено «и», «уехал», «полезнее» – верить.

Лист 34 об. Вписано «со», «Вост. Кит. ж. д.», зачеркнуто «что» – верить.

Лист 35. Зачеркнуто «свои», вписано «что», исправлено «оформить», исправлено «что я должен войти», зачеркнуто «о том», «должен был занимать», надписано «занять», вписано «части», «могли», «оружия», «и» – верить.

Лист 35 об. Вписано «и затем», исправлено «удалось», зачеркнуто «это», надписано «таково» – верить.

Лист 36. Вписано «Вост. – Кит. ж. д.», исправлено «пользовался», «поддерживали», вписано «положение», зачеркнуто «они», надписано «отряды», вписано «в борьбе с большевиками» — К. Попов (подпись).

Лист 36 об. Зачеркнуто «но», надписано «и считали, что», зачеркнуто «сообразовали свои действия», надписано «действовали», вписано «же», зачеркнуто «их», надписано «отряды», зачеркнуто «была моя задача», вписано «была моя задача», «Харбине же», зачеркнуто «оно», надписано «Дальневосточный комитет», зачеркнуто «министерские посты были у них все распределены» – верить.

Лист 37. Зачеркнуто «этих», вписано «им», исправлено «претендовали», зачеркнуто «этого», надписано «всего», вписано «в то время», вписано «Правление», исправлено «для борьбы» – верить.

Лист 37 об. Исправлено «никакого отношения», зачеркнуто «для этого», «того», «которая находилась в», вписано «к разработке» – верить.

Лист 38. Вписано «относительно», «все», зачеркнуто «так как», надписано «что», вписано «но», «думал», «говорил я», «об этом», зачеркнуто «эти части», надписано «отдельные отряды», исправлено «недисциплинированности», зачеркнуто «это обстоятельство меня чрезвычайно удивило, тем не менее», зачеркнуто «он», надписано «Семенов», зачеркнуто «находится», зачеркнуто «Затем», «своим отрядом», надписано «средствами» — К. Попов (подпись).

Лист 38 об. Зачеркнуто «налаживать», надписано «направлять», исправлено «на», зачеркнуто «этих лиц», надписано «орловцев», вписано «смысле», исправлено «дисциплинирования», зачеркнуто «непременно», надписано «в частях», вписано «их», зачеркнуто «воинских частей» – верить.

Лист 39. Зачеркнуто «и ясно, что все это», надписано «что вся история с Семеновым», зачеркнуто «предприятие», надписано «предложения», зачеркнуто «связи», вписано «связи с» – верить.

Лист 39 об. Исправлено «страшную бурю», вписано «уверяя», зачеркнуто «его», надписано «Борщевского», вписано «моего» – верить.

Лист 40. Зачеркнуто «бессовестных», надписано «безответственных», зачеркнуто «с просьбой и», вписано «и заявлением», исправлено «при этом» – верить.

Стенограмма № 7

Лист 41. Зачеркнуто «всех», надписано «известных», вписано «во», зачеркнуто «несли», надписано «вели», исправлено «полицейских», исправлено «политический розыск, который заключался», вписано «при большевиках», «отдельные контрразведки», «теперь», «дело», «надзору» – верить.

Лист 41 об. Зачеркнуто «со стороны», надписано «в», вписано «он», исправлено «которым» – верить.

Лист 42. Исправлено и вписано «предприимчивые частные люди», зачеркнуто «предприниматели», надписано «лица», «яю», вписано «все», зачеркнуто «деятельность», надписано «меры со стороны» – верить.

Лист 42 об. Зачеркнуто «партии», надписано «действующих лиц», зачеркнуто «принадлежащих», надписано «подчиненных», вписано «как», зачеркнуто «подобным», надписано «таким», вписано «до», зачеркнуто «все эти лица», вписано «что у них» – верить.

Лист 43. Вписано «тех или других низменных инстинктов в» (далее зачеркнуто «распор.». – С. Д.), зачеркнуто «распоряжения», вписано «желания» – верить.

Лист 43 об. Вписано «Япония», «в Харбин», зачеркнуто «порядка», надписано «характера», исправлено «Дудровым», исправлено «занимался» – верить.

Лист 44. Вписано «поэтому» – верить.

Лист 44 об. Зачеркнуто «власть», «наступаем», «утвердился», надписано «сила», «создана» и «убедился» – верить.

Лист 45. Зачеркнуто «вид», надписано «из», зачеркнуто «занимался», надписано «обменялся», зачеркнуто «беседами», надписано «визитами», вписано «представителей», «у вас» – верить.

Лист 45 об. Вписано «поддерживало», зачеркнуто «поддерживала», исправлено «тогда», «проехать», вписано «иностранцев», исправлено «Чайковского» – верить.

Лист 46. Исправлено «положение», зачеркнуто «с ними» – верить.

Лист 46 об. Исправлено «чешских» – верить.

Лист 47. Зачеркнуто «они», надписано «чехи», вписано «союзники думали», зачеркнуто и надписано «Вам», вписано «же», вписано «с Вашей точки зрения», вписано «а что» – верить.

Лист 47 об. Исправлено «вне театра», зачеркнуто «единоличная», зачеркнуто «Верховная», надписано «аппарат», зачеркнуто «гражданскому порядку», надписано «Верховному командованию», вписано «аппарат», исправлено «которым», вписано «оно», зачеркнуто «и» – верить.

Лист 48. Вписано «тогда», зачеркнуто «пропуск», надписано «упущение», зачеркнуто «мы встретили», надписано «меня встретили» – верить.

Лист 48 об. Зачеркнуто «что», исправлено «меня», вписано «и лишь», «мое», исправлено «слышал», зачеркнуто «вся», надписано «в», зачеркнуто «шла про него и», зачеркнуто «на», надписано «против», вписано «известие» – верить.

Лист 49. Вписано «о Лебедеве», «относительно нашей армии», вписано «начальником штаба», зачеркнуто «какого», надписано «которого» – верить.

Лист 49 об. Исправлено «и», зачеркнуто «что», надписано «если», исправлено «останутся», «придется», «такого», «кардинального», зачеркнуто «то», «и», надписано «это» – верить.

Лист 50. Вписано «борьбы», зачеркнуто «туда», надписано «в Совет министров», зачеркнуто «там», надписано «в Совете», вписано «это» – верить.

Лист 50 об. Исправлено «зеленое», «столкновений», вписано «сам по себе» – верить.

Стенограмма № 8

Лист 51. Зачеркнуто «сама», вписано «самый вопрос», зачеркнуто «мне представлялось», вписано «производило на меня», зачеркнуто «мыслью», надписано «впечатление», зачеркнуто «лиш», надписано «членов правительства» – верить.

Лист 51 об. Вписано «Совета министров» – верить.

Лист 52. Зачеркнуто «что», вписано «на фронте», исправлено и вписано (далее зачеркнуто «вписано». – С. Д..) «формальной стороной», зачеркнуто «сия», исправлено «разногласий» – верить.

Лист 52 об. Зачеркнуто «можно», «отсюда», «выйдем», надписано «произойдет», зачеркнуто дважды «что» – верить.

Лист 53. Зачеркнуто «в тот день», вписано «в тот день», исправлено «продолжал», зачеркнуто дважды «вечером», а также дважды надписано «ночью» – верить.

Лист 53 об. (Далее зачеркнуто «Зачеркнуто «что», надписано «я». – С. Д.) Зачеркнуто «это», надписано «события», зачеркнуто «эти», надписано «теперь арестованные», вписано «с которым», «Роговским», зачеркнуто «Роговского», зачеркнуто «так как», вписано «и», зачеркнуто «правительства», вписано «Директории», исправлено «подверглись», зачеркнуто «какому-нибудь», вписано «бы собою», исправлено «всю» – верить.

Лист 54. Зачеркнуто «что», надписано «я», зачеркнуто «во главе всего», надписано «возглавляя», исправлено «должно», зачеркнуто «необходимо», зачеркнуто «следующее», трижды вписано «что», вписано «бы» – верить.

Лист 54 об. Вписано «что», «это», «кому бы то ни было», зачеркнуто «это», вписано «лица», зачеркнуто «который», надписано «Сыромятников», исправлено «а», зачеркнуто «тем», надписано «в отряды Красильникова» – верить.

Лист 55. Вписано «и», «был», «бы», «суда по делу о», «этим», вписано «один», зачеркнуто «как раз», надписано «за то, что», исправлено «самые», зачеркнуто «всей», вписано «по перевороту», вписано «совершившиеся», зачеркнуто «так», зачеркнуто «входим», надписано «пошел», зачеркнуто «нужно было», исправлено «над ними», «это вызвало» – верить.

Лист 55 об. Вписано «бы», зачеркнуто «о них», надписано «их», зачеркнуто «обязательства в виду», надписано «условия», зачеркнуто «нет, там», вписано «только», «не», вписано «Уордом», зачеркнуто «против» – верить.

Стенограмма № 9

Лист 57. Исправлено «Николаевичем» – верить.

Лист 57 об. Исправлено «армии», вписано «несколько» – верить.

Лист 58. Вписано «Сибирской», «мне», зачеркнуто «Сырового», вписано «Пирогова» – верить, зачеркнутому «будучи» – верить.

Лист 58 об. Вписано «Совета министров», исправлено и вписано «Уральского правительства», зачеркнуто «выбраны», вписано «выбраны» – верить.

Лист 59. Зачеркнуто «представителями чехов», надписано «со стороны чешского командования», зачеркнуто «тогда», вписано «один», вписано «же», вписано «же», исправлено «меня» – верить.

Лист 59 об. Зачеркнуто «когда», зачеркнуто «характер», вписано «характер», вписано «на это», «войска», исправлено «большинства», вписано «частей» – верить.

Лист 60. Исправлено «укрепленном», зачеркнуто «был», надписано «сделал» – верить.

Лист 60 об. Исправлено «Чернова» – верить.

Лист 61. Зачеркнуто «это», вписано «в», вписано «со стороны частей Фортунатова», вычеркнуто «со стороны частей Фортунатова» – верить.

Лист 61 об. Исправлено «определенных», «как таковых», вписано «и относительно», исправлено «представлялся», вписано «о» – верить.

Лист 62 об. Зачеркнуто «о которых», зачеркнуто «зашифрованную телеграмму», надписано «зашифрованную телеграмму», зачеркнуто «показалось, что это было», надписано «впоследствии оказалось», зачеркнуто «и это», надписано «а тогда» – верить.

Вписано «заявлено было», «тогда», «работ», исправлено «следственной», исправлено «как», зачеркнуто «мою», вписано «также», исправлено «декабря» – верить.

Лист 63. Вписано «это», «этому», зачеркнуто «все», исправлено «тревоге» – верить.

Лист 63 об. Исправлено «как», вписано «что», исправлено «обычного», зачеркнуто «этого», зачеркнуто «о том», надписано «с вопросом», вписано «же», «полевому», «чтобы» – верить.

Лист 64. Зачеркнуто «с перечислением арестованных членов Учредительного] Собр[ания]», надписано «с сообщением», исправлено «список членов Учр.», зачеркнуто «сейчас», исправлено «это впечатление я тогда же», вписано «не», «и», зачеркнуто «это», надписано «таково», вписано «от события, и событие это», зачеркнуто «и это», вписано и исправлено «и совершенно бессмысленным», вписано «их освобождение», зачеркнуто «и в», надписано «как», вписано «себе», исправлено «подсудным» – верить.

Лист 64 об. Вписано «он», исправлено «привел их в полевой суд», вписано «не», исправлено «попыткой», вписано «но тогда мне», зачеркнуто «это», надписано «Барташевский и другие», зачеркнуто «потому что», надписано «я говорю ему, что», вписано «от него», исправлено «и что», зачеркнуто «это, по-видимому, какая-то произошла задержка», вписано «точно», вписано «это дело», зачеркнуто «Девятов был уже уведен», «так как они взяли его», надписано (далее зачеркнуто «Девятова и Кириенко». – С. Д.) «Рубцов взял», вписано «опять», вписано «а Кириенко и Девятов тогда были уже уведены Рубцовым, который», исправлено «Рубцову» – верить.

Лист 65. Вписано «и», зачеркнуто «они», исправлено «а ранее», зачеркнуто «осужденных к бессрочной каторге», зачеркнуто «дело», исправлено «расследованием», вписано «Висковатова», зачеркнуто «как», вписано «расстрелов», зачеркнуто «найдены», надписано «выяснены», вписано «Висковатого» – верить.

Лист 65 об. Зачеркнуто «когда», зачеркнуто «чьему», исправлено и надписано «каким отрядам», зачеркнуто «в этот период», исправлено «какие» – верить.

Лист 66. Исправлено четырежды «Тов. председателя», зачеркнуто «он», вписано «Барташевский», исправлено «забыли об освобождении того или иного лица, прошедшем в порядке следственной работы», «чтобы», вписано «этого», «указание на» – верить.

Лист 66 об. Зачеркнуто «всем», вписано «недостатками» и исправлено «того судебного аппарата», вписано «например», «во», «говоря», «и», «не», исправлено «поставках», «для определенных», зачеркнуто «и которые», исправлено шесть раз «Тов. председателя» – верить.

Лист 67. Исправлено шесть раз «Тов. председателя», «писалось», «в» – верить.

Лист 67 об. Исправлено семь раз «Тов. председателем», «в», «при», «в», вписано «при», «Возвратились к производству военно-полевого суда», исправлено «стали», «боя не было», «нет», «участников», вписано «убито», «точно», «что», «подобного» – верить.

Лист 68. Вписано «приговора» и «эти» – верить.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Д. 2. (Машинопись текста и личные правки, заверенные подписью.)

Глава 5

ЮРИДИЧЕСКАЯ ПРАВОМОЧНОСТЬ ТЕКСТОВ ДОПРОСОВ ВЕРХОВНОГО ПРАВИТЕЛЯ РОССИИ АДМИРАЛА А.В. КОЛЧАКА

Соответственно правомерно усомниться в юридической достоверности «данных 9 допросов», взятых органами внутренних дел Российской Федерации в 1999 г. за основу при рассмотрении вопроса о реабилитации Верховного правителя России. Могут ли план ведения и стенограммы допроса (не протоколы) рассматриваться в качестве конкретных обвинений и доказательства вины? Как следует квалифицировать беседу за одним столом (правда, по разные стороны) двух бывших руководителей правительств: Амурского и Российского?

Ведь фактический руководитель ведения допросов Александр Николаевич Алексеевский являлся с 1905 г. одним из видных организаторов «Союза амурских прогрессивных групп», куда входили представители от партий социалистов-демократов, эсеров и либералов. В Февральскую революцию А.Н. Алексеевский – уполномоченный Временного правительства, выпустивший бумажные боны рублевого достоинства (так называемые алексеевские рубли, или алексеевки. – С. Д.). В августе 1917 г. избран городским головой Благовещенской городской думы; член Хабаровского продовольственного комитета. В декабре по списку амурских эсеров вошел в состав Учредительного собрания. По возвращении из Петрограда арестован. В сентябре, с образованием нового правительства Амурской области, избран его председателем. Тогда же разослал телеграмму приисковым организациям, в которой приказал все прииски возвратить прежним владельцам, а в Комитеты общественной безопасности запретил включать «лиц, скомпрометировавших деятельностью в советских организациях»[304].

9 октября 1918 г. был опубликован следующий приказ председателя правительства: «Все возникшие за время советской власти: городские, волостные, станичные, поселковые Советы, земельные и продовольственные комитеты, комиссариаты и проч. органы упраздняются. Для восстановления существовавших до советской власти законных органов управления и самоуправления, в область, по мере надобности, командируются уполномоченные от Амурского правительства, которым поручается ликвидация на местах всех советских органов самоуправления и правительственных учреждений.

Уполномоченным от правительства вменяется в обязанность безотлагательно принять меры к восстановлению на местах городских, общественных и волостных земских самоуправлений. Уполномоченному предоставляются права созыва волостных собраний из земских гласных или выборных от каждых 25 совершеннолетних граждан из каждого селения волости. На этих волостных собраниях должен быть временно избран Комитет общественной безопасности, которому под общим руководством уполномоченных правительства и передается заведование всеми местными нуждами, впредь до новых выборов земских гласных. О необходимости назначения перевыборов в волостное земство уполномоченные должны делать доклад правительству Амурской области»[305]. В декабре 1919 г. Алексеевский избирался на пост председателя совещания земских и городских гласных в Иркутске.

О реальных участниках ведения опросов адмирала расскажет в своих показаниях перед расстрелом в ОГПУ В.П. Денике: «Когда Политцентр, по требованию большевистского Ревкома, сдал власть последнему, председателем комиссии был назначен Чудновский, Попов – зампредс[едателе]м, а я – одним из членов комиссии. Допрос Колчака и его министров фактически производили – Попов, с[оциалист]-р[еволюционер] Алексеевский и я»[306].

30 января постановлением ВРК Чрезвычайная следственная комиссия лишилась судебных функций и, более того, обсуждался вопрос о ликвидации комитета. Необходимость последнего отстоял исполком Совета рабочих и солдатских депутатов, принявший специальное решение: «…ввиду запутанных условий политического положения в связи с надвигающимися бандами Каппеля, а также угрозы со стороны семеновских банд, существование Военно-революционного комитета признать необходимым»[307].

На заседаниях Совета развернулась дискуссия о целесообразности существования Военно-революционного трибунала (ВРТ) в качестве судебного органа. Малочисленная оппозиция левых социалистов-революционеров автономистов и меньшевиков (в лице бывших членов Политцентра И.Г. Гольдберга[308] и А.Т. Самохина[309]) указывала на противоречие – карательные санкции прописываются без предварительно утвержденного закона. Все вопросы снял Чудновский: «Наглецы и гады контрреволюции, – заявил он, – начали заявлять о своем существовании. Чувствуя безнаказанность за свои подлые поступки, они становятся решительными и подрывают основы рабоче-крестьянской власти. Должен существовать орган, который в корне пресекал бы поползновения представителей и вдохновителей контрреволюции»[310].

На фоне обсуждаемых председателем ЧСК Чудновским проблем, что на текущий момент важнее: разрабатывать закон (в содружестве с местной демократией) или же не медля «в корне пресекать поползновения контрреволюции», члены его следственной комиссии самостоятельно продолжали предварительное расследование по делам арестованных членов Омского правительства.

Февраль 1920 г. был обилен событиями, отразившимися на всей дальнейшей деятельности комиссии: постановлением Иркутского ВРК от 3-го числа за № 20 она наделялась судебными функциями с правом применения смертной казни «на период контрреволюционного вооруженного восстания». Оговаривалась безконфирмационность исполнения приговоров[311]. В тот же день постановлением № 24 образован ВРТ при Ревкоме. Причины его создания объяснялись исключительными условиями «фронтовой полосы в борьбе с реакцией» и отсутствием «нормальных советских учреждений». В ведение трибунала перешли дела об общеуголовных, воинских и политических преступлениях.

Поскольку данный документ имеет большое значение для составления представления о возможном порядке проведения судебного процесса по персональным делам арестованных и ожидавших суда А.В. Колчака и В.Н. Пепеляева, рассмотрим его общие положения.

ВРТ состоял из председателя и четырех членов, избираемых Иркутским Советом рабочих и солдатских депутатов (как состоявших, так и не состоявших членами Совета). Подсудимым предоставлялось право приглашать защитника из лиц, не ограниченных в правах. Законными поводами для возбуждения уголовных дел признавались: а) сообщения военных начальников, политических комиссаров и войсковых организаций, б) сообщения административных и судебных должностных лиц и мест, в) жалобы и заявления военнослужащих и частных лиц и г) явка с повинной.

Предусматривалось, что подследственные дела в трибунале должны рассматриваться с «возможной быстротой», под гарантии предоставления подсудимым защиты. По каждому подсудимому составлялся обвинительный акт, копия которого выдавалась ему на руки, кроме того – копия списка свидетелей и судей. Срок для вызова свидетелей со стороны подсудимого или его защиты – три дня с момента вручения обвинительного акта и списка свидетелей. При вынесении приговора решение принималось большинством голосов. Виновные приговаривались: а) к денежному штрафу, б) к общественному порицанию, в) к лишению свободы на определенные сроки или без срока, г) к общественным работам и д) к смертной казни. Смертные приговоры считались окончательными и вступавшими в законную силу через 24 часа, без дальнейшего кассационного обжалования[312].

До принятия этих постановлений губернская конференция РКП(б) утвердила резолюцию об отношении к смертной казни. В ней отмечалось: «В условиях социальной революции, при ожесточенной борьбе двух борющихся внутри общества классов, – пролетариата и буржуазии, – позволительны все методы и способы, обессиливающие врага и дающие возможность завершить начатое дело ликвидации старого буржуазного правопорядка… Теперь, когда: 1) советской власти угрожает враг, как с востока, так и с запада, 2) контрреволюционные элементы в пределах г. Иркутска организуются для борьбы с советской властью, – коммунистическая организация предлагает власти беспощадно карать врагов советской власти включительно до смертной казни»[313].

Резолюция как нельзя лучше очертила три главных направления в последующей борьбе местных большевиков за упрочение своих политических позиций. Первое – «ликвидация старого буржуазного порядка». Не следует забывать, что сторонники Земского собора, или та самая «демократия, боровшаяся против власти Колчака», продолжали пользоваться доверием населения, а некоторые ее представители (например, И.Г. Гольдберг) протестовали против введения смертной казни, требуя разработки законов. Постановление № 24 позволило местным большевикам силовым приемом скинуть своих бывших союзников, конечным результатом чего явилось упразднение исполкомом 5 февраля Иркутского губернского земства[314]. По распоряжению комиссара советского управления вся власть была передана исполкому Иркутского уездного Совета. Комиссию же по ликвидации земства не случайно возглавил комиссар внутренних дел. Местная печать, отметив это событие, само постановление об упразднении не опубликовала[315].

Второе направление – борьба с врагом «как с востока, так и с запада». Трудами отечественных историков написана эпопея героического противостояния революционных дружин Иркутска наступавшим каппелевцам и семеновцам. Благодаря воспоминаниям участников событий создавалось впечатление – именно в те студеные февральские критические, переломные дни решалось: быть или не быть власти Советов. Но если отбросить излишнюю патетику и обратиться к первоисточникам, то вырисовывается довольно странная картина. По докладу начальника обороны города, члена ВРТ Ревкома А. Сноскарева[316] от 11 февраля: пятитысячному гарнизону Иркутска, 1-му Иркутскому казачьему, 2-му конному, 1-му кавалерийскому и 2-му Забайкальскому полкам, ожидавшим с запада подхода частей Восточно-Сибирской Красной армии, угрожали «мелкие разведки», «мелкие разъезды», «обозы», «мелкие части» растянувшейся «колонны каппелевцев». И вся «борьба с врагом» ограничилась тремя сутками, по истечении которых, 10 февраля, осадное положение в Иркутске снято приказом № 26[317].

Третье направление – борьба с «контрреволюционными элементами в пределах города» – обозначалась иркутскими большевиками, ссылавшимися на «таинственные передвижения по городу… предметов боевого снаряжения» и разбросанные портреты Верховного правителя[318]. Однако сам секретарь губернской рабоче-крестьянской инспекции милиции, оценивая политическое состояние губернии, признавал, что отдельные царские офицеры, осевшие в таежных Балаганском и Нижнеудинском уездах и поддерживавшие связь с Иркутском, ввиду малочисленности, «никаких активных выступлений с оружием в руках не предпринимали, а старались завязывать связь с кулацкими элементами деревни, через которых проникали в широкую крестьянскую массу, будируя их против советской власти»[319].

Следовательно, чрезвычайной ситуации, требовавшей немедленного расстрела Колчака и Пепеляева, на 6 февраля 1920 г. не существовало, как бы потом «литературно» ни оправдывались Ширямов, Бурсак и Чудновский. А оправдываться им действительно приходилось. 13 февраля (день, когда в городе было снято военное положение)[320] в Иркутск прибыл представитель советской России (фамилия не установлена) вместе с 12 уполномоченными от центральной власти. Все они остались весьма недовольными скоропалительной казнью адмирала без санкции Москвы[321].

Судебного процесса ожидали и сами арестованные. 3 февраля с заявлением в адрес ЧСК обратился В.Н. Пепеляев. «Настоящим, совершенно сознательно, исключительно по своей инициативе и раз навсегда заявляю, что лично я не желаю своего освобождения, – писал он в одиночной камере. – Судьба послала мне тяжкое испытание в виде суда над моей деятельностью. Пусть это будет суд людей неодинаковых со мной взглядов, суд, пределы компетенции которого мне неизвестны, я решил его никак не избегать»[322]. Верховный правитель, выслушав постановление Иркутского ВРК № 27 о расстреле, по воспоминаниям И.Н. Бурсака, вскрикнул: «Как! Без суда?» Чудновский ответил: «Да, адмирал, так же как Вы и Ваши подручные расстреливали тысячи наших товарищей»[323].

Впрочем, дальнейшая судьба адмирала для местных большевиков предрешилась и без намечавшегося суда. 4 февраля С.Г. Чудновский представил в Ревком список из 18 человек, подлежащих немедленному расстрелу[324]. Что же касалось персонально Александра Васильевича, то еще в июле 1919 г. Совнарком по радио объявил о назначенной премии в 7 миллионов долларов за его убийство[325]. Активная переписка зампредседателя РВС Республики Э.М. Склянского[326] с членом РВС 5-й красной армии И.Н. Смирновым в конечном счете решила печальную участь русского адмирала[327].

Расстрел главных представителей свергнутой власти, казалось бы, на следственной деятельности ЧСК никак не отразился. В том же составе она продолжала допрашивать арестованных офицеров контрразведки и членов колчаковского правительства… И все же нельзя пройти мимо штучных документов с перепиской о выдаче трупов Колчака и Пепеляева для их дальнейшего погребения. 12-го постановлением за подписями Попова, Лукьянчикова, Денике и Алексеевского было принято решение о прекращении следственного дела на В.Н. Пепеляева с конечной формулировкой «за его казнью по приговору Ревкома»[328] и выдаче предсмертной записки бывшего председателя Совета министров его вдове. Дальнейший «гуманный» акт следственной комиссии имел скрытый смысл.

Прошение Е. Пепеляевой с просьбой оказать содействие в получении тела мужа товарищ председателя К.А. Попов отослал в ВРК с препроводительным письмом, где отметил: «со стороны […] комиссии […] препятствий в выдаче тела не имеется»[329]. 14-го с аналогичной просьбой обратилась А.В. Тимирева, ходатайствуя о трупе Колчака[330]. Вновь Попов отослал документ в комиссию. Дождавшись официальных ответов, Константин Андреевич известил Е. Пепеляеву и А. Тимиреву о том, что «тела […] погребены и никому выданы не будут»[331].

Постановлением ЧСК было решено передать в Сибревком следственные дела Колчака и Пепеляева… Как же понимать просьбу С.Г. Чудновского, обращенную в губревком: «Ввиду того, что дела Колчака и Пепеляева должны быть мною доставлены отделу юстиции при Сибревкоме, прошу вас прислать мне надлежащие заверенные копии (2 экземпляра) приговора Иркутского Ревкома по отношению к ним обоим»?[332] Можно предположить, что палачу пришлось все-таки держать ответ за казнь. И вместе с делом адмирала он собирался отвезти недвусмысленную справку Попова, написанную тем 10 марта: «С быв[шего] председателя Совета министров В.Н. Пепеляева Чрезвычайная следственная комиссия, предполагавшая снять допросы с него, после снятия допросов с адмирала Колчака, не успела снять ни одного допроса, ввиду последовавшего со стороны Ирревкома смертного приговора»[333].

Не останавливаясь на «занимательном» вопросе, что следует понимать под словом «погребены» – ледяную прорубь на речке Ушаковке или могилу во дворе Иркутской тюрьмы, отметим очевидный факт. За всей бюрократической волокитой стояло подчеркнуто нескрываемое желание членов Чрезвычайной следственной комиссии отмежеваться от решения ВРК о расстреле Колчака и Пепеляева, что говорит об их несогласии с постановлением за № 27 и срыве планов по допросам убиенных.

Особой заботой для Иркутского ВРК после расстрела Верховного правителя стало составление описей находившегося при нем имущества. Специально созданная комиссия учитывала все: от портянок до меховой шапки, с последующей мандатной раздачей «трофеев» отличившимся. Удалось отыскать документы, которые помогают переосмыслить некоторые известные факты об обстоятельствах расстрела.

Например, опись вещей, бывших при адмирале в губернской тюрьме: «Шуба, шапка, подушечка, 2 носовых платка, 2 щетки, электрический фонарь, банка вазелина, 1 платок носовой, чемодан с мелкими вещами, расческа, машинка для стрижки волос, портсигар серебряный, кольцо золотое, 4 куска мыла, именная печать, часы с футляром, бритва с футляром, кружка, чайная ложка, губка, помазок, мыльница, одеяло, чай, табак, дорожная бутылка, френч, полотенце, простыня, Георгиевский офицерский крест, зубная щетка, чайная серебряная ложка, банка консервов, банка сахара, кожаные перчатки, белье: 3 пары носок, 2 простыни, 2 рубахи, 3 носовых платка, платок черный, 2 пары кальсон, стаканчик для бритья, ножницы. Февраля 7-го дня 1920 года»[334].

Проставленная на документе дата заставляет насторожиться – это не совпадает с воспоминаниями председателя Иркутской ЧК Самуила Чудновского, руководившего расстрелом в ночь на 7 февраля. «Я застал «правителя» стоящим недалеко от двери, одетым в шубу и в папахе, – писал он. – Видимо, «правитель» был наготове, чтобы в любую минуту выйти из тюрьмы и начать «править»… Выходим за ворота тюрьмы. Мороз 32–35 градусов по Реомюру. Ночь светлая, лунная…»[335]

Так что же, главный чекист Иркутска снимал с трупа (еще теплого, перед утоплением в полынье) вещи, упомянутые в описи: шубу, папаху, френч, Георгиевский крест, кожаные перчатки, кальсоны?.. Или Колчака не выводили за пределы тюрьмы, а расстреляли вместе с премьером его правительства В.Н. Пепеляевым и Чин-Пеком[336] во внутреннем дворе?

В марте 1920 г. И.И. Сатрапинский доставляет в отдел народного образования библиотеку Верховного правителя, а 10-го числа А.Н. Топорнин передал в музей и его личные вещи: «Морской штандарт, черное шелковое знамя (коммунистическое), английский флаг, андреевский флаг, полотенце с вышитой надписью, андреевский флаг, андреевский флаг, саше для вязания, грелка для чайника, ермолка вышитая, флаг национальный, саше для платков, вышитая бисером полоска, палитра с красками, Св. Евангелие с собственной надписью, кошелек вышитый, японский подсвечник деревянный лакированный, чайный сервиз, деревянный лакированный из 16 предметов, серебряный кинжал, модель из кости куска хлеба с двумя мышами, 4 штуки вееров, 1 вышитый кошелек, вышитая бисером полоска, гребенка дамская, маленький резной ножик слоновой кости, костяные бусы, брошь костяная, 1 каменная коробка, 1 карандаш, связка кожаных пуговиц, 1 седло, 8 картин разных, блюдечко фарфоровое, солоница, бисерная ермолка, альбом для стихов, 3 штуки спиц с клубком, грелка с салфеткой, японская шпилька головная, печать, кубики китайские, 7 штук яиц пасхальных, стеклянная чашка, коробка с 7 орденами, открытки 228 штук, 4 штуки часов поломанных, 3 рюмки, 2 бокала, 27 серебряных монет, 21 медных монет, чехол для ручки, вышит бисером, пенсне, печать медная, звезда наградная, футляр для мундштука, мелочь (запонки, булавки и т. п.) в коробке, семь штук разных альбомов, выжженная коробка, коробочка, лакированная яйцом, деревянная коробка с рисунком (большая), портрет неизвестной женщины, каталог автомобильный и картины, микроскоп и физический прибор, двадцать девять икон и 1 лампадка, 2 портрета»[337]. Богатство, как видим, небольшое!

В то время, когда председатель Иркутского губревкома Я.Д. Янсон, вкупе с А. Ширямовым, распределяли вещи, обнаруженные в поезде № 52 (была создана даже специальная комиссия по ликвидации колчаковского имущества, учитывающая общее количество трофеев: кальсон, набрюшников, обмоток, носков, портянок и т. п.)[338], следственная комиссия задержала и заключила в Иркутскую губернскую тюрьму в общей численности 1195 человек, из которых 726 политических деятелей[339].

Сама смена власти происходила намного драматичнее и кровавее, чем в ноябре 1918 г.; тот же бандитизм, единственное отличие которого – в красной ленте на шапке или рукаве солдатско-крестьянской шинели, безвинные жертвы, огульная смертная казнь без следствия и приговоров, разруха, голод. Быт горожан в крупных городах с упрочением власти Советов рабочих и солдатских депутатов резко нищал. Летописец Иркутска Н.С. Романов писал: «Финансовая паника, закрыты все лавки, лавочки, киоски, никто не желает брать сибирские деньги… На Маньчжурке торговля есть, но на все цены увеличены в три, четыре раза… Крестьяне дров не везут в город… Минимум прожиточный утвержден на февраль 12 тыс. руб… убито семейство парикмахера Стемповского. Предварительно производились пытки, чтобы указали, где деньги… Объявлено об аннулировании сибирских денег. Всеобщая паника по случаю уничтожения сбережений. Базары пусты. Сибирские не берут, а романовок и керенок нет, положение для некоторых критическое, приходится не обедать… В городе идут обыски, отбирают муку, белье и золотые вещи»[340].

10 апреля 1920 г. следственная комиссия выдвинула обвинения против деятельности колчаковского правительства, которая выражалась: «1) в захвате власти вопреки воле народа и в ведении гражданской войны в целях восстановления дореволюционного режима, 2) в фактическом установлении на территории этих правительств дореволюционного режима, с доведением наихудших проявлений его до небывалых пределов, в частности: а) в упразднении всех политических и социальных завоеваний революции, в особенности по отношению к рабочему классу и беднейшему крестьянству, б) в расхищении прямым и косвенным путем народного достояния, в) в создании целой системы организованных грабежей, вооруженных разбоев и всякого рода насилия над населением, разгромов и выжигания сел и деревень, одиночных и групповых убийств и массового истребления населения»[341].

Это постановление не отличалось от постановления ЧСК, принятого 30 января. В каждом из них о руководящей роли местных большевиков в свержении правительств Временного Сибирского и Омского не говорилось вовсе, как и о преступлениях «в организации истребительной вооруженной борьбы» против них. Кроме того, все обвинения, выдвинутые с января по апрель, рассматривали преступления, совершенные совокупно всем правительством, и не персонифицировались.

Соответственно при определении персональной степени виновности необходимо руководствоваться конкретными обвинениями. Были ли они сформулированы для Верховного правителя России А.В. Колчака? Почему обвинения не рассматривались следователями и Военной коллегией Верховного суда Российской Федерации в 1999 г.?

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА УЧАСТНИКОВ СОБЫТИЙ

Доклад начальника обороны Иркутска, члена Военно-революционного трибунала Ревкома А. Сноскарева от 11 февраля 1920 г.

По вступлении в должность сразу было приступлено к обороне и укреплению как внешних, так и внутренних пунктов города. Вся набережная реки Ангары была приведена в оборонительное положение: на улицах были построены баррикады и рогатки в местах предполагаемого движения каппелевцев.

Вместе с тем было приступлено к распределению города на боевые участки, назначение начальников участков и занятие частями назначенных участков. Всего в распоряжении штаба обороны находилось с добровольцами, сформированными в городе обороны, приблизительно до 5000 человек гарнизона. Из коих много было годных только для несения караульной службы.

7 февраля. Было докончено укрепление города и предместий, и части, заняв свои участки, приступили к разведке и охране. Было приказано первому Иркутскому казачьему полку отправиться в район деревни Моты с целью мешать продвижению противника, в случае, если бы таковой пошел по Круго-Байкальскому тракту, и действовать совместно с партизанами и слюдянцами.

8 февраля. С ночи начали поступать донесения о подходе мелких разведок противника, и в 12 час[ов] 30 мин[ут] ночи по 8 февраля было получено донесение о занятии противником поселка Иннокентьевной]. В Жимкино был также обнаружен неприятельский разъезд. Попавшие за ночь пленные сообщили, что в Иннокентьевский прибыли первые кавалерийские части противника. Колонна каппелевцев растянута; в деревне Суховской – штаб Войцеховского. Посланной разведкой было выяснено, что некоторые части идут из Иннокентьевск[ого] на Военный городок и по Иркуту направляются позади Глазкова на Медведевку. Это донесение прибыло к 12-ти часам дня.

Для выяснения сил противника в Жимкино был брошен второй конный полк, который заставил попятиться засевшую там заставу. Во время перестрелки ранен командир этого полка. Посланная разведка на Кузьмиху противника не обнаружила, но по показаниям жителей, там в 12 час[ов] дня были разъезды, которые затем направлялись на деревню Мельникова. Активных действий противник не обнаруживал.

9 февраля. В 7 час[ов] 30 мин[ут] утра огнем городских батарей была обстреляна Кузьмиха, в которую втягивались обозы противника. Стрельба вызвала панику среди обозов и сопровождавших их конников. В 2 часа 30 мин[ут] дня были обстреляны, замеченные южнее деревни Кузьмихи, обозы, расположившиеся на отдых. Огонь батарей заставил их скрыться в лес.

Еще 8 февраля для дальней разведки был выпущен из Иркутска боевой аэроплан, с заданием осветить местность вдоль Московского тракта Олонок до Михалева. Результаты полета дали следующие сведения: везде по тракту видны двигающиеся обозы и мелкие части противника. За Кузьмихой на восток каппелевцы переходили реку Ангару в двух местах у деревни Патрон[ы] и у деревни Пашково, другие же части обоза пошли по Круго-Байкальскому тракту. Для противодействия переправки противника, на указанных воздушной разведкой местах, была послана боевая разведка на деревню Щукино-Патроны. Первая производилась первым кавалерийским полком, который в стычке с противником взял пленных, отбросив его части. Вторая разведка вторым Забайкальским полком дала сведения, что Грудинино занято каппелевцами. Получив такое донесение, было приказано двинуться к Патронам кавалерийским частям Каландаришвили, чтобы поддержать разведку второго Забайкальского полка и ударить по обозу каппелевцев. Это приказание не было исполнено, т. к. конники отряда Каландаришвили, подходя к Патронам, заявили, что они не пойдут дальше, т. к. могут быть окруженными. На эту мысль их, якобы, натолкнули раздававшиеся орудийные выстрелы со стороны города. Это неисполнение приказа дало возможность каппелевцам, пользуясь ночью, протянуться около Иркутска на восток.

10 февраля. По приказу, части гарнизона (четвертая дивизия) перешли в наступление, выбили противника из Военного городка, захватив обоз и пленных. Отступающие каппелевцы по Иркуту бежали на Максимовщину, Смоленское, Круго-Байкальский тракт. Части дивизии, продолжая наступление, заняли Иннокентьевск[ий]. Здесь наступление четвертой дивизии было приостановлено ввиду полученных сведений о подходе с запада частей Восточно-Сибирской советской армии. В Иннокентьевском взято много груженых подвод и пленных. Вечером были двинуты ударные части четвертой дивизии на Култукский тракт для преследования каппелевцев в связи с первым иркутским казачьим полком; а также кавалерийские части, в количестве 365 сабель на Патроны для поддержки и развития операций, посланных раньше на Патроны групп 11-го полка и части Каландаришвили. Таким образом, приняты меры для ликвидации каппелевцев и отбития их обозов.

Государственный архив Иркутской области. Ф. Р-42. Оп. 1. Д. 149. Л. 263–263 об.

Глава 6

ПЕРСОНИФИЦИРОВАННЫЕ ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ АДМИРАЛА А.В. КОЛЧАКА

Персонифицированные обвинения против Верховного правителя России были официально опубликованы в омском органе печати Сибревкома и Сибирского областного бюро РКП(б) 12 мая 1920 г. в обвинительном заключении «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей», составленном заведующим отделом юстиции Сибревкома А.Г. Гойхбаргом. Данный документ состоял из двух частей. Первая – исторический обзор деятельности А.В. Колчака как «реставратора, восстановителя старого режима» под непосредственным влиянием иностранных империалистических стран. Вторая – перечисление «деяний» правительства, «члены которого мало чем отличаются от калмыковских[342] молодцев и Семенова»[343].

Источниковедческий анализ комплекса документов «Следственного дела по обвинению Колчака Александра Васильевича и других» позволяет обозначить источники, послужившие основой для составления заключения в рамках подготовленных следственных материалов, и, главное, перечислить конкретные обвинения против Верховного правителя.

Итак, первая часть обоснована на одной из стенографических записей допросов адмирала (с прямым цитированием), без привлечения какой-либо дополнительной информации. Подчеркивая заинтересованность правительств Англии и США в заблаговременной подготовке лидеров, пригодных на роль «восстановителей самодержавия» в России, автор заключения «ведущим кандидатом» представил Александра Васильевича в качестве «одного из основоположников и идейного руководителя и вдохновителя российского империализма».

Свободная интерпретация стенограммы привела Гойхбарга к абсурдному выводу: сразу же после окончания Русско-японской войны в 1905 г. активная деятельность капитана 2-го ранга Колчака, направленная на возрождение российского судостроения, имела продуманный долгосрочный план по захвату Босфора и Дарданелл в… 1917 г.

Грубая подтасовка конкретных биографических фактов позволила обвинителю выделить три этапа «продажности и измены» русского морского офицера. Первый – принятие тайного приглашения контрадмирала Дж. Г. Гленнона[344] в руководстве американским военным флотом в Средиземноморье, второй – добровольное поступление на английскую военную службу. Подобную цепь «предательств» директор Института советского права свел к третьему этапу: «…комедии восстановления единоличной самодержавной власти. Колчак как пьяница перед чаркою вина немного морщится, но все же соглашается принять на себя звание Верховного правителя»[345].

Перечисленные этапы (как ни странно, спустя свыше 80 лет) в соответствии с 4-й статьей Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» все же являются юридическим основанием для отказа в реабилитации лиц, «…в делах которых имеются достаточные доказательства по обвинению в совершении следующих преступлений:

а) измена Родине в форме шпионажа, выдачи военной или государственной тайны, перехода на сторону врага; шпионаж, террористический акт, диверсия (пункт в редакции Закона Российской Федерации от 3 сентября 1993 г. № 5698-1);

б) совершение насильственных действий в отношении гражданского населения и военнопленных, а также пособничество изменникам Родины и фашистским оккупантам в совершении таких действий во время Великой Отечественной войны;

в) организация бандформирований, совершавших убийства, грабежи и другие насильственные действия, а также принимавших личное участие в совершении этих деяний в составе бандформирований (пункт в редакции Закона Российской Федерации от 3 сентября 1993 г. № 5698-1);

г) военные преступления, преступления против мира, против человечности и против правосудия (пункт в редакции Закона Российской Федерации от 3 сентября 1993 г. № 5698-1)».

Рассмотрим «достаточность доказательств» в ракурсе конкретных обвинений, сформулированных в 1920 г.

«Продажность и измена»

В отечественной историографии нет ни одной работы, специально посвященной военно-морской миссии вице-адмирала А.В. Колчака в Америку. Историки же 1920-х гг. рассматривали ее как подтверждение основного обвинения против диктатора «белой Сибири» – продажность интересам «мирового империализма». Считалось, что именно в США произошли окончательное формирование и подготовка Колчака к роли «реставратора» реакционного монархизма, мечтавшего «водрузить царский двуглавый орел на вратах Царьграда».

В отличие от российских американские историки Ч. Викс и Дж Байлен предполагали, что инициатор поездки Александра Васильевича в Америку контр-адмирал Дж. Г. Гленнон ходатайствовал за адмирала из личной симпатии и ради его спасения от предполагавшегося судебного разбирательства. Что касается совместных русско-американских военных операций осенью 1917 г. в черноморских проливах, то специалистам в Национальном архиве и Военно-морском департаменте США документов выявить не удалось[346].

Такие разные оценки миссии Колчака требуют уточнения ее обстоятельств, цели, а также дипломатического статуса. Последнее обусловливается высоким положением военных делегаций, посетивших Соединенные Штаты за период 1917 г. В их числе: британская (21 апреля) членов парламента А. Балфоура и Э. Друммонда, французская (24 апреля) маршала Ж. Жоффре, итальянская (23 мая) принца Э. Арлотта, бельгийская (15 июня) барона Л. Мошера, русская (6 июля) Б.А. Бахметьева, японская (22 августа) виконта К. Ишии[347].

На допросе в январе – феврале 1920 г. Колчак показал, что знакомство с контр-адмиралом Гленноном произошло в Петрограде. Однако согласно воспоминаниям лейтенанта Д.Н. Федотова[348], прикомандированного Временным правительством к американцам, первая встреча состоялась в поезде по пути следования из Севастополя в столицу[349].

Тема о революционных июньских волнениях 1917 г. в Севастополе, связанных с отставкой командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака, раскрыта в ряде специальных исследований. Опубликованы и воспоминания некоторых участников тех событий. Однако в них лишь вскользь упоминается визит контр-адмирала Дж. Гленнона. Более того, выясняется прямая подтасовка фактов, когда даже обстоятельства очень краткого визита у исследователей расходятся. Например, в одном случае отмечается, что «разыгравшиеся в Севастополе события так перепугали американского адмирала, что он, не вылезая из вагона, с первым отходящим поездом выехал из Севастополя». В другом – подчеркивается «клеветническое контрреволюции онное подстрекательство» американцев, открыто призывавших поддержать Временное правительство.

Цитируемые в качестве доказательства последнего слова Гленнона, что «мысль о прекращении или ослаблении войны – мысль германская, которую агенты этой страны подсовывают русским очень старательно, не стесняясь денежными средствами», непонятно откуда взяты[350]. Указываемый в подстрочном примечании номер газеты «Крымский вестник» за 9 июня 1917 г. подобного не печатал, и, насколько известно, речи адмирала не протоколировались, так как произносились по-английски, а печатались лишь в газетном изложении.

Оценка же миссии с американской стороны прямо противоположная. Выступления Гленнона на черноморских кораблях и его речь на Севастопольском Делегатском собрании армии, флота и рабочих рассматриваются как «доблестный поступок», который войдет в историю примером предотвращения революционного восстания[351]. Обе стороны, и русские, и американцы, несколько предвзяты в своих выводах, понять же истинное положение вещей можно, анализируя документы и воспоминания членов военно-морской миссии, хранящиеся в архивах США, а также газетные публикации тех лет.

Контр-адмирал Дж. Г. Гленнон входил в состав специальной дипломатической миссии экс-сенатора И. Рута[352], отправленной президентом Америки В. Вильсоном в Россию. Характер и цели миссии рассматривались в русской историографии. Подчеркивалось, что «деятельность миссии Рута была одной из многочисленных попыток правительства США вмешаться во внутренние дела России с тем, чтобы 1) предотвратить победу революции и прорыв фронта империализма в этой стране; 2) удержать Россию в войне и выиграть ее ценою прежде всего русской крови; 3) использовать антинародную и капитулянскую политику Временного правительства для экономической экспансии в Россию, колонизации страны, внедрения американского капитала в ее народное хозяйство»[353].

Оставим в стороне данную, во многом спорную, оценку миссии «доброй воли», предпринятую, прежде всего, для выражения поддержки зарождавшейся русской демократии. Американский посол в России Д.Р. Фрэнсис[354] в ноте от 26 мая 1917 г. отмечал: «…если русское правительство пожелает, эта миссия готова обсудить лучшие способы и пути к наиболее действенному ведению войны против германской автократии, которая ныне является наиболее тяжкой угрозой для всех демократических правительств…»[355]

Из сводного доклада дипломатической миссии в Россию, представленного И. Рутом Государственному секретарю, было известно о существовании конфиденциального рапорта Дж. Г. Гленнона, который не публиковался, а из статьи американских исследователей из Университета штата Джорджия – о других документах участников поездки в Севастополь.

Военно-морская миссия имела следующий состав: контр-адмирал Дж. Гленнон; кэптены (воинское звание в вооруженных морских силах США, соответствующее капитану 1-го ранга… – С. Д.) Н.А. Маккали[356] и У.С. Кросли[357]; лейтенант флота Э.Д. Бернард[358] и представитель от российского морского Генерального штаба Д.Н. Федотов[359].

Судя по газетным сообщениям, американцы прибыли в Севастополь 8 июня 1917 г. Д.Н. Федотов, вспоминая, писал: «Мы закончили наш завтрак к моменту, когда поезд дотащился до перрона Севастопольского вокзала. Ожидая увидеть встречающую делегацию, я заметил лишь группу из трех морских офицеров, матроса и рабочего, явно ожидающих миссию. Я представился старшему по званию офицеру и попросил ввести в курс дел в Севастополе. Выяснилось – адмирал Колчак арестован не был, а лишь лишен всякой власти и отозван правительством в Петроград. Офицер также объяснил мне, что в состав встречающей делегации входят представители Совета, и закончил уверением в том, что они будут только рады сделать все от них зависящее по самому доброжелательному приему американских гостей, показав Черноморский флот, где бы те ни пожелали.

Картина прояснилась. Черноморский флот – последняя цитадель дисциплинированного и состоящего в порядке русского военного флота была пленена большевиками. В то время как лучшие республиканские ораторы объезжали армейский фронт, убеждая солдат продолжать войну, некоторые эмиссары из Кронштадта и Петрограда уже преуспели в поддержке местного Совета и заручились доверием моряков»[360].

Прямо с вокзала Федотов отправился на линейный корабль «Георгий Победоносец», где от бывшего однокурсника узнал обстоятельства происшедших событий в Севастополе. Оказалось – с начала июня среди команд была развернута активная агитация против офицеров, причем их беспочвенно обвиняли в контрреволюционности. Свое недоверие матросы стали выражать командующему флотом вице-адмиралу А.В. Колчаку. На одном из митингов, собравшем около 15 тысяч человек, Колчака назвали крупным землевладельцем, преданным «помещичьим» интересам. Следующее обвинение превосходило первое – он намеренно ослабляет флот, отсылая с линии фронта корабли. На самом деле старый линкор «Три святителя» был списан как не имевший значения для активных боевых действий, а его команда отослана на корабли Одесской транспортной флотилии, правда, без согласования этого с Советами. Эскадренный миноносец «Жаркий» спустил свой вымпел, так как команда объявила недоверие своему командиру, обвиняя его в том, что он безрассудно подвергал опасности их жизни, участвуя в «ненужных и рискованных операциях» против вражеских кораблей и укреплений.

Присутствовавший на митинге Колчак стал резко говорить, что не владеет землей или иной собственностью и не имеет счетов в банках, а его движимое имущество состоит из нескольких чемоданов, вывезенных женою во время эвакуации из Либавы в 1914 г. Слова командующего произвели впечатление на матросов, и митинг рассеялся без продолжения.

В тот же вечер Колчак получил приглашение на встречу с вновь избранным Советом. Войдя в помещение, он услышал, что делегаты обсуждают вопрос о разоружении всех офицеров, а его присутствие открыто игнорируется председательствующим; в негодовании вице-адмирал ушел.

На следующий день с одного линейного корабля были разосланы радиограммы от имени Совета о разоружении всех офицеров и обыске их домов с целью изъятия оружия. Эти инструкции немедленно распространились матросами и были представлены на рассмотрение вице-адмиралу. Колчак собрал команду своего флагманского корабля и заявил, что приказ о разоружении считает личным оскорблением и отказывается далее командовать флотом, о чем он уже протелеграфировал Временному правительству. Текст его телеграммы был следующим: «Сегодня делегатское собрание постановило отобрать от всех офицеров оружие, что и приведено в исполнение судовыми и полковыми комитетами, такое же требование предъявлено и мне. Этим поступком наносится глубокое оскорбление мне и всему офицерскому составу, вносится рознь и разлад в вооруженную силу. Считаю, что моя дальнейшая деятельность в Черном море, равно как и деятельность начальника моего штаба, более не может быть полезна для блага отечества. Необходимо немедленное назначение нового командующего флотом и нового начальника штаба. 17 час. 30 мин. 6 июня 1917 г. Колчак»[361].

Затем он взял свою саблю – оружие, полученное за выдающуюся храбрость во время обороны Порт-Артура в Русско-японской войне[362], и кинул ее за борт со словами: «Раз не хотят, чтобы у нас было оружие, так пусть идет в море». Между тем прибыла делегация от Совета и представила решение о сдаче Колчаком командования флотом, на что тот ответил, что уже это сделал.

Керенский, получив телеграмму вице-адмирала, немедленно телеграфировал ЦИКу, решительно требуя прекратить нарушения дисциплины и возвратить оружие офицерам. Министр отозвал Колчака в Петроград для личного отчета о событиях перед правительством. Федотов позднее писал: «Колчаковская власть над матросами была непоправимо разрушена, остатки престижа, имевшиеся в начале революции – уничтожены, а его надежды, как и других офицеров, на революцию более дисциплинированную, мирную своей реализацией на Черноморском флоте, чем в других частях российского флота – развеяны»[363].

После недоразумений на вокзале американская миссия осмотрела несколько кораблей, а затем посетила пленарное заседание ЦИКа. Председатель комитета сказал: «Разрешите приветствовать вас от лица ЦИК, как представителей свободной страны и наших союзников. Позвольте заверить вас, что все собравшиеся здесь одухотворены одним желанием довести страну до Учредительного собрания. Смею заверить Вас, г-н адмирал, что если Вы попали к нам <…>, когда город переживает тревожное время, то эти моменты показывают любовь к родине, а не распад России. Позвольте заверить Вас, г-н адмирал, в этом и поблагодарить Вас за то, что Вы захотели увидеть физиономию народа, спросить обо всем у народа и просить не верить тем буржуазным газетам, которые защищают буржуазно-классовые интересы»[364].

Контр-адмирал Гленнон по-английски ответил на приветствие: «Я очень рад видеть в России народное собрание. Я знаю затруднения настоящего момента, но я верю в идеалистический характер русского народа и что он переживет настоящий момент. Американская миссия, в которой я состою членом, прибыла в Россию и ставит на первое место выражение лучших пожеланий и приветствий демократическим началам страны. Вторая задача миссии – найти, чем мы можем быть полезными вам и вы нам. В целях помочь нам, вы должны все соединиться. У вас собственный метод, и мы не можем указывать, как вести дело создания государства. Мы существуем 150 лет как республика; не без трудностей, потому что задачи, которые нам предстояло разрешить, все время меняются, но я надеюсь, что вы будете направлять таким образом свои действия, что вся Россия будет действовать как один человек, и только когда вы будете действовать как один человек, вы можете быть великими и сильными и преодолеть возможности возврата автократии»[365].

Миссия получила приглашение на Делегатское собрание армии, флота и рабочих, проходившее в цирке Труцци. Еще до прихода гостей там обсуждались резолюции судовых, полковых и ротных комитетов по вопросу ареста вице-адмирала Колчака. Все комитеты, за исключением трех, высказались против ареста. Большинство резолюций требовало выдать конфискованное во время волнений оружие офицерам, освободить арестованных и подчиниться Временному правительству[366].

Американцы прибыли в цирк при чтении последней резолюции. Под гром аплодисментов и крики «ура» они поднялись на трибуну. Дж. Г. Гленнон произнес речь, переводимую капитаном 2-го ранга Л.К. Феншоу[367]: «Я приехал как член миссии [Соединенных Штатов Северной Америки] послать счастья русским людям, юной русской демократии. Я также приехал узнать, как мы можем помочь России, и как Россия может помочь нам и поможет ли? Мы должны действовать совместно в этой войне. Это война за демократию или автократию: одно должно восторжествовать. Чтобы вести эту войну, нужна совместная работа всех союзников против аристократических союзников. На одной стороне – демократия, на другой – автократия. Войну нельзя продолжать одному из союзников, она должна вестись всеми вместе, и та задача, для которой мы приехали, заключается в том, чтобы выяснить, как мы будем вести войну. Мы не можем быть вместе обороняющимися, и ни один из нас не может быть обороняющимся отдельно. Америка сто лет была в положении обороняющегося, теперь она вышла из этого положения и не может только обороняться, так как обороной война не может быть закончена. Мы все – союзники должны нанести одновременный удар, и только таким образом можно покончить с автократией и никак иначе»[368].

Когда адмирал закончил говорить, председатель ЦИКа предложил прокричать «ура» в честь американской демократии, продлившееся, как отмечала газета, 2–3 минуты, пока гости не оставили собрание. После перерыва была принята общая резолюция, предложенная партией социалистов-революционеров, с добавлением резолюции от беспартийных и вынесено постановление Делегатского собрания. Последнее включало: «1) Немедленно вернуть оружие всем офицерам, составляющее частную собственность, т. е. холодное и огнестрельное не казенного образца; 2) Прекратить обыски и аресты, обо всех подозреваемых лицах сообщать Центральному комитету; 3) Немедленно исполнять все распоряжения командующего флотом, работающего при участии комиссии, избранной Делегатским собранием»[369].

В 23 часа 40 минут 9 июня 1917 г. военно-морская миссия контрадмирала Дж. Г. Гленнона выехала из Севастополя. Ее провожали новый командующий Черноморским флотом контр-адмирал В.К. Лукин[370] и члены Центрального комитета (преподнесшие цветы). Как видно из опубликованных в прессе переводов речей Гленнона, его трудно обвинить в «подстрекательстве», ведь он говорил то, что делегаты сами обсуждали на заседаниях. Слова гостя были прекрасно восприняты аудиторией и получили всеобщее одобрение. Сами же американцы, не поняв обстановки, явно переоценили выступления главы миссии, решив, что только благодаря им Делегатское собрание приняло постановление, прекращающее репрессии против офицеров.

Итак, поездке бывшего командующего Черноморским флотом в Петроград предшествовали два основных момента: разрабатываемая Босфорская операция и революционные события в стране весной – летом 1917 г. Практически в каждой Русско-турецкой войне отечественный флот ставил перед собой задачу по блокировке черноморских проливов, стремясь обезопасить южные территориальные рубежи. Первый вариант овладения Босфором был разработан в 1885 г., а в 1896 г. вопрос о высадке десанта на побережье решен почти окончательно. Численный состав и боевая мощь Черноморского флота постепенно увеличивались, и план операции с повестки дня не снимался. Более целенаправленные усилия по его подготовке стали предприниматься с началом Первой мировой войны. В 1916 г. задача по полной блокировке турецкого флота в проливах русскими моряками была успешно решена.

Особая заслуга в этом принадлежала вице-адмиралу А.В. Колчаку. В марте морской Генеральный штаб разработал «Основания для составления плана Босфорской операции в обстановке кампании 1917 г.»: господство на море российского флота, полная готовность транспортов и средств к десантной операции, наличие инструкций и планов, боевой опыт морских команд, сформированная специальная десантная морская дивизия, общий подъем «морального элемента, вследствие происшедших в России великих событий»[371].

Америке же захват Босфора и Дарданелл открывал путь для союзнической помощи России: поставка морем военного снаряжения, продовольствия, войск. Члены американской военно-морской миссии под руководством Дж. Г. Гленнона не без веских оснований (но неофициально) обсуждали возможность атаки проливов американским флотом. Конечно, опыт Колчака в минных операциях, его знание турецких фортификаций могли представлять интерес для флота США. То, что в 1970-х гг. историкам Ч. Виксу и Дж. Байлену в архивах США не удалось выявить документы о каких-либо планируемых операциях в черноморских проливах летом – осенью 1917 г., не является показателем того, что «американская Босфорская операция» не разрабатывалась вообще. Хорошо известно: военные планы, технология производства вооружений, разведывательные методы составляют предмет особых забот соответствующих американских (как, впрочем, и российских) служб.

Второй основной момент, предшествовавший миссии Колчака в Америку, связан с революционными событиями на Черноморском флоте и в стране. 6 июня 1917 г. Александр Васильевич в знак протеста против изъятия оружия у офицеров и постановления Делегатского собрания армии, флота и рабочих об их аресте добровольно сдал свою должность. В тот же день телеграммой председателя Временного правительства кн. Г.Е. Львова[372] и морского министра А.Ф. Керенского[373] вице-адмирал, «допустивший явный бунт», был вызван в столицу для «личного доклада». 10 июня в Петрограде Колчак провел пресс-конференцию, заявив, что события на вверенном ему флоте «объясняются отчасти агитацией германского Генерального штаба…», отчасти «кампания против него обусловлена его политическими взглядами». Выступая в Мариинском дворце, он обвинил правительство в попустительстве подрыву и развалу вооруженных сил России. Резкая позиция А.В. Колчака привлекла к нему общественное внимание, его имя стало чрезвычайно популярным. 13 июня «Маленькая газета» призывала: «Пусть кн. Львов уступит место председателя в кабинете адм. Колчаку. Это будет министр победы…»[374]

Сам же «министр победы» тем временем встретился с сенатором И. Рутом и Гленноном Ему было предложено приехать в США для участия в работе над секретным планом военных действий американского флота в Босфоре и Дарданеллах. Колчак согласился, причем расценил предложение как официальное приглашение поступить на службу[375].

На настойчивую просьбу контр-адмирала Гленнона послать военно-морскую миссию во главе с Колчаком в Америку в Зимнем дворце отвечали: вице-адмирал состоит под обвинением как не справившийся с поддержанием дисциплины в Севастополе. Однако в конце июня стали известны результаты расследования особой следственной комиссии по черноморским событиям во главе с сенатором А.С. Зарудным[376]. Обвинения против вице-адмирала Колчака в разложении дисциплины на флоте были полностью сняты. Оставался открытым вопрос о его дальнейшей службе.

Для русского правительства просьба сенатора И. Рута пришлась как нельзя вовремя. С пометой «не подлежит оглашению в печати» 27 июня временный управляющий морским министерством В.И. Лебедев[377] представил проект постановления министерства, а «необходимость» в миссии обосновал в приложенном к нему докладе по морскому Генеральному штабу. Проект постановления правительство приняло на следующий день: «Посол Северо-Американских Соединенных Штатов обратился к Морскому министерству с просьбой командировать в Америку вместе с отъезжающей американской миссией русскую морскую миссию в составе четырех офицеров, и во главе этой миссии посол просит поставить вице-адмирала Колчака. Целью посылки морской миссии является передача американскому флоту опыта нашей морской войны, в частности минной войны и борьбы с подводными лодками.

Морское министерство считает желательным пойти навстречу этой просьбе по следующим причинам: 1. По сложившейся обстановке вице-адмирала Колчака вряд ли можно будет использовать в ближайшем будущем в России; 2. Несомненно, что вице-адмирал Колчак принесет громадную пользу нашим союзникам, очевидно, нуждающимся в опытном и боевом адмирале; 3. Исполнение этой просьбы будет способствовать фактическому сближению с новым союзником и поможет нам получить от них столь необходимую нам помощь хотя бы миноносцами для охраны наших северных торговых путей»[378].

Установлено, что дипломатического статуса морская миссия Колчака не получила, тем более – четко сформулированной цели. Говорилось лишь об обмене опытом постановки мин и борьбы с подлодками, а также о желательной помощи в охране северных торговых путей. Причем последнее определялось крайне расплывчато: то ли речь шла о покупке или аренде миноносцев, то ли о патрулировании американскими миноносцами российского побережья где-то на Севере.

Первые две недели июля прошли для вице-адмирала в ожидании решения вопроса о составе миссии. Между тем неудачи на фронте обострили внутриполитическую обстановку. 3–4 июля в столице состоялись антиправительственные вооруженные демонстрации, возглавленные большевиками. 7-го ушел в отставку князь Г.Е. Львов, а 8-го министром-председателем стал А.Ф. Керенский, с сохранением поста военного и морского министра. На передовой линии фронта вводилась смертная казнь и учреждались военно-революционные суды.

15 июля, по газетным сообщениям, на дневном заседании Временного правительства Керенский, докладывая о ходе переговоров с представителями крупных политических партий, огласил список кандидатов в члены правительства. Морским министром назначался вице-адмирал Колчак, военным – Л.Г. Корнилов[379]. Но уже поздно ночью выяснилось, что кабинет обновился преимущественно за счет членов партии Народной свободы, а министр-председатель сохранил за собой портфель военного и морского министра[380].

Через три дня Колчак уехал в двухнедельный отпуск, а 21 июля получил срочную телеграмму министра-председателя Временного правительства, адресованную председателю русской морской миссии в американском флоте: «Предлагаю Вам, с чинами вверенной Вам миссии, в кратчайший срок отбыть к месту назначения – Североамериканские Соединенные Штаты, донеся предварительно о причинах столь долгой задержки отъезда»[381].

Судя по телеграмме, можно предположить, что Временное правительство рассматривало миссию как возможность высылки вице-адмирала из России. Сам Колчак отмечал стремление правительства избавиться от его присутствия. Не желая участвовать в политических играх, вице-адмирал отправился в одну из могущественных морских держав в надежде найти то, что безуспешно пытался обрести на родине, – единомышленников в борьбе с главным врагом и России, и союзных держав мира – Германией.

Переход вице-адмирала Колчака на английскую военную службу

В день отъезда из Сан-Франциско Колчак получил первые сведения об Октябрьском перевороте, но не придал им серьезного значения. А на телеграмму с предложением выставить свою кандидатуру в Учредительное собрание от партии Народной свободы и группы беспартийных по Черноморскому флоту ответил согласием[382]. Однако телеграмма его опоздала для регистрации на два часа.

Прибыв в ноябре 1917 г. в Японию, Александр Васильевич узнал от контр-адмирала Б.П. Дудорова[383] об установлении в России власти Советов. Известие о намерении новой власти вывести страну из войны и подписать мир настолько его потрясло, что он решил на родину не возвращаться. В начале декабря Колчак обратился к английскому послу с просьбой поступить в распоряжение союзного командования для прохождения сухопутной службы на Западном фронте. В автобиографии писал: «Ни большевистского правительства, ни Брестского мира я признать не мог, но как адмирал Русского флота я считал для себя сохраняющими всю силу наши союзные обязательства в отношении Германии»[384].

«Комедия восстановления единоличной самодержавной власти» Верховного правителя

Юридически установленные факты, выяснившиеся в ходе судебного разбирательства, об обстоятельствах прихода к власти вице-адмирала Колчака имеются исключительно в «Следственном деле по обвинению Колчака Александра Васильевича и других». Судебное разбирательство на Атаманском хуторе в мае 1920 г.[385] подробно останавливалось на приходе к власти Колчака в ноябре 1918 г., при этом попутно разбирались биографические факты из жизни адмирала с их юридической оценкой.

Из показаний подсудимых товарища министра снабжения И.А. Молодых[386] и министра юстиции колчаковского правительства А.П. Морозова[387] выяснилось, что назначение Колчака военным министром состоялось вне общего порядка, предусматривавшего обязательное предварительное соглашение между Временным Сибирским правительством и Директорией. А.Г. Гойхбарг намеренно исказил некоторые факты. В частности, он утверждал, что на открытом заседании 19 ноября 1918 г. Верховный правитель и министр юстиции С.С. Старынкевич[388] совместно заявили о визите к ним накануне полковника В.И. Волкова[389] и войсковых старшин А.В. Катанаева[390] и И.Н. Красильникова с тем, чтобы сообщить о своем решении арестовать некоторых членов Директории «во имя любви к родине»[391].

В качестве доказательства того, что атамановщина явилась главным инициатором выдвижения Колчака, Гойхбарг опросил бывшего военного министра и командующего Сибирской армией генерала А.Ф. Матковского об обстоятельствах суда по делу об аресте членов Уфимской директории: Н.Д. Авксентьева[392], В.М. Зензинова[393], А.А. Аргунова[394] и Е.Ф. Роговского[395]. Генерал заявил, что суд не нашел состава преступления по двум причинам. Первая – отсутствие на суде подсудимых, и вторая – арест членов Директории не означал уничтожения директорского правления, т. к. после освобождения они остались в составе правительства. Тогда А.Г. Гойхбарг переключился на выяснение обстоятельств ареста и суда над Волковым, Катанаевым и Красильниковым, которые этих членов Директории и арестовывали. Несмотря на все попытки, обвинителю не удалось получить ни от свидетелей, ни от подсудимых отрицательных оценок личности Верховного правителя и его действий в ноябре 1918 г.

Например, министр труда Л.И. Шумиловский[396] говорил: «Я считал, что адмирал Колчак, как сильная личность, сможет сдержать военную среду и предохранить государство от тех потрясений, которые неизбежно грозили справа. Эти мотивы популярности в демократических странах Америки и Англии, умение поставить себя в военной среде, подтвержденные его положением в Черноморском флоте, и заставили меня подать за него голос. Я видел в нем гарантию, что те страшные события, которые происходили перед этим и которые только что произошли, не повторятся»[397].

В ответ на эту характеристику Александр Григорьевич повторил один из выводов из составленного им «Заключения по делу самозваного и мятежного правительства» о «продажности» адмирала интересам Америки и Англии. Последующая реплика Шумиловского, расценившего «оборонческую войну» Колчака против экономической и политической гегемонии Германии «поступком патриота» и «безукоризненно честного человека», была использована Гойхбаргом для дискредитации имени Верховного правителя, обвиняя того в «самовольном оставлении Черноморского флота».

Для убедительности он сообщил о том, что весь допрос арестованного Колчака велся секретарем Государственного экономического совещания колчаковского правительства эсером А.Н. Алексеевским, что «исключало всякую возможность каково-то ни было не только физического, но и психического принуждения». Следовательно, стенограмму колчаковских показаний, с его точки зрения, следует расценивать добровольным признанием Верховного правителя в его дезертирстве[398].

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА УЧАСТНИКОВ СОБЫТИЙ

Из рапорта контр-адмирала Дж. Гленнона от 30 июля 1917 г. о событиях в России и пребывании американской миссии в Севастополе в июне 1917 г.

(Перевод автора.)

Конфиденциально. Военный корабль Соединенных Штатов «Буффало», в море по пути из Владивостока в Сиэтл.

…В воскресенье, 17 июня 1917 г., американские морские офицеры: контр-адмирал Гленнон, кэптены Маккали и Кросли, лейтенант флота Бернард, а также русский помощник, лейтенант Федотов, в специально оборудованном вагон-салоне, предоставленном правительством, отправились на Черное море и прибыли в Севастополь 20 июня. Местная политическая ситуация была весьма неустойчивой. Днем позже Совет солдат, матросов и рабочих под влиянием работы нескольких агитаторов, приехавших из Кронштадта и Гельсингфорса и купленных на немецкие деньги, практически единогласно принял решение не признавать Временного правительства; изъять оружие у всех, лишенных власти офицеров и отстранить от дел командующего флотом вице-адмирала Колчака с его штабом. Американская делегация была встречена у поезда контр-адмиралом Лукиным – новым командующим, его штабом, рабочим и матросом – членами Севастопольского исполнительного комитета.

Американские офицеры беседовали с новым командующим и посетили два линкора, стоявшие на рейде. Всюду они были хорошо встречены, с отдачей специальных приветственных залпов из боевых орудий и оружейных башен; а основная мысль в кратких приветствиях адмирала, заключавшаяся в призыве выполнить каждым человеком свой долг в борьбе за свободу России, встречена с энтузиазмом. Все приветствия отдавались матросами добровольно – не по офицерским приказам.

Адмирал нанес визит в исполком солдат, матросов и рабочих, где произнес речь. Его замечания были хорошо восприняты, а он приглашен на следующий день на заседание Совета в составе 1200 человек. Исполком состоял из 220 членов, из них: 25 офицеров, 60 матросских, 30 солдатских, 60 рабочих делегатов, а также представители от различных организаций. Необходимо пояснить, что Совет из 1200 членов включал в себя делегатов, избранных представителями народа, в соответствии – 2 делегата на 240 человек, так приблизительно избирались делегаты и от рабочих. Дредноут «Свободная Россия» с командой из 1200 матросов, конечно, избрал 20 делегатов. Делегатский Совет назначил исполнительный комитет, занимавшийся повседневными делами и заботами, но главенствующий Совет-1200 решающим большинством, определяемым голосованием, контролировал всю ситуацию в Севастополе. На каждом корабле избирался судовой комитет; для группы кораблей – 3 офицера, 6 старшин и 15 матросов. Этот комитет был ответственным за внутреннюю жизнь на корабле в любом деле, как, например, нормирование продуктов, наказания, предоставления увольнений на берег, назначения на вахты и др., но теоретически не мог контролировать военных действий корабля. Однако фактически офицеры не смели отдавать приказов своим подчиненным. Следовательно, вся подготовка к предстоящим военным действиям была прекращена, что, впрочем, соответствовало общему желанию матросов. Если же офицер не нравился команде, он разоружался и обязан был оставить корабль. Подобное состояние, выразившееся в глубоком недоверии между офицерами и матросами, согласно заявлениям многих офицеров, вынуждало первых уходить в отставку, последние же не отдавали себе отчета в том, что без знаний и руководства офицеров им не обойтись. Многие классные офицеры, понимая ответственность, все же покидали корабли, где они полностью лишались власти.

Члены комитетов, представляющие матросов и рабочих, в личном плане были уравновешенными, рассудительными людьми, а некоторые из них заверяли, что беззакония и убийства офицеров, подобные произошедшим в Кронштадте и Гельсингфорсе, в Севастополе не пройдут. Относительно этих убийств, по официальному докладу, не совсем ясна картина, а все офицеры – участники событий – довольно сдержаны в разговоре. Из переговоров лейтенанта Бернарда с некоторыми такими офицерами, находившимися во время беспорядков на кораблях в Кронштадте и Гельсингфорсе, можно установить следующее.

Когда успех революции стал очевидным, комитеты матросов и рабочих в Кронштадте и Гельсингфорсе потребовали следующее: отменить отдание чести офицерам нижними чинами; снять погоны с офицеров; все виды оружия должны сдать в комитеты; ключи от корабельных складов боеприпасов, кладовых и сейфов с народными деньгами вернуть революционным массам. Временное правительство одобрило требования, и командующий Балтийским флотом[399] отдал соответствующий приказ. Произошли некоторые трения, и внезапно толпы рабочих и матросов, возбужденные обладанием неограниченной властью, принялись повально убивать офицеров. Многие нашли свою смерть в постели, другие, пытавшиеся бежать, – на льду, некоторые были замучены и избиты до смерти, а большое число – раздеты и брошены в нижние трюмы кораблей. Те, кто спасся, позднее посажены в Кронштадтскую тюрьму и вместе с многими другими арестованными прошли перед трибуналами по сфабрикованным обвинениям. Эти издевательства продолжались в Кронштадте до 1 июля 1917 г., но в Гельсингфорсе все арестованные офицеры были освобождены вскоре после первого массового волнения. Приблизительное число убитых офицеров в Кронштадте составило 100 человек, в Гельсингфорсе – 50.

На совещании Совета-1200 в Севастополе 20 июня 1917 г., где произносилось множество речей, адмирал был выслушан с нескрываемым вниманием и восторженным одобрением. Итоговым голосованием той ночью решено 60 комитетами против 3: отменить предшествующее решение и поддержать Временное правительство; вернуть оружие и полномочия офицерам флота; арестовать агитаторов, ответственных за пропаганду против законной власти. Вице-адмирал Колчак в правах командующего не восстанавливался. Американская делегация вернулась в Петроград 23 июня.

Для интереса необходимо добавить, что во время визита американских офицеров в Севастополь они сопровождались не только прикомандированным, вероятно, командующим офицером, а также рабочим и моряком. Эти делегаты держались очень открыто, даже на ленчах в офицерском клубе, предназначенном лишь для состоятельных членов. По всему было видно, они понимали – вся власть и полномочия в их руках, а не у офицеров.

Два дня спустя после отставки вице-адмирала Колчака германский крейсер «Бреслау» предпринял рейд к дальнему острову у румынского берега и разрушил радиостанцию у взятого в плен маленького гарнизона. Стало ясно – немцы осведомлены о происходящих волнениях на Черноморском флоте, так как за предшествующие 11 месяцев «Бреслау» не отваживался покидать Константинополь.

24 июня заместитель морского министра капитан 1-го ранга Дудоров, выслушав адмирала Гленнона, обсудил ситуацию в Севастополе. Вечером 24 июня американская морская делегация покинула Петроград и отправилась в Архангельск, прибыв туда 26 июня…

Report of Rear Admiral Glennon's movements in Russia and naval information. 30 July 1917 // Records of the Department of State, Record Group 59, Relating to World War I and its termination, 1914—29. Vol. 39 1/2 (Report of the Special Diplomatic Mission to Russia, June-July 1917) 736. 72/6430 1/2. Подлинник.

Рапорт кэптена А. Бернарда о доблестном поступке контр-адмирала Дж. Г. Гленнона от 26 ноября 1940 г.

Авиабаза военно-морского флота США «Праздник Тела Христова», Техас.

1. Со времени смерти покойного контр-адмирала Джеймса Гленнона я постоянно думал о том, что поступок, показывающий его выдающуюся доблесть, свидетелем которого я был, непременно должен быть сообщен морскому департаменту как имевший место факт.

2. Нижеследующий рапорт написан по памяти, по той причине, что мои записи с описанием событий и дат не сохранились.

3. Адмирал Гленнон был представителем военно-морского флота в составе специальной дипломатической миссии Соединенных Штатов в Россию, назначенной президентом Вудро Вильсоном в мае 1917 г. Возглавлял миссию покойный сенатор Илайхью Рут. Статус адмирала Гленнона как члена миссии был «специальный дипломатический представитель президента», что соответствовало рангу посла. Я состоял помощником адмирала Гленнона в чине лейтенанта флота.

4. Миссия прибыла в Петроград в конце мая 1917 г. После примерно десяти дней, потраченных на изучение сложившейся ситуации на русском флоте, взбудораженном мартовской революцией, адмирал Гленнон решил осмотреть все российские военно-морские силы и базы.

5. Примерно в десятых числах июля (так в тексте. – С. Д.) визиты на северные российские военно-морские базы и силы были закончены. Дисциплинарное и моральное состояние признано плачевным; корабли контролировались комитетами из рядового состава, а немногочисленные остатки офицеров на борту, фактически захваченные в плен, были вынуждены оставаться на местах, потому что их знания весьма необходимы для управления кораблями. На нескольких кораблях мы совершили рейды по Балтике и осмотрели места в Кронштадте – России и Гельсингфорсе – Финляндии, где сотни морских офицеров были растерзаны мятежными толпами, и всюду получали вежливый прием.

6. По возвращении в Петроград адмирал Гленнон откровенно рассказал русскому морскому министру, что думает о российском флоте. Морской министр согласился и пригласил посетить Черноморский флот, который сохранил верность и дееспособность. В то время Черноморский флот под командованием вице-адмирала Александра Колчака, по сообщениям, противостоял пропаганде шпионов и комитетов с Балтики, с их призывами к низвержению законной власти и считался боеспособной морской силой.

7. Ранним утром, где-то в середине июля, адмирал Гленнон, в сопровождении кэптена Н.А. Маккали – военно-морского атташе в России в отставке, кэптена У.С. Кросли – нового атташе, лейтенанта Д. Федотова – русского помощника адмирала Гленнона и лейтенанта А.Д. Бернарда, прибыл в Севастополь. Мы были встречены у поезда комитетом в составе матроса, солдата и рабочего. Матрос, назначенный делегатом, сообщил лейтенанту Федотову и мне, что Совет солдат, матросов и рабочих, взявший власть предыдущим вечером, желает знать, что мы хотим. Когда миссия была представлена, матрос заявил, что не гарантирует нашей безопасности, если мы появимся в форме на улицах города, предложил вернуться в вагон и оставаться на местах.

В этот момент адмирал Гленнон вышел на перрон, а когда узнал такие новости, стал негодовать, заявив комитету, что проделал немалый путь из Соединенных Штатов специально, чтобы встретиться с адмиралом Колчаком и осмотреть русский Черноморский флот – нашего друга и союзника, и несмотря ни на что намерен это сделать. После нескольких убедительных и соответствующих фраз он приказал матросу найти такси и доставить его команду на пристань. Матрос мигом исчез, а вскоре показались дрожки.

8. После небольшой задержки на пристани подошла маленькая, с открытым мотором лодка, явно недостаточная, чтобы разместить всю команду. Насколько я помню, кэптены Маккали и Кросли остались на берегу прояснить ситуацию.

9. Когда мы поднялись на флагманский корабль – линкор класса дредноут, в поле зрения не попало ни одного офицера, а шканцы были довольно плотно заполнены бездельничающими матросами в грязной белой форме, пялившими на нас глаза… В конце концов, в ответ на призыв, появился помощник комендора первой статьи, который представился председателем комитета моряков, сообщив, что сам судовой комитет заседает уже всю ночь, с трудом решая, что делать дальше. Он заявил, что адмирал Колчак со своим штабом и почти все офицеры убрались с корабля еще прошлой ночью, но комитет решил оставить нескольких офицеров, заперев их в каютах.

10. По настоянию адмирала Гленнона мы под эскортом направились в офицерскую кают-компанию, дверь которой открыл с внешней стороны рядовой матрос, и вошли внутрь. Арестованный офицер был наглядным примером террора. Он сказал, что прощается с жизнью и готовится к смерти каждый раз, когда открывается дверь. Офицер был капитаном 3-го ранга, механиком, долгое время выжидавшим момента для побега с корабля.

11. Лейтенант Федотов и я, поднявшись через несколько минут на палубу, были немедленно окружены комитетом, требовавшим сообщить все об иностранных офицерах. Я рассказал им, кто мы, для чего приехали, где побывали, и добавил, что это был первый русский военный экипаж, посещенный моим адмиралом, где он не был принят с уважением и честью, подобающими офицеру высокого ранга. Комитет провел краткое совещание, а затем почтительно заявил, что желает извиниться и просит адмирала рассказать об американском флоте.

12. Адмирал Гленнон согласился пообщаться с ними и, после того как экипаж построился по ранжиру, вышел на палубу. Без обиняков, не подбирая особых слов, адмирал сказал, что думает насчет их мятежных действий и что они могли бы сделать для флота и демократии. Вскоре матросы зааплодировали; комитетам с соседних кораблей так понравилась речь Гленнона, что его пригласили на свои корабли. Он побывал на двух больших линкорах, где выразительно говорил, пробуждая энтузиазм у слушателей. На третьем корабле, еще до нашего появления, арестованные офицеры были освобождены, экипаж переоделся в форму, а адмирал встречен с надлежащими почестями. Сюда прибыла делегация от Совета солдат, матросов и рабочих, чтобы пригласить адмирала на встречу с делегатами. Более чем 2000 делегатов на сессии в Совете целый прошедший день обсуждали вопрос, как поступить с безоружными и лишенными власти офицерами. Адмирал принял приглашение.

13. К огромному сожалению, мне не удалось услышать речь адмирала Гленнона, обращенную к делегатам Совета. Он отослал лейтенанта Федотова и меня в город, чтобы собрать оставшихся офицеров и выяснить, что те думают о сложившейся ситуации. Офицеры, с которыми мы общались, хорошо держались; они ждали смерти и выглядели несколько смирившимися, потому как помощи ждать было неоткуда.

14. Когда мы подошли к залу, где проходила сессия делегатов, то увидели, что улицы заполнены людьми, которые пытаются пройти в само здание. Зал был набит битком, а адмирал говорил. Многократное «ура» присутствующих внутри подхватывали стоящие на улице. Позднее я узнал, что адмирал Гленнон произнес вдохновенную и сильную речь, окончательно убедившую делегатов в правоте его убеждений.

15. Немедленно после речи адмирала Совет проголосовал за отмену прежнего решения, вернув офицерам оружие, занимаемые положения, и принял постановление и приказ, ограждающие их от насилия.

16. Осенью 1917 г. вице-адмирал Колчак возглавлял русскую военно-морскую миссию в Соединенные Штаты. Я получил задание быть его помощником. Колчак неоднократно вспоминал о поступке адмирала Гленнона в Севастополе в самых благодарных словах. Он отмечал, что опасность была действительно реальной и серьезной, ведь той ночью ожидалась главная резня офицеров и их семей; смелость адмирала была великолепной, а результаты его усилий – невероятны.

17. По моим наблюдениям за адмиралом Гленноном, он быстро оценил ситуацию в Севастополе, увидел, что и как предпринять без задней мысли о собственной безопасности. Его выдающаяся храбрость, уверенность в себе, командный голос и верность лучшим традициям нашего флота сделали успех возможным.

Captain Alva D. Bernhard to Secretary of the Navy, Charles Edison[400], 26 November 1940 // Record Group 45, Record Collection of the Office of Naval, Record and Library, VM 9501, Special mission, U.S. Naval Archives, Washington, D.C. Копия.

Памятная записка Н.А. Маккали министру военно-морского флота США Дж. Даньелсу[401]

от 23 февраля 1921 г. о визите в сентябре – октябре 1917 г. русской морской миссии вице-адмирала Колчака

Генеральный штаб Военно-морского департамента

От контр-адмирала военно-морских сил США H.A. Маккали министру военно-морского флота

1. По распоряжению главы русского Временного правительства г-на Александра Керенского русская морская миссия вице-адмирала Александра Колчака, прибыв в Северо-Американские Соединенные Штаты 10 сентября, после программы официальных визитов и встреч с морскими офицерами США отплыла из Сан-Франциско 25 октября 1917 г.

Состав комиссии: капитан 1-го ранга, начальник штаба Смирнов; Колечицкий[402] – офицер-артиллерист; Безуар[403] – офицер-минер; Вуич[404] – торпедный офицер; лейтенант-связист Мезенцев[405] и лейтенант Макаров[406] – сын покойного адмирала С.О. Макарова[407], адъютант вице-адмирала Колчака.

2. Вице-адмирал еще молодым офицером отличился в арктической экспедиции по спасению разведочной партии. Затем – при обороне Порт-Артура, а во время мировой войны – командуя торпедной обороной Рижского залива. Благодаря его планам германское наступление в залив в сентябре 1915 г. после сильнейшей попытки провалилось. За это Колчак был произведен в контр-адмиралы, а в октябре 1916 г. – вице-адмиралы в возрасте 41 года (правильно: в апреле 1916 г. произведен в контр-адмиралы, в июне 1916 г. – вице-адмиралы. – С. Д.), став самым молодым офицером этого ранга в русском военно-морском флоте и одним из молодых вице-адмиралов в мире.

С производством в вице-адмиралы он был немедленно назначен командовать Черноморским флотом, усилив его боеспособность. В первые дни революции, будучи командующим Черноморским флотом, Колчак незамедлительно принял революцию как свершившийся факт и объявил о своей верности Временному правительству.

3. Когда в марте 1917 г. началась революция, матросы Балтийского флота убили своего командующего и жестоко избили около ста офицеров. Черноморский флот частично благодаря тому, что пребывал в зимнем плавании, находясь в лучшем климатическом положении Черного моря, но в значительной степени благодаря лично Колчаку оставался верным Временному правительству и до июня 1917 г. был в значительной военной силе. Однако в этот месяц агитаторы Балтики наводнили Севастополь, и уже 20-го числа матросы Черноморского флота приняли решение снять Колчака с должности и избрать своего командующего.

Адмирал Колчак, получив извещение об этой акции, в своей речи на палубе флагманского корабля призвал экипажи соблюдать лояльность, но, видя бесполезность слов, выкинул свою саблю в море и сдал командование. Этот выразительный личный порыв адмирала позднее подвинул матросов по собственной инициативе поднять со дна саблю и возвратить ее Колчаку, который, однако, отказался принимать ее, пока не будет преданности личного состава.

На следующий день после отставки Колчака в Севастополь прибыла американская морская миссия контр-адмирала Джеймса Г. Гленнона. Вместо ожидаемого приема командующим и его штабом она была встречена на вокзале революционным комитетом, состоявшим из рабочего-паяльщика с верфи, матроса и младшего лейтенанта. В подобных условиях миссия прошла как нельзя лучше, особенно хороший эффект произвела взволнованная речь контр-адмирала Гленнона перед восставшими матросскими массами, в которой он призвал к соблюдению верности великому делу союзнической борьбы. На этом митинге и, возможно, как результат призыва адмирала Гленнона было решено освободить арестованных русских морских офицеров и вернуть им изъятое оружие, но деморализация прогрессировала, вследствие чего Черноморский флот потерял готовую к действию морскую мощь.

4. Вскоре после этого инцидента в Соединенные Штаты была направлена миссия адмирала Колчака, вероятно, для изучения, как поддерживается дисциплина на флоте республиканского правительства, а также для обмена с нашими офицерами опытом проведения морских операций российского флота, накопленным за время великой войны.

Во время пребывания в Соединенных Штатах русская морская миссия была принята морским министром и другими официальными лицами, посетила главную морскую верфь, провела две недели в военно-морском колледже (в Ньюпорте, штат Род-Айленд. – С. Д.), от которого русские пришли в восторг; в заключение визита – совершили недельное плавание на нашем Атлантическом флоте с вице-адмиралом Коффманом[408] за отсутствием адмирала Мейо[409].

Русские основательно и всесторонне изучали уставы военно-морского флота США, особенно те части, которые рассматривали поддержание дисциплины, а также практические методы ее сохранения на нашем флоте. С позиции сегодняшнего дня, спустя время, можно отметить, что они не поняли духа нашего флота, поразившись больше четвертой статье устава флота, которая предписывала: «Смертная казнь или иное наказание военного трибунала может быть вынесено любому служащему морского флота, как то – бастующему, грозящему физическим насилием, призывающему к неповиновению или насилию в отношении своего вышестоящего офицера, при исполнении служебных обязанностей последним», чем тому факту, что за довольно долгий период времени эта статья ни разу не применялась.

5. Начальник штаба капитан 1-го ранга Смирнов сделал очень интересное сообщение о проведении штабных учений на российском флоте и функциональных обязанностях штаба и его начальника. В своей реализации русский план весьма сложен в применении на других флотах и бесспорно специфичен. Огромная часть штаба содержится на отдельном судне, не обязательно боевом, поддерживая распорядок службы и все управление. Начальник штаба, когда флот на рейде в порту, находится на борту судна, когда же флот выходит в море, берет с собой офицера по оперативной работе, навигатора, личный штаб, может потребовать к себе в помощь и других офицеров, поднимает свой, соответствующий моменту, вымпел. Первым, кто вне порта поднял вымпел на флотилии, был адмирал Макаров в Порт-Артуре.

6. Во время посещения военно-морского колледжа адмирал Колчак особое внимание уделил принципам построения и основным типам кораблей, которые, по его мнению, наиболее присущи флоту Соединенных Штатов, учитывая наши стратегические и тактические потребности. Одно замечание, которое он сделал, выглядевшее по тем временам оригинальным, но позднее претерпевшее изменение, было то, что все корабли боевого флота, будь то линкор, крейсер или эсминец, на линии горизонта показывают врагу свой силуэт. Внимание адмирала привлекла отчетливая однородность судов некоторых классов.

7. По словам адмирала Колчака, он был татарского происхождения, что заметно по его внешнему виду. Среднего роста, смуглый, с узким разрезом глаз и непреклонным выражением лица: все говорило о достоверности адмиральских слов. Он был простым, практичным, с широким кругозором и полным сильнейшего чувства патриотизма к России. Проявлял личную заботу к офицерам своего штаба, а также к моряку-ординарцу, что характерно для русских официальных взаимоотношений. Колчак восторгался нашим адмиралом Фаррагутом[410], совершив специальное плавание с тем, чтобы возложить венок на могилу этого выдающегося офицера. Может быть, возложение связано с его собственными полярными заслугами, ведь Колчак очень ценил и знал наших полярных первопроходцев.

8. После завершения официальных визитов и конференций миссия адмирала Колчака, проделав путь через Соединенные Штаты, посетив Большой каньон в Колорадо и Йосемитский национальный парк – географические местности, прекрасно известные всем образованным русским, 25 октября отплыла из Сан-Франциско в Японию. В 1920 г. один из офицеров штаба адмирала Колчака, сбежавший от большевиков после полугодовой работы сапожником в московском магазине, вспоминал о визите в Америку как о непродолжительном и прекрасном сне.

9. По прибытии в Японию адмирал Колчак намеревался по Сибирской железной дороге возвратиться в Россию, но тем временем, 7 ноября 1917 г., власть в Петрограде захватили большевики, и он счел дальнейший путь нецелесообразным. Большевистское правительство предлагало адмиралу Колчаку и его офицерам ускорить возращение в Россию, если они признают их власть и присягнут на верность, что Колчак сделать отказался.

В конце концов адмирал Колчак и его офицеры присоединились к антибольшевистскому движению в Сибири и отправились дальше в Омск. Там, не достигнув взаимопонимания с официальными лицами руководства движения, в декабре 1918 г. (правильно: ноябре. – С. Д.) Колчак был избран Верховным правителем без ограничений полномочий как в гражданской, так и в военной сферах. Некоторое время его правление преуспевало. Так, апрельское 1919 г. наступление продвинулось в западном направлении к Перми и серьезно угрожало власти большевиков. Те, сосредоточив все свои силы, после сильнейшего сражения отбросили колчаковские войска далеко к Байкалу.

В январе 1920 г. недалеко от Иркутска, на станции Иннокентьевская, отрезанный от своих войск и брошенный на произвол судьбы союзниками, Колчак был арестован революционной частью. Он был сдан большевистскому комиссару, который после военно-полевого суда приговорил его к расстрелу. Ранним утром 7 февраля 1920 г. Колчак был выведен во внутренний двор иркутской тюрьмы. Солдат, несший перед ним фонарь для лучшей ориентации конвоя, рассказывал, что солдаты отказались стрелять по Колчаку, тогда подошел комиссар и выстрелил сам. Так или иначе, адмирал Колчак был убит, и с его смертью погибли храбрость, честь и патриотизм России.

НА. Маккали

Real Admiral N.A. McCully to Secretary of the Navy, February 23. 1921 // Record Group 45. Record Collection of the Office of Naval. Records and Library. V 9501. Special mission. U.S. National Archives. Машинопись, копия.

Глава 7

ХРОНОЛОГИЯ, УЧАСТНИКИ СОБЫТИЙ И УБИЙЦЫ 31 ЗАЛОЖНИКА НА БАЙКАЛЕ В РОЖДЕСТВЕНСКУЮ НОЧЬ 1920 Г

Одним из ярчайших подтверждений голословности персонального обвинения Верховного правителя России в его «потворстве» карательной власти является тяжелая страница истории убийства 31 заложника в ночь на Рождество 1920 г.

Насколько далек был А.В. Колчак от тщательно скрываемой кровавой борьбы многочисленных «атаманчиков» с местным населением, настолько же беспомощными и инертными оказались народно-революционные части Политического центра, вкупе с союзниками и агонизирующим правительством, в деле спасения человеческих жизней. В то время, когда в бронированных утепленных купе вагонов союзников 2–3 января 1920 г. обсуждались вопросы вывоза из Иркутска имущества правительства и золотого запаса России, охраны туннелей и железнодорожных путей и т. д., небольшая команда русских офицеров, не скрываясь, открыто комплектовала «живой обоз заложников» своего бегства из города.

Лишь 10 января Политический центр опубликовал официальный список 31 заложника, убитого на Байкале, не удосужившись обстоятельно выяснить их имена и отчества, профессию: 1) Бобров, 2) Вадзитинский – служащий, 3) Веселов – библиотекарь, 4) Волчек, 5) Гладышев – солдат, 6) П.А. Данилов – уполномоченный Всероссийского Союза городов, 7) Дубинин – солдат, 8) В.А. Ермолаева – секретарь губернской инспекции труда, 9) Земенков – типографский рабочий, 10) Кондратьев – солдат, 11) А. Копылевич – солдат, 12) Корзин – студент-медик, 13) Корняков – прапорщик, 14) Корымов – кооператор, 15) А. Кочановский, 16) В. Максимов – служащий, 17) В.Д. Марков, 18) П.Я. Михайлов – бывший товарищ министра внутренних дел Западно-Сибирского комиссариата, член Учредительного собрания, 19) Моргенштерн – техник, 20) Новиков – курьер, 17 лет, 21) Окладников – прапорщик, 22) Я. Орлянский – студент, 23) В.П. Перкунев, 24) Петров, 25) Поручиков – солдат, 26) Сахаров (Терещенко), 27) И.Н. Соболев – курьер, 28) А. Фадеев – председатель учительского совета, 29) Филиппов – служащий, 30) Михаил Хорошков – 17 лет, 31) Храбров (Милованов).

«Следственное дело по обвинению Колчака Александра Васильевича и других», хранящееся в Центральном архиве ФСБ России, содержит небольшой комплект копий показаний прямых участников «дела 31-го», которые раскрывают неизвестные обстоятельства этой истории. «Выписки из показаний членов бывшей контрразведки при штабе Иркутского военного округа Черепанова, Базанова и Полканова и агента той же контрразведки Цыганкова (показания выписаны в части, касающейся времени непосредственно предшествовавшего перевороту 4–5 января 1920 г.)» помогают воссоздать реальную и последовательную картину событий, которую можно условно разбить на несколько этапов.

Внедрение агентов контрразведки при штабе Иркутского военного округа в нелегальную организацию эсеров-активистов. 23 января 1920 г. бывший начальник контрразведки при штабе Иркутского военного округа штабс-капитан Д.П. Черепанов рассказал об обстоятельствах, связанных с агентурной работой контрразведки: поручик Курдяев (Гордеев), через солдата 56-го полка Кудышкина, внедрился в компанию иркутских эсеров, заручившись положительными отзывами членов эсеровской организации Канашкина, машиниста Юрьева и Сахарова-Терещенко. Нелегальная организация называла себя эсерами-активистами, в противоположность легально работавшим эсерам-пассивистам. Целью «активистов», по словам Кудышкина, являлась агитационная работа по разложению войсковых частей правительства и союзников.

В середине декабря 1919 г. состоялось собрание рабочего кружка в Знаменском предместье, собравшее восемь человек. Учитывая малочисленный состав участников, контрразведка решила повременить с их арестом, ожидая дальнейших действий и продолжая собирать дополнительные сведения о поименном списке. Постепенно, благодаря агенту Кудышкину, стали известны фамилии эсеров: Тишин, Тарутин, Агеев, М.П. Храбров (Милованов) и Самарцев-Петров.

Арест участников собрания эсеров-активистов в ночь с 24 на 25 декабря 1919 г. 24 декабря 1919 г. иркутская контрразведка получила информацию от поручика Курдяева о планах эсеров провести тайную сходку в доме № 77 по 2-й Иерусалимской улице. Заручившись ордером на арест от генерала А.Н. Вагина, отряд особого назначения МВД во главе с чиновником В.П. Базановым, поручиками Е.А. Насоновым (окончившим специальные курсы контрразведки при царском режиме), В.М. Полкановым и агентом Щукиным арестовал восемнадцать участников собрания. Штабс-капитан Д.П. Черепанов на допросе Чрезвычайной следственной комиссии 23 января 1920 г. перечислил некоторые фамилии: П.Я. Михайлов, В.Д. Марков, Самарцев-Петров, Сахаров-Терещенко, Храбров (Милованов), В.П. Перкунев и А. Копылевич.

А чиновник Базанов на допросе 16 февраля 1920 г. дополнил этот список Бобровым и Иорданским. Правда, при этом говорил о двенадцати задержанных. Подчеркивал, что распоряжение об аресте и доставке арестованных в комендантское управление генерала Е.Г. Сычева исходило непосредственно от Черепанова. Однако разместили арестованных в номерах (9, 23, 41, 48, 59) гостиницы «Модерн» из-за сомнений в надежности караула тюрьмы и гауптвахты. По показаниям Базанова, на месте обыска были изъяты прокламации, шифр и деньги в сумме около 25 тысяч рублей. При личном осмотре ничего незаконного не оказалось.

Д.П. Черепанов рассказывал: «После прибытия арестованных ночью на 25 декабря, я отправился к ген[ералу] Сычеву, в его штаб в комендантском управлении, где у Сычева застал П.Д. Яковлева и доложил, что арестовано собрание сибирских эсеров, и среди них находится П. Михайлов, Марков и Самарцев-Петров. Яковлев заявляет при этом, что П. Михайлов – лицо известное и что за ним много дел, но каких дел, не пояснил. Это заявление было сделано Яковлевым после моего доклада, что арестованные принадлежат к партии эсеров, в намерение которых входят террористические действия по отношению к союзному составу. Сычев, по моему докладу, дал мне распоряжение оставить арестованных в «Модерне».

Затем в эту же ночь я вместе, если не ошибаюсь, с полковником Благовещенским был в «Модерне» у управляющего министерством юстиции Морозова, которому также доложил о происшедшем аресте, и ввиду того, что среди арестованных были такие лица, как Михайлов и Марков, [а] в контрразведке уже не было опытных лиц для ведения допросов, просил Морозова сделать распоряжение о привлечении к допросу прокурорского надзора. Морозов согласился и сейчас же это распоряжение сделал».

Допросы арестованных. Допросы начались утром 25 декабря в присутствии прокурора Колесникова. Их вели Е.А. Насонов, Филин и Попелат. В.М. Полканов показывал Чрезвычайной следственной комиссии 18 февраля 1920 г: «Он же – Насонов, затем Попелат вели допросы арестованных в «Модерне» в присутствии прокуратуры; собственно говоря, они только записывали показания, а вопросы ставили члены прокуратуры, осведомленные капитаном Черепановым». Желание начальника чешской контрразведки Пэха присутствовать при этом получило поддержку А.П. Морозова и А.А. Червен-Водали. Однако чешский офицер ограничился всего лишь получасовым визитом.

По словам Колесникова, выяснилось, что тайное собрание эсеров-активистов имело своей целью организацию восстания в войсках Иркутского гарнизона при поддержке Политического центра. Штаб центра находился в помещении земельного отдела земской управы по Графо-Кутайсовской улице. Получив такую информацию, прокурор Колесников подписал ордера на обыск и аресты. Ответственными исполнителями по приведению решений назначались поручик В.М. Полканов и товарищ прокурора С. Бельденинов.

Арест и допросы посетителей земельного отдела 25 декабря 1919 г. В земельном отделе при обыске была обнаружена пачка произведений Политического центра и печать 1-й Народной социалистической армии. Присутствовавшие в помещении восемнадцать человек подверглись аресту и были препровождены в гостиницу «Модерн». Среди них числились Неупокоев, В. Максимов и шесть женщин. Вскоре караул, оставленный в засаде, доставил еще шестерых. Пять женщин, как непричастные к делу, были отпущены, а В.А. Ермолаева оставлена под арестом. Больше никаких специальных арестов контрразведкой не предпринималось. В течение дня в гостиницу одного за другим приводили задержанных граждан из числа перебежчиков от повстанцев. Как правило, они передавались начальнику охраны Н.А. Благовещенскому. Всего в «Модерне» содержалось под присмотром отряда особого назначения МВД около шестидесяти человек.

Арестованных в земельном отделе также допрашивали Насонов и Филин в присутствии прокурора. Участвовали в допросах этих людей, а также и прежде арестованных все товарищи прокурора Иркутского окружного суда; Колесников в допросах лично не участвовал, но иногда на них присутствовал. Наблюдение за допросами он поручил старшему товарищу прокурора Громову, а в помощь ему назначил Мокеева и второго товарища прокурора Бельденинова.

Идея о заложничестве. Согласно показаниям штабс-капитана Д.П. Черепанова, офицеры контрразведки предложили рассматривать арестованных на Иерусалимской улице и в земельном отделе в качестве заложников, взятых за тех, кто находится наЗападном фронте – военных и гражданских лиц. Мысли о предании их военно-полевому или иному суду не возникало, хотя в первое время дело подготавливалось для передачи его начальнику гарнизона Е.Г. Сычеву, т. к. арестованные числились за ним. В первый же день ареста Черепанов высказал эту идею офицеров и. о. заместителя председателя Совета министров правительства A.A. Червен-Водали, который против нее не возражал, и прокурор Колесников также согласился с тем, что арестованные являются заложниками.

Перевод заложников в Оренбургское казачье училище. 27 декабря 1919 г. по распоряжению военного министра М.В. Ханжина «ввиду пошатнувшегося положения на фронте» арестованные, в количестве 43 человек, были переведены в Оренбургское казачье училище. На следующий день генерал Л.Н. Скипетров издал приказ о принятии им под командование военного гарнизона Иркутска и препровождении заложников в его распоряжение.

Составление списка заложников и их опросы. 28 декабря штабс-капитан Д.П. Черепанов, ответственный за передачу заложников в распоряжение нового командующего гарнизоном города, самостоятельно принял решение о составлении их списка. «В училище я приказал поручику Насонову составить список всех арестованных и допрошенных, находящихся в это время в здании Оренбургского казачьего училища, чтобы выяснить, каким образом и кто является партийным работником и участником восстания, мог бы быть заложником. По списку Насонова таких нашлось человек 50 (видимо, с учетом других арестованных, содержавшихся в училище. – С. Д.). Я взял этот список и, просматривая его, вычеркнул всех служащих земельной управы и тех, против которых не было прямых улик и агентурных сведений. После чего в списке остался 31 человек…

Я, воспользовавшись времен[ем], вызвал арестованных по одному и опрашивал их об участии в партийной работе и о причастности их в [ее] деятельности, в текущих событиях. Но на мои вопросы никто не давал прямых ответов, и вообще старались отмалчиваться. Таким образом, я опросил всех 31-го человека, получив впечатление, что они все глубоко виновны».

Решение о временном содержании заложников в Оренбургском казачьем училище. 28 декабря пришли сведения о боевых стычках с отрядами повстанцев Политического центра около деревни Большая Разводная. Несмотря на настойчивые требования генерала Е.Г. Сычева незамедлительно переправить арестованных, штабс-капитан Черепанов счел необходимым встретиться с и. о. заместителя председателя Совета министров для доклада о создавшейся ситуации. 30 декабря 1919 г. Червен-Водали собрал экстренное совещание в составе генералов М.В. Ханжина и Е.Г. Сычева, которое решило отправку заложников отложить.

В.М. Полканов на допросе рассказывал: «В Оренбургском училище был поставлен караул у арестованных из отряда полковника Благовещенского. Некоторые юнкера в училище, возбужденные тем, что часть юнкеров была убита во время военных действий, предлагали свои услуги для расправы над этими арестованными, крича: «Давайте их сюда, что вы их еще возите на автомобиле!» Но расправа не была допущена».

«День примирения» в судьбе заложников. 2 января 1920 г., в первый день переговоров делегатов Политического центра и правительства, представители центра ходатайствовали о незамедлительном освобождении арестованных товарищей. Председатель совещания земских и городских гласных Иркутска А.Н. Алексеевский рассказывал: «Добавлю, что во время первой беседы был поднят вопрос, по инициативе нашей, о судьбе арестованных членов «штаба» [революционных войск], на одной из Иерусалимских улиц и в земском земельном отделе; мы просили их немедленного освобождения.

Я особенно настаивал на этом в отношении члена губер[на<ой] земской управы Неупокоева; на это Червен-Водали ответил, что теперь, пока переговоры не закончены, об освобождении не может быть речи, особенно в отношении лиц военных или уличенных в участии в военно-революционной работе, но что все они будут в полной безопасности, что об этом заботится сам Червен-Водали, поручивший их окарауливание надежному, в отношении дисциплины, отряду особого назначения министерства] внутр[енних] дел. Червен-Водали обнадежил, что арестованные в недалеком будущем будут освобождены, что, в частности, Неупокоев будет, вероятно, освобожден даже завтра».

На следующий день, в надежде узнать новую информацию о дальнейшей участи арестованных, штабс-капитан Черепанов отправился почему-то в гостиницу «Модерн». Между тем официальные встречи Политцентра с представителями власти проходили в присутствии союзников в бронированных вагонах железнодорожной станции Иркутска, и об этом знали все горожане. Повстречавшийся Черепанову генерал Е.Г. Сычев в ультимативной форме приказал доставить арестованных Л.Н. Скипетрову в деревню Патроны. При этом Сычев распорядился связать их по двое. Начальник Оренбургского училища К.М. Слесарев выдал для этого веревки из имущества училища. Однако телефонный звонок из гостиницы «Модерн» Черепанова отменил отправку арестованных до особого распоряжения.

Этапирование заложников. Днем 4 января было получено официальное предписание за подписью начальника штаба Иркутского гарнизона штабс-капитана В. Люба (который при Политическом центре оставался служить в штабе округа) об отправке «политических заключенных» в деревню Патроны. По словам Полканова, видевшего этот документ, персонально Сычевым бумага подписана не была. Для переправки арестованных были доставлены 20 подвод (по сведениям В.М. Полканова – 14) и выделена команда из 12 солдат-конвоиров из отряда особого назначения под начальством поручика Шмакова, а кроме того, 18 солдат 1-го охранного железнодорожного батальона фельдфебеля Ермолаева. Из служащих контрразведки ехали штабс-капитан Д.П. Черепанов, поручики Полканов и Курдяев (с женой), подпоручики Филин, Георгий Попов, Насонов, Новиков, агент П.К. Кононенко, чиновник Базанов (с женой и сыном), агенты черемховской и нижнеудинской разведки Татаровский, два брата Василий и Михаил Забродины и Пономарев. В дороге к эскорту присоединился поручик Иннокентий Юрков с женой.

Из Оренбургского училища этап отправился в 6 часов вечера того же дня и прибыл в деревню Патроны через три часа. Обещанного Сычевым парохода на пристани не оказалось, поэтому арестованных разместили на постой в крестьянских избах. Вскоре на автомобиле приехали генералы Е.Г. Сычев и В.В. Артемьев, не пожелавшие обсуждать с начальником этапа Черепановым дальнейшие обстоятельства продвижения колонны. Офицеры контрразведки самостоятельно приняли решение продолжить путь на лошадях и сдать арестованных заложников чехам или японцам на станции Байкал.

5 января 1920 г. в 3 часа дня этап прибыл в село Листвяничное, где погрузился на пароход «Кругобайкалец» для переправы на станцию Байкал. По письменному распоряжению Л.Н. Скипетрова командование по этапированию было передано коменданту парохода «Ангара» и начальнику гарнизона станции штабс-капитану К.Ф. Годлевскому, с прикомандированием ему и всей охранной команды.

Содержание заложников на станции Байкал. Вечером на станцию Байкал прибыл поезд генерала Скипетрова. Узнав от поручика Шмакова, что ни конвой, ни арестованные не имеют продуктов питания, Д.П. Черепанов, используя личные связи, попросил подрядчика железной дороги Насурлаева помочь накормить людей, а сам отправился для доклада к Л.Н. Скипетрову. Однако начальник штаба к генералу не допустил, а попросил изложить доклад ему лично.

Тем временем, приняв на борт парохода «Ангара» 31 заложника и разместив их в каютах 3-го класса, штабс-капитан К.Ф. Годлевский, по показаниям В.М. Полканова, «стал выкликать арестованных по списку, стал ругаться матерной бранью и арестованного Парушкова два раза ударил кулаком по голове; часовым он приказал наблюдать, чтобы среди арестованных не было ни малейшего движения и не было громких разговоров, а при неисполнении требований часовых приказал стрелять под его, Годлевского, ответственность. Затем Годлевский произвел обыск у арестованных, отобрал у них табак, сушки, кольца, перочинные ножи, часы и т. п… За ночь с арестованными ничего не произошло, но их не кормили, а те съестные припасы, которые для них были куплены Базановым, были Годлевским отобраны».

Сведения об убийстве заложников. До 6 января следственные дела находились у штабс-капитана Черепанова, который сдал их полковнику А.И. Сипайлову вместе с денежным отчетом и печатями контрразведывательного отделения. После сдачи дел офицеры получили распределение. «Еще до этого распределения ко мне приходили жители станции Байкал с жалобой на террор, производимый начальником гарнизона Годлевским и членами семеновского отряда, – рассказывал Черепанов. – Принимая [это] во внимание, я отправил своих офицеров на указанные пункты, объявил, что нам нужно работать с таким расчетом, чтобы не допускать террора, связаться с Политическим центром, что мною уже посылается гонец в Иркутск к Политическому центру с тем, чтобы заявить о нашем желании работать в его пользу».

А вот как описывал новое назначение В.М. Полканов: «Утром всех чинов контрразведки потребовали к Сипайлову… Сипайлов обратился на нас с грубыми выговорами и бранью, грозил расстрелом, называл провокаторами, говорил, что мы должны поступить в его распоряжение, что он сам отправил и собственноручно расстрелял в сопках три тысячи человек. Во время этих выпадов он держал в руках четверть водки и стакан. Один из нас – Насонов упал тут в обморок. Попову Георгию Сипайлов сказал: «Я Вас назначаю к себе, – Вы будете выводить у меня в сопки». Тот ответил, что он неспособен на это, а Сипайлов заметил: «Ничего, у меня руку набьете».

7 января начальник конвоя поручик Шмаков рассказал штабс-капитану Д.П. Черепанову о том, что пароход «Ангара» ночью выходил в открытые воды Байкала и все арестованные, сидевшие на этом пароходе, были забиты колотушками по голове и сброшены под винт. На пароходе, кроме Шмакова, находились Сипайлов, Годлевский и еще несколько офицеров. Руководили убийством Сипайлов и Годлевский. Получив такие сведения, Черепанов отправился к Сипайлову и попросил объяснений. На это полковник показал ему общую подписку арестованных о выезде из пределов России в течение трех дней, где вместо их подписей стояли палочки или отпечатки пальцев.

Свидетельство очевидца убийства заложников. Пожалуй, единственным свидетельством обстоятельств убийства заложников в показаниях членов бывшей контрразведки при штабе Иркутского военного округа является пересказ В.М. Полканова: «На пароходе были увезены и арестованные. Об их судьбе я слышал впоследствии от повара парохода «Ангара» (кажется, Мехалюк – поляк, знакомый моего отца), что они были раздеты до нижнего белья, их выводили на борт, били по затылкам деревянной колотушкой и затем спускали под винт в Байкал; шум и крик были редко слышны, так как пароход шел, проламывая лед толщиной 3–4 вершка…»

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА УЧАСТНИКОВ СОБЫТИЙ

Документ № 1

г. Иркутск, 23 января 1920 г.

Из протокола допроса № 1 Дмитрия Петровича Черепанова от 23-го января 1920 г.

Сведения Пономарева по времени со сведениями, полученными мною от поручика Кудряева и солдата Цыганкова – агентов моей контрразведки, которые в свою очередь дал сведения солдат 56-го полка Кудышкин. Кудышкин сообщил, что он входит в компанию эсеров, куда входят солдаты Канашкин, машинист Юрьев (со станции Иннокентьевской), затем Храбров, Сахаров – он [же] Терещенко, затем лица по кличкам «полторы ноги», «шкалик». И что эта компания называла себя эсерами-«активистами», в противоположность легально работавшим эсерам, которых звали «пассивистами».

Аресты Тишина и Тарутина произведены в связи с этими сведениями. Целью «активистов», по словам Кудышкина, было внесение разложения в войска. При обыске у Тишина и Тарутина ничего обнаружено не было, и они были освобождены. Хотя отказались дать сведения о перечисленных выше лицах, отговорившись незнанием.

Агеев был арестован случайно по указанию заметившего его Пономарева, когда Агеев шел вблизи штаба. Пономарев тогда и после постоянным агентом не числился, но деньги за свои сведения и указания получил. Храбров был арестован уже 24-го декабря на собрании сибирских эсеров, а Гребенщиков остался не разысканным Из остальных лиц, указанных Пономаревым и Кудышкиным, арестован был еще Сахаров-Терещенко и Поручиков, который был указан Кудышкиным и которого я забыл выше упомянуть; оба они были арестованы на том же собрании, где арестован был Храбров.

Сведения об этом собрании и о сибирских эсерах вообще были получены так: Кудышкин, познакомив поручика Кудряева и солдата Цыганкова с принадлежавшими к группе союза сибирских эсеров Сахаровым-Терещенко и Самарцевым, впоследствии оказавшимся штабс-капитаном Петровым. Самарцев-Петров очень сошелся с Кудряевым, который называл себя поручиком Гордеевым и о службе которого в контрразведке Самарцев-Петров не знал. Кудряев и Цыганков работали вместе и проникали в кружок сибирских эсеров, а раз даже на собрание кружка рабочих при Знаменском предместье (не помню), на котором было до восьми человек. Причем из старых знакомых Кудряева и Цыганкова были Юрьев и Сахаров-Терещенко, с которым они познакомились через Кудышкина, а остальные были новые. Фамилии их Кудряев и Цыганков не узнали. Собрание оказалось не имеющее для розыска значения. После этого (а было это недели за две, за три до Черемховских событий) Кудряев и Цыганков до самых Черемховских событий почти не встречались с Самарцевым, кроме встреч случайных на улице.

В тот день, когда снаряжалась управляющим губернией депутация в Черемхово, Кудряев был приглашен в свою очередь Самарцевым-Петровым поехать в Черемхово, ознакомиться с положением там. Поездка эта состоялась – ездило всего человек восемь. Все они ездили в одном вагоне с Надежиным, посылавшимся от Яковлева. Впоследствии оказалось, что среди этих восьми лиц и был бывший товарищ министра в[нутренних] д[ел] Сибирского правительства Павел Михайлов. По возвращению Кудряев познакомил меня с характером беседы Надежина с черемховскими представителями; с этого времени до 24-го декабря я от Кудряева никаких сведений не получал. Сообщение Кудряева о беседе Надежина с черемховскими представителями было изложено им письменно в форме доклада, который и был представлен мною начальнику штаба генералу Вагину, а он – командующему войсками и Червен-Водали.

24-го декабря, после того, как в Глазкове началось выступление, я перешел из штаба округа в гостиницу «Модерн» почти со всем офицерским составом контрразведки, то есть поручиком Филиным, поручиком Полкановым, поручиком Кудряевым, прапорщиком Попелат, поручиком Георгием Поповым, подпоручиком Абрамовичем, прапорщиком Дмитрием Николаевичем Юрковым, подпоручиком Насоновым, прибывшим только что из Красноярской контрразведки, и чиновником Базановым, а также с агентами – двумя братьями Забродиными (имен не помню), Косолаповым (имени не знаю), Веденеевым (имени тоже не знаю) – он из Черемховской контрразведки, Павловым (имени не знаю) и с делопроизводителем по ссудной части Архангельским, бывшим судебным следователем, по имени Арсений Петрович, служившим ранее в Казанском окружном суде. Поселился я в номере 39 «Модерна», а чины и агенты контрразведки в номерах 34 и 35. По вызову и по собственному желанию приходили в «Модерн» и другие члены и агенты контрразведки, а именно: второй делопроизводитель по ссудной части присяжный поверенный Кульчицкий (ранее я неправильно называл его Кулицким), затем агенты Кириллов, Неклюдов, Вдовин, Будагов, Лобко, Иванов Иван Михайлович – и больше никого.

Вечером 24-го декабря поручик Кудряев доложил мне, что в этот вечер, по словам Самарцева-Петрова, должно состояться собрание эсеров в доме Макушина по Большой улице, куда он приглашен. Я доложил об этом генералам Вагину и Сычеву и получил от Вагина приказание заарестовать это собрание. Это было в сумерках. Часа через 2 или 3 поручик Кудряев доложил, что собрание перенесено в дом № 77 по 2-й Иерусалимской улице. Туда и был направлен с ордером и нарядом из отряда особого назначения министерства внутренних дел чиновник Базанов, поручик Насонов, поручик Полканов и агент Щукин, о котором я хотел упомянуть, когда перечислял бывших в «Модерне», который являлся ранее, до увольнения его Яковлевым, начальником, если не ошибаюсь, 3-го района милиции и был принят на службу в контрразведку по предложению Сычева, при хорошей аттестации со стороны П.Д. Яковлева, а затем уже после ареста собрания на Иерусалимской улице, на другой день был мной арестован, так как по указанию агента Павлова и Забродина-старшего являлся при контрразведке агентом-осведомителем П.Д. Яковлева и выступавшего против правительства его отряда особого назначения. На Иерусалимской улице действительно оказалось собрание в составе 18 человек, которое все было арестовано и доставлено в «Модерн».

Среди арестованных этих помню фамилии П. Михайлова, Маркова, Самарцева-Петрова, Сахарова-Терещенко, Храброва, Перкулина, Коппелевича, других фамилий не помню; все они попали в числе 31-го человека, отправленных позднее на распоряжение генерала Скипетрова на станцию Байкал. В «Модерн» они были препровождены потому, что тюрьма уже волновалась и надежного караула для тюрьмы не было, не было его и для гауптвахты. Посажены они были в номер 9 «Модерна» и в номер 41.

После прибытия арестованных ночью на 25-е декабря я отправился к ген[ералу] Сычеву, в его штаб в комендантском управлении, где у Сычева застал П.Д. Яковлева и доложил, что арестовано собрание сибирских эсеров и среди них находится П. Михайлов, Марков и Самарцев-Петров. Яковлев заявляет при этом, что П. Михайлов – лицо известное и что за ним много дел, но каких дел, не пояснил. Это заявление было сделано Яковлевым после моего доклада, что арестованные принадлежат к партии эсеров, в намерение которых входят террористические действия по отношению к союзному составу. Сычев, по моему докладу, дал мне распоряжение оставить арестованных в «Модерне».

Затем в эту же ночь я вместе, если не ошибаюсь, с полковником Благовещенским был в «Модерне» у управляющего министерством юстиции Морозова, которому также доложил о происшедшем аресте, и ввиду того, что среди арестованных были такие лица, как Михайлов и Марков, [а] в контрразведке уже не было опытных лиц для ведения допросов, просил Морозова сделать распоряжение о привлечении к допросу прокурорского надзора. Морозов согласился и сейчас же это распоряжение сделал. Говорил ли я об этом с Червен-Водали до или после доклада Морозову, я не помню, но помню, говорил о том же с директором департамента милиции, который, кажется, своего мнения по этому поводу не высказал. На этом я, по Вашему предложению, свои показания о дальнейших арестах и о судьбе арестованных прерываю.

Товарищ председателя Чрезв[ычайной] комиссии К. Попов.

С подлинным верно,

товарищ председателя] губ[ернской] чека К. Попов (подпись). ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 81–82. (Машинопись, копия.)

Документ № 2

г. Иркутск Б. д.

Выписка [из] протокола № 3 допроса штабс-капитана Черепанова

Возвращаясь к продолжению показаний об арестах за время с 24-го декабря по 4-е января и о судьбе арестованных, показываю: утром после ареста 18 человек явился к нам начальник чешской контрразведки при штабе Пэх и просил допустить его присутствовать на допросе; это было при прокуроре Колесникове, который ничего против этого не имел; я говорил об этом Червен-Водали, а он в моем присутствии с Морозовым и Ханжиным, которые тоже не возражали; решено было, таким образом, Пэха допустить; пока я ходил к министрам, Пэх ушел, но потом был вызван мною через Филина, но в допросе участвовал всего около получаса.

Допросы велись в присутствии прокуратуры, главным образом, Насоновым, два или три арестованных допрашивались Филиным, а один или два Попелатом, то же в присутствии прокуратуры. В беседе со мной прокурор Колесников говорил, что из показаний арестованных выясняется, что собрание, на котором их задержали, имело целью восстание в войсках Иркутского гарнизона. Лично я допросов не вел и только иногда заходил в комнату, где они производились. Нужно сказать, что вообще никогда за службу в контрразведке допрос я не снимал, так как, будучи начальником ее, должен был являться докладчиком по делам арестованных перед военными и судебными властями.

В два часа дня арестованный с засады в доме № 77 по 2-й Иерусалимской улице прапорщик Окладников допрашивался в присутствии товарища прокурора, помнится, Лошкевича Насоновым и показал, что арестованное собрание имело связи с Политическим центром и что штаб центра находится в помещении земельного отдела Земской управы по Графо-Кутайсовской улице. Я был при этом допросе минут пять или десять. Никаких угроз и насилия по отношению к допрашиваемому [не] принималось. Допрашивал, главным образом, сам товарищ прокурора; Окладников дал показания добровольно тотчас по приводе на допрос, причем он сильно волновался, вид у него был испуганный. Присутствовал при допросе его и прокурор Колесников, который, насколько помню, и предложил произвести обыск и арест в земельном отделе, что конечно сделано было бы и без того предложения. Ордер был дан поручику Полканову, и он поехал в земельный отдел с тов[арищем] прокурора Бельдениновым.

В земельном отделе, при обыске, была обнаружена пачка произведений Политического центра, а при бывшем там Максимове найдена была печать первой Народной социалистической армии, оказалось там до 18 человек, из них 6 – женщины. Все они были задержаны и доставлены в «Модерн», а земельный отдел опечатан. Это было в четвертом часу дня. Оставлен там был караул, человек в десять, который тоже задержал являвшихся в отдел, и задержанные отправлялись в «Модерн». Так было задержано еще человек шесть. Из фамилий этих двадцати четырех человек в земельном отделе помню: Неупокоева, Максимова – больше не помню. Женщины были допрошены в первую очередь, и их пятерых, как непричастных к делу, тогда же освободили, а одна – Ермолаева была под арестом в «Модерне». Больше никаких специальных арестов контрразведкой не предпринималось. В «Модерн», правда, приводили арестованных, но это были задержанные разными войсковыми частями из числа перебежчиков от повстанцев и лиц, пытавшихся проникнуть к повстанцам. Эти арестованные сдавались начальнику охраны «Модерна» Благовещенскому. Всего, таким образом, в «Модерне» частью содержалось все время, частью приходило через «Модерн» человек до шестидесяти. Охрану всех арестованных, в том числе и арестованных контрразведкой, нес отряд особого назначения МВД.

Арестованных в земельном отделе также допрашивали Насонов и Филин в присутствии прокуратуры. Участвовали в допросах этих и прежде арестованных все товарищи прокурора Иркутского окружного суда; Колесников в допросах лично не участвовал, иногда только слушая допросы; наблюдение за допросами он поручил старшему товарищу прокурора Громову, в помощь ему назначил Мокеева и еще второго товарища прокурора – фамилии не помню; из остальных товарищей прокурора, участвовавших в допросах, помню еще фамилии Фельденинова и, если не ошибаюсь, Лоткевича или Лысковича, которого я уже упоминал выше.

Показания арестованных я не читал; все показания и[х] при передаче 31-го арестованного начальнику контрразведки ген[ералу] Скипетрову – подполковнику Сипайлову, были ранее переданы ему.

В силу положения на иркутских фронтах лично я и офицеры контрразведки смотрели на арестованных на Иерусалимской улице и земельном отделе как на заложников, и мысли о предании их военно-полевому или иному суду не было, хотя в первое время дело подготовлялось для передачи его начальнику гарнизона Сычеву, на его распоряжение, так как арестованные числились за ним. Никакого разговора с Червен-Водали ни у меня, ни у Сычева о предании арестованных военно-полевому суду не было, а был разговор именно о том, что мы считаем их заложниками за тех, кто находится на Западном фронте – военных и гражданских.

Подробного разговора с Червен-Водали, правда, не было, но в первый же день ареста я высказал ему это соображение; Червен-Водали против нашей мысли не протестовал, но встретил мои соображения молчаливо, а прокурор Колесников согласился с тем, что арестованные являются заложниками.

Переведены арестованные, в числе 43-х человек из «Модерна» в Оренбургское училище были 27-го декабря в понедельник утром часов в 8, по распоряжению военного министра Ханжина, ввиду пошатнувшегося положения на фронте.

Так вот по поводу этого переворота ни до, ни после него разговора с Червен-Водали у меня не было.

На другой день утром я был у генерала Сычева в комендантском управлении, причем, может быть, что было не на другой день, а позже. Сычев показал мне бумагу от Скипетрова, в которой говорилось, что Скипетров гарнизон Иркутска подчиняет себе и приказывает всех арестованных препроводить в его распоряжение. В бумаге было еще что-то, какое-то третье требование, но Сычев мне его не прочел. Тогда-то Сычев приказал мне всех арестованных отправить Скипетрову в Михалево.

Показания свои прерываю по Вашему желанию. Прошу принять меры, чтобы комендант станции Байкал сохранил список арестованных и их деньги, сданные ему мною при аресте на станции Байкал 13-го января.

Показания мне прочитаны, штабс-капитан Черепанов.

Товарищ председателя Чрезвычайной комиссии К. Попов.

С подлинным верно

товарищ председателя] иркут[ской] чека К Попов (подпись)


ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 83–83 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 3

г. Иркутск, 27 января 1920 г.

Протокол № 4 допроса задержанного в связи с переворотом 4–5 января 1920 г.

Дмитрия Петровича Черепанова, штабс-капитана, бывшего начальника контрразведывательного отделения

Января 27-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся член Чрезвычайной следственной комиссии Г.И. Лукьянчиков, в помещении Иркутской губернской тюрьмы производил опрос названного выше Д.П. Черепанова, причем последний на предлагаемые вопросы отвечал:

После того как генерал Сычев сделал мне распоряжение об отправке 31-го арестованного в распоряжение генерала Скипетрова на станцию Михалево и сам прилег на диван в кабинете коменданта города, я попросил капитана Люба – начальника штаба Сычева, чтобы генерал Сычев дал мне письменное предписание относительно отправки арестованных. На это капитан Люб переспросил генерала Сычева, выдать ли такое предписание. Генерал Сычев приказал выдать. Тогда капитан Люб сам написал предписание, подписал его и адъютант Сычева Гудлых скрепил подпись и вручил мне. При этом генерал Сычев приказал мне доставить арестованных в деревню Большую Разводную и там ожидать посадку их на пароход.

После этого я ушел в «Модерн», где взял с собой поручика Насонова и поручика Полканова и отправился с ними в Оренбургское казачье училище, где находились арестованные. В Оренбургское казачье училище я приехал часа в 4 дня, кажется, 28-го декабря. В училище я приказал поручику Насонову составить список всех арестованных и допрошенных, находящихся в это время в здании Оренбургского казачьего училища, чтобы выяснить, каким образом и кто является партийным работником и участником восстания, мог бы быть заложником. По списку Насонова таких нашлось человек 50. Я взял этот список и, просматривая его, вычеркнул всех служащих земельной управы и тех, против которых не было прямых улик и агентурных сведений. После чего в списке остался 31 человек, подлежащих отправке в распоряжение генерала Скипетрова.

По окончании проверки списка поручик Полканов доложил мне, что из семеновского отряда прибыл офицер, фамилия которого точно неизвестна, но упоминалась фамилия Пантович, был ли это он, утверждать не берусь. Этот семеновский офицер требовал немедленного отправления арестованных в распоряжение Скипетрова. В это же время пришел ко мне дежурный офицер Оренбургского училища и доложил, что около деревни Большой Разводной на дороге из Пивоварихи появился конный отряд, обстрелявший их разъезд, причем ранен был один юнкер. По этой причине и потому, что была ночь, я приказал арестованных не отправлять, распорядившись вызвать автомобиль.

Так как автомобиль долго не подавали, я, воспользовавшись временам], вызвал арестованных по одному и опрашивал их об участии в партийной работе и о причастности их в [ее] деятельности, в текущих событиях. Но на мои вопросы никто не давал прямых ответов, и вообще старались отмалчиваться. Таким образом я опросил всех 31-го человека, получив впечатление, что они все глубоко виновны. При моем опросе присутствовал поручик Кудряев и, видя, что никто из арестованных не дает прямых ответов на вопросы и, в частности, Самарцев, предложил мне с ним поговорить откровенно. Самарцев когда-то обещал Кудряеву назначить его комендантом города, в случае удачного переворота, но это предложение почему-то не удалось обсудить серьезно.

После опроса я уехал на прибывшем автомобиле в «Модерн». Утром 29-го декабря 19[19] г. я доложил генералу Сычеву, что арестованные не отправлены по упомянутым мною мотивам. Сычев этим как будто остался недовольным. Потом меня вызвал Червен-Водали и справился о положении арестованных, я ему доложил, что получил приказ об отправке их в распоряжение генерала Скипетрова, но что они пока не отправлены. Что мне сказал на это Червен-Водали, не помню.

На другой день 30-го декабря вечером генерал Сычев вызвал меня к себе и потребовал, чтобы я отправил немедленно арестованных в распоряжение Скипетрова. Возвратившись в «Модерн», я был призван Червен-Водали, который, узнав от меня, что Сычев отдал приказ о немедленной отправке арестованных, предложил мне задержать выполнение приказа. Тогда я попросил Червен-Водали выяснить с генералом Сычевым создавшееся положение с арестованными. Червен-Водали пошел к генералу Ханжину, который послал своего адъютанта за Сычевым. Сычев тотчас же прибыл в «Модерн», и здесь в номере генерала Ханжина состоялось обсуждение этого вопроса. И решено было Червен-Водали, генералом Ханжиным и Сычевым арестованных пока не отправлять. Решение это было мне сообщено Сычевым.

Показания мне прочитаны, штабс-капитан Черепанов.

Член комиссии Аукьянчиков.

С подлинным верно,

тов[арищ] председателя] иркут[ской] чека К. Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 84–84 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 4

г. Иркутск, 13 февраля 1920 г.

Протокол № 5 допроса задержанного в связи с переворотом 4–5 января 1920 г.

Дмитрия Петровича Черепанова, бывшего начальника контрразведывательного отделения

Февраля 13-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся, член Чрезвычайной следственной комиссии Георгий Иосифович Лукьянчиков, в помещении Иркутской губернской тюрьмы, производил опрос названного выше Черепанова, причем последний на предлагаемые вопросы отвечал:

Получив распоряжение арестованных не отправлять, я их задержал в Оренбургском казачьем училище. Старший товарищ прокурора Громов просматривал произведенные дознания арестованных. Так продолжалось до четвертого дня – дня примирения. В день примирения я узнал, что генерал Вагин назначен делегатом для ведения переговоров, и когда я узнал, что генерал Вагин прибыл в «Модерн», где он помещался, то я сейчас же пошел к нему узнать о результатах переговоров. Меня интересовал вопрос о судьбе арестованных, который, я полагал, в процессе переговоров должен был разрешиться. Но генерала Вагина я не застал, он пробыл в «Модерне» две-три минуты, взял с собой своего брата штабс-капитана Вагина – начальника разведывательного отделения, и уехал из «Модерна». В номере капитана Вагина, куда я зашел, было пусто, все вещи были вывезены.

После этого я пошел к военному министру генералу Ханжину и по пути к генералу Ханжину встретил генерала Сычева, который в самой категорической форме отдал мне приказ об отправке арестованных в деревню Патроны для передачи генералу Скипетрову и самому со всем составом отделения немедленно переехать в распоряжение генерала Скипетрова. Получив этот приказ, я пытался найти Червен-Водали, чтобы переговорить с ним по поводу полученного приказа от генерала Сычева, а также узнать о результатах переговоров с Политическим центром, но найти его не мог. Тогда я пришел к себе в номер и приказал своим офицерам собираться для отъезда в деревню Патроны в распоряжение генерала Скипетрова. Помню, в этот день, не раньше, приходил поручик Ераков – офицер при японской миссии ко мне и запрашивал, не могу ли дать ему сведения о том, что восстание является чисто большевистским. Причем он тут же пояснил, что если такие сведения получит от меня, то японцы немедленно двинут свои войска для подавления восстания. Я ему отвечал, что таких сведений у меня нет, и наоборот указывал, что восстание идет против Колчака.

Отдав распоряжение о сборе к отъезду, я отправился в Оренбургское казачье училище <…> к начальнику училища Слесареву спросить у него о результатах переговоров. Он сказал мне, что точно о результатах переговоров он не знает, но, кажется, в 12 часов ночи переговоры будут прерваны и что он только что вернулся от генерала Сычева, который обещал прибыть в Оренбургское училище часа через три. При этом генерал Слесарев сказал, что нам, по всей вероятности, придется Иркутск на несколько дней оставить. На мою просьбу дать конвой для арестованных генерал Слесарев отказал, заявив, что у него нет людей.

К этому времени мой отдел уже переехал в Оренбургское училище, и я пошел к себе в канцелярию, вызвал начальника конвоя поручика Шмакова, передал ему, согласен ли он конвоировать арестованных в деревню Патроны. Он сейчас же запросил по телефону своего начальника подполковника Благовещенского, тот ему разрешил. После этого я послал за двадцатью подводами, которые прибыли через полчаса. Тогда я приказал поручику Полканову, согласно заранее составленным спискам, разместить арестованных на подводы и ехать в деревню Патроны. Таким образом был отправлен 31 арестованный под конвоем команды 12 человек солдат из отряда особого назначения под начальством поручика Шмакова. Восемнадцать человек солдат 1-го охранного жел[езнодорожного] дор[ожного] батальона под командой фельдфебеля Ермолаева. Из служащих контрразведывательного отделения ехали я, поручик Полканов, поручик Кудряев, подпоручик Филин, подпоручик Попов, подпоручик Насонов, чиновник Базанов и агент черемховской разведки Татаровский, нижнеудинской контрразведки два брата Запрутины и Пономарев. В дороге к нам присоединился бывший начальник нижнеудинской контрразведки поручик Юрков с женой.

Из Оренбургского училища мы отправились в 6 часов вечера 4-го января в Патроны, прибыли в 9 часов вечера того же числа. В Патронах мы пароход не нашли, отдавая же приказания об отправке, генерал Сычев сказал, что в Патронах нас будет ждать пароход. В Патронах был офицер связи из отряда генерала Скипетрова, который не мог мне сообщить, будет или нет пароход. Тогда арестованных я разместил в крестьянских избах, а подпоручика Попова я отправил в лодке в Михалево к генералу Скипетрову за получением инструкций. После нашего прибытия минут через 15–20 приехали на двух автомобилях генерал Артемьев и Сычев, остановились тоже в Патронах. Я им доложил, что генералу Скипетрову мною отправлен подпоручик Попов. В ожидании парохода генералы сели пить чай, а меня минут через пять попросили к телефону из Иркутска; передавая мне, офицер связи сказал, что по телефону передавались относительно передачи арестованных союзному командованию. Тогда я отправился к генералу Сычеву для доклада, а офицеру связи сказал, чтобы он вызвал Оренбургское училище. Сычев сейчас же после моего доклада о передаче арестованных союзному командованию пошел к телефону – стали вызывать Иркутск, но центральная станция, по-видимому, выключила телефон, и вызвать Иркутск не удалось.

После этого я с генералом Сычевым и офицерами моего отдела Филиным, Полкановым, Кудряевым возвратились к генералу Артемьеву, где я поставил вопрос генералу Артемьеву, что делать с арестованными. Генерал Артемьев промолчал на этот вопрос, а когда я со своими офицерами совещаться стал, он попросил нас удалиться из комнаты. Выйдя на улицу, находившиеся тут солдаты передали нам, что со стороны Оренбургского училища слышна пулеметная стрельба. В это время к берегу пристала лодка, отвозившая поручика Попова, лодочник сказал, что пароход едва ли прибудет, так как у колес поломаны крылья, а по реке идет сильная шуга.

Обсудив вопрос о дальнейшем движении, мы пришли к заключению, что лучше всего отправиться до Байкала на лошадях и там сдать арестованных чехам или японцам, находившимся тогда на станции Байкал. Так мы и сделали: отправились на станцию Байкал на лошадях; генералы же Артемьев и Сычев остались в Патронах. В село Листвяничное мы прибыли часа в 3 дня 5-го января. Я пошел на перевоз к телефону, вызвал начальника переправы к телефону и потребовал подать пароход к перевозу минут через двадцать. К перевозу прибыл пароход «Кругобайкалец», на пароходе было несколько японцев, из них было два офицера. Войдя на пароход и поздоровавшись с японскими офицерами, я спросил у них, не прибыли ли они для принятия арестованных, на что японец мне ответил: «Хорошо, хорошо». Дообъясниться с ним как следует я не мог, японец очень плохо говорил по-русски.

Посадив арестованных на пароход и переправившись с пристани Байкал, меня встретил штабс-капитан Годлевский, отрекомендовавшись начальником гарнизона, и что он пришел по распоряжению генерала Скипетрова принять арестованных. Я спросил у него, где у Вас конвой, он тогда показал мне находящуюся у него в руках телеграмму, в которой говорилось, что конвой должен остаться тот, который прибыл с арестованными; телеграмма была из Михалева, подписана Скипетровым. После этого я позвал поручика Шмакова и сказал ему, что по распоряжению Скипетрова ему придется оставаться для окарауливания арестованных. Годлевский всех арестованных поместил на пароходе «Ангара». Годлевскому я заявил, что арестованных нужно рассматривать как заложников и что о них в Патронах был разговор о передаче их союзному командованию. На это Годлевский ответил мне сухо: «Знаю». И вообще с ним говорить было трудно – он не хотел отвечать. После этого я считал, что Годлевский арестованных принял, и пошел к себе на квартиру. Часа через два ко мне на квартиру пришел поручик Шмаков и сообщил, что ни арестованные, ни конвой не имеют продуктов, достать негде. Годлевский отказывается принять какие-либо меры к доставке продуктов. Я вызвал подрядчика железной дороги Насурлаева и попросил его, чтобы он отпустил требуемые продукты. Он согласился. В этот же день вечером я узнал, что прибыл на станцию Байкал поезд генерала Скипетрова, и я тотчас же отправился к Скипетрову. В вагоне Скипетрова меня встретил начальник его штаба и до Скипетрова меня не допустил, а предложил сделать доклад ему, считая это одинаковым, что я и сделал.

В докладе я сказал, что арестованные в Иркутске рассматривались как заложники и что в пути в Патронах о них был разговор о передаче [их] союзному командованию. В свою очередь я спросил у него, какое имеется распоряжение в их штабе относительно арестованных, и предупредил, что если нет распоряжения, то какое должно быть. Начальник штаба сказал мне, что беспокоиться о судьбе арестованных нет оснований. После этого он заявил мне, что я поступаю со всеми прибывшими чинами отдела в распоряжение полковника Сипайлова, начальника контрразведки отряда генерала Скипетрова. Из вагона генерала Скипетрова я зашел в вагон полковника Сипайлова представиться и сделал ему такой же доклад, как начальнику штаба. После доклада я задал ему вопрос, почему для арестованных нет продуктов и запрещают им курить. На это он ответил, что у них нет демократизма, и все-таки согласился на разрешение курить. После этого он предложил мне явиться на другой день к нему и отправился домой. Здесь я, переговорив со своим помощником поручиком Филиным, предложил ему сходить к чешскому коменданту, переговорить об арестованных и справиться, не имеются ли у него каких-нибудь распоряжений из Иркутска. Филин, вернувшись от чешского командования, сказал, что он был любезно принят, после того, как комендант узнал, что он не семеновский офицер, он заявил, что связи с Иркутском он не имеет.

На следующий день 6-го января утром к полковнику Сипайлову я не пошел ввиду болезни; часов в 11 мне принес солдат предписание явиться к Сипайлову, но я не мог идти, и уже вторично в час дня пришел солдат с оружием с приказанием немедленно явиться к Сипайлову, тогда я отправился. Когда я пришел, Сипайлов стал на меня кричать, почему я сразу не явился к нему, не выслушивая никаких моих объяснений, и заявил, что в дальнейшем он будет предавать к полевому суду за малейшие неисполнения приказаний. Тут же приказал сдать все дела арестованных, печати нашего отделения и через два часа собраться всем служащим нашего отделения для получения назначения. Показания прерываю по Вашему желанию.

Показания мне прочитаны Черепанов.

Член комиссии кукьянчиков.

С подлинным верно,

тов[арищ] председателя] иркут[ской] чека К. Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 85–86. (Машинопись, копия.)

Документ № 5

г. Иркутск, 18 февраля 1920 г.

Протокол № 6 (выписка) допроса штабс-капитана Черепанова 18-го февраля 1920 г.

После того как мною было получено распоряжение о сдаче дел и печатей моего отделения от подполковника Сипайлова, я пошел к генерал-квартирмейстеру Рахманинову, чтобы заявить ему относительно установившегося режима над арестованными, а также узнать от него, не имеются ли сведения у него от японцев об арестованных, и в то же время передал ему разговор, происшедший между чинами контрразведывательного отделения и генералом Сычевым и Артемьевым. На все это я получил ответ Рахманинова «всех ваших министров надо было повесить».

Потом я пришел домой, вызвал Базанова, тот составил денежный отчет, и после этого я со всеми офицерами отправился к Сипайлову для сдачи дел и представления офицеров. По сдаче дел Сипайлов объявил, что все мы остаемся у него на службе, и предложил нам выбрать пункты по линии: Байкал, Култук, Слюдянка, Мысовая. По моему указанию мои офицеры распределились так: я, Базанов, Полканов взяли участок Култук – Слюдянка, а Филин – Кудряев – Мысовая.

Еще до этого распределения ко мне приходили жители станции Байкал с жалобой на террор, производимый начальником гарнизона Годлевским и членами семеновского отряда. Принимая во внимание, я отправил своих офицеров на указанные пункты, объявил, что нам нужно работать с таким расчетом, чтобы не допускать террора, связаться с Политическим центром, что мною уже посылается гонец в Иркутск к Политическому центру, с тем, чтобы заявить о нашем желании работать в его пользу. Все офицеры и агенты согласились с моим распоряжением. Для того чтобы знать, что делается у Сипайлова, я оставил при нем поручика Попова.

На другой день все офицеры разъехались по своим пунктам, а я остался на Байкале под предлогом устройства домашних дел, и вечером был в вагоне Сипайлова, где в это время находился генерал Сычев. На мой вопрос Сипайлову, когда он предполагает отправить в Читу арестованных, последний ответил: «Теперь Вы не беспокойтесь, это не Ваше дело». Сычев, присутствовавший здесь, молчал. Через день после этого ко мне пришел поручик Шмаков и заявил, что пароход «Ангара» вечером ходил в море и все арестованные, сидевшие на этом пароходе, убиты и сброшены в воду. Убивались арестованные колотушками по распоряжению Сипайлова. На пароходе, кроме Сипайлова, были Годлевский и еще несколько человек, фамилии которых он не знает. Шмаков как начальник конвоя присутствовал при этом. Подробностей он мне не сказал, так как был сильно расстроен.

Получив такое сведение, я отправился к Сипайлову и спросил у него, что он сделал с арестованными, на это он мне показал подписку арестованных о выезде из пределов России в течение трех дней, при этом подписка общая и подписи сделаны или палочками либо пальцами. На мое замечание, что они убиты, он ответил: «Посмотрите, что я сделаю с Иркутском, когда туда прибуду». И упомянул с хвастовством о своих поездках с карательным отрядом по Амурской дороге, что после таких поездок судам делать нечего было.

Верно,

тов[арищ] председателя] иркут[ской] чека К. Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 87. (Машинопись, копия.)

Документ № 6

г. Иркутск, 16 февраля 1920 г.

Выписка из протокола допроса задержанного в связи с переворотом 4–5 января 1920 г.

Владимира Петровича Базанова февраля 16-го дня 1920 г.

В арестах по ордерам контрразведки я редко принимал участие. Участвовал в арестах только в последнее время вследствие недостатка офицеров. Я руководил обыском и арестом по 2-й Иерусалимской, угол Сараиной 23-го декабря, где было задержано 12 человек. В числе которых я помню Михайлова, Матова, Храброва, Петрова, Боброва, Иорданского. Вероятно, эти аресты были произведены по указанию агентов, каких именно, не знаю; было известно, что там происходит собрание эсеров [для] подготовки восстания; распоряжение было дано Черепановым – арестовать всех находящихся в доме и доставить в комендантское управление к Сычеву. Я взял с собой поручика Полканова и Насонова из красноярской контрразведки и 15 человек солдат из отряда особого назначения при МВД под командой офицера отряда, может быть, был еще Кудряев.

Были отобраны прокламации, шифр, банкноты, деньги в сумме около 25 тыс. руб. Личному обыску арестованные были подвергнуты, но вещей и бумаг при них не оказалось. За этот арест, я слышал, люди команды получили награды по тысяче на человека каждый. Но ни я, ни другие офицеры ничего не получили. На ночь в квартире караула не было оставлено из боязни быть окруженными и перебитыми революционерами. На утро там же Полканов производил дополнительный обыск. При первом обыске ничего противозаконного не было допущено, солдат в помещении почти не было; как производился второй обыск, я не знаю. Кто производил обыск в земском земельном отделе, я не знаю; знаю только, что солдаты для обыска были взяты также из отряда МВД.

Я в связи с обыском и арестом на 2-й Иерусалимской произвел обыск у Поручикова и Кондратьева. Все арестованные в земельном отделе и на 2-й Иерусалимской содержались в «Модерне», номера 9, 48, 59 и 23. Я <..> на довольствие израсходовал из них 30 070 руб., около того; кто имел свои деньги, тем разрешали заказывать что угодно из ресторана, остальные получали обеды из ресторана. Деньги, отобранные у арестованных, находившихся в «Модерне», были положены в чемодан мой в 39 номер гостиницы, зан[ятый] Черепановым. Сколько всего было денег, я не знаю, помню точно, кажется, до 220–230 тысяч руб. Из них мною было взято 50 тыс. руб. заимообразно для дежурного генерала, но [деньги] не были ему переданы, а остались у меня и пошли на уплату за довольствие арестованных, а остаток 20 тыс. руб. израсходован на довольствие в пути из Иркутска до Байкала мною же, хотя конвоировал их поручик Шмаков, из отряда особого назначения МВД с конвоем человек в 28 и 18 из караула, а остальные из железнодорожного батальона. Самая крупная сумма была у арестованного Немского – 163 тыс. в круглых цифрах; всем взятым деньгам мною была составлена роспись с обеспечением, если было количество романовских и выдачи расписки собственнику денег. Замена денег романовских сибирскими мною не производилась. Замена плохих сибирскими хорошими также не производилась.

Арестованные были переведены из «Модерна» в Оренбургское училище числа 30-го декабря, и к ним я лично не имел там отношения. При них дежурил офицер из отряда особого назначения МВД и один человек для поручений из контрразведки, то Попов, то Абрамович. 4-го января мне и всем чинам контрразведки к вечеру стало известно, что войска должны отходить из города в направление на Патроны, а дальше на Листвяничное. Я решил уехать из города, взяв с собой семью из боязни террора; некоторые члены контрразведки уехали еще раньше, например Абрамович, другие приехали вместе со мной: Кудряев, Полканов, Попов, Насонов и Черепанов. Семьи ехали еще Полканова и Кудряева..

Арестованные 31 человек из Оренбургского училища были взяты нами с собой, мы и они ехали на подводах. Для чего взяли арестованных, – я полагаю, чтобы иметь их как заложников, так как часть офицеров осталась в городе. Кто распорядился взять заключенных, я точно не помню, но слышал, что было предписание от генерала Сычева за подписью капитана Люба, начальника штаба Сычева взять их. Еще раньше было предписание Сычева, которому приказал Скипетров выдать заключенных двум семеновским офицерам, специально командированным для этого из Михалева, но Черепанов отказался выдать, так как боялся, что арестованные будут убиты, а отвечать будет он. По этому поводу было совещание Червен-Водали, Ханжина, Сычева и Черепанова, причем за выдачу стоял Сычев, но Червен-Водали и Черепанов были против; может быть, что против был Ханжин, а не Червен-Водали.

Как известно, войска не пошли, а контрразведка осталась в руках семеновцев. Наш конвой остался при арестованных до 6-го января, когда мы на станции Байкал были устранены штабс-капитаном Годлевским. Из Листвяничного арестованных и нас всех перевезли на «Кругобайкальце» на станцию Байкал и поместили на пароходе «Ангара», на котором мы пробыли с арестованными 5 и 6-го января. Вечером 6-го меня отстранили, и я не знаю, какой конвой был при них и какова судьба их самих. Подробно об этом может рассказать капитан Колчин, который бежал из Иркутска к Семенову на Байкал, и был правою рукой Годлевского, а теперь он в Иркутске, куда вернулся тайком от Годлевского еще 7-го января. У него свой дом на Звездочке.

6-го января Михайлов вызвал меня к себе и спросил о судьбе арестованных всех, жалуясь на запрещение курить и на то, что перестали давать им еду в достаточном количестве. Я заявил Годлевскому протест, но Годлевский грубо отстранил меня, я пошел сказать об этом Черепанову, вслед за мной пришла на квартиру Черепанова в Щелке моя жена и сказала, что всех служащих контрразведки выселили из «Ангары» и что «Ангара» уходит…

Верно,

товарищ пред[седателя] иркут[ской] чека К. Попов (подпись).

Секретарь Г. Евстратов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 88–88 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 7

г. Иркутск, 18 февраля 1920 г.

Выписка из протокола допроса задержанного Василия Михайловича Полканова февраля 18-го дня 1920 г.

В обысках и арестах не участвовал до 24-го декабря, тогда я присутствовал при обыске и аресте на 2-й Иерусалимской № 77, которым руководил с ордером на свое имя Базанов, затем 25-го декабря с ордером на мое имя был при арестах в земельном отделе, где только предъявил ордер, а распоряжались арестами помощник начальника контрразведки Филин и прапорщик Попелат. В этот же день, после того как арестованные были увезены в «Модерн», я с двумя товарищами прокурора опечатал двери в земельном отделе и ветеринарном отделе земской управы и поставил там стражу из отряда особого назначения при МВД. Сделано это было по распоряжению Филина.

В допросах арестованных в «Модерне» участия не принимал. В арестах на 2-й Иерусалимской принимал участие красноярской контрразведки подпоручик Евгений Александрович Насонов, кончивший специальные курсы контрразведки при старом режиме (он вместе с Абрамовичем после переворота скрылся в Мысовую). Он же Насонов, затем Попелат вели допросы арестованных в «Модерне» в присутствии прокуратуры; собственно говоря, они только записывали показания, а вопросы ставили члены прокуратуры, осведомленные капитаном Черепановым.

В «Модерне» и за все время пребывания арестованных [было] человек 150; аресты, кроме арестованных на Иерусалимской и в земельном отделе, производились не контрразведкой, а войсковыми частями по распоряжению Сычева. Арестованные контрразведкой, по распоряжению Сычева, были отправлены из «Модерна» в Оренбургское училище дня за три до перемирия, причем командовал конвоем я по личному распоряжению Черепанова, сопровождал арестованных и сам Черепанов с Насоновым и Георгием Поповым.

В Оренбургском училище был поставлен караул у арестованных из отряда полковника Благовещенского. Некоторые юнкера в училище, возбужденные тем, что часть юнкеров была убита во время военных действий, предлагали свои услуги для расправы над этими арестованными, крича: «Давайте их сюда, что вы их еще возите на автомобиле!» Но расправа не была допущена.

Накануне 4-го января Сычев распорядился отвезти арестованных на Малую Разводную на пароход для передачи в распоряжение Скипетрова по распоряжению будто бы этого последнего. При этом Сычев приказал связать их по двое. Начальник Оренбургского училища Слесарев, подчиняясь распоряжению Сычева, дал для этого веревки из имущества училища. Арестованные были связаны по двое. Связыванием распоряжался Василий Новиков, сам участвуя и в связывании (Новиков – агент упомянутый выше); присутствовали при этом от контрразведки Ян и Насонов. Был затем дежурный офицер по караулу (начальник караула – фамилии не помню). Сопровождать арестованных на Малую Разводную должен был начальник караула, а список их и рапорт об них Скипетрову должен был отвезти я. Однако во время связывания арестованных Черепанов по телефону сказал, что пароход уже ушел, что отправка арестованных приостанавливается до особого распоряжения и что я должен явиться обратно в «Модерн», что я и сделал, вернувши Черепанову и пакет с рапортом.

Арестованные были развязаны и снова помещены в Оренбургском училище. Назавтра днем было получено за подписью начальника штаба Иркутского гарнизона капитана Люба, который при Политическом центре еще продолжал служить в штабе округа, официальное предписание, в котором говорилось, что по приказанию генерал Скипетров и генерал Сычев приказывают всех политических заключенных отправить в распоряжение Скипетрова через деревню Патроны, где должен быть пароход. Сычевым бумага подписана не была, но распоряжение делалось от его имени. Снова был написан Черепановым рапорт на имя Скипетрова, рапорт опять вручен был мне для переправки его Скипетрову, а арестованных должен был доставить дежурный в этот день начальник караула при них поручик Шмаков. Арестованные на этот раз не связывались, так как распоряжения об этом не было.

Вечером, когда я должен был отправиться с рапортом и арестованными на Патроны, приехал в Оренбургское училище Черепанов с офицерами и чинами контрразведки – Курдяев с женой, Базанов с женой и сыном, Георгий Попов, Насонов, Филин, братья Василий и Михаил Забродины, Новиков, агент Насонова Кононенко Прохор Кузьмич и поручик Иннокентий Юрков с женой и ребенком. Были потребованы подводы от Загоскина для арестованных и для конвоя. У Черепанова не было своей подводы, и он сел с конвоем, одну подводу взял Курдяев с солдатами и поехал вперед осматривать путь, в качестве разведки; я ехал где попало. У остальных офицеров были свои подводы, а агенты ехали с ними. Я перед поездкой забежал домой, помог жене собрать ребенка и вещи и отправил ее в Патроны на лошади отца.

Все арестованные с конвоем отправились на четырнадцати подводах. В Щукино мы догнали мое семейство, и я с рапортом сел на подводу отца. Арестованные ехали под наблюдением не моим, а Базанова. В Патронах мы остановились пить чай. Арестованные тоже пили чай и закусывали. Это было уже ночью. В это время на автомобиле приехали в Патроны Сычев с офицерами, из которых помню подполковника Валентина Оттовича Рейнгарда, поручика Вишнякова, надворного советника заведующего архивом командующего войсками Фирса Лукича Хапилова (с женой), прапорщика Хапилова, поручика Блиалкина (с женой). Они поехали на Листвяничное, так как парохода не было. Приехали также ночью на автомобиле Артемьев и начальник автомобильной команды подпоручик Шмит на мотоциклете. Они остались ждать пароход. Мы и арестованные по распоряжению Черепанова на подводах двинулись ночью же на Листвяничное. Я ехал впереди на подводе своего отца с женой и ребенком.

На перевоз в деревню Николы мы приехали в 9 часов утра. По требованию Черепанова из Листвяничного подан был пароход «Кругобайкалец», и на нем все мы и арестованные переправились на станцию Байкал. В Патронах пакет с рапортом я, по приказанию Черепанова, отдал Георгию Попову, который на лодке отвез его в Михалево Скипетрову. А Попова Скипетров прикомандировал к своему штабу, но он оттуда бежал, и с этого момента я был уже совершенно свободен от всяких поручений контрразведки.

На станции Байкал нас встретил штабс-капитан Годлевский (комендант парохода «Ангара» и начальник гарнизона станции Байкал) со своим помощником капитаном Колчиным. Семьи они посадили [в] классные кают-купе парохода «Ангара», а арестованных приняли от Базанова и посадили в каюты третьего класса. Там Годлевский стал выкликать арестованных по списку, стал ругаться матерной бранью и арестованного Парушкова два раза ударил кулаком по голове; часовым он приказал наблюдать, чтобы среди арестованных не было ни малейшего движения и не было громких разговоров, а при неисполнении требований часовых приказал стрелять под его, Годлевского, ответственность. Затем Годлевский произвел обыск у арестованных, отобрал у них табак, сушки, кольца, перочинные ножи, часы и т. п. Мы ночевали на «Ангаре». За ночь с арестованными ничего не произошло, но мы их не кормили, а те съестные припасы, которые для них были куплены Базановым, были Годлевским отобраны.

Утром всех чинов контрразведки потребовали к Сипайлову. Черепанов вызван был со своей квартиры на станцию Байкал. Сипайлов обратился на нас с грубыми выговорами и бранью, грозил расстрелом, называл провокаторами, говорил, что мы должны поступить в его распоряжение, что он сам отправил и собственноручно расстрелял в сопках три тысячи человек. Во время этих выпадов он держал в руках четверть водки и стакан. Один из нас – Насонов упал тут в обморок. Попову Георгию Сипайлов сказал: «Я вас назначаю к себе – вы будете выводить у меня в сопки». Тот ответил, что он неспособен на это, а Сипайлов заметил: «Ничего, у меня руку набьете».

Мне, Черепанову, Базанову, Забродину и Невольцеву (он же Шатаровский) Сипайлов дал распоряжение отправиться в Култук для формирования там пропускного паспортного пункта. Причем начальником назначался Черепанов, а помощником Базанов, я же – офицер для поручений. Мы отправились в Култук в то же день в теплушках. С парохода «Ангара» в этот же день мы были Годлевским изгнаны вместе с семьями и вещами, и пароход ушел на Мысовую, а за ним шел «Кругобайкалец». На пароходе были увезены и арестованные. Об их судьбе я слышал впоследствии от повара парохода «Ангара» (кажется, Мехалюк, поляк, знакомый моего отца), что они были раздеты до нижнего белья, их выводили на борт, били по затылкам деревянной колотушкой и затем спускали под винт в Байкал; шум и крик были редко слышны, так как пароход шел, проламывая лед толщиной 3–4 вершка <…>

Верно, секретарь Г. Евстратов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 89–90. (Машинопись, копия.)

Документ № 8

г. Иркутск, 7 марта 1920 г.

Протокол допроса Федора Константиновича Цыганкова марта 7-го дня 1920 г.

Я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, допрашивал названного выше Цыганкова, причем последний показал:

Я, Федор Константинович Цыганков, 21 года, по профессии – извозчик, жил в г. Иркутске в Знаменском предместье по Нижнепономаревской улице, в доме № 41/16. В 1918 г. я был мобилизован и причислен к 9-му Иркутскому полку, позднее переименованному в 53-й полк в 5 роту. После был прикомандирован вместе с другими солдатами этого полка к Култукскому военно-контрольному пункту, в команду этого пункта.

Начальником пункта и команды был сперва подпоручик Шабалдо, а его помощником прапорщик Егоров (из них Егоров застрелился, а Шабалдо – теперь, вероятно, в бывшем 53-м полку). Шабалдо позднее был заменен прапорщиком Кащуком, после Кащука был начальником еще один поручик, фамилии которого не могу сейчас вспомнить, а затем поручик Абрамович. Когда култукская команда была расформирована, Абрамович перешел в контрразведку штаба округа и перевел туда из команды меня, а еще ранее ефрейтора Николая Павловича (отчества твердо не помню) Вербицкого. Я был переведен потому, что находился под надзором Абрамовича, как своего начальника, с февраля 1919 г., когда я привлекался к ответственности за причастность к будто бы большевизму, сидел 28 дней в тюрьме и был выпущен под надзор начальства.

В контрразведке штаба округа я исполнял обязанности солдата, которому давались всякого рода приказания. Я и делал то, что мне приказывали, а именно: ходил для офицеров за водкой, за мукой, отводил арестованных в тюрьму или милицию, присутствовал в качестве конвоира при офицерах на обысках и арестах, иногда посылался для внешних наблюдений за некоторыми квартирами. Как, например, за квартирой каких-то лиц, подозревавшихся в изготовлении фальшивых денег и живших на Подгорной улице. По политическим делам на такие наблюдения я не посылался, а на арестах и обысках по политическим делам не в роли солдата-конвоира присутствовать приходилось. Больше ничего я при контрразведке не делал. Я не знаю, кем при контрразведке я считался, но я думаю, что просто прикомандированным солдатом, потому что такое удостоверение я и имел. При контрразведке я служил только два месяца, а именно: с 3 ноября 1919 г. по день переворота.

В ноябре, вместе с поручиком Курдяевым, был назначен для открытия эсеровской организации по доносу солдата, кажется, коменданта команды 56-го полка (бывшего), с которым жил эсер Канашкин – рабочий из Бодайбо. По этому поручению я ничего не сделал, хотя хорошо познакомился с Канашкиным и у него часто бывал и, хотя особым доверием Канашкина не пользовался и кое-что от него знал, но в контрразведку не доносил. Поручик же Курдяев отделился от меня, завел знакомство с эсерами, независимо от меня, познакомился он, между прочим, с П.Д. Яковлевым, с лицом, называвшим себя бывшим товарищем министра Михайлова… И может быть, целым рядом других. С Михайловым, одновременно с управляющим уездом Надежиным, Курдяев ездил в Черемхово на переговоры с повстанцами. На эту поездку был приглашен Курдяев и я. На переговорах с товарищами присутствовали Надежин, Михайлов, Курдяев и я. Из переговоров выяснилось, что повстанцы ждут в Иркутске восстания и не хотят давать угля, если с восстанием дело затянется. Когда это выяснилось, Михайлов остался в Черемхове, а нас просил вернуться в Иркутск и заняться подготовкой восстания.

Мы, то есть я и Курдяев, поэтому и вернулись в Иркутск; что стал делать в Иркутске Курдяев, я не знаю, а я поселился на Знаменском у Канашкина и начал организовывать представителей военных частей и вести агитацию в пользу восстания. Это может подтвердить Канашкин, который живет и теперь на Знаменском предместье, на Соловьевской улице, в доме № 52. После собрания представителей военных властей на Знаменском предместье, накануне восстания, я был послан Самарцевым со своим братом Петром Цыганковым, который был представителем от одной из частей, расположенной в военном городке, позвать его на следующий день на утро на угол 2-й Иерусалимской и Сараиной улиц за получением пароля, а я сам должен был тогда же вечером, по приглашению Самарцева, явиться туда же на собрание.

Когда я сообщил брату то, что просил Самарцев, пришел на 2-ю Иерусалимскую (номер дома, кажется мне, 77/32), то у дома, где должно было быть собрание, встретил вооруженный наряд, и тогда я ушел оттуда, боясь ареста. На утро туда пришел брат и был там арестован.

Брат мой – Петр, сейчас служит в 3-м советском полку, в какой роте, не знаю, чуть ли не шофером или телефонистом, а теперь его квартира на Знаменском предместье, по Верхней Пономаревской улице, в самом последнем доме по правой руке.

Когда начались военные действия в Иркутске, они застали меня в городе, и так как мне некуда было деваться, то ходил в контрразведку в «Модерн», но в контрразведке ничего не делал. А после переворота я совместно с приезжими коммунистами, фамилии которых не знаю, пришел в Политический центр в Русско-Азиатский банк, чтобы поступить на какую-нибудь службу, но не встретил никого из знакомых, ушел домой и стал заниматься извозным промыслом.

В начале ноября я был командирован вместе с прапорщиком Дмитрием Юрковым и Николаем Вербицким, и тремя добровольцами из воздухоплавательного отряда с Иннокентьевской: Стрелковым, Щегловым и Черновым в Александровский местный батальон для открытия большевистской организации. Там мы расспрашивали солдат о настроениях в батальоне и солдаты говорили, что у них есть связи с отрядом Карандарашвили (Каландаришвили. – Ред.) и что они готовы перейти на сторону этого отряда. От солдат мы и узнали, что переговоры с ними ведет некий Подоплевов, который был арестован контрразведкой по нашему указанию. Когда он был арестован, то он указал Михаила Пасютина, а Пасютин, в свою очередь, выдал всю организацию и в батальоне, и в Иркутске, и в Иннокентьевском. Допрашивал Пасютина Черепанов, которому он все и рассказал.

Во время собирания сведений в Александровском батальоне все эти сведения стекались у Юркова; арестовано было в Александровском батальоне человек 32–33, причем арестованы они были по указанию всех шестерых командированных в батальон, то есть Юркова, четырех человек, фамилии сейчас не помню. В открытиях каких-либо других организаций я участия не принимал. В аресте на Иерусалимской улице в конце декабря и земельном отделе земской управы тогда же участия ни прямого, ни косвенного не принимал. Никого по этому делу не выдавал, так как сам участвовал в этом деле, активно помогал эсерам, а не как провокатор. Я не остался бы в контрразведке после этих арестов, если бы не был арестован мой брат. Я оставался в контрразведке, рассчитывая выручить брата и некоторых других арестованных. Брат был освобожден во время перемирия. Более ничего сказать не имею.

Агентов контрразведки Иркутского штаба я знаю по фамилиям: Николая Вербицкого, Сергея Домрачева, Михаила Забродина, остальных знаю только в лицо, но не по фамилиям. Баронесса Кенне в контрразведке была у Черепанова, но не знаю зачем, как будто у ней был арестован муж. Вспоминаю из постоянных агентов солдата (не знаю, какой части) Геймана (имени не знаю), жившего по 1-й Иерусалимской на углу 3-й Солдатской с правой стороны, если идти из центра. Из агентов контрразведки знаю Гранта, Абрамовича, Юркова Дмитрия, Филиппа Базанова (чиновника), Полканова, Попова (имени не знаю, маленького роста, человек смуглый, волосы темно-русые). Из агентов еще вспоминаю солдата Косолапова из комендантской команды, Будаева, Скрябина, Закаляпина – не знаю по фамилиям, может быть, узнал бы в лицо. Лобко знаю, он входил в контрразведку, но сторожем не служил, был ли он агентом, наверное не знаю, но по всей вероятности, был. Конаровский, если не ошибаюсь, служил сторожем (небольшого роста, но коренастый), был ли он агентом, не знаю.

Фамилии тех 32-х человек, которые были арестованы в Александровском местном батальоне, указаны были Михаилом Пасютиным по списку, составленному с его слов. Они при аресте выкликались, а мы опознавали их в лицо. В этом смысле я и указал тогда 4-х человек, удостоверившись, что это действительно те, кто выкликались.

Показания мне прочитаны. Федор Цыганков.

Товарищ председателя К. Попов.

Верно,

тов[арищ] председателя] иркут[ской] чека К. Попов (подпись.)

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 91–92. (Машинопись, копия.)

Документ № 9

г. Иркутск, 13 марта 1920 г.

Протокол допроса

Марта 13-го дня 1920 г. я, член Чрезвычайной следственной комиссии Всеволод Петрович Денике, опрашивал в помещении комиссии, угол Котельниковской и Большой гр[ажданина] Катанаева, причем последний на предлагаемые ему вопросы отвечал:

Катанаев Георгий Ефремович, 72 [года], Баснинская 31. Я состоял председателем Чрезвычайной следственной комиссии для расследования действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц.

Назначение мое на этот пост состоялось при таких обстоятельствах. 5-го февраля меня пригласил министр внутренних дел Старынкевич и сообщил мне, что Верховному правителю было угодно назначить меня председателем Чрезвычайной следственной комиссии по делу Семенова. Это меня очень удивило, так как Верховного правителя я до этого времени не знал и, кроме того, как человек старый и не специалист, не считал себя подходящим лицом для занятия этого поста. На мой вопрос, почему выбор Верховного правителя остановился на мне, Старынкевич мне объяснил, что мою кандидатуру выдвинул он, так как в министерство постоянно поступают жалобы на действия Семенова и, кроме того, необходимо выяснить причины непризнания Семеновым власти Верховного правителя. Задачу эту, по его словам, могу выполнить лучше, чем кто-нибудь другой, так как пользуюсь большим уважением среди казачества; при этом Старынкевич сказал, что мне в помощь будут даны опытные юристы.

Я от назначения отказался, но через некоторое время был приглашен к Верховному правителю, который просил меня принять назначение. Причем из его слов я понял, что на меня возлагается роль не только производства расследования, но и выяснения дальнейших отношений Семенова к Верховному правителю. Тогда я вынужден был согласиться и 2-го февраля состоялся приказ о моем назначении.

В состав комиссии были назначены тов[арищ] пред[седателя] ирк[утской] суд[ебной] палаты Кисилев, Бушуев, генерал-лейтенант Нотбен и полковник Рудко. А в качестве делопроизводителя был тов[арищ] пред[седателя] ирк[утского] окружного суда Макеев. 8-го февраля я выехал из Омска вместе с Нотбеном в Иркутск и прибыл туда 12-го. В Иркутске к нам присоединились остальные члены комиссии. Мы прибыли в Иркутск до 28-го февраля, собирая сведения о деятельности Семенова. Здесь у нас состоялось вполне определенное впечатление, что Семенов власти Верховного правителя фактически не признает, и в Забайкалье мы окажемся как в чужом государстве.

В силу этих обстоятельств мною было отправлено Семенову предъявленное мне Вами письмо от 20-го февраля 1920 г. Письмо это было прочитано членам комиссии и ими одобрено. Написано оно было дипломатично, и, конечно, далеко не все в нем следует принимать за чистую монету. На это письмо мы ответа от Семенова не получили, но к нам явился японский офицер Хори, представитель ген[ерал]-лейтенанта Ооба, нач[альник] японской дивизии в Чите и сообщил, что атаман Семенов не имеет возможности ожидать нас в Чите, так как он уже давно собирается ехать лечиться в Харбин, если мы через два дня не приедем, то он уедет.

Тогда мы в тот же день выехали в Читу. С нами поехал и Хори, командированный в наше распоряжение, как он сказал, чтобы оказать нам содействие в местностях, где находятся японские войска. Когда мы приехали в Читу, то были встречены офицерами генерала Ооба и представителем Семенова полковником Меди. Они пригласили нас на обед к Ооба. Мы были приняты Ооба очень любезно, он подчеркивал свое благожелательное отношение к адмиралу Колчаку и желание устранить все недоразумения между ним и Семеновым.

Во время этого обеда Ооба спросил меня, нахожу ли я удобным приглашение на обед Семенова. Я ответил, что всецело предоставлено это его такту, но дал понять, что для меня это нежелательно. На другой день мы были приглашены на официальный обед, на котором присутствовали некоторые близкие Семенову лица и представители местной гражданской власти. Ооба провозгласил тост за Верховного правителя и нашу комиссию и произнес большую речь. Я ответил провозглашением тоста за японского императора и Японию как дружественную нам страну и ее представителей, находящихся здесь.

Из слов Ооба я понял, что он считает Колчака и Семенова двумя русскими патриотами, двумя равноправными сторонами, так как власть обоих чисто фактического характера… Причем Япония, ради счастья дружественной ей России, желала бы уложения возникших между ними недоразумений.

Перед этим обедом я виделся с Семеновым и старался его убедить, в интересах его собственной реабилитации, дать нам возможность всестороннего выяснения его деятельности, как в отношении того обвинения, которое содержится в приказе Верховного правителя за № 61, так и в отношении прочих дел, возбужденных против него министерств[ами] юстиции, путей сообщения и труда. Семенов изъявил желание дать показания по поводу обстоятельств, вызвавших издание приказа № 61, уклонился от ответа на вопросы дачи объяснений по поводу других обвинений. Семенов сказал, что по состоянию своего здоровья должен немедленно уехать, но оставит своих представителей, которые дадут объяснения об обстоятельствах, связанных с изданием приказа № 61.

После свидания с Семеновым сейчас же после того, как Семенов вышел, ко мне явился офицер, посланный Ооба, и сказал, что если мне необходимо, то Семенов может и остаться. Я сказал, что в данный момент присутствие Семенова не вызывает[ся] необходимостью для следствия. После этого комиссия приступила к своим работам.

Работа комиссии происходила в крайне тяжелых условиях; свидетели были терроризированы и окружены шпионами, усиленная слежка велась и за нами. Представители Семенова строго держались того взгляда, что обследование деятельности Семенова комиссией должно вестись в пределах выяснения обстоятельств, связанных с изданием приказа № 61. Выводы, к которым я пришелв результате расследований, изложены в имеющемся в Вашем распоряжении моем разговоре по прямому проводу с министром юстиции. В действиях Семенова еще не было государственной измены в момент издания приказа № 61, но впоследствии деятельность Семенова может несомненно рассматриваться как измена и бунт, которые имели место и во время издания приказа.

Комиссия выехала из Читы 3–4 апреля, я же 1-го апреля. 6-го апреля я вместе с Бушуевым выехали из Иркутска в Омск, остальные члены комиссии еще остались в Иркутске. Подробный доклад комиссии и мой личный доклад, вместе со всем делопроизводством комиссии и делами, переданными нами министерству юстиции и другим министерствам для расследования, представлены мною при особой описи министерству юстиции, помнится, 15-го июня, по расформированию комиссии. Копия разговора по проводу и копия моего личного доклада, кроме того, должны находиться в военном министерстве, так как незадолго до последнего переворота мною были переданы товарищу министра Карликову для министра Ханжина.

Показания мне прочитаны, Георгий Ефремович Катанаев.

Член Чрезвычайной следственной комиссии В.П. Денике.

Верно, секретарь.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 93–94 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 10

г. Иркутск, 15 мая 1920 г.

Дополнения к показаниям Катанаева

В дополнение к показаниям, данным мною 13-го сего марта, необходимым считаю сообщить нижеследующее, являющееся как бы результатом, хотя и не вполне ожиданным, командировки нашей следственной комиссии в Забайкалье.

Исполнявший тогда обязанности министра юстиции правительства адмирала Колчака Г[осподин] Старынкевич, рассмотрев представленные ему мною по возвращении в Омск заключительное постановление Следственной комиссии по делу Семенова и особый мой доклад о ходе всего дела и вообще о тогдашнем положении дел в Забайкалье, счел необходимым ознакомить с таковым самого адмирала чрез личный мой по сему доклад последний. – Для чего им исходатайствован был личный прием меня правителем, вместе с находившимися уже в Омске членами нашей комиссии: генералами Нотбег и Г. Чущуевым.

В назначенный день и час все мы явились к адмиралу, которым, как оказалось к тому же времени, для присутствования при нашем докладе были вызваны и[сполняющий] об[язанности] военного министра генерал Степанов и, прибывший из Владивостока (кажется, по поручению заседавшей там международной комиссии), генерал-лейтенант Романовский, с предложениями о том же Семенове от лица союзников (японцев, англичан, американцев).

Доклад мой, продолжавшийся не менее полутора часов, закончен был изложением моего мнения, что действенным средством закончить конфликт с Семеновым и получить возможность беспрепятственно и надлежащим образом закончить порученное комиссии следствие о всем творящемся в Забайкалье – будет арест Семенова в Харбине или Владивостоке, где он, как мною изложено в показании 13-го марта, находился за все время пребывания комиссии.

В числе сопровождения весьма небольшого конвоя своих соратников, такой арест, по мнению моему, не вызвал бы особого волнения в самом Забайкалье, где сторонниками Семенова, готовыми при всяких обстоятельствах поддержать его оружием, являлось далеко не все казачество и разношерстный сброд наемный инородчины, не говорю уже о японцах, которые никогда бы не перешли в открытую поддержку противника колчаковского правительства, находившегося тогда в апогее своей силы и международного значения.

Выслушав внимательно мой доклад, дополненный несколькими примечаниями моих сочленов по комиссии, адмирал Колчак сказал: «Благодарю вас за обстоятельный доклад. Лично я заранее был уверен, что вы найдете в Забайкалье то, что вы в действительности нашли. Присоединился бы я и к вашему предложению об аресте Семенова, если бы над нами не тяготели обстоятельства, которые сильнее нашей воли и стремлений… План дальнейших наших действий уже предрешен». Этим наша аудиенция у адмирала и закончилась.

Через несколько дней после этого адмиралом был отдан приказ по войскам, где он, объявляя об ошибочности (или, вернее, преждевременности) своего обвинения Семенова в измене (прик[аз] № 61), брал это обвинение обратно и восстановлял его в прежнем командовании всеми войсками, расположенными в Забайкалье. В ответ на это, как известно, последовала телеграмма Колчаку от Семенова, с выражением верноподданнических чувств и всегдашней готовности служить правительству адмирала не за страх, а за совесть.

Б[ывший] генерал-лейтенант Георгий Катанаев.

Иркутск, 15-го мая 1920 г.

Верно, секретарь Г. Евстратов.


ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 95–95 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 11

г. Иркутск, 15 марта 1920 г.

В Чрезвычайную следственную комиссию б[ывшего] генерал-лейтенанта Георгия Семеновича Катанаева заявление

При аресте моем в гостин[ице] «Модерн» в ночь с 9-го на 10-го января сего года от меня отобраны были чемодан и корзина с принадлежащим мне имуществом, которое оставлено в той же гостинице под наблюдением комендантской ее части.

Вскоре после этого как чемодан мой, так и корзина подвергались подробному осмотру и часть их содержимого: а). Бумаги и дела, имеющие отношения к причинам моего ареста (были переданы в Чрезвычайную следственную комиссию для ближайшего их рассмотрения), б). Мои рукописи научного характера (переданы моей племяннице К.Н. Завьяловой для вручения мне, что ею и исполнено), в). Прочее имущество – домашние вещи, книги, ордена, медали остались при гостинице на хранении впредь до выяснения моей прикосновенности к делу, по которому я арестован.

Ныне, по освобождении моем от ареста, я обратился в комендантскую часть «Модерна» за выдачей мне чемодана и корзины с оставшимися в них моими вещами. Налицо оказалась только корзина, чемодана же не было, и за[ведующий] коменд[антской] частью заявил мне, что такового при вступлении его в должность принимаемо им ни от кого не было и существовал ли он где-либо и существует ли теперь в другом месте, ему неизвестно.

При осмотре мною содержимого корзины большинство находившихся там ранее вещей оказалось налицо и приняты мною. 13-го сего марта, в бытность мою на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии, мне предъявлен был не оказавшийся в «Модерне» мой чемодан с описью вещей в нем находящихся, или, вернее, сохранившихся из числа тех, которые в нем находились при моем аресте.

В общем как в чемодане, так и в корзине (не считая того, что из них было изъято по постановлению Чрезвычайной комиссии и вновь изъятых мною орденов и медалей) не оказалось: 1). 18 тыс. руб. облигациями первого и второго выпусков государственного] займа (американки) Времен[ного] правлен[ия] Керенского, 2). а). книга Рычкова. Оренбург. Т[и]пография, изд[ания] 1765 г., б). Левшина – Описание киргизских кайсатских орд и степей. Изд[ания] 1832 г., в). профессор[а] Ключевского. Университет[ские] лекции русской ист[ории]. Т. 3, г). профессора] Платонова. Унив[ерситетский] курс русской истории, е) Пам[ятная] кн[ига] Зап[адной] Сиб[ири]. 1881 г., ж) Хорошин. Казачьи войска, и) Н.Г. Чернышевского ром[ан] «Что делать», 3). Географических – атласов и карт: а) полного атласа, изд[ания] морск[ого], 4). Домашних вещей: дорожного металлического чайника, таковой же большой кружки, чесучовой верхней рубахи с шерстяной рабочей блузой и таких же брюк, валенок (пимов).

Доведя вышеизложенным до сведения Чрезвычайной следственной комиссии, прошу не отказать в принятии мер к розыску не оказавшихся в наличности вещей и возврата таковых мне. Особенно для меня дороги соч[инения] Рычкова и Левшина и карта Зап[адной] Сибири, изд[ания] 1846 г., составляющая теперь большую библиографическую редкость и имеющая исключительное значение для той научной работы по истории Сибири и степного края, которые теперь мною заканчиваются.

Георгий Катанаев. 15-го марта 1920 г., г. Иркутск.

Верно, секретарь Т. Евстратов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 96–96 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 12

г. Иркутск, 11 января 1920 г.

Протокол допроса задержанного в связи с переворотом 4–5 января 1920 г.

Александра Дмитриевича Сыромятникова, штатного преподавателя военной Академии Генерального штаба

Января 11-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся председатель Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, при участии члена комиссии В.П. Денике, в помещении Иркутской губернской тюрьмы, произвел опрос названного выше Александра Дмитриевича Сыромятникова, причем на предложенные вопросы последний отвечал:

Я, Александр Дмитриевич Сыромятников, штатный преподаватель Академии Генерального штаба, 33-х лет; с сентября 1919 г. я состоял и[сполняющим] об[язанности] начальника штаба Приамурского военного округа и отчислен в резерв чинов приказом командующего войсками округа Розанова от 19-го ноября 1919 г.

За время моего пребывания на этой должности командующим войсками был все время генерал Розанов; после свержения советской власти в Поволжье, по образованию Комитета членов Учредительного собрания, я занял должность начальника оперативного отдела в военном министерстве комитета. Затем, по образованию Директории, был назначен 1-м генерал-квартирмейстером и затем оставался при генерале Болдыреве до свержения Директории и образования власти Верховного правителя. Оставался короткое время – две, три недели – и при Верховном правителе. Но у[видев], что политика новой власти идет по курсу монархии, я подал в отставку, заявив, что ввиду полного расхождения с принятым курсом политики внутренней и внешней дальнейшую совместную службу с начальником штаба Лебедевым считаю невозможной; это было сделано в присутствии министра внутренних дел Гаттенбергера, и подан был непосредственно Верховному правителю в его же присутствии соответствующий рапорт; отставка, после некоторых колебаний, Верховным правителем была принята, согласно моей просьбы я был возвращен в Академию Генерального штаба в качестве штатного преподавателя, почему и приехал в Томск.

Между отставкой от должности генерал-квартирмейстера произошло в Омске декабрьское восстание, и после него была попытка со стороны командующего войсками Матковского, по неизвестной для меня причине, арестовать меня. Был уже подписан ордер на арест, хотя никакого участия в восстании я не принимал, и только потому, что я обратился к ряду представителей власти, когда о существовании ордера мне стало известно, и они употребили со своей стороны усилия к отмене ордера – арест произведен не был и мне удалось уехать в Академию.

В Академии чувствовалось, что продолжаются по отношению ко мне преследования, и даже подымался, под давлением начальника штаба Лебедева и самого Верховного правителя, вопрос о моем отчислении из Академии и исключении из состава конференции Академии. В период выпускных экзаменов, приблизительно в мае 1919 г., была получена в Академии телеграмма военного министра Степанова о командировании меня начальником штаба к генералу Розанову, бывшему тогда уполномоченному Верховного правителя по Енисейской губернии. Зная генерала Розанова, я принимал все меры, чтобы эта командировка была отменена, но мне было на это заявлено, что она носит характер боевого приказа; когда Розанов был назначен во Владивостоке главным начальником Приамурского края и командующим военным Приамурским округом, я еще раз сделал попытку уйти с должности начальника его штаба и вернуться в Академию, но это опять не удалось, и, по приказу непосредственно из Омска, я должен был уехать на Дальний Восток, где и был, как сказано выше, исполняющим] об[язанности] начальника штаба Приамурского военного округа.

Если я ушел в отставку после свержения Директории, так как новый политический курс был для меня не приемлем, и все-таки подчинился приказу о назначении меня начальником штаба при Розанове, то объясняется это тем, что назначение носило характер именно боевого приказа, неподчинение которому грозило военно-полевым судом, и, оставаясь в этой должности в Красноярске и Владивостоке, я ставил себе целью свести к минимуму все то зло, которое приносил и мог приносить ген[ерал] Розанов, что мне и удавалось в размере, в каком это позволяла малоправная должность начальника штаба.

В обязанности начальника штаба входит руководство контрразведкой и агентурой при штабе округа при непосредственном подчинении начальника контрразведки начальнику штаба, затем составление оперативных планов, донесений и сводок. Наконец руководство военно-хозяйственными, инспекторскими и т. п. функциями. Руководство контрразведкой было фактически изъято из моего ведения с первых же дней моей службы, как в Красноярске, так и во Владивостоке, и все было подчинено в Красноярске, а затем и во Владивостоке капитану Нестору Александровичу Крашенинникову, который во Владивостоке был начальником личной канцелярии Розанова, а в Красноярске начальником контрразведки.

Эта передача Крашенинникову функций начальника штаба произошла вследствие недоверия ко мне Розанова вообще и в частности после ряда моих протестов против различных актов Розанова и Крашенинникова; уже сейчас же, после приезда в Красноярск, мною было опротестовано существование созданного Розановым института заложников, который по моему настоянию отменен и который до этого приводил к массовому истреблению политических заключенных в порядке личного выбора капитана Крашенинникова по спискам заключенных.

Также по моему настоянию был отменен приказ о расстреле без суда и о сжигании селений жителей, которые подозревались в поддержке красных; также мне удалось спасти красноярских заключенных (политических), которых Розановым и Крашенинниковым предполагалось посадить на баржу для отправки в Туруханский край и по дороге затопить, симулируя катастрофу. Только угроза не остановиться перед разоблачением этого плана с моей стороны не допустила осуществление этого преступного замысла; не удалось, однако, настоять на том, чтобы убран был заложенный «на случай восстания в тюрьме» динамит под зданием тюрьмы для взрыва тюрьмы; не знаю, изъят ли был этот динамит после моего протеста.

Мною был далее предупрежден арест и ликвидация Евг[ения] Евгеньевича] Колосова, которого Розанов и Крашенинников предполагали захватить для убийства его как агитировавшего среди чехов за невмешательство во внутренние дела России; было выяснено местожительство Колосова, и только по моему протесту мысль о его ликвидации была оставлена.

В силу того же недоверия из моих обязанностей было изъято составление оперативных планов, которые составлялись Розановым и Крашенинниковым. Ликвидация забастовки на железных дорогах Дальнего Востока в конце лета этого года производилась генералом Розановым в мое отсутствие, когда я еще не приехал на Дальний Восток. Ликвидация же летнего восстания в Военном городке близ Красноярска была произведена войсковым старшиной Розановым (не генералом Розановым), который в это время отсутствовал, но перед отъездом, ожидая восстание, дал директивы войсковому старшине Розанову (и действовавшему с ним полковник[у] Ястребцев[у]), произведенным через три-четыре дня после восстания генералом; войсковой старшина Розанов после этого восстания был утвержден в должности начальника бригады, а впоследствии на фронте произведен в генералы.

Ликвидация восстания во Владивостоке в ноябре 1919 г. производилась командующим войсками Розановым, при участии Крашенинникова, командира крепости Томивко и начальником контрразведки Бабича. Причем давались такие распоряжения, как, например, распоряжение Розанова «пленных не брать», а в случае доставления в штаб их ликвидировать, было намерение всех вообще участников и руководителей восстания, как, напр[имер], Гайда, Якушева и др[угих], «безусловно ликвидировать», и была такая телеграмма по отношению к руководителям, независимо от их национальности, со стороны Верховного правителя. Только благодаря усилиям моим удалось устроить так, чтобы ликвидация восстания произошла в сравнительно мягких формах и спасена была жизнь после захвата вокзала всех участников и руководителей, поскольку они не погибли от взятия вокзала.

Нужно сказать, что главные руководители спасены были разными путями все. После захвата вокзала явился ко мне, между прочим, Джонсон – начальник международной полиции во Владивостоке и заявил мне, что генерал Грэве, командующий американскими войсками, приказал ему передать мне, что под покровительство американского штаба явился участник восстания и руководитель его Моравский, что он может в любое время быть передан русским властям; зная, чем кончится эта передача, я заявил, что спешности в передаче нет, и скрыл заявление Джонсона от генерала Розанова, через 2–3 дня Моравский и, кажется, Якушев бежали из-под американского караула, так что жизнь их была спасена, как и многих других.

Моя роль во время восстания во Владивостоке выразилась в следующем: зная характер восстания, его цель, и сочувствуя ему, я поддерживал связь с его организаторами через генерала чешской службы Чечека, который неоднократно приезжал ко мне на квартиру; с ним было условленно, что как я, так и отчасти он должны обеспечить бескровность переворота; условие это заключалось в том, чтобы я прилагал все усилия к невыступлению активно русских войск против сил Гайды и чтобы не препятствовать всем сочувствующим восстанию переходить в район расположения Гайды. Это удавалось мне до 17-го ноября включительно под разными предлогами. Я удерживал до этого времени генерала Розанова от отдачи боевых распоряжений, пока наконец он под чьим-то посторонним [давлением] в мое отсутствие со своей квартиры не отдал приказание Томивке о наступление на Гайду. Узнав от генерала Чечека о начавшемся наступлении, я отдал распоряжение о прекращении этого наступления, но генерал Розанов, услышав о прекращении артиллерийской стрельбы через Бабича, отдал снова распоряжение о наступлении. После чего остановить его уже не удалось и мне оставалось только употребить все усилия к спасению жизней участников и организаторов восстания, что мне и удалось сделать.

После этого восстания генерал Розанов поставил мне в вину безучастное отношение к подавлению восстания, слишком большую заботу об участи участников, вставлении слова «существующего» (правительства) в текст подписки Гайды и другие факты, заставившие его подозревать в соучастии и в сочувствии восстанию. Причем в присутствии генерал-квартирмейстера Смирнова заявил, что он отдает меня под суд. Но после моего заявления, что я буду очень рад этому и что это дает мне возможность разоблачить его преступления, ограничился предписанием выехать в 3-дневный срок из Владивостока и отчислением из резервов приказом от 19-го ноября, прилагаемом к протоколу.

Перед отъездом из Владивостока я условился с генералом Чечеком работать совместно над прекращением Гражданской войны на территории Сибири, в частности путем нейтрализации района, занятого чеховойсками, и в направлении сохранения сибирской магистрали; при сношении между нами по этим вопросам и должен был служить отобранный у меня при аресте шифр (предъявлено два листка, заполненные шифрами под номерами 1 и 2), взятая при мне же телеграмма на 3-х листках (предъявляется шифрованная телеграмма, помеченная под № 3 А, В, С) является телеграммой Чечека ко мне, и подписаны они псевдонимом; начало ее зашифровано шифром чешского коменданта станции Иркутск, на адрес которого она для меня послана. Начало это содержит просьбу о передаче мне этой телеграммы, дальнейший текст которой зашифрован уже по ключу, помеченному вами за №№ 1 и 2. Текст расшифрован мною на предъявляемом вами взятом при мне листке, занумерованным под № 4. Письмо ген[ерала] Чечека, занумерованное вами под № 5, и также взято при мне, является препроводительным письмом Чечека к шифру, полученному мною на вокзале при отъезде из Владивостока. Записка за № 6 также принадлежит мне и взята у меня при задержании.

В Иркутск я приехал 12–13 декабря истекшего года и с первых же дней начал работу условленную с Чечеком; с этой целью виделся с рядом лиц, принадлежащих к чеховойску: с генерал-квартирмейстером Гробчиком, его «правой рукой», поручиком Губом и другими; пытался завязать связи с местным офицерством, но сочувствия не встречал, сталкиваясь с инертностью и страхом с их стороны.

Когда началось восстание в Черемхове и затем в Глазкове, вел сношения с чехами с одной стороны и с Н.С. Калашниковым с целью обеспечения нейтралитета не сочувствовавших союзников, главным образом японцев, и обеспечения помощи восставшим со стороны чеховойск, и, таким образом, работал положительно в пользу восстания, происходившего под руководством Политического центра… В частности, я осведомлял Калашникова о положении дел на Забайкалье, препятствовавшем Семенову направлять сюда значительные силы, и давал Калашникову различные советы. Цуриков был задержан вместе со мной. Оба мы были арестованы, явившись добровольно в Политический центр с предложением своих услуг как специалистов, и так как из моих слов явствовало, что я был ранее начальником штаба Розанова, а Цуриков, после ухода моего оттуда, был временно начальником осведомительного отдела того же штаба, то, по-видимому, по этим причинам мы и были оба задержаны по приказу уполномоченного центра.

Относительно моей деятельности во Владивостоке и здесь сведения может дать Н.С. Калашников, относительно же деятельности в Красноярске, как будто никто из лиц, находящихся в данный момент в Иркутске, дать сведений не может, но могли бы дать сведения начальник 3-й чехословацкой дивизии подполковник Прхало и его начальник штаба Квапило, которые со своей дивизией сюда продвигаются, но, когда будут здесь, не знаю.

Выше в протоколе несколько раз употреблял термин «отставка» по отношению к моему уходу с должности генерал-квартирмейстера, считаю необходимым пояснить, что отставка для моего возраста не допускалась по закону и что правильнее употребить термин «отчисление». Более показать ничего не имею. Показания мне прочитаны. В выступлениях по свержению советской власти в Поволжье я не участвовал.

Председатель Чрезвычайной следственной комиссии К. Попов.

Член Чрезвычайной следственной комиссии Денисе.

С подлинным верно, секретарь.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 97–99 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 13

г. Иркутск, 24 января 1920 г.

Протокол № 1 допроса задержанного в связи с переворотом 4–5 января 1920 г. капитана Александра Васильевича Шемякина

Января 24-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии Константин Андреевич Попов, в помещении Иркутской губернской тюрьмы, производил опрос названного выше Шемякина, причем последний на предлагаемые вопросы отвечал:

Я, капитан Александр Васильевич Шемякин, 29 лет, женат гражданским браком; жена – Анна Александровна Филимонова, живет в гор[оде] Иркутске на Харлампиевской ул[ице] в д[оме] № 4, курсистка Томских высших женских курсов, детей нет. Жил перед арестом на вокзале ст[анции] Иркутск, в вагоне № 56, на 15 или 16-м пути. С октября 1919 г. числа с 17-го я жил в Омске и состоял в нештатной хозяйственной должности при интендантстве егерской бригады с правом при отсутствии интенданта замещать и временно исполнять обязанности начальника штаба бригады по хозяйственной части.

После переворота в Омске в июне 1918 г. я был первое время в распоряжении тогдашнего тов[арища] министра внутренних дел П.Я. Михайлова и заведовал информационно-инструкторским отделом при МВД, впоследствии преобразованным в земско-городской отдел. После ухода Михайлова перешел в культурно-просветительный отдел Союза возрождения, где работал до первых чисел или, вернее, до середины ноября 1918 г. В это время в Омске находился отряд Красильникова, помещавшийся частью в сельскохозяйственном училище, частью же – штаб и контрразведка – в доме Феттер-Гинкель, по Любилимскому проспекту. В отряде в это время были мне знакомы капитан Дорофеев Петр Григорьевич, штабс-капитан Владимир Пунинов, канцелярией занимался мой младший брат Григорий Владимирович Шемякин и капитан Аркадий Сейфулин. От них я неоднократно слышал, что в т[ак] н[азываемой] контрразведке при отряде, во главе которой стояли тогда есаул, ныне подполковник Сергей Кудрявцев, капитан Герке (начальник штаба Красильникова), заведующий хозяйством полка капитан Марков и штабс-капитан Кузьминский, устроен в одной из комнат настоящий застенок, в котором при участии и под руководством названных лиц производится истязание арестованных, главным образом, в целях вымогательства и шантажа.

Мои знакомые из отряда: Дорофеев, Пунинов, Сейфулин и мой брат предложили мне вступить в отряд Красильникова, чтобы парализовать действия контрразведки и уничтожить в ней застенок. Сперва я отказывался, но потом, посоветовавшись с известным Николаем Александровичем Филашевым, Владимиром Васильевичем Куликовым и присяжным поверенным Аароном Михайловичем Малиупольским, решил вступить в отряд с целью борьбы против произвола и насилия в контрразведке. Вступил я в качестве рядового офицера отряда; в начале службы мне удалось сгруппировать около себя человек 20–25 офицеров и добровольцев и в конце ноября удалось арестовать охвостье контрразведки, т[о] е[сть] второстепенных лиц в ней.

Главные же ее руководители были недоступны для ареста, и арестованы они были только недели через полторы уже в Иркутске. Один из них – Марков, бежал из-под стражи к Семенову, остальные препровождены были в Омск, к коменданту г. Омска, но там каким-то образом добились освобождения, а капитану Герке было даже поручено формировать какой-то даже батальон, и за участие в аресте Директории он получил чин подполковника. Кудрявцев бежал к Анненкову и там произведен тоже в подполковники.

3-го декабря 1918 г. Ставкой отряд Красильникова был командирован в Иркутск для противодействия Семенову, с этой целью отрядом была занята железная дорога Иннокентьевская – Иркутск, а на ст[анции] Култук была выставлена застава от штаба Иркутского округа. Я вступил в Иркутск вместе с отрядом; по дороге, в Красноярске на банкете георгиевских кавалеров в гостинице «Метрополь» я с братом и Дорофеевым чуть не были убиты Герке и компанией за не вставание во время монархического тоста.

Весь декабрь, январь, февраль и март до первых чисел апреля я пробыл в Иркутске, сперва при штабе, занимаясь организацией хозяйственной частью отряда, а затем, когда отряд в январе ушел на Канско-Тайшетский фронт, я остался в Иркутске при канцелярии отряда для заведования канцелярией хозяйственной части, с правом по этим вопросам подписываться за временно исполняющего обязанности начальника штаба отряда. В апреле, по приказу Артемьева с японско-семеновской ориентацией, с которой я не мирился, я был в 24 часа, вместе с канцелярией, выслан в Канск к отряду. 25-го апреля я приехал опять в Иркутск за приобретением у министерства] снабж[ения] и пр[одовольствия] шинельного сукна, находящего в Киренске, и затем снова вернулся в Канск. Оттуда поехал в Красноярск в военно-промышленный комитет для заказа шиться шинелей. Там я встретился с Григорием] Прох[оровичем] Сибирцевым и Евг[ением] Евгеньевичем] Колосовым, последнего я предупредил о предполагаемом аресте его со стороны Розанова.

В Красноярске пробыл около недели. Это было в июне 1919 г. В июле я поехал в Омск, по поручению Красильникова попросить перед Ставкой о переводе отряда на фронт. В просьбе этой сперва было отказано Лебедевым; в Омске я виделся с известными кооперативными деятелями: Сазоновым, Емелиным и Шишкановым, говорил с ними, что карательная мера борьбы на внутренних фронтах не достигает цели, а наоборот, озлобляет крестьян и что нужны радикальные перемены во всем курсе политики, чтобы внутренние восстания и выступления прекратились. Собеседники мои соглашались со мной, но говорили, что бессильно бороться с реакцией. Из Омска я снова вернулся в Канск и в августе 1919 г. под видом командировки возвратился снова в Омск, где жил дома, в семье отца.

В это время бригаду Красильникова в конце сентября стали переводить на фронт; с ее первыми эшелонами – 26 или 27-го сентября – я тоже выехал на фронт в распоряжение Сахарова, но, пробывши в эшелонах на станции Варгаши под Курганом три дня мы были возвращены в распоряжение ген[ерала] Пепеляева на ст[анции] Вагай. Прибыли мы туда числа 10 или 12-го октября и до прибытия всех эшелонов стояли в районе ст[анции] Вагай в деревнях, а 17-го октября я выехал с фронта в Омск, где и состоял с этого времени до отъезда в Иркутск на упомянутой выше должности в егерской бригаде, как тогда назывался отряд Красильникова.

3-го ноября по предписанию полковника Жилинского Владимира Эрнстовича, временно командовавшего бригадой вместо Красильникова, и по приказанию интенданта той же бригады штабс-капитана Чижа я отправлен был сопровождать больного сыпным тифом Красильникова в Иркутск, где его и сдал 15—16-го декабря в госпиталь американского Красного Креста, где, как я слышал 7—8-го января, он умер 28-го декабря. 16 декабря я жил на ст[анции] Иркутск в вагоне, а когда наладилась переправа через Ангару, переехал в Иркутск, сдал находившийся у меня револьвер (наган) и карабин русского образца Красильникова через фельдшера Елизарова я сдал коменданту станции] Иркутска еще 25-го декабря.

Арестован я был в городе у артиста-антрепренера Н.И. Дубова на Луговой улице № 30 контрразведкой штаба рабоче-крестьянских дружин с 19-го по 20-го января. Числа 7—8-го января я был у Сазонова в помещении Народного банка и предлагал ему услуги для поступления на службу в кооперацию по продовольственному делу, ввиду возложения Политическим центром всего продовольственного дела на кооперацию. Сазонов ответил, что вопрос, какая кооперация возьмет на себя продовольственное дело, выяснится на сессии происходившего кооперативного совещания, и просил меня зайти позднее.

Начальником штаба отряда Красильникова или его заместителем по строевой или оперативной части я никогда не был; начальником контрразведки при отряде тоже никогда не был и участия в ней вообще не принимал. Наоборот, по моему настоянию контрразведка при отряде была совершенно уничтожена уже в декабре 1918 г., когда мы переехали в Иркутск, после ареста Герке и компании. Ни в каких оперативных действиях, не говоря уже о действиях карательных, в отряде Красильникова я участия не принимал, занимаясь исключительно канцелярской и хозяйственной работой. Ставка считала меня человеком чужим и раз пять наводила справки о моей благонадежности, а у ген[ерала] Розанова я был под пренебрежительной кличкой «блокист».

В расстреле заключенных Омской тюрьмы после восстания 22-го декабря в Омске я участия не принимал, да и не мог, так как жил в это время в Иркутске, что могут подтвердить: первый – Николай Иванович Будов, артист, ныне работающий в Иркутске в труппе городского театра, второй – артист той же труппы Иосиф Константинович Самарин-Эльский, третья – артистка той же труппы София Всеволодовна Борцова, четвертая – Екатерина Николаевна Гудкова, живущая в Иркутске по 3-й Солдатской ул[ице], если не ошибаюсь, в д[оме] № 34 (против прежнего помещения штаба рабоче-крестьянской дружины, внизу), пятый – Александр Александрович Жалуцкий, живущий по 2-й Солдатской № 5.

Какой Шемякин мог участвовать, как вы утверждаете, в расстрелах 23-го декабря в гор[оде] Омске, я не знаю. Мой старший брат Аркадий находился в это время в Семипалатинске, состоял начальником связи штаба 2-го отдельного степного корпуса, а младший Григорий находился в Иркутске при мне. В Омске в это время был отдельный батальон особого назначения при штабе генерала Марковского, им сформированный, во главе с капитаном Драчуком, присвоивший себе имя отряда особого назначения имени есаула Красильникова, но не имевший никакого отношения к действительному отряду-бригаде Красильникова и подчинившийся непосредственно Матковскому.

Этот отряд и его офицеры и участвовали в подавлении декабрьского восстания в Омске и, вероятно, в расстрелах заключенных. Я к этому отряду никакого отношения не имел, сам же Красильников настаивал все время и, в конце концов, настоял, чтобы с этого отряда снята была марка Красильникова. Части этого отряда посылалась в Тарский уезд для подавления там восстания. В Омске он нес особые функции, какие – точно не знаю, знаю лишь, например, несение им службы при Ставке. В политических арестах ни я лично, ни за время моего пребывания в бригаде Красильникова – эти бригады вообще никакого участия не принимали. Наоборот, по моим настояниям, произведены были аресты, как сказано выше, контрразведчиков бригады Красильникова и сформирована сама контрразведка, а затем тоже по настоянию моему, Дорофеева и других арестованы полковник Гебер и ротмистр Сумароков из бригады Красильникова, отличавшиеся грабежами и произволом на Канско-Тайшетском фронте. Арест этот кончился тем, что полковник Гебер передан был в распоряжение командующего войсками Иркутского военного округа – дальнейшей судьбы его точно не знаю – Сумароков же, после ареста, был отправлен в Омск и содержался на гауптвахте, но каким-то образом был освобожден, получил чин подполковника и командирован с какими-то поручениями на восток. Арест Сумарокова был произведен в январе 1919 г., а Гебера в феврале того же года.

Во время майско-июньского переворота в 1918 г. был в Петропавловске, где вел переговоры с бывшей земской управой о восстановлении ее деятельности на случай переворота… Активного участия в самом перевороте и в военных действиях против советской власти не предпринимал. Отмечу одно характерное явление: почти все офицеры, которые изгонялись из бригады Красильникова за разнузданность, обычно устраивались при Ставке Верховного Главнокомандующего или на таковых должностях, а некоторым поручалось формирование отдельных частей. На этом свои показания согласно Вашему желанию прерываю.

Александр Шемякин.

Товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии К. Попов.

С подлинным верно, тов[арищ] председателя] К. Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 100–102. (Машинопись, копия.)

Документ № 14

г. Иркутск, 11 февраля 1920 г.

Протокол № 2 опроса капитана Александра Васильевича Шемякина

Февраля 11-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, опрашивал названного Шемякина, и он на предлагаемые вопросы отвечал:

Отряд Красильникова сложился, насколько мне известно, из омской подпольной офицерской организации. Непосредственно после переворота в Омске (мае – июне 1918 г.) этот отряд направился по линии железной дороги на восток до Иркутска, а часть его ходила на Бодайбо. До Нижнеудинска он шел и вел бои с советскими войсками как регулярная войсковая часть.

Военными операциями отрядов формально ведал Красильников, тогда еще есаул, а фактически Неволин-Неофитов, капитан, который был убит в бою под Нижнеудинском. Со смертью Неофитова отряд потерял свой прежний характер. Во главе его фактически встали есаул Кудрявцев, капитан Киенский и адъютант Красильникова Каруцо, которые теперь в войсках Семенова. Им и, главным образом, Киенским и Кудрявцевым образована была при отряде контрразведка, которая начала оперировать во время пребывания отряда в Иркутске и носила характер организации по вылавливанию состоятельных людей, их ограблению и ликвидации («выводе в расход», как они выражались).

Эта же контрразведка с отрядом прибыла в сентябре или октябре 1918 г. в Омск, где продолжала свою работу такого же характера, сперва в кадетском корпусе, а потом в доме Паттер-Гинкеля, во главе с лицами, о которых я говорил в первых показаниях. В кадетском корпусе попавшие в эту контрразведку убивались в «тире» и выбрасывались в Иртыш. К этому же времени относится расстрел пяти железнодорожных] рабочих на ст[анции] Омск в мастерских, в том числе председатель атаманской поселковой управы, произведен он был капитаном отряда Красильникова Юдиным, в присутствии Красильникова; тогда отряд Красильникова выступил в качестве карательного по ликвидации забастовки на железной дороге в Омске.

В Омске отряд провел и октябрь, и ноябрь; в свержении Директории отряд Красильникова и сам Красильников принимали участие вместе с 1-м Сибирским казачьим полком, в котором служил войсковой старшина Катанаев. В конце ноября в контрразведке отряда Красильникова убит был член Учредительного собрания Бор[ис] Николаевич Моисеенко. По моим сведениям – не знаю, насколько они верны – он был арестован при выходе из коммерческого клуба Марковым, Герке и другими чинами контрразведки в расчете на то, что у него окажутся деньги, как так предполагалось, что он казначей Комуча Денег у него не оказалось, и все-таки он был убит.

Я вступил в отряд Красильникова уже после этого убийства в первых числах декабря, при обстоятельствах, о которых я уже говорил в первых показаниях. 6-го декабря отряд снова выступил на восток в Иркутск и далее. Причем в Омске было оставлено 4 или 5 офицера, которые должны были сформировать батальон для пополнения выступившего полка. Из оставшихся офицеров я знаю по фамилии только одного штабс-капитана Драчука; солдат при офицерах не оставалось, но батальон был сформирован из солдат маршевых рот полков Сибирской армии, стоявших в Омске. На восток этот батальон, однако, не пошел, оставшись в распоряжении Матковского. В этот батальон, в качестве офицеров, стекались главным образом офицеры, дезертировавшие с фронта, исключенные из ротных частей и исключенные из самого красильниковского полка. Этот-то батальон и участвовал в подавлении декабрьского восстания в Омске.

К вопросу о характеристике самого Красильникова я должен сказать, что он человек – безусловно, честный, но политически совершенно безграмотный и вообще человек малоразвитый, к тому же слабохарактерный и легко поддающийся чужим влияниям. В политическом отношении в Омске и Иркутске он был всецело под влиянием Волкова, в Канске – под влиянием розановского начальника контрразведки и заведовавшего оперативной частью штаба капитана Крашенинникова, которым и был дан в красильниковский полк в качестве начальников штаба по оперативной части сперва капитан Баумгартен, а затем ротмистр Белянушкин, который отличался особой кровожадностью.

Показания мне прочитаны, Александр Шемякин.

Товарищ председателя К. Попов.

С подлинным верно, тов[арищ] председателя] Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 103–103 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 15

г. Иркутск, 12 февраля 1920 г.

Протокол № 3 опроса капитана Александра Васильевича Шемякина 12-го февраля 1920 г.

Я, нижеподписавшийся, товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, производил опрос названного выше Шемякина, причем он на предлагаемые вопросы отвечал:

Декабрь 1918 г. отряд Красильникова провел в Иркутске и на линии Иркутск – Иннокентьевская. В конце декабря эскадрон этого отряда под командой ротмистра Сумарокова был откомандирован в распоряжение ген[ерала] Афанасьева, бывшего тогда начальником всех отрядов, действовавших в Енисейской губернии и части Нижнеудинского уезда. Остановился эскадрон в Канске и был направлен в Тасеево, где потерпел неудачу и вернулся в Канск, или в с[ело] Христо-Рождественское.

В первых числах января, по распоряжению Волкова, сам Красильников был командирован из Иркутска для выяснения обстановки и положения внутренних фронтов Енисейской губернии. Недели через полторы он возвратился, не привезши никаких определенных сведений, и тотчас был командирован в распоряжение ген[ерала] Афанасьева, с пехотой своего отряда… В январе Красильников повел наступление на Тасеево, до него не дошел, встретив сильное сопротивление, и, вернувшись, расположился гарнизоном в районе с[ела] Христо-Рождественское. В этом походе, кроме его пехоты, с Красильниковым участвовала Казанская конная батарея.

Затем на Тасеевском фронте в марте 1919 г. отряд Красильникова был сменен частями 32-го полка и отдельными отрядами разных частей, а Красильников со своим отрядом направился в ст[анцию] Тайшет, откуда перед Пасхой вместе с чешскими частями выступил на Конторку Байнаровка. Наступление было опять неудачное, Красильников с отрядом вступил опять в с[ело] Хр[исто]-Рождественское, а на Тайшетском фронте остались чехи. В это время Красильников был уже назначен командующим отрядами, действовавшими на Канско-Тайшетском фронте.

К этому времени физиономия красильниковского отряда изменилась, ротмистр Сумароков и полковник Гебер, отличавшиеся насилиями и грабежами и распустившие дисциплину в частях Красильникова, были арестованы и на место них встали сотник Степанов и полковник Жилинский. Так как с их назначением стали преследоваться в отряде пьянство, нарушение дисциплины, грабежи и насилия, то это вызвало недовольство части офицерства и процентов 25–30 как кавалерийских, так и пехотных офицеров подали рапорт о переводе в другие части; из них 4–5 человек были разжалованы, один передан военно-полевому суду за убийство жителя в с[еле] Рождественском, остальные были переданы в распоряжение дежурного генерала Ставки. Фамилии кого-либо из этих офицеров сейчас вспомнить затрудняюсь. Помню, что они тогда сгруппировались вокруг полковника Гебера, и ими было организовано покушение на полковника Жилинского и капитана Кочемасова (батал[ьонного] командира отряда Красильникова, а Сумароков с частью своих офицеров приехал в Иркутск и послал там мне двух секундантов – хорунжего Александрова и штабс-ротмистра Батюшкина), с вызовом меня на дуэль, так как я считался виновником ареста Гебера и Сумарокова и назначения вместо них Жилинского и Степанова. Я вызова не принял, относясь отрицательно к дуэлям вообще и считая, в частности, недостойным для себя дуэль с Сумароковым, запятнавшим себя уголовщиной. Сумароков здесь был снова арестован и препровожден в Омск.

Я, как уже говорил ранее, в первых показаниях, все время с декабря месяца по конец марта 1919 г. находился в Иркутске при канцелярии и обозе отряда Красильникова, и в первых числах апреля переехал с канцелярией и обозом в Канск. Отряд в это время все еще был в Христо-Рождественском, где находился и сам Красильников со штабом. После похода на Тайшетский фронт, о котором упоминалось выше, отряд Красильникова в целом военных действий не принимал, действовали только разведочные части по направлению на Опал и на Тасеево. Боев в это время – апрель и май не было.

Я, по приезде в Канск, не имея представления о крестьянском повстанческом движении в Канском уезде, стал собирать о нем сведения среди деятелей кооперации и местных самоуправлений земского и городского, а также у чешского командования 1-го полка. Из сведений, полученных, главным образом, от председателя Канской земской управы и председателя Канской городской думы, а также от чеховойск, у меня сложилась такая картина – Канский фронт являлся лишь частью общего повстанческого фронта от Новониколаевска до Владивостока; повстанческое движение было идейного характера и вызвано было глубокими социально-политическими причинами, среди которых большое место занимали действия центральной власти и власти на местах, выражавшиеся в роде насилия и произвола по отношению к населению, и та реакция, направленная к реставрации дореволюционного режима, которая населением живо чувствовалась.

Своими впечатлениями я поделился с полковником Жилинским, командиром 1-го полка. В это время отряд Красильникова был преобразован в регулярную часть, с наименованием его егерской бригадой, и в бригаду эту входили два пехотных полка, конный дивизион, под командой войскового старшины Сидорова, артиллерийский дивизион тогда без пушек, под командой полковника Бабушкина, бригадный обоз, который находился под моим ведением, но фактически руководился капитаном Ильенко, управление бригадного интенданта, причем тоже под моим ведением, причем интендантом был штабс-капитан Чиж, канцелярия тоже под моим ведением, заведующий штабс-капитан Марченко, и бригадный лазарет с бригадным врачом Травером; 1-м полком пехоты, который находился в стадии формирования, которое было поручено капитану Лавину, командовал Жилинский. Все части отряда, за исключением 1-го полка и конного дивизиона, никакого участия в военных действиях в Канском районе не принимали.

На Жилинского мои сообщения сильно подействовали, и он с этих пор стремился сохранить пассивность в действиях своей части и для того, чтобы пассивность эта не бросилась в глаза, начал строить блокгауз вокруг с[ела] Х[ристо]-Рождественского. Действия Жилинского вызвали неудовольствие со стороны штаба Розанова, который воздействовал и на Красильникова. И вот тогда уже в июле 1919 г. Розановым был прислан на Тасеевский фронт полк из каппелевского отряда, шедший из-за Омска, под командой подполковника Ромерова.

Этот полк должен был показать, как нужно действовать; кроме того, на тот же фронт с севера был послан отряд штабс-капитана Пономарева, полков[ника] Ромерова, и отрядом Пономарева было сожжено несколько селений, произведен ряд расстрелов, численное количество грабежей. Ромеров собрал до 300 тыс. руб. контрибуции с крестьян, а Пономарев в Тасеево в своих безобразиях доходил, например, до следующего. Когда один солдат его отряда пожаловался ему, что какая-то крестьянская девушка не хочет выходить за него замуж, Пономарев решил применить к ней особый способ внушения, – он заставлял ее саму присутствовать при повешениях и расстрелах; после 2–3 таких присутствований девушка согласилась выйти замуж за солдата. В результате всего этого штабс-капитан Пономарев был произведен в капитаны и представлен Розановым к какой-то итальянской боевой награде, а Ромеров из подполковника произведен в полковники.

Что же касается бригады Красильникова, то благодаря ее пассивности на внутреннем Канско-Тайшетском фронте решено было отправить ее на внешний фронт, чего Красильников давно добивался. Я в это время был уже в Омске, и уже без меня бригада Красильникова была изменена на Канско-Тасеевском фронте частями 32-го Сиб[ирского] полка, 55-го Сиб[ирского] полка и какого-то Енисейского казачьего полка. После этого в начале сентября бригада Красильникова была сосредоточена, за исключением 1-го пехотного полка, оставшегося для получения обмундирования и снаряжения в Канске – на линии Омской ж[елезной] д[ороги] – между Омском и Иссык-Кулем. Что с ней было далее, я уже показывал в первых показаниях. 1-й полк около 15-го октября тоже прибыл на фронт в распоряжение ген[ерала] Пепеляева и вошел затем в состав своей бригады.

Я упоминал выше о грабежах и насилиях, творившихся офицерами красильниковского командного состава Сумароковым и Гебером. Насилия и грабежи эти выражались в отобрании у мирного населения дох, будто бы для перевозки раненых, конфискация фуража и продуктов довольствия и добровольное имение лошадей, избиение нагайками несогласных и протестовавших против этих действий, и в единичных случаях – в расстрелах жителей. Одновременно Сумароковым и Гебером в том же направлении грабежа и насилия действовали томские гусары (персонально никого указать не могу) и есаул Трофимов со своей сотней, кажется, из Енисейского казачьего войска.

Трофимов отличился насилиями до такой степени, что по приказу Артемьева (иркутского) сотня его была расформирована и он сам разжалован. Сумароков и Гебер грабежи и насилия возвели в систему. При Жилинском, Степанове и Сидорове эта система грабежей и насилий со стороны красильниковских частей была упразднена; наблюдались, правда, отдельные случаи прежнего характера, но они преследовались и влекли за собой привлечение виновных к ответственности. Так, например, по приказанию Сидорова были расстреляны один офицер и два казака за попытку ограбления одного мельника. Жилинским и Сидоровым были отменены не только конфискации, но и реквизиция. Во время моего пребывания в Канске мне пришлось узнать, что там комендантом города, прапорщиком Алексеенко, практиковались случаи расстрела под видом побегов из тюрьмы. Это было мною доведено до сведения начальника района полковника Малыхина, которым, по совещании со мной, был дан приказ, что политические аресты могут производиться только по распоряжению Малыхина и коменданта города… Причем Алексеенко с должности командира был устранен, а на его место было назначено Малыхином другое лицо. Потом Алексеенко снова появился, уже в качестве начальника правительственной контрразведки в гор[оде] Канске, но по ходатайству Красильникова был удален и с этой должности.

Все дела задерживаемых по подозрениям политического характера стали тогда поступать в особую следственную комиссию, которая существовала там и ранее. Наряду с этим, по моей инициативе, при содействии Малыхина, при управляющем уезда была образована особая комиссия, которая ведала возвращением собственникам живого и мертвого крестьянского инвентаря, отобранного в разных случаях разными отрядами и военными частями у населения и попадавшего в Канск во время прохождения через Канск отрядов и частей. В комиссию входили представители от земства, от начальника военного района и от управляющего уездом.

Во время же моего пребывания в Канске случайно чехами был обнаружен на берегу реки Кана у линии ж[елезной] д[ороги] труп расстрелянного. Чехи сообщили об этом мне, причем указали, что труп, по-видимому, выброшен из эшелонов, стоявших на ст[анции] Канск. Выяснить, как и откуда появился труп, было поручено командиру штаба бригады Красильникова, и оказалось, что в эшелонах, стоявших у станции, в двух вагонах устроена гауптвахта для арестованных в дисциплинарном порядке. И начальник этих эшелонов штабс-капитан Шрам, бывший офицер 1-го полка красильниковской бригады, состоял агентом контрразведки розановского штаба, производил обыски и аресты по своему усмотрению, распоряжался арестованными, приспособив для них особый вагон-теплушку, не допуская по отношению к ним даже расстрела; выяснилось, однако, что найденный чехами труп является трупом, расстрелянным Шрамом Обо всем этом мною по телефону доложено было в село Хр[исто]-Рождественское Красильникову, который, в свою очередь, о действиях Шрама доложил Розанову и, в конце концов, настоял на том, чтобы Шрам из Канска был убран и его контрразведка уничтожена.

О своих впечатлениях, вынесенных на Канско-Тасеевском фронте, я, как прежде участвовавший в организации блока общественных организаций в Омске, сделал сообщение на заседании бюро блока в Омске, на котором присутствовали: председатель блока Ал. Ал. Балашкин и члены бюро В.у. Куликов, Н.А. Филашев (по настоящей фамилии Антонин Иванович Новиков) и Клафтон. Аналогичные по характеру сообщения сделал Ал. Ал. Балашкин. Эти сообщения вызвали прения, конца которых я не дождался. Мое сообщение заинтересовало Балашкина, и он, очевидно, придал ему значение, потому что через день, через два просил меня, встретившись снова со мной, сделать доклад министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву.

У Пепеляева я был, он выслушал мой доклад, сказал, что вызовет меня еще раз, чтобы ознакомиться с подробностями, но так этого и не сделал. Мое сообщение, и в блоке общественных организаций, Пепеляеву показалось, главным образом, настроением масс крестьянского населения, вызываемым действиями агентов власти на местах, и общим курсом правительственной политики. Из блока общественных организаций я вышел в ноябре 1918 г., вслед за выходом Ал. А. Емелина и Галицкого. Поводом к выходу послужило несогласие с тактикой блока и направлением его политической деятельности, ибо после свержения Директории блок, признавший диктатуру Колчака, стал фактически ширмой общественности для реакционной политики Ив. Михайлова, Ник. Инн. Петрова и компании. Из партии народных социалистов я вышел в июне 1919 г. вместе с Тугариновым Б.И., А.К. Скальским и М.Г. Александровским, также в силу несогласия с позицией омской группы партии, возглавляемой Филашевым.

Тогда же я ознакомился с блоком демократических организаций, в который вошел М.Г. Александровский, но не мог войти я, как военный. Считаю необходимым подчеркнуть, что, вступив в отряд Красильникова для ликвидации в нем застенка произвола и насилия, я все время преследовал эту цель, оставаясь в отряде, и сделал все, что было в моих силах в отношениях, а фактически, с июля 1919 г. в жизни отряда и вообще в политической деятельности участия не принимал. Более показать в настоящее время ничего не имею.

Показания мне прочитаны. Александр Шемякин.

Тов[арищ] председателя К. Попов.

Верно, секретарь Г. Евстратов.

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 104–105 об. (Машинопись, копия.)

Документ № 16

г. Иркутск, 1 марта 1920 г.

Протокол № 4 опроса Александра Васильевича Шемякина

Марта 1-го дня 1920 г. я, нижеподписавшийся, тов[арищ] председателя Чрезвычайной следственной комиссии К.А. Попов, опрашивал поименованного выше Шемякина, который прочел свои показания по моему предложению, собственноручно показал:

В дополнение моих показаний от 24/1, 11/2, 12/2 сего года я хочу дать небольшую, если можно выразиться, историческую справку о действиях народившихся в период майско-июньских событий 1918 г., так наз[ываемых], экстерриториальных атаманов. Я не буду касаться атаманов, выдвинутых съездами казачьих кругов, которые до некоторой степени являются отражением самого казачества, за исключением Сибирского] казач[ества], где настоящим выявлением подлинной физиономии казачества являлись Березовский и Глебов, а не Иванов-Ринов, которого нужно отнести к экстерриториальным.

К этой категории нужно отнести: Волкова, Анненкова и Красильникова. Давая их характеристику и о их работе, я буду пользоваться, главным образом, мнением общест[венных] политич[еских] кругов г. Омска, и при изложении буду совершенно объективным и беспристрастным. Прежде чем перейти к экстерриториальным атаманам, я для полности укажу, как казачество в [его] политической физиономии отражалось в лице общественности. Все казачество подразделялось приблизительно на четыре группы: Сибирское и Семиреченское считались самыми демократическими и радикальными. Второе – Оренбургское и Уральское характеризовались одним словом «выкжемистами». Третье – Забайкальское и Приморское – консервативными и стремившимися к реставрациям положения до февраля 1917 г. И четвертое – Енисейское и Иркутское казачество. Первое тяготело к первой группе, а второе к третьей.

Иванов-Ринов, Волков, Анненков и Красильников появились на фоне сибирской жизни после событий, произведенных чехами в мае– июне [1]918 г., в разных должностях и положениях. Первый в качестве командира степного корпуса, второй – начальником казач[ьей] дивизии, а последние два – начальниками отрядов. Анненкова я видел только раз, когда после переворота [1]918 г. он проезжал со своим отрядом по городу Омску. Его характеризуют так – человек совершенно недисциплинированный, монархист по убеждению, алчен, честолюбив, способный на всякие авантюры и интриги, вплоть до шантажа, лишь бы только о нем гремели. Деспотичен и жесток по отношению к людям от него зависящим и не сдавшимся на его милость, и в то же время трус и покорен от людей, от которых сам зависит, но только в том случае, если надо им держать кулак. Из полка был исключен за какое-то мошенничество. Начальником пехотных его частей и его помощником был полковник Ромнев, который тоже был уволен с должности станичного атамана, за какие-то проделки. И вообще, как выразился Березовский, все казачье офицерство, которое ушло к Анненкову, не отличалось своей честностью, чистоплотностью и порядочностью, а все почти искатели приключений и легкой разживы. А потому войск[а] [правительственного] Сибирского казач[ьего] войска, чтобы не деморализовать и не разлагать казач[ьи] полки, несмотря на недостаток офицеров, не принимали никаких мер к их возвращению.

Впоследствии мне пришлось убедиться в том, что туда идет в большинстве именно такой офицерский состав, ибо все офицерство, исключенное из бригад Красильникова за пьянство, хулиганство и стремление к грабежам и насилиям, в большинстве шло к Анненкову. Об Анненкове еще до прибытия его в Омск были уже сведения о его действиях в Тюкалинском, Калачишенском, Омском, П-Павловском уездах, где он разгонял областные земства, производил грабежи, аресты и устраивал свои суды и производил расправы. Затем оставил в Омске штаб контрразведки (в Ильинск[ом] училище около город[ской] Думы, а затем в кадет[ском] корпусе), отправился в Славгородский уезд, а потом в Семипалатинск на так наз[ываемый] Семиреченский фронт. Что было последствием его нашествия на Славгородский уезд и Семипалатинск – это хорошо было известно из газет.

Поселившись в Семипалатинске, он совершенно не признавал над собой никакой власти и все дела в отношении политической и экономической жизни вершил по своему усмотрению. Для характеристики могу привести один, по многим соображениям печальный случай, постигший монгольскую мясную экспедицию, во главе которой стоял Гей. Почему и кому понадобилось ликвидировать эту экспедицию – это другой вопрос, но важен факт, что все ответственные руководители этой экспедиции были арестованы, в том числе и Гей (в Бийске или Барнауле) и Ан. Горбунов – в Семипалатинске извест[ный] полит[ический] деятель социал-революционеров и друг Пав[ла] Як[овлевича] Михайлова. Как со стороны родных и общест[венных] деятелей г. Омска, так со стороны от министерства внутренних дел П.Я. Михайлова, председателя Сов[ета] мин[истров] П.В. Вологодского, были приняты все возможные меры к освобождению арестованных.

С большим трудом удалось вытащить Гея, но Горбунова, попавшего к Анненкову, вытащить не могли. От имени военного мин[истра], Вологодского и министр[а] внутр[енних] дел посылали первоначально телеграмму к Анненкову, губерн[скому] комиссару с требованиями и приказаниями об освобождении, затем в форме просьбы и, наконец, чуть ли не с мольбой просили переправить Горбунова для содержания в Омск, в Омск[ую] тюрьму. Но все это тщетно, и Анненков даже не удосуживал их ответом. Губернский комиссар ответить ничего не мог, так как все телеграммы как частных, так и должностных лиц проходили через цензуру Анненкова. В конечном результате Горбунова удалось за большой куш освободить.

В положении несокрушимости и полновластия Анненков остался и до последних дней. Иванов-Ринов, вынесенный событиями со дна на гребень волны политической жизни в сиб[ирском] масштабе, не имея совершенно ни политического, ни общественного, ни военного стажа и представления о таковых – он, как человек практичный, начал искать опору для себя извне и для дальнейшей сферы. Нужна была реальная сила, на которую можно было бы основаться и опираться. Среди деятелей сибирск[ого] казач[ества] он не пользовался никаким авторитетом, а даже наоборот, – пренебрежением, как к его вице-губернаторской политической должности и карьере, созданной на усмирении сард Ферганской области, так и как тому положению, которое он занял впопыхах и не по уму. По складу своего характера он почти сходен во всех отношениях с Анненковым, но только в большом масштабе. И, кроме того, хитрый и лукавый; в политич[еском] отношении безграмотен, но, за что-нибудь ухватившись с жаром, то с такой же поспешностью он бросал и хватался за другое.

В политическом отношении и главным советчиком в качестве комиссара был у него бывший его сослуживец по Ферганской области Пахотинов, который все время терся везде и всюду и вынюхивал о положении вещей. Главным образом терся с торгово-промышленными кругами. И вот, Иванов-Ринов, ставший на высоте гребня, нашел себе опору в лице отряда Анненкова. Он оказывал ему возможность развернуться даже в дивизию. Занимаемая Ивановым-Риновым должность к[оманди]ра корпуса его не удовлетворяла, и ему удается пройти в наказ[ные] атаманы Сиб[ирского] каз[ачьего] войска и занять должность военного министра (после Гришина-Алмазова). В этой должности он был на челябинском государственном] совещании в качестве представителя Сиб[ирского] п[равительст]ва, и там [же] был организован съезд атаманов, где он был председатель.

По слухам, на этом съезде решено было всю власть в Сибири взять в руки атаманов, и для окончательного решения этого вопроса должен был состояться 2-й съезд атаманов в Омске в 20-х числах ноября [1]918 г. На этом съезде должен участвовать Иванов-Ринов, Семенов, Анненков и Калмыков. Что было бы последствием этого съезда, сказать определенно что-нибудь трудно, но предполагать, конечно, можно. Но этот съезд не состоялся, но для противодействия ему, когда о нем прошли слухи, были приняты представителями Семиреч[енского] казач[ьего] круга С. Ник. Шендриковым меры, в виде созыва конференции из представителей казачьих кругов всех казачеств. И, кроме того, события его предупреждали, так как на сцену выступили другие силы, которые стояли за спиною лиц, произведших арест Директории.

В дальнейшем Иванов-Ринов в январе месяце проезжал через Иркутск на Д[альний] в[осток], затем возвратился опять в Омск, откуда в качестве командира казач[ьего] корпуса был на фронте, и в ноябре 1918 г. занял должность помощника командующего войсками Сибирской армии. Первоначально, при начале деятельности Иванова-Ринова поддерживали конституционные] д[емократы], вопромцы – и торговые промышленники. Но затем, когда они его раскусили, то приблизительно в ноябре [1]918 г. за ним стояла только группа в лице потомка «Рюриковичей» Кропоткина, который поддерживал и Анненкова. Какие дальнейшие силы поддерживали в политическом отношении Иванова-Ринова, я не знаю и не слышал, так как в декабре [1]918 г. я был в Иркутске, а когда я был в Омске в конце мая и июня [1]919 г., и с конца июля до конца сентября – то я блок уже не посещал.

Волков первоначально появился в г. Петропавловске в должности начальника дивизии. Затем он выявился в сентябре [1]918 г. (убийство Алекс. Ефремов. Новоселова) и, наконец, в ноябре, при аресте Директории. В промежуток этих событий о нем почти не было ничего известно. По политическим убеждениям он – конституционный монархист, безусловно, честен в политическом отношении и в отношении материальном. Очень упрям, настойчив, энергичен и решителен во всех действиях. Довольно-таки развит, вообще умен, но недальновиден в политике и грубый в своей тактике. Ввиду последних его свойств – в Омске он находился в политическом отношении под опекой конституционных] д[емократов] и компании, а в Иркутске под опекой капитана Бурова, пр[и]ставленного к нему в качестве секретаря миссии Ставкой или, вернее, Ив. Андр. Михайловым. Какие причины и мотивы, побудившие Волкова к убийству Новоселова – неизвестны. По этому делу Директорией производилось дознание специально учрежденной комиссией, под председательством Ар[г]унова, и удалось ли этой комиссии что-либо выяснить, точно не могу сказать, но кажется, что эта комиссия прекратила свою работу по причине ареста самой Директории.

Арест Директории стал перед блоком, по крайней мере, в его левом крыле кооператоров, н[ародных] с[оциалистов], с[оциал]-р[еволюционеров] и Единства postfactum. И этот факт поступил расколом самого блока – вышла часть кооператоров – н[ародные] с[оциалисты]. Предположения об аресте Директории сводились к следующему: что Директория, образовавшаяся на Уфимском государственном совещании, не есть выявление подлинной физиономии территории, [которая] освобождена от большевиков, что на государственном] Уфимск[ом] совещании не было достаточно выявлена настойчивость представителей Сибирск[ого] правительства], которые являлись одним из самых сильных факторов, могущих повлиять на состав Директории. Что, наконец, члены Директории почти все эсеры и их заместители таковые же и что работа вся пойдет по указке Комуча и эсер[овского] ЦИКа, а эти учреждения являются переходным мостиком к соглашению и миру с большевиками.

После ареста Директории Волков был послан к Семенову в качестве главы миссии для улаживания недоразумений, возникших из-за непризнания последним Колчака и неисполнения его приказаний. Когда я приехал в декабре 10—12-го числа в Иркутск, то миссия уже из Читы возвратилась в Иркутск, и результат ее был таков, что Семенов был совершенно согласен подписать телеграмму о признании Колчака и о назначении комиссии для разбора его деятельности. Но наступило обеденное время, они разошлись на обед и после обеда должны составить телеграмму и послать в Омск. После обеда Семенов, без объявления причин, категорически отказался подписывать телеграмму. Миссия объяснила это тем, что Семенов сам по себе человек безвольный и в этот обеденный промежуток сказалось влияние Скипетрова и др[угих], главным образом, японцев. Так миссия выехала из Читы ни с чем.

В конце января – начале февраля [1]919 г. политическая карьера Волкова кончилась, и после этого он уже не появлялся и командовал на фронте сводным Канск[им] корпусом. Причина – резкая перемена курса внешней политики Омского п[равительст]ва в сторону ориентации на Японию, с чем Волков не мог согласиться, так как считал возможным только одну русскую ориентацию. Волков считал Иванова-Ринова выскочкой, в котором полное отсутствие всякого присутствия и который ради карьеры способен на всякие подлости, вплоть до продажности и измены. Кроме того, Волков, как человек дисциплинированный, стремившийся к объединению России, явно враждебно относился к Семенову и японцам, его поддерживающим.

Вопрос о борьбе с нарождающейся атаманщиной впервые начал подниматься в связи с действиями Анненкова в Славгородском уезде и Семипалатинске, особенно остро выпал в связи с последствиями монгольской экспедиции. В общественных] политических] кругах и министерских был поднят вопрос о их ликвидации или обезвреживании путем смены командного состава и приведении их в регулярные части или же взрыва изнутри.

Первый способ нельзя было применить, потому что не было силы реальной, которая могла бы разоружить эти отряды. Второй – атаманы не признавали ничьих распоряжений и делали все по своему усмотрению, а третий – не было людей, которые бы рискнули и пошли на взрыв. Еще в июле [1]918 г. мне Пав. Як. Михайлов предлагал отправиться в Семипалатинск в качестве представителя Сиб[ирского] п[равительст]ва для организации земств Семипалатинской области и Семиреченской области. И, попутно пользуясь своим официальным положением, связаться и создать ядро в отряде Анненкова, на которое можно было бы положиться и которое могло бы продолжить работу. Сама мысль эта была для меня приемлема, но поехать в Семипалатинск я отказался, так как в отряде Анненкова у меня нет ни одной души знакомых. Так этот вопрос [оставался] открытым. Снова еще с большей силой этот вопрос встал с приездом отряда Красильникова, когда пошли слухи о его контрразведке. И с приездом Директории в Омск на журфиксах, устраиваемых чинами Директории – Авксентьевым, Зензиновым и Аргуновым, членами Учред[ительного] собран[ия] Моисеенко и Архангел[ьским], с одной стороны, и левым крылом блока – с другой.

Авксентьев заявлял, что Директория бессильна бороться с этими атаманами не только маленькими, но и большими. Он говорил, что вы будете делать, когда будете получать телеграммы, как, например, от Дутова, в которой говорится, что войсковой круг нашел достойным наградить его – Дутова чином генерал-майора и он, доведя об этом до сведения Директории, указывает, что это не он себя производит, а круг, то есть «глас народа» и просит санкции производства. Волей-неволей приходится санкционировать, так как это – «глас народа».

Во время этих острых вопросов борьбы, указанных выше, был выдвинут четвертый способ борьбы. Это противопоставить регулярные дисциплинированные части, которые могли бы своим видом влиять на отряды по отношению к Анненкову. Был применен такой способ, но в результате получилось, что Степной корпус, посланный в Семипалатинск, сам рассосался и укрепил Анненкова за свой счет.

После ареста Директории и убийства Моисеенко мысль о борьбе меня лично не покидала. Я все более убеждался о необходимости применения третьего способа – именно взрыва изнутри, но не решался, потому что вступить в отряд в качестве рядового офицера и создать ядро для борьбы слишком трудно в особенности, когда нет знакомых. [К] отряду же Красильникова у меня было несколько другое отношение, чем к отряду Анненкова, так как я через знакомых офицеров знал, что у Красильникова в отряде образовался раскол. Во главе протестующих и недовольных контрразведкой и застенков стояли лица командного состава: подполковник [Сайфулин], командир б[атальо]на, так и ротные командиры с офицерами и частями добровольцами. Затем уже, посовещавшись с политическими] деятелями Филашевым, Нариупольским и др[угими], я решил пойти на взрыв. И совместно с капитаном Дорофеевым С.Д. мы вступили в отряд и после тяжелой, опасной, трудной [работы], и неравном занимаемом положении, и в количественном отношении, в конце удалось отряд Красильникова как таковой взорвать изнутри и превратить в регулярную часть.

В заключение про отряд Красильникова не могу сказать, что он своими действиями, в особенности в конце января и в начале февраля в Канском уезде, обагрил руки кровью, и что ореол, созданный вокруг него, совсем правилен и могли быть отнесены всецело на него и до некоторой степени [он] являлся козлом отпущения. Можно спросить кого угодно, и разве вам скажут, что факты зверств и мародерства, произведенных, например, сотником Трофимовым, шт[абс]-кап[итаном] Пономаревым, иркутской унтер-офицерской школой подпол[ковником] Рамеровым и др[угими] – отрядами, действовавшими в Канском уезде, но не подчиненными ни в каком отношении Красильникову, что все это произведено не ими, а Красильниковым? Вооружение и создание крестьянских дружин начальником военного района Малыхиным и реквизиция овса для минис[тра] продов[ольствия] [и] снабжения произведена подполковником Орловым и многое другое. И все это связалось с именем Красильникова.

Мне кажется, что все это, созданное вокруг имени Красильникова, можно объяснить тем, что он доминировал в Канском уезде во времени, то есть его долгим там пребыванием, это во-первых. Во-вторых, тем, что первоначально царивший там не отряд Красильникова, [а] Гебер[а] и Сумароков[а] слишком резко выявил себя в своих действиях и это в дальнейшем и легло пятном на всю бригаду. Или же, в-третьих, тем, что я, находясь все время в разъездах, был вполне незнаком со всеми действиями. Но не могу не сказать одного, что сам Красильников, как и большинство офицеров и солдат, были удручены и тяготились своим пребыванием в Канском уезде. У всех была мысль, хотя бы к черту на рога, но выбраться с внутреннего фронта.

И, наконец, я должен указать, что если бы Красильников хотя бы в 1/100 часть исполнял присланные из штаба Афанасьева и Розанова приказы, то действительно от Канского уезда не должно остаться не только какой-либо живой души, но и даже строений. Я бы этот весь фронт назвал бы с полным правом афанасьевско-ромерово-розановским нашествием и наваждением со стороны так наз[ываемых] дружественных держав: итальянцев, чехов, поляков и румын. Первые в особенности неистовствовали, но не отставали от них и чехи с поляками в своих стремлениях прекратить беспорядки.

Александр Шемякин.

Тов[арищ] председателя К. Попов.

Верно, тов[арищ] председателя] К. Попов (подпись).

ЦА ФСБ России. Арх. № Н-501. Том 7. Л. 106–108. (Машинопись, копия.)

Глава 8

СУД НА АТАМАНОВСКОМ ХУТОРЕ

Демократизация российского общества вызвала значительный всплеск интереса к истории Гражданской войны, в том числе к событиям на ее Восточном фронте и в Сибири. «Белые пятна» в изучении этого периода заполнялись публицистикой, посвященной главным образом политической биографии Верховного правителя «белой» Сибири. Но вот парадокс – основной вывод авторов о личности адмирала А.В. Колчака практически полностью совпадал с оценками его современников: «трагическая личность», «роковой человек», умевший управлять кораблем, но не способный руководить страной[411].

Следовательно, сколько-нибудь полноценное историческое исследование вряд ли возможно без воссоздания надлежащего исторического фона, своеобразного портрета эпохи. Изучение общественных процессов на стадиях микроструктур настоятельно потребовало их относительной завершенности на макроуровне.

Именно поэтому ограничение исследовательской работы изучением Гражданской войны в Сибири, а также анализом и обобщением воспоминаний современников Верховного правителя, во многом предвзятых и отдаленных по времени написания от конкретных событий, на сегодняшний день явно недостаточно и ведет к идеализации антибольшевистского движения, с заменой одних «героев» национальной трагедии на других.

Мало что нового может дать и жесткая схема социально-классового подхода, признающая наличие только двух факторов в разгроме «колчаковщины»: побед Красной армии и «красного» партизанского движения. Вывод представителей этой школы не отличается от работ первых историков советской власти в Сибири: «Одна из воюющих сторон одолела другую: несмотря на помощь держав Антанты и США, Советы к этому времени одержали полную победу над белой армией адмирала Колчака…»[412]

При этом почему-то забывается, что самым крупным злом, мешавшим строительству регулярной Красной армии, В.И. Ленин считал проявление партизанщины. В телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта от 17 июля 1919 г., поздравляя со взятием Златоуста и Екатеринбурга, он предупреждал об опасности: «Надо подробно обсудить с политработниками и осуществить конкретные меры против партизанщины». В «Письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком», написанном 24 августа 1919 г., предсовобороны указывал на необходимость иметь могучую Красную армию. В качестве одного из решающих условий для этого призывал к беспощадной борьбе: «Как огня надо бояться партизанщины, своеволия отдельных отрядов, непослушания центральной власти, ибо это ведет к гибели: и Урал, и Сибирь, и Украина доказали это»[413].

Современный этап развития исторической науки требует расширения источниковедческой базы за счет привлечения новых архивных документов, в частности, изучения текущей периодической печати первых лет местной и центральной советской власти, а также анализа источников по «колчаковщине», опубликованных в советской России и в русском зарубежье, получивших развитие во всей последующей отечественной (и зависимой от нее зарубежной)[414] историографии.

Однако решение задачи оказалось еще более сложным, когда стало очевидно, что некоторые современные исследователи, помимо частных обстоятельств последних дней из жизни Верховного правителя, отдают заметное предпочтение ленинской периодизации Гражданской войны, связывающей начало войны с выступлением Чехословацкого корпуса. При этом используют односторонний «армейский» подход: «…Изучение начального этапа Гражданской войны в Сибири во многом содержит ключ к раскрытию всего дальнейшего ее хода. В первую очередь, сердцевиной этой обширной и сложной темы остается история армии, ее места и роли в борьбе за власть»[415].

Именно поэтому воссоздание надлежащего исторического фона, своеобразного портрета эпохи требует вычленения социально значимого события, непосредственно связанного с крахом, по оценке Ленина, первого из двух «главных и единственно серьезных врагов Советской Республики»[416], колчаковского правительства.

Таким социально значимым событием в истории Гражданской войны в Сибири, начиная с чехословацкого выступления в мае – июне 1918 г. до последних дней жизни Верховного правителя, является публичный судебный процесс «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей». Исходя из значимости предъявленных обвинений к подсудимым его организаторами было заявлено о «мировом значении» процесса, так как преступления чиновников правительства «по своей тяжести, жестокости и разрушительному характеру» выходили за рамки общегосударственных интересов[417].


В периодической печати первых лет советской власти информация о каждом заседании процесса занимала целые полосы на страницах омских и томских газет. А в июне 1920 г. в «Известиях ВЦИК» государственный обвинитель А.Г. Гойхбарг выступил с циклом статей, где попытался суммировать итоги процесса. К сожалению, оценка обвинителя далека от объективности, в своих доводах он не посчитал необходимым изложить объяснения подсудимых.

Возможность узнать о суде более подробно также ограничена. В работах, посвященных разгрому Колчака и «колчаковщины», об этом чаще всего упоминалось лишь в качестве «акта народного возмездия». Определенный вклад в разработку темы вносит работа В.С. Познанского, написанная в начале 90-х гг. прошлого столетия. Автор, используя имевшиеся в его распоряжении документы – переписка представителей Сибирского революционного комитета (Сибревкома) с центральной советской властью, протокольные записи заседаний Сиббюро ЦК РКП(б), – попытался осветить историю «суда над министрами Колчака»[418].

В качестве фактического свидетельства о предполагавшемся судебном процессе над Верховным правителем, председателем Совета министров и чиновниками аппарата управления Познанский ссылается на «Проект организации при Сибревкоме «Комиссии для расследования преступной власти адмирала Колчака и зверств белогвардейщины», датированный 14 декабря 1919 г. Основанием для заключения об организации предварительного следствия автору послужило только «само название упомянутого выше проекта о следственной комиссии»[419].

Между тем детальное изучение данного источника выясняет бездоказательность этого вывода. В «Проекте» подчеркивалась лишь характерная для местных большевиков публично-агитационная цель намечаемой деятельности – продемонстрировать «пред лицом всего мира […] куда направляется материальная помощь со стороны их («пролетариата других стран». – С. Д.) правительств и насколько зверски-беспощадна бывает буржуазия в борьбе за свои алчные аппетиты»[420].

Поставив в вину Колчаку его же заявления («не пойдет по гибельному пути узкой партийности», «будет стоять на страже законности и правопорядка», «принял на себя тяжкое бремя власти с целью созвать Всероссийское Учредительное собрание»), местные большевики интересовались вовсе не содержательной стороной, а «широковещательной декларацией его (Колчака. – С. Д.) к иностранным правительствам […] поддержки его в борьбе с большевизмом, с этой «заразой», которая угрожает распространиться по всему миру». Ущемленные же реакцией интересы сибирского пролетариата, согласно документу, заключались в «морозном воздухе Сибири», «необъятном пространстве», где «слышен был свист офицерской нагайки […], да ветер разносил заглушенные стоны замученных в тюрьмах»[421].

Комиссией были разработаны основные задачи: «1. Собрать подробные сведения о моменте падения Директории и возникновения власти адмирала Колчака, 2. Собрать все грамоты от имени Колчака, законы его об Учредительном собрании, по земельному и рабочему вопросам, – краткий критический анализ этих законов, 3. Собрать материал относительно деятельности атамановщины: Семенова, Анненкова, Красильникова и др., 4. Власть на местах, – вакханалия этой власти, 5. Контрразведки, следственные комиссии, – пытки в них, 6. Обследовать тюрьмы и др. места заключений, – сделать подсчет политических заключенных и выяснить условия их содержания под стражей, 7. Выяснить деятельность колчаковских судебных установлений: прифронтового военно-полевого суда, военно-окружного и др., 8. Издевательства над военнопленными красноармейцами и расстрелы их, 9. Разрушение мостов и железной дороги при отступлении армии Колчака, 10. Бегство из Омска всего правительства адмирала Колчака. 11. Расстрелы политических заключенных, 12. Положение рабочего класса в период власти адмирала Колчака, 13. Выяснить, какие именно иностранные государства и в какой мере помогали адмиралу Колчаку в его борьбе с большевиками»[422].

В этих 13 пунктах ни словом не оговаривался какой-либо судебный процесс. Именно поэтому попытка В.С. Познанского приписать заслуги в организации предварительного следствия по делам колчаковских министров и их товарищей местным сибирским большевикам и Сибревкому документально не подтверждается. О чем, впрочем, говорит и ни к чему не обязывавшая резолюция члена Сибревкома А. Гойхбарга – «Комиссия с указанными задачами желательна»[423].

Кроме того, почему-то вся деятельность ЧСК по делам Колчака, Пепеляева и членов их Совета министров считается Познанским персональной заслугой К.А. Попова – «известного в Сибири революционера, опытного юриста, узника белогвардейских тюрем». При этом умалчивалось, что тот же Попов летом 1919 г. числился «лидером сибирских меньшевиков-интернационалистов», а предполагавшееся «Проектом» издание сборника документов (к 1 мая 1920 г.), с целью «развеять с противников советской власти символ борцов за демократию», ограничилось всего лишь публикацией в 1925 г. одного из вариантов стенографической записи допросов Колчака[424].


Расстрел главных представителей свергнутой власти на первый взгляд никак не отразился на следственной работе ЧСК. По предписанию Ревкома была образована ЧСК по делам пленных каппелевцев. В первую очередь решалась участь «насильно мобилизованных крестьян-возчиков», во вторую – «попавших в плен и очутившихся в рядах банд» солдат Красной армии, затем – «ревностных служителей каппелевской авантюры» царских солдат и офицеров.

Новому карательному органу местной советской власти принадлежал почин в сооружении всевозможных наглядно-агитационных построек руками арестованных и растрате денежных сумм (около 30 тысяч рублей) на скульптурные изваяния: возведены ледяные триумфальные арки на Тихвинской площади и на реке Ангаре для торжественной встречи красных регулярных войск[425].

Реорганизация Иркутского ВРК, роспуск городских думы и управы, кража мануфактуры на железной дороге и пр. не давали С.Г. Чудновскому (назначенному председателем Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности) возможности возглавить работу ЧСК по предварительному следствию по делам колчаковских министров.

Между тем его заместитель, ввиду отсутствия ясности в перспективах судебного процесса, решил освободить из тюрьмы «по случаю болезни» товарища министра путей сообщения А.Н. Ларионова и товарища министра юстиции М.А. Малиновского. В прессе была напечатана заметка под названием «Искупление грехов» о просьбе Ларионова принять меры к сохранению чертежей и расчетов изобретенного им универсального товарного вагона, а также материалов по обследованию уральских заводов. Кроме того, сообщалось о задержании виновных в убийстве 31 заложника на озере Байкал[426].

Новый импульс в активизации деятельности ЧСК придала телеграмма председателя Сибревкома И.Н. Смирнова в Иркутский губревком и Губчека от 29 февраля, в которой предлагалось срочно закончить предварительное дознание по делам министров Колчака, результат которого направить вместе с подсудимыми в Омск, в распоряжение отдела юстиции Сибревкома. Выполнение этого задания возлагалось на К.А. Попова[427].

Март стал месяцем срочного подведения итогов и оформления предварительного следствия. 1-го числа на специальном заседании губревкома обновленному составу ЧСК (председатель С.Г. Чудновский, товарищ председателя К.А. Попов, члены: А. Кофер, В.П. Денике и Л.Я. Герштейн) были даны пояснения, кого следует понимать под лицами, причастными к правительству Колчака, – «лиц, принадлежащих к центральной власти, несших ответственные и руководящие должности». 1-го и 7-го Попов продолжил допросы контрразведчиков А.В. Шемякина и Ф.К. Цыганкова, 4, 5, 11 и 30 марта по делу А.А. Червен-Водали опрошены в качестве свидетелей представители Иркутской губернской земской управы (разогнанной 20 февраля) Я.Н. Ходукин, П.В. Зицерман, А.Я. Гончаров, И.И. Ахматов и председатель Амурской областной земской управы (бывший член ЧСК) А.Н. Алексеевский[428].

8 марта, рассмотрев вопрос, какие дела и арестованные лица (числящиеся в списках комиссии) должны быть, согласно телеграмме Смирнова, переданы в распоряжение отдела юстиции при Сибревкоме, ЧСК постановила отправить: 1) товарища военного министра В.А. Карликова, 2) государственного контролера Г.А. Краснова, 3) товарища министра юстиции М.А. Малиновского, 4) управляющего министерством юстиции А.П. Морозова, 5) помощника главноуправляющего по делам вероисповеданий Л.И. Писарева, 6) министра народного просвещения П.И. Преображенского, 7) товарища министра путей сообщения Г.М. Степаненко, 8) товарища министра финансов И.Н. Хроновского, 9) главноуправляющего почт и телеграфа Ф.Л. Цеслинского, 10) министра труда Л.И. Шумиловского, 11) и. о. заместителя председателя Совета министров А.А. Червен-Водали, 12) товарища министра путей сообщения Ларионова, 13) товарища министра внутренних дел М.Э. Ячевского, 14) директора департамента милиции В.Н. Казакова, 15) товарища министра труда В.К. Василевского, 16) товарища министра внутренних дел А.А. Грацианова, 17) товарища министра иностранных дел В.Г. Жуковского, 18) офицера из окружения Красильникова А.В. Шемякина, 19) директора и распорядителя Русского общества печатного дела А.К. Клафтона, 20) начальника строевого отдела по снабжению войск И.М. Соловьева, 21) чиновника особых поручений при Верховном правителе Н.А. Самойлова, 22) начальника канцелярии Верховного правителя А.А. Мартьянова.

Дальнейшее производство следственных действий по делам перечисленных лиц, до момента их фактической передачи в Сибревком, возлагалось на К.А. Попова, с правом «дать заключение» перед отделом юстиции. В Омск передавались также дела на Верховного правителя Колчака, председателя Совета министров Пепеляева и гражданскую жену адмирала А.В. Тимиреву.

Казалось бы, все готово к исполнению распоряжения: 1) определен круг лиц и дел, подлежащих отправке в Омск, где 14 марта Сибревком подготовил постановление о судебном процессе, для которого подобрал состав суда, поручил Омской губчека провести предварительное следствие[429] (что стояло за этим постановлением: недоверие к иркутским товарищам или следствию, начатому Политцентром?); 2) Иркутская ЧСК «на посошок» объявила в городе розыск главноуправляющего канцелярией Т.В. Бутова, председателя Совета министров П.В. Вологодского (каким-то странным образом ускользнувшего из тюремных застенков), помощника морского министра Шевелева, капитана 1-го ранга Руденского, министра снабжения и продовольствия Зефирова и вице-директора хлебофуражного отдела Мильтонова («в случае розыска и заарестования кого-либо из них, препроводить каждого из них в распоряжение того же отдела юстиции при Сибревкоме»)[430]. Но К.А. Попов в путь не торопился…

Объяснение причин подобной «нерасторопности», видимо, кроется в стремлении бывшего лидера сибирских меньшевиков-интернационалистов (от которого в Омске ждут заключения по делам следствия) обезопасить себя так, чтобы его общественно-политическая деятельность в ЧСК со дня ее «политцентровского» основания стала «откупной» за персональное «меньшевиство». Перед тем как к концу марта завершить огромный труд, ставший основой для формулировки обвинений, предъявленных подсудимым на процессе, Попов не принял участия в допросах секретаря Вологодского А.И. Венедиктова и генерал-лейтенанта Г.С. Катанаева. 13-го числа следователь комиссии Бухов допросил Венедиктова, и в тот же день Катанаев – В.П. Денике[431].

Подпись Константина Андреевича присутствовала только под постановлениями ЧСК об отправке в Омск, без предъявления каких-либо обвинений, А.В. Тимиревой, об отклонении просьбы Червен-Водали освободить его из тюрьмы «на 2–3 дня для устройства личных дел» и о розыске, с последующим арестом, главноуправляющего по делам вероисповеданий П.А. Прокошева, министра путей сообщения Л.А. Устругова, товарища министра снабжения и продовольствия Мельникова и министра торговли и промышленности А.М. Окорокова[432]. Последнее постановление исходило уже не от Чрезвычайной следственной комиссии, а от Иркутской губчека и было заверено гербовой печатью этой организации. Возможно, до 25 марта ЧСК «поглотилась» Чека, но опять же без изменения в составе.

В оттягивании отправки арестованных в Омск личные мотивы Попова удачно сочетались с желанием Чудновского, намеревавшегося лично везти копии известного постановления Иркутского ревкома за № 27. Ведь из 22 «ответственных лиц павшей власти» Следственной комиссией под его председательством за весь период следствия был задержан лишь один человек – И.М. Соловьев-Рабинович.

Несмотря на строгую телеграмму представителя ВЧК при Сибревкоме И.П. Павлуновского, требовавшего немедленной доставки под конвоем арестованных министров в Омск[433], ни председатель ЧСК, ни его заместитель активных мер к немедленному сбору не принимали. На подлинном бланке телеграммы сохранилась поповская приписка «Провести через входящий и мне», т. е. ему, хотя адресована она была в адрес Губчека Иркутска. Что же заставляло товарища председателя комиссии, в чьи руки с 8 марта полностью перешло «дальнейшее производство следственных действий по делам […] лиц, до момента их фактической передачи в Сибревком», «отмахиваться» от неоднократных требований? Ответ на вопрос заключается в кропотливой и спешной работе Константина Андреевича, которая нигде, кроме как в «Следственном деле», выявлена быть не может.

За период с 15 марта по 17 апреля К.А. Попов обобщил и существенно пополнил проделанную под началом двух властей следственную работу, которую условно можно разбить на два направления. Первое – просмотр и составление описи всех телеграмм и лент прямых телеграфных переговоров представителей колчаковского правительства, поступивших в комиссию еще в начале января из юридического совещания при Политцентре. «Ввиду того что они могут иметь значение для дела Червен-Водали и освещения последних дней существования бывшего Совета министров», он приобщил ленты, телеграммы и даже сами описи к вещественным доказательствам[434].

Составлены описи: 1) 200 дел различных правительственных учреждений Верховного правителя, 2) документы, изъятые из поезда № 52, в т. ч. из личных папок адмирала, его адъютантов и чиновников министерства иностранных дел, 3) персональные документы А.А. Червен-Водали, П.А. Бурышкина, В.Н. Пепеляева, генерала Г.Е. Катанаева (где, между прочим, перечисляются дела и переписка, касающаяся атамана Г.М. Семенова), Н.И. Бевад, Л.А. Устругова и А.Н. Ларионова[435].

24 марта 1920 г. «Следственное дело бывшего Совета министров» обогатилось отобранными у Бевад послужными списками и газетными публикациями с биографическими сведениями Г.К. Гинса, Г.А. Краснова, А.П. Морозова, товарища министра снабжения и продовольствия К.Н. Неклютина, А.М. Окорокова, В.Н. Пепеляева, министра земледелия Н.И. Петрова, П.И. Преображенского, контр-адмирала М.И. Смирнова (близкого друга А.В. Колчака), С.Н. Третьякова, Л.А. Устругова, Червен-Водали и Шумиловского[436].

Особо пристального внимания заслуживает объемная записка «Состав Совета министров», отпечатанная на папиросной бумаге. Личные впечатления о ближайшем окружении Верховного правителя настолько интересны, ярки и неординарны, что без доли сомнения указывают на тесное знакомство с ними неизвестного автора[437].

И если эта записка с довольно нелицеприятными характеристиками членов правительства почему-то ускользнула из «актива улик» на судебном процессе, то послужные формулярные списки Краснова, Пепеляева, Преображенского, Червен-Водали и Шумиловского соответствовали их должностному положению. А список А.П. Морозова был использован государственным обвинителем А.Г. Гойхбаргом доказательством «насаждения внешних проявлений сброшенного в 1917 г. царского самодержавия».

Смешно сказать, но «насаждение» заключалось в написании делопроизводителем в 1919 г. с большой буквы строк о награждении Александра Павловича серебряной медалью в память императора Александра III и в том, что ему было предоставлено право ношения светло-бронзовой медали, учрежденной в память 300-летия царствования дома Романовых[438].

Второе направление выразилось в процессуальном действии третьего порядка, или, как отметил подсудимый Ларионов, «механическом признаке, совершенно не являющемся доказательством». Составляя осмотры (собраний узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, собраний постановлений и распоряжений Западно-Сибирского комиссариата Временного Сибирского правительства, собраний узаконений и распоряжений правительства, издаваемых при Правительствующем сенате, журналов заседаний Административного совета Временного Сибирского правительства, журналов открытых и закрытых заседаний Совета министров колчаковского правительства), Константин Андреевич выписывал краткое постатейное содержание принятых постановлений, имевших, опять же, по его оценке, «антинародную направленность», и перечислял подписавшихся под ними членов правительственного кабинета[439].

Если бы данные осмотры в дальнейшем были использованы для намеченного «заключения» перед омским следствием, начатым 14 марта, тогда кабинетная аналитическая работа заместителя председателя Иркутской Губчека могла бы расцениваться ее неофициальным самостоятельным видом. Но на практике реализовалось самое страшное для подследственных – фактическое наличие их подписей посчиталось в Омске непререкаемым доказательством прямого соучастия в последствиях принятых коллегиальных постановлений.

В результате к делу бывшего Совета министров Сибирского правительства Колчака 23 марта были приобщены: 42 номера собраний постановлений и распоряжений Западно-Сибирского комиссариата, Временного Сибирского правительства, Правительствующего сената; семь томов журналов Административного совета, закрытых заседаний Совета министров, заседаний большого и малого Советов; три тома копийных журналов Совета министров; шесть томов копий докладов и представлений в Совет министров; том документов по заседаниям Совета министров, а также пакет с шифрограммами прямых переговоров[440].

Тем временем работа Чрезвычайной следственной комиссии продолжалась полным ходом. 1 апреля следственное дело П.В. Вологодского (которого так и не удалось «выловить») пополнилось материалами к его декларации, зачитанной на заседании Сибирской областной думы, изъятыми из папки помощника начальника главного управления почт и телеграфа В. Миронова[441].


Среди материалов, помимо декларации, доклады членов правительства, представленные на рассмотрение председателя Совета министров Временного Сибирского правительства в августе 1918 г.

Товарищ министра внутренних дел А.А. Грацианов, характеризуя деятельность министерства, придерживался точки зрения, что земские учреждения, созданные на демократических началах, предназначались для поднятия народного образования, заботы о народном здравии и призрении, для улучшения сельского хозяйства, промыслов, путей сообщения. Длительная и тяжкая война, всеобщий развал и отсутствие общепризнанной власти подвергли народившиеся самоуправления тяжким испытаниям. Задачи земства в Сибири стали еще более серьезными и ответственными, а условия их работы – непомерно тяжелыми. Если при нормальных условиях нужны были героические усилия, чтобы земство могло правильно функционировать, то летом 1918 г., в обстоятельствах переживаемого момента, эти задачи только усугубились.

Следовательно, перспективной задачей для министерства являлась такая помощь новому земству и обновленному самоуправлению, которая позволила бы им выйти из катастрофического положения, в которое они были загнаны обстоятельствами войны, революционным движением и советской властью. «В частности, – отмечал Грацианов, – в отношении отделов народного здравия и призрения, которые в Сибири стоят на таком низком уровне своего развития, что нужно объединить всех работающих на этой почве и их деятельность согласовать всеми имеющимися в распоряжении министерства внутренних дел силами и средствами, развить медико-санитарную помощь населению, и тем понизить ужасающий процент заболеваемости и смертности, путем устройства травматологических институтов и протезных мастерских; возвратить воинам утраченную ими трудоспособность в той степени, в какой это возможно; и придти на помощь бедствующей части беженского и переселенческого движения и, наконец, урегулировать и поднять деятельность детских приютов и богаделен, особенно переполненных из-за войны»[442].

Вопросы социального обеспечения трудящихся Восточной Сибири попали под пристальное внимание министра торговли и промышленности П.П. Гудкова. Необходимо отметить, что его ведомство в середине 1918 г. приняло тяжелое «наследство». После национализации банков, аннулирования займов, бесчисленных контрибуций местной советской власти частный капитал находился в состоянии, характеризуемом Гудковым как «глубокая летаргия»[443]. Казначейства и отделения Государственного банка России почти на всей территории Сибири, освобожденной от большевиков, были разграблены. Торговые операции сводились к примитивной беспатентной уличной продаже розничной мануфактуры (спички, папиросы, кулечки с солью, чаем, самогон и т. п.).

Большинство промышленных предприятий попало под управление рабочих, незнакомых с административно-техническим обслуживанием сложных инженерно-технологических процессов. Вследствие этого предприятия стояли без сырья, необходимого для производства продукции, с изношенными и зачастую требующими замены механизмами. Во всех отраслях промышленности исчезли всякие следы трудовой дисциплины, а упавшая наполовину производительность труда находилась к заработной плате в таком отношении: первая прогрессивно снижалась, вторая – увеличивалась.

В такой обстановке нельзя было и думать о создании какого-либо плана строительства, рассчитанного на более или менее продолжительный период. Наоборот, необходимо было изучить наличные условия, сосредоточив основное внимание на повышении социальной заинтересованности в производительном труде работников предприятий. П.П. Гудков решил направить деятельность министерства торговли и промышленности по двум основным направлениям: во-первых, на оживление частного капитала и инициативы, во-вторых, на оперативное ознакомление с хозяйственно-техническим парком предприятий и сырьевыми ресурсами.

Для реализации задач по первому направлению к лету 1918 г. было опубликовано общее положение о порядке возвращения владельцам захваченных предприятий и имуществ. Дополнительно разработаны инструкция и положение о составе комиссий по передаче имуществ и финансовых взаимоотношениях государства и собственников. При формализации задач и целей этих нормативных документов министерство исходило из следующего основного положения: «…так как советская власть, поправшая идею народоправства, была властью самочинной и антигосударственной, и все акты ее признаны Временным Сибирским правительством ничтожными, то и декреты этой власти о национализации тех или иных предприятий не возлагали на государство ни права на владение этими предприятиями, ни ответственности за имущественное состояние последних перед их отстраненными владельцами.

Если даже признать, что вопросы о финансовой ответственности государства перед рабочими и владельцами так называемых национализированных предприятий с полной категоричностью и определенностью может разрешить только Учредительное собрание, то Временное Сибирское правительство… не вправе ни возмещать владельцам какие бы то ни было убытки, нанесенные им захватом их предприятий, ни признать за государством обязанности оплачивать рабочих за время работы их с момента объявления предприятия национализированным…»[444]

Решение второго направления деятельности министерства П.П. Гудкова по обследованию сырьевого потенциала Сибирского региона успешно осуществляли окружные горные инженеры и комиссии, командированные в главные районы: Черемховские каменноугольные копи, горные округа Енисейской губернии, Томский горный округ и на Урал.

Помимо конкретных организационных мероприятий приняты решения по социальной политике: «Срочный пересмотр, совместно с министерством труда, законоположений о труде для сохранения за трудящимися классами завоеваний революции, с одной стороны, и создания условий, способствующих возрождению частной промышленности»[445].

Характерна предельная честность перед обществом министерства торговли и промышленности, заявившего, что оно является органом всего лишь временной власти, оставляя за Учредительным собранием (как преемником государственной власти) дальнейшее коренное реформирование. Тем не менее министерство «…почтет себя удовлетворенным, если передаст собранию торговлю и промышленность без армии безработных, с населением обутым и одетым и промышленностью, дающей доход государству и не являющейся ему обузой»[446].

Требования по пересмотру законоположений о труде были прямо связаны с организационной структурой и направлениями деятельности в переходный период министерства труда. В августе 1918 г. Л.И. Шумиловский разграничил приоритетные миссии своего ведомства. Министерство состояло из двух отделений: рабочего и статистического. Первое предназначалось для заведования больничными кассами, биржами труда и примирительными камерами, а также отслеживало конфликтные ситуации между работодателями и рабочими. Второе отделение собирало и анализировало статистику, касающуюся рабочей жизни, и «производило соответствующие обследования, чтобы можно было строить все мероприятия министерства в области социальной политики на возможно точных, проверенных и современных данных»[447].

Пожалуй, наиболее значимым решением текущих задач министерства стала организация местных комиссариатов труда. Шумиловский писал: «Период перел[омного] перехода от одного государственного строя к другому затрагивает иногда очень больно интересы одних, создает ложные представления о сущности переворота у других, приводит к растерянности третьих, и все эти лица, не удовлетворяясь решениями и толкованиями второстепенных властей, идут со своими запросами и недоумениями в центральные учреждения. Сами представители власти на местах не всегда рискуют, на свой страх и по своему разумению, принять те или иные меры и тоже едут за разъяснениями в Омск, к министру. Масса времени идет на эту мелочную, но неизбежную работу, приемные всегда переполнены посетителями, к министру обращаются с вопросами и на улице, и на частной квартире, и все это лишает его возможности отдать общим мероприятиям столько внимания, сколько требуется.

К настоящему времени почти уже закончена работа по организации комиссариатов труда на местах, почти все местные комиссары поставлены в курс дела и создаются вокруг них достаточно работоспособные органы. Особенно выделяются своим вдумчивым отношением к делу комиссары городов Томска, Барнаула, Челябинска, видимо, хорошо налаживается дело в Семипалатинске. Стоящее на очереди утверждение штата губернских и уездных комиссариатов даст возможность более развернуть их деятельность на местах»[448].

Стремление министерства труда придать своей деятельности ровный характер под определенные нормы взаимодействия с работниками и работодателями принесло ощутимые результаты. На рассмотрение Совета министров ВСП были представлены проекты положений о примирительных камерах, третейских судах, биржах труда, о передаче учреждений, действовавших при биржах труда, в ведение особых общественных организаций, заботе о помощи безработным, основании столовых, открытии бесплатных общежитий, организации общественных работ, о порядке увольнения рабочих и служащих частных и казенных промышленных и торговых предприятий, общественных и правительственных учреждений.

Все перечисленные проекты гарантировали трудящихся от увольнения по политическим мотивам и обеспечивали им вознаграждения при расчете без предупреждения, в размере заработка в зависимости от категории и квалификации их труда.

В мероприятиях министерства путей сообщения по возрождению своих предприятий прослеживалась четкая разграничительная политика по социальным вопросам. Предприятиям разрешалось создавать профессиональные союзы, но без права их вмешательства в дела управления и действия администрации. Организационная структура профсоюзов строилась на добровольных и необязательных для рабочих и служащих началах общественной инициативы, существующей исключительно на собственные средства. Вводилась система сдельной премиальной оплаты труда как мера «единственно способная заинтересовать каждого работника в исполняемом им деле и поднять общую производительность труда»[449].

С целью улучшения положения пострадавших от несчастных случаев, получавших пенсии по закону от 28 июня 1912 г., вводилось временное положение об увеличении их содержания на 100 процентов, включая прибавку, установленную декретом Временного правительства от 19 апреля 1917 г.

Объяснения такой жесткой позиции МПС раскрыты в докладной записке его управляющего Г.М. Степаненко, который писал: «Общее состояние всех принятых, после падения советской власти, учреждений и ведомств путей сообщения может быть характеризовано одним общим понятием, которое дается словом – разруха. Хозяйства этих учреждений во всем целом не только не оставляли впечатление постоянства в конечных, хотя бы и в пониженных уже результатах их эксплуатации, но неуклонно стремились еще более ухудшаться, приближаясь к тому пределу, при котором составляется понятие, как о чем-то угрожающем и чрезвычайно тяжелом.

Эта неудовлетворенность состояния объяснялась разрушением административных аппаратов учреждений, прежде чем были созданы и налажены новые, предоставлением профессиональным организациям безответственного права самого широкого контроля над всеми отраслями хозяйства и вмешательства в действия администрации, наконец, главным образом, непрерывно продолжающимся сокращением интенсивности труда почти всех категорий служащих, мастеровых и рабочих»[450].

Министерство народного просвещения приступило к работе 25 июня 1918 г. почти с чистого листа бумаги. Материалы Западно-Сибирского учебного округа были или уничтожены, или перепутаны Томским Советом депутатов. Высшую школу в Сибири представляли только Томские университет, технологический институт и автономные женские курсы. Поэтому приоритетной задачей стало учреждение новых высших школ в таких центрах, как Иркутск, Хабаровск, Владивосток, а равно института исследований, который заменил бы для Сибири Российскую академию наук.

«Сибирь, вероятно, единственная составная часть России, выздоровевшая раньше других от политической разрухи, будет играть выдающуюся роль в промышленном и культурном отношении, и она должна быть готова к этой роли созданием новых высших школ. В частности, в настоящее время по инициативе иркутян ведутся переговоры об открытии в Иркутске университета, и дело задерживается некоторыми осложнениями с помещением, невыясненностью с материальной обеспеченностью университета, а также неуверенностью, что в состоянии продолжающейся войны можно рассчитывать на скорый приезд профессоров из европейской России»[451], – отмечал в своем докладе управляющий министерством профессор В.В. Сапожников.

Реализацию своих реформ Сапожников начал с утверждения через Совет министров временных правил о выборном начале в средней школе, расширив компетенцию педагогических советов, пополненных представителями общественных самоуправлений и родительских комитетов. Что касалось второй стороны реформы образования – передачи средней школы в ведение земств, то, признавая эту меру принципиально правильной, Совет министров нашел проведение ее несвоевременным. Причиной этого являлась неготовность неокрепшего сибирского земства, разогнанного советской властью, справиться с этой задачей. Учитывая равные права женщин и мужчин в получении высшего образования, министерство наметило пересмотр учебных программ для мужской и женской гимназий.

«Вместе с тем, министерство принимает к своей непременной обязанности разработать план школьной сети, чтобы совместно с земствами приблизиться к осуществлению всеобщего обучения, полагая, что только грамотный народ может проникнуться сознанием твердой государственности, необходимой для прочного строительства жизни страны. В преследовании той же цели настоятельно необходимо осуществить планомерную работу в области внешкольного и дошкольного образования.

В Сибири, где свыше 70 % неграмотных, внешкольное образование должно сыграть особенно важную роль. В первую очередь необходимо озаботиться созданием вечерних классов и школ грамотности для взрослых, поставив их на прочный материальный базис, организовав в наиболее культурных центрах курсы для подготовки инструкторов и деятелей по внешкольному образованию; необходимо также придти на помощь земствам и различным обществам, преследующим задачи внешкольного образования и физического развития, пробудив общественную самодеятельность путем поощрения организации местных интеллигентных сил деревни в общества народных домов»[452].

Другие аспекты экономической деятельности Временного Сибирского правительства летом 1918 г. раскрывают сведения: о работе государственного казначейства и министерства финансов (открытие кредитов и выдача ссуд, бюджетное и пенсионное исчисления, составление доходных и расходных смет, пересмотр окладов местных учреждений всех ведомств); о наличии хлеба и зернового фуража по районам и губерниям Сибири на август месяц; планы работ отделов министерства труда; правила реквизиции скоропортящихся грузов на станциях железных дорог сибирской транспортной сети[453].

Среди этих документов три касались персонально П.В. Вологодского: его подлинное заявление от 31 октября 1918 г. председателю Административного совета об отказе формировать Совет министров, если на Совете не пройдет обсуждение назначения Е.Ф. Роговского товарищем министра внутренних дел; копия телеграммы Совета управляющих ведомствами (председатель Ф. Филипповский, члены: П. Климушкин, Нестеров, М. Веденяпин) Вологодскому и Колчаку с требованием освободить арестованных при перевороте 18 ноября 1918 г. членов Директории. На телеграмме резолюция Петра Васильевича: «Принять меры через Верх[овного] прав[ителя] к немедленному аресту подписавших телеграмму, равно и к аресту Чернова и других активных членов Учредительного] собр[ания], находящихся в Екатеринбурге, иначе могут быть подняты рабочие и солдаты. 19/Х1. Вологодский», и копия записки Верховному правителю с предъявлением условий дальнейшего пребывания на посту – сохранение жизней Н.Д. Авксентьеву, В.М. Зензинову, А.А. Аргунову и Е.Ф. Роговскому[454].


Завершающей точкой четырехмесячного предварительного следствия по делам «представителей павшей реакционной власти Колчака» были единоличные постановления К.А. Попова. «Единоличность» объясняется их составлением во время пути следования в Омск. По мнению историографа Н.С. Романова, 2 апреля 1920 г. 35 человек, «близко стоявших к свергнутой власти», под усиленным конвоем были препровождены на железнодорожную станцию Иркутска. Вместе с ними отправился в дорогу, кроме пудовых ящиков со следственными материалами, и архив бывшего министерства труда[455].

Под стук колес 8 апреля Константин Андреевич предъявил А.А. Червен-Водали дополнительные обвинения. Недвусмысленная фраза в преамбуле постановления «помимо некоторых обвинений, менее важного, частного характера, которые могут быть формулированы особо при дальнейшем расследовании дела» указывает на желание товарища председателя Губчека подчеркнуть завершенность своей работы.

Обвинения же «общего характера» заключались в следующем: «1) в том, что, прибыв в 1919 г. на территорию Сибири с юга европейской России в качестве делегата Национального центра и добровольческой армии Деникина, он стремился установить связь между контрреволюционными силами юга России и Сибири,

2) в том, что, наблюдая разложение власти колчаковского правительства в Сибири и предвидя ее близкое падение, тем не менее, вступил в правительство Колчака, поставив себе задачей, путем смягчения режима реакционной военной диктатуры в Сибири и путем передачи и сосредоточения власти в руках Деникина, сохранить власть в Сибири за контрреволюционной буржуазией,

3) что в этих целях, будучи уже зампредсовмина, старался заручиться для обновленного правительства Колчака поддержкой, с одной стороны, чеховойск и так называемых «союзников», а с другой стороны, земских и городских самоуправлений, не нашедши сочувствия своим намерениям ни там ни здесь, передав лицам восстания, организованного в декабре 1919 г. в иркутском районе Политическим центром, в интересах спасения падавшей власти обновленного колчаковского правительства, отдал себя и Совмин в полное распоряжение руководителей военных банд с атаманом Семеновым и его сподвижников Скипетровым, Сипайло, Сычевым и др. во главе,

4) что, опираясь на эти банды и их руководителей, вел вооруженную борьбу с повстанцами, причем особыми воззваниями к населению грозил «решительным подавлением» всяких попыток сопротивления «законной власти» при помощи шедших с востока семеновских банд и японцев,

5) что во время этой защиты предоставил военным бандам возможность расправы над 31-им заложником, увезенным к семеновцам и замученным ими на Байкале, оставив этих заложников в руках бывшей иркутской контрразведки, несмотря на то что знал требования Скипетрова о выдаче их ему и должен был предвидеть, какова будет их судьба, и, несмотря на то, что давал Политическому центру заверения в их неприкосновенности и безопасности,

6) что путем мирных переговоров с Политическим центром стремился оттянуть момент падения власти Совета министров и гарантировать восстановление его на востоке от Иркутска путем создания гарантии свободного выхода на восток и спасения виднейших военных и гражданских представителей падавшей власти, как центральной, так и местной – иркутской, в том числе самого Колчака, членов Совета министров, главарей военных банд и других преступных деятелей колчаковского режима, и фактически, путем затяжки переговоров, дал возможность некоторым видным и преступным деятелям центральной и местной гражданской и военной власти, бывшим в Иркутске, скрыться и совершить при бегстве ряд преступлений (убийство «31-го», попытка увоза золотого запаса из Ирк[утского] отделения государственного] банка, хищение денег)»[456]. 15 апреля 1920 г. подследственный А.А. Червен-Водали попытался опровергнуть предъявленные ему обвинения.

Если товарищ председателя Губчека письменно, под расписку каждого обвиняемого[457], предъявил окончательную формулировку обвинений, то это означало завершение предварительного следствия, когда добыты достаточные улики для предания обвиняемых суду. Четырехмесячное следствие «советского периода» предоставляет возможность отметить чрезвычайно важную особенность последовавшего судебного процесса на Атамановском хуторе: и расследование, и допросы, и документы (как самостоятельный вид доказательств) преследовали рассмотрение состава преступлений, направленных, прежде всего, против «населения Сибири», но только не советской власти. Чем было начато расследование под руководством меньшевика-интернационалиста Попова при Политическом центре, тем оно и закончилось при иркутских большевиках.

Особенно наглядно эта черта проявится на заседаниях трибунала, когда подсудимые зачастую не понимали, о чем идет речь. Это усугублялось массированным использованием государственным обвинителем Гойхбаргом материалов «поповского» предварительного следствия, где, как выясняется, изначально «духом диктатуры пролетариата» даже не пахло[458]. Весь накопленный огромный арсенал доказательств – на 90 процентов результат работы Чрезвычайной следственной комиссии при Политическом центре, продолженной членами этой же комиссии и при советском режиме власти.

Повлиял ли состав комиссии на характер предварительного следствия при сборе информации? Конечно. Выработанные постановлением от 10 января вопросы для формального «опроса находящихся под стражей лиц, принадлежавших к […] центральным учреждениям» обусловили его направленность с первого до последнего дня. «Проект организации при Сибревкоме «Комиссии для расследования преступлений власти адмирала Колчака и зверств белогвардейщины» наметил издать к 1 мая 1920 г. сборник материалов предварительного следствия, в том числе на иностранных языках, для того чтобы «развеять с противников советской власти символ борцов за демократию»[459]. Многопудовый материал был собран, но не издан. Почему?

Ответ найдем у того же К.А. Попова в предисловии книги «Допрос Колчака», «затмившей» собою полугодовую историю судебного процесса на Атамановском хуторе. «Мне пришлось, – отводя от себя руководящее участие, писал он, – участвовать в допросах Колчака, производившихся Чрезвычайной следственной комиссией в Иркутске. Созданная эс-эро-меньшевистским «Политическим центром», комиссия эта затем, с переходом власти к Ревкому, была реорганизована в Губернскую чрезвычайную комиссию; состав же комиссии, допрашивавшей Колчака, оставался неизменным до самого последнего дня допроса. Ревком совершенно сознательно сохранил его, несмотря на то что в этом составе был меньшевиствовавший Денике и два правых эс-эра – Лукьянчиков и Алексеевский»[460].

Если бы местная советская власть и решилась на издание запланированного сборника, ей пришлось бы давать разъяснения – с чего это вдруг ее противники обрели «символ борцов за демократию», а не та ли демократия 22 января 1920 г. мирно передала Ревкому «всю полноту принадлежащей государственной власти на всей территории, освобожденной от власти реакции»?

Таким образом, деятельность Чрезвычайной следственной комиссии представляла собой «мину замедленного действия», способную подорвать сфальсифицированную историю установления советской власти в Иркутске – точке отсчета «триумфального шествия» таковой в целом по Сибири.

Далеко не полный состав «Следственного дела» не позволяет установить важную сторону процессуального порядка «советского» периода предварительного следствия – было ли реализовано право обвиняемых на ознакомление со всеми материалами дел и возбуждение ими ходатайств о дополнительных следственных действиях. Но и констатировать нарушение этого права мы не можем, потому что 15 апреля генерал-лейтенант Катанаев дополнил свои показания, а Червен-Водали в форме заявления попытался опровергнуть предъявленные ему обвинения «общего порядка».

Кстати, отметив причины «выговаривания» гарантии неприкосновенности для Колчака на переговорах с Политцентром, Александр Александрович напомнил, что «аналогичные действия […] представленные революционной демократии перед большевистской властью, были предприняты и Политическим центром при передаче власти большевикам, несмотря на то что среди этой демократии находились лица, принимавшие ответственное участие в правительствах, борющихся против большевиков». Опять же, по программе следствия, утвержденной еще 10 января, бывший и. о. заместителя председателя Совета министров был допрошен Поповым о декабрьских событиях в Александровской каторжной тюрьме 1919 г.[461]


18 апреля 1920 г. арестованные в сопровождении К.А. Попова прибыли в Омск. Судя по тому, что на первом заседании процесса на Атамановском хуторе А.Г. Гойхбаргом были оглашены омские показания Морозова, Грацианова, Шумиловского и Молодых, можно предположить – предварительное дознание по делу министров Колчака получило свое продолжение.

В связи с этим представляет интерес тактика сбора вещественных доказательств на новом «омском» этапе. В «Следственном деле» сохранился единственный документ этого периода, манера составления которого свидетельствует о перенимании членами Сибирского ревтрибунала мартовского «поповского» опыта. 28 апреля следователь трибунала (фамилия не указана) составил справку, где на основании осмотра журналов заседаний Совета министров правительства Колчака установил участие товарища министра народного просвещения Н.О. Палечека в заседаниях кабинета и длинным списком перечислил принятые на них постановления[462].

Заключительный этап подготовки процесса начался с публикации в прессе 22 апреля информации о том, что привезенных из Иркутска министров и их товарищей ожидает суд[463]. Первоначальный список подсудимых включал в себя 25 фамилий: 1) Болдырев В.Г. – преподаватель Владивостокского университета, 2) Василевский В.К. – товарищ министра труда, 3) Введенский С.А. – товарищ министра торговли и промышленности, 4) Грацианов А.А. – товарищ министра внутренних дел, 5) Гришина-Алмазова М.А. – вдова управляющего военным министерством Временного Сибирского правительства и командующего Сибирской армией генерал-майора А.Н. Гришина-Алмазова, 6) Дмитриев Н.В. – товарищ министра продовольствия, 7) Жуковский В.Г. – товарищ министра иностранных дел, 8) Карликов В. А. – помощник военного министра, 9) Клафтон А.К. – директор-распорядитель Русского бюро печати, 10) Краснов Г.А. – государственный контролер, 11) Ларионов А.Н. – товарищ министра путей сообщения, 12) Малиновский М.А. – товарищ министра юстиции, 13) Молодых И.А. – товарищ министра продовольствия и снабжения, 14) Морозов А.П. – министр юстиции, 15) Новомбергский Н.Я. – товарищ министра внутренних дел, 16) Палечек Н.И. – товарищ министра просвещения, 17) Писарев Л.И. – помощник главноуправляющего по делам вероисповеданий, 18) Преображенский П.И. – министр просвещения, 19) Степаненко Г.М. – товарищ министра путей сообщения, 20) Третьяк С.М. – товарищ министра труда, 21) Хроновский И.Н. – товарищ министра финансов, 22) Цеслинский М.Н. – главноуправляющий почт и телеграфа, 23) Червен-Водали А.А. – и. о. заместителя председателя Совета министров, 24) Шумиловский Л.И. – министр труда, 25) Ячевский М.Э. – товарищ министра внутренних дел.

Позднее из списка будет исключен Болдырев (роль которого в деятельности колчаковского правительства до сих пор не выяснена) ввиду смерти, последовавшей «еще до рассмотрения дела»[464]. Остальные же, все без исключения, предстанут перед ревтрибуналом.

Судить министров и их товарищей было поручено Сибирскому Чрезвычайному революционному трибуналу (ЧРТ) в составе: председатель – представитель ВЧК И.П. Павлуновский, от Сиббюро ЦК РКП(б) – В.М. Косарев, от рабочих – М.Н. Байков, крестьянских масс – руководители партизанского движения на Алтае и в Енисейской губернии Е.М. Мамонтов и П.Е. Щетинкин (к слову сказать, арестованный в декабре 1920 г. органами ВЧК по обвинению в контрреволюции). Обвинителем с функциями прокурора Сибревком назначил А.Г. Гойхбарга.

Как отмечает в своей статье В.С. Познанский, «сложней оказалось дело с выбором защитников». Сибюст опасался, что коллегия защитников при Омском губревкоме поручит защиту явным противникам советской власти. В переписке выяснили, что согласившиеся участвовать адвокаты заявили о лояльности к новой власти, хотя и оправдывали ряд действий подсудимых (в период «необходимости создания русской власти» в Сибири взамен Советов) выполнением подзащитными своего служебного долга. Защиту колчаковских министров коллегия поручила Аронову, Бородулину и Айзину. Уже в ходе самого процесса ЧРТ посчитал необходимым дать официальное публичное разъяснение, что защита была выделена из состава коллегии защитников и обвинителей распоряжением самой коллегии[465].

Обвинительное заключение «по делу самозванного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей» перечислило обвиняемых в произвольном порядке, без учета занимаемых должностей: Червен-Водали, Шумиловский, Краснов, Морозов, Преображенский, Ларионов, Степаненко, Жуковский, Писарев, Болдырев, Клафтон, Гришина-Алмазова, Цеслинский, Ячевский, Грацианов, Палечек, Молодых, Дмитриев, Карликов, Введенский, Василевский, Третьяк и Новомбергский.

«Вдохновители» обвинялись в преступлениях по следующим пунктам:

«1) в бунте и восстании, при помощи и поддержке иностранных правительств, против власти рабочих и крестьян, с целью восстановить старый строй, 2) в организации истребительной вооруженной борьбы против советской власти, 3) в организации системы массовых и групповых убийств трудового населения, 4) в предательском призыве иностранных вооруженных сил против страны, которой они принадлежали, 5) в организации массового разрушения достояния Советской республики и имущества трудового населения и 6) в расхищении и передаче иностранным правительствам достояния Советской республики»[466].

Ряд документов, относящихся к группе материалов предварительного следствия, активно использовался при составлении обвинительного заключения. Это составленные в марте 1920 г. заместителем председателя Чрезвычайной следственной комиссии при Иркутском ревкоме К.А. Поповым осмотры журналов открытых и закрытых заседаний Административного совета и Совета министров Временного Сибирского и правительств Колчака. В них, помимо раскрытия постатейного содержания рассматриваемых вопросов и принимаемых по ним постановлений, Константин Андреевич тщательно перечислил фамилии не только всех подписавшихся, но и присутствовавших участников заседаний, выделив заглавными буквами лиц, представших по «делу самозваного и мятежного правительства».

Дальнейшее использование Гойхбаргом этих осмотров неожиданно проявилось в двух направлениях. Первое – они являлись основной (и пожалуй, единственной) источниковой базой для раскрытия содержания обвинений во второй части обвинительного заключения, и второе – именно постатейные перечни, а не весь арсенал собранного материала предварительного следствия послужили «сценарием» для работы Чрезвычайного революционного трибунала под Омском.

В рамках источниковедческого анализа второй части обвинительного заключения рассмотрим первое направление. Из осмотров журналов: 1) заседаний Административного совета № 6, 9, 12, 23, 26 от 14, 18, 22 сентября и 4, 8 октября 1918 г., 2) открытых заседаний Совета министров № 2, 19, 21, 23, 42, 72/18, 73, 77, 94, 109, 117, 161/51 от 7 ноября; 6, 10, 16 декабря 1918 г.; 24 января, 3, 4, 11 апреля, 9 мая, 10 и 24 июня, 15 сентября 1919 г., 3) закрытых заседаний Совета министров № б/н, добавлений к журналам № 42, 47(3), 48(3), 52(3), 82(3), 124(3), 145(3), 148(3), 150(3), 179(3), 180(3), 183(3), 186(3), 193(3) от 18 ноября 1918 г., 24 января, 4, 6 и 18 февраля, 17 апреля, 8 июля, 15, 20 и 28 августа, 17, 21 и 30 октября, 3 и 16 ноября 1919 г.[467] были извлечены основания для обвинений, предъявленных Василевскому, Введенскому, Грацианову, Жуковскому, Краснову, Ларионову, Малиновскому, Молодых, Морозову, Новомбергскому, Палечеку, Писареву, Преображенскому, Степаненко, Третьяку, Цеслинскому, Шумиловскому и Ячевскому, в причастности к обсуждениям следующих правительственных постановлений:

1) об удовлетворении «добровольных прошений» об отставке членов Временного Сибирского правительства В.М. Крутовского и М.Б. Шатилова; о прекращении деятельности Сибирской областной думы; о введении смертной казни; о восстановлении «царской» полиции; о «предоставлении права военщине расправляться с неприятными для власти лицами»; о выдаче денежной премии за «преследование большевиков»; о выдаче 300 тысяч рублей на покрытие расходов лицам и учреждениям, понесенных ими при «свержении» советской власти,

2) о восстановлении царских законоположений о Совете министров, а также жандармерии и охранного отделения; об отмене государственной монополии на продукты питания; о спаивании народа; о назначении пенсий надзирателям и начальникам царских каторжных тюрем и вознаграждении за подавление восстания в Тобольской каторжной тюрьме; о преследовании лиц, причастных к «большевистскому бунту, начатому в 1917 г.»; о введении мер по ужесточению Уставов о содержавшихся под стражей и ссыльных; о прекращении расследований Чрезвычайной следственной комиссии генерала Г.С. Катанаева по делу атамана Г.М. Семенова,

3) о провозглашении А.В. Колчака Верховным правителем; о розыске и расследовании обстоятельств убийства императора Николая II и его семьи; о финансово-валютной поддержке генералов Н.Н. Юденича и А.И. Деникина; о требованиях к генералу Е.К. Миллеру не допустить амнистии; о призыве к чешским и японским военным силам к совместной борьбе против большевиков.

Затем в обвинительном заключении обвинитель Гойхбарг отказался от поименного перечисления обвиняемых в связи с инкриминируемыми им обвинениями и, объединив всех их под общим «емким» определением «бунтовщиков» (используя только осмотры журналов), раскрыл характер преступлений «мятежного и самозваного правительства» в целом.

Преступления заключались в следующем: попустительство и подстрекательство атамановщины; организация специальных карательных экспедиций против восставшего местного населения; разрушение народнохозяйственных объектов (уничтожение мостов, сожжение сел и деревень); массовые экзекуции мирного населения; передача в распоряжение иностранных правительств железных дорог Сибири, золотого запаса; учреждение Комитета законности и порядка, Военно-промышленного комитета и особого совещания по финансированию военных предприятий; возвращение имений бывшим хозяевам; денационализация фабрик, заводов и пароходов; субсидирование акционерных компаний, а также «клеветнической» местной и зарубежной русской печати, «шпионских» посольств и миссий; выдача средств на перемещение в Иркутск канцелярии и имущества Верховного правителя; открытие в заграничных банках секретного постоянно пополняемого валютного фонда; льготный курс обмена рублей на японские иены членам правительства.

При этом предварительные следственные материалы представлялись обвинителем лишь в качестве иллюстраций, а не в виде самостоятельных обвинений. Например, показания бывшего командующего Омским военным округом генерала А.Ф. Матковского (казнен в 1920 г.) и свидетеля Вульфсона использовались для «обрисования» разбойных действий анненковцев; свидетельские показания чиновника по особым поручениям Шкляева – как пример произвола отрядов генерала В.И. Волкова (казнен в 1920 г.) и капитана Ванягина по отношению к мирному населению Петропавловска и в Щегловском уезде; протоколы допросов подсудимого С.М. Третьяка – расстрелов рабочих в Куломзине; представителя Союза мастеров и рабочих Томской железной дороги – для демонстрации бесправного положения железнодорожников; представителя Сибземгора В.А. Игнатьева – как иллюстрация «воскрешения» самодержавной системы в министерстве народного образования.

От вольного использования предварительных следственных материалов Гойхбарг отступил лишь дважды. В первый раз – на основании показаний непоименованных свидетелей инкриминировав обвиняемому Дмитриеву причастность к расстрелу участников монгольской экспедиции. Во второй – используя (не оговорив) протоколы допросов Червен-Водали и Ларионова, обвинил их в стремлении правительства в конце декабря 1919 г. затягивать переговоры с Политическим центром с целью перебросить сычевские вооруженные силы на восток и отправить золотой запас союзникам.

Персональных обвинений в обвинительном заключении «удостоились»: Болдырев – в провозглашении на собраниях здравиц в честь Верховного правителя, организации братства Св. Гермогена и дружин Св. Креста; Гришина-Алмазова – в активной деятельности («орудовании») в военно-промышленном комитете; Клафтон – в организации «клеветнической печати», а также братства Св. Гермогена и дружин Св. Креста; Цеслинский – в сокрытии информации «о факте революции 1917 г.» в Петрограде, закрытии и запрещении профессионального журнала и профсоюза почтово-телеграфных служащих. Фамилия Карликова упоминалась только в общем перечне обвиняемых, в самом начале заключения, без раскрытия состава его персональных преступлений.

Гойхбарг старательно выделял партийную принадлежность некоторых обвиняемых, которые, как он иронично писал, «политикой не занимались», назвав Грацианова и Шумиловского «социал-демократами, социалистами, эсдеками», Преображенского – «эсером», а Червен-Водали – членом «монархически-шпионской организации» Национального центра. Хотя при опросе на первом заседании процесса о своей принадлежности к партии Народной свободы заявят Клафтон, Малиновский, Морозов и Червен-Водали[468]. Это, несомненно, не случайность, а факт, проливающий свет на истинные цели процесса и, в частности, обвинительного заключения.

Далее Александр Григорьевич специально отметил юридическое образование Краснова, Ларионова, Малиновского, Молодых, Морозова и Ячевского, а также то обстоятельство, что Краснов, Молодых, Новомбергский и Шумиловский «изменнически бежали с советской службы».

Увлекшись изобличением, обвинитель не заметил, как в список обвиняемых, им же пофамильно перечисленных в преамбуле заключения, произвольно включил человека, чье имя там первоначально не значилось, – Малиновского, инкриминируя ему аресты и убийства членов Учредительного собрания, роспуск и запрещение собраний земских представителей.

Автор правоведческих статей посчитал для себя уместным использовать не относящиеся к предстоящему процессу документы: некие «официальные сообщения», а также сведения, полученные от Центральной комиссии по восстановлению разрушенных хозяйств, с «далеко не полными данными», где указывалось общее количество расстрелянных, заживо погребенных и перепоротых трудящихся, разрушенных и сожженных хозяйств, домов и мостов на территории практически всей Сибири.

Любопытно отметить, что, характеризуя колчаковское правительство «преступной шайкой, именовавшей себя Российским правительством, преследовавшей одну цель: отдавая многое иностранным правительствам, при их помощи вернуть старый строй, вернуть поместья – помещикам, заводы и фабрики – заводчикам и фабрикантам, возможность спекулировать и играть на бирже – банкирам», А.Г. Гойхбарг процитировал слова свидетеля по процессу. Бывший министр юстиции того же правительства Г.Б. Патушинский назвал своих коллег «руководителями самой черной реакции» и «бандой уголовных преступников и воров».

Трудно сказать, чем заслужил особое доверие этот человек, чья подпись имелась под постановлениями о недопущении советских организаций, аннулировании декретов советской власти, учреждении особых прифронтовых военно-полевых судов и Административного совета, устранении армии от участия в политической деятельности, – зафиксированная в осмотре собрания узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства[469].

Обвинительное заключение «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака и их вдохновителей» является в большей степени эмоциональным политическим сочинением, сорвавшим при прочтении на первом заседании процесса аплодисменты публики, нежели судебным документом. Оно обвиняло весь общественный строй, политическую и экономическую системы, сложившиеся к началу 1920 г. в Сибири, но только не каждого обвиняемого в отдельности.

Аргументация выдвинутых обвинений для юрисдикции опиралась на источники третьего порядка: в первой части – на один из вариантов стенографической записи (не протоколов) допросов А.В. Колчака, во второй – на 90 процентов информации, извлеченной из осмотров журналов правительств Временного Сибирского и Верховного правителя, и всего лишь на 10 процентов на предварительные следственные материалы.

Последний факт подтвердился 24 мая 1920 г., на пятом заседании, председателем Чрезвычайного революционного трибунала: «Я удостоверяю, что около 2-х тысяч пудов имеется в ящиках, которые не были еще представлены ни защите, ни обвинению», а также самим А. Гойхбаргом: «Дело в том, что из Иркутска привезено огромное количество всяких документов и бумаг, которые не только защита, но и я в своем распоряжении не имел […]»[470].

Основываясь на том обстоятельстве, что все обвиняемые (включая Малиновского) «захвачены на территории Сибири», государственный обвинитель заявил юрисдикцию ЧРТ при Сибревкоме в производстве над ними суда.

В целом следует отметить значительную роль, которую сыграло обвинительное заключение для всей последующей отечественной историографии Гражданской войны в Сибири, впервые в ее истории очертив широкий комплекс проблем и сюжетов, подвергнутых анализу в источниках, исчисляемых более чем тремя тысячами наименований, посвященных интервенции, контрреволюции, большевистскому подполью, рабочему классу, крестьянскому и партизанскому движениям.


Чрезвычайный революционный трибунал «по делу самозваного и мятежного правительства Колчака» проходил с 20 по 30 мая 1920 г. на Атамановском хуторе, рабочем пригороде Омска… Место суда представляло собой приспособленные под зал огромные новые мастерские вагонного цеха. Его обустройством занимались свыше ста пленных польских офицеров: ровняли землю, возводили трибуны, ставили скамейки.

В зале висели лозунги: «Здесь судят тех, кто по горам трупов, через реки крови, пролагал дорогу власти капитала, кто душил голодом десятки миллионов рабочих и крестьян советской России, кто взрывал мосты, дороги, кто разрушал фабрики и заводы. Война этой власти!», «Выборность судей из трудящихся и только трудящихся РСФСР. Революционный трибунал это совесть и разум восставшего трудового люда против капитала», «Нет меры бесчинствам колчаковского правительства, нет казни, могущей воздать за кровь и муки растерзанных им Сибири, Урала и Поволжья. Но пролетариат имеет полномочия суда над этим правительством». Под лозунгами висели портреты В.И. Ленина, К. Маркса и Л.Д. Троцкого.

На центральной трибуне – стол, вдоль которого размещались пять членов трибунала; в торце стола – обвинитель, справа от трибунала – представители защиты, слева – местная пресса, на заднем плане – свидетели по процессу. Обвиняемые (многие в зимней одежде) находились на трибуне, огороженной высоким барьером и примыкавшей к центру. Очевидно, для того, чтобы создать впечатление об опасности, которую они представляли, по всему периметру их охраняли вооруженные винтовками красноармейцы.

Обстановка в зале была довольно неофициальная: зрители беспрепятственно подходят к подсудимым, из зала доносятся свист, шушуканье, выкрики; вход был свободный. В первый день суда собралось свыше 8 тысяч зрителей, в последующие – немного меньше. Из-за плохой слышимости на задних рядах публика старалась подойти ближе. Постепенно вокруг трибун образовался огромный людской круг. Зрители, представители «трудовых классов», с напряженным вниманием слушали дело, иногда аплодисментами демонстрируя приверженность советской власти. Поддерживались тишина и порядок.

Чрезвычайный революционный трибунал возглавил Иван Петрович Павлуновский – видный чекист, бывший в 1919 г. первым заместителем начальника Особого отдела ВЧК, а с января 1920 г. – полномочным представителем ВЧК в Сибири, членом Сиббюро РКП(б). В состав трибунала также входили: В.М. Косарев, председатель Сибревкома и член Сиббюро ЦК РКП(б), Е.М. Мамонтов и П.Е. Щетинкин – бывшие руководители партизанского движения в Сибири, а на момент суда высокопоставленные партийно-военные руководители, а также Н.И. Байков. Никто из членов Чрезвычайного революционного трибунала юридического образования не имел, кроме государственного обвинителя Александра Григорьевича Гойхбарга, председателя Малого Совнаркома РСФСР, профессора.

Защиту представляли: Аронов (его подзащитными были Шумиловский, Преображенский, Ларионов, Грацианов, Введенский, Василевский, Червен-Водали, Клафтон), Айзин (подзащитные – Морозов, Молодых, Степаненко, Цеслинский, Дмитриев, Жуковский, Писарев, Хроновский, Новомбергский), Бородулин (подзащитные – Карликов, Палечек, Ячевский, Малиновский, Краснов). Подсудимый Третьяк от защитника отказался.

Стенограмму процесса вели попеременно две стенографистки, менявшиеся каждый час, одна из них, С. Каминская, принимала участие в допросах адмирала Колчака в январе – феврале 1920 г. в Иркутске.

Всего по делу проходило 25 обвиняемых. Один из них, Болдырев, скончался до начала процесса, виновными были признаны 23 человека, а «индустриально-позитивного коммуниста» Писарева отправили на освидетельствование в психиатрическую лечебницу. Врачи-психиатры нашли у него душевное расстройство, определяемое бредом преследования и галлюцинациями, которым он страдал еще в Иркутской тюрьме.


Интересно проследить, что за люди попали на скамью подсудимых: и. о. заместителя председателя Совета министров, три министра – просвещения, труда и юстиции, шестнадцать товарищей министров различных ведомств и министерств, три чиновника высокого ранга и два человека, не занимавшие никаких постов (оба по разным причинам от уголовной ответственности были отстранены).

При опросе о признании своей виновности все подсудимые, за исключением С.М. Третьяка, таковую в последствиях деятельности колчаковского правительства отвергли. Как видно из перечисления должностей, обвиняемых трудно назвать первыми лицами правительства (за исключением четырех). На процессе неоднократно звучали слова, что главных представителей колчаковского правительства среди подсудимых нет. Так, свидетель Григорий Борисович Патушинский утверждал – первыми персонажами правительства являлись И.А. Михайлов, Г.К. Гинс, Г.Г. Тельберг, Л.В. фон Гойер, Н.С. Зефиров. По просьбе защиты свидетель поделился личными впечатлениями о подсудимом А.П. Морозове, говоря, что тот был «технической силой, исполнителем канцелярской работы, хорошим работником, с которым нам пришлось работать, совершенно чуждый нашей идеологии, смотревший на нас несколько недружелюбно». Даже «агрессивный» в своих высказываниях Третьяк вынужденно признавал – «наиболее крупные фигуры Совета министров […] далеко, их здесь нет»[471]. Несомненно, подобное можно сказать о подавляющем большинстве подсудимых.

Александр Александрович Червен-Водали в августе 1917 г. был командирован на Западный фронт, где ему удалось восстановить комитет Союза городов. Отправившись в октябре 1918 г. по «делам личного характера» на юг России, он вступил в организацию Национального центра и вошел в Екатеринодаре в политическую организацию деникинской армии. Там он впервые узнал о Восточном фронте и правительстве адмирала Колчака. Декларация Верховного правителя, которая, по его словам, с достаточной ясностью говорила о стремлении Верховного правителя к созыву Учредительного собрания, а также присутствие в кабинете министров видного социалиста-революционера П.В. Вологодского заставили его посчитать колчаковское правительство «определенно-прогрессивным». Поэтому он согласился выполнить поручение генерала А.И. Деникина отправиться в Сибирь для установления связей с политическими деятелями.

Ознакомившись с состоянием дел в Омске, Червен-Водали увидел влияние реакционных военных сил на Колчака и Совет министров. В момент наступления Красной армии на Восточную Сибирь выехал в Иркутск, где встретил В.Н. Пепеляева, который рассказал о своей работе по формированию нового состава правительства. Приняв должность управляющего внутренними делами, Александр Александрович настаивал на проведении законопроекта о подчинении всех военачальников министру внутренних дел. К моменту возникновения восстания в Глазкове 23 декабря 1919 г. он начал вести переговоры с представителями земств и городов о создании новой власти. Та программа, которой придерживался Червен-Водали, при налаживании контактов с местным самоуправлением, позволила в течение месяца оградить население от жестокостей и эксцессов в самый трудный период – период смены членов кабинета министров. Политическая обстановка в Иркутске не давала возможности и. о. заместителя председателя Совета министров использовать приказные меры по немедленному освобождению 31 арестованного, поэтому все свои силы он направил на смягчение их содержания под стражей[472].

Леонид Иванович Шумиловский, как педагог, большую часть жизни отдал культурно-просветительской деятельности. «И только злая шутка судьбы, – говорил он, – вовлекла меня в политику». Пост министра труда он принял после долгих колебаний, единственно с целью наладить охрану труда трудящихся так, «чтобы потом, когда пришлось бы вырвать ее из общественного организма, организм чувствовал боль и инстинктивно невольно сопротивлялся». Из министерства труда своевременно не вышел отнюдь не из-за отсутствия мужества, а потому, что посчитал свое пребывание в Совете министров нужным «ради ограждения от всяких покушений права завоеваний социальной революции».

По идейным соображениям был противником большевизма, поэтому выдвинутый обвинением принцип – «чем сильнее разнузданные силы, тем лучше для ускорения всеобщего возмущения сложившимся политическим строем» – противен его складу характера. В министерстве проводил работу не законодательную, а чисто организационно-распорядительного свойства, в частности, был инициатором разработки ведомством распоряжения о денационализации предприятий частных лиц, которое явилось следствием настоятельного требования крупных сибирских промышленников и предпринимателей[473].

Необходимость зарабатывать средства к существованию подтолкнула Григория Андриановича Краснова принять предложение Директории поступить на службу в ведомство государственного контроля. При этом он руководствовался законом, по которому ведомство занимало независимое положение и государственный контролер являлся лишь «присутствующим» в Совете министров для дачи заключений по финансово-хозяйственным вопросам.

В своей служебной деятельности он протестовал против незаконного расходования народных средств, золотого запаса, покупки банком земель, учреждения эмигрантского банка. По его инициативе 30 ноября 1918 г. было принято положение о военно-полевом контроле, свободном от влияния военных властей. В ведомстве Краснова, в отличие от других, существовал профсоюз, где работал член Иркутского Совета рабочих и солдатских депутатов Городничев. По должностной обязанности присутствие Григория Андриановича на каждом заседании Совета министров считалось неукоснительным, т. к. там рассматривались вопросы о выдаче заключений по ассигнованиям. В декабрьские дни 1919 г. он вошел в состав нового ведомства Политического центра и получил от него распоряжение продолжить свою работу[474].

Подсудимый А.П. Морозов, исполняя обязанности министра юстиции, старался оградить население от насилия военных властей, принимая все зависящие от него меры для предания суду виновных. «Все, кто меня знает, – заверял он, – могут удостоверить, что я никогда кровожадным зверем не был». По его словам, разработанный закон о смертной казни за превышение власти, бездействие и за дезертирство распространялся не на трудовые массы, а на военных лиц, буржуазию и торговых промышленников, не желавших воевать с советскими войсками.

«Все законопроекты министерства юстиции разрабатывались первым департаментом, которым ведал не я, – отчитывался Александр Павлович о своей деятельности за период с 4 ноября 1918 г. по 30 ноября 1919 г. – При Старынкевиче ведал он сам, а при Тельберге ведал второй товарищ министра юстиции. Все законопроекты проходили через юрисконсультскую часть, затем через Совет министров, и мне, уже перед заседанием Совета министров, преподносилось готовое заключение, одобренное министерством юстиции»[475].

Благодарный судьбе за правильно принятое решение остаться в советской России и возможность предстать перед судом, П.И. Преображенский показал, что он принял пост министра народного просвещения в мае 1919 г. Свое участие в законопроекте о смертной казни объяснял занимаемым положением в кабинете министров, т. к. «от министерства народного просвещения […] никаких заключений не требовалось, поэтому ни по одному из обсуждавшихся на заседаниях Совета министров юридических вопросов не выступал из-за «совершенного незнания».

Одобрение расходов на борьбу с большевизмом Павел Иванович относил к «обязанности проводить линию […] определенной борьбы с советской властью. Это была борьба, но в совершенно определенных […] рамках». Он утверждал, что со стороны министерства народного просвещения не было ни одного факта преследования кого бы то ни было за принадлежность к партии большевиков. Наоборот, существовал ряд доказательств, когда педагоги, уволенные или арестованные за принадлежность к этой партии, получали не только защиту от министерства, но и соответствующие назначения, потому что были «безукоризненными людьми и работниками»[476].

Товарища министра путей сообщений А.Н. Ларионова в состав правительства привело два обстоятельства: во-первых, доверие, оказанное ему делегатами съезда рабочих и служащих Владикавказской железной дороги, а также съезда Советов этой же дороги в 1905 и 1907 гг., во-вторых, стремление к улучшению государственного строя и «увеличению радости человеческой жизни». Ведь на «скелете рельсовой колеи» для него открывалось широкое поприще для «созидания транспорта».

К успешной деятельности Ларионова следует отнести создание хозяйства железной дороги с налаженным и укомплектованным аппаратом управления, восстановление снабжения комплектующими деталями и рельсами, для чего было организовано агентство «Путиметалл» и проведено специалистами обследование всех металлургических и металлических заводов Урала и Сибири с целью их использования для массового удовлетворения нужд дорог. Кроме того, был внедрен новый способ производства дымогарных труб на Шатанском и бондажей на Мотовилохинском заводах; изобретен новый вагон (совмещавший крытый вагон и вагон-платформу), установлен принцип правильного распределения перевозочных средств при массовом перегоне подвижного состава, существенно сокращена продолжительность простоя паровозов при ремонте (с 250 дней в 1918 г. до 42 дней в 1919 г.); урегулировано правовое положение железной дороги; выделены миллионные ссуды обществам потребителей дороги, и произведена закладка огромных складов с грузами. По оценке подсудимого, вся эта работа проходила под руководством «знатока… таланта в железнодорожном деле» – Л.А. Устругова, в сплоченном общими интересами трудовом коллективе министерства.

О том, что происходило в Иркутске в октябре и ноябре 1919 г., Ларионов не имел понятия, находясь в это время в разъездах. Впервые доступ на закрытые заседания Совета министров получил 23 декабря 1919 г., когда из-за небезопасной обстановки на улицах Иркутска Совет министров выделил из себя рабочее бюро-тройку, вменив ему в обязанность быть в курсе всех политических и военных событий, а если будет необходимость, то и взять на себя ответственность за принимаемые решения.

В состав «тройки» вошел и Ларионов, как «случайно выбранный товарищ министра одного из важнейших ведомств». Алексей Николаевич отмечал: «На нас лежала забота о тех, кто был сзади нас, об этой отступающей армии, которой надо было так или иначе помочь в ее трудном положении, о тех, кто вместе с этой армией, в многочисленных эшелонах, отступал […] на нас нападали, и мы были в состоянии самозащиты». Выход в подобной обстановке Ларионову виделся в создании буферного государства, объединившего бы все политические группировки для прекращения братоубийственной войны. В последние дни существования колчаковской власти подсудимый организовал срочную перевозку угля в Ачинск и Красноярск, хлеба – черемховским рабочим, перевел более 13 миллионов рублей на выплату зарплаты рабочим и служащим.

Свою непричастность к «большой политике» Ларионов доказывал структурой управления верховной власти: «Непосредственно при Верховном правителе и Верховном главнокомандующем находился его Совет, состоящий из председателя Совета министров, министров иностранных дел, финансов, внутренних дел, военного и начальника штаба […] Далее шел Совет министров, возглавляющий отрасли гражданского управления, а из гражданского управления – те отрасли, которые ему были подведомственны. Затем большой Совет выделял из себя малый Совет, состоявший из товарищей министров, причем этому Совету были подведомственны вопросы только второстепенного значения, только те, по которым уже имеются принципиальные решения и формальные согласия глав соответствующих ведомств […] членов малого Совета – товарищей министров не допускали в закрытые заседания, где обсуждались вопросы важные и выслушивалась информация о ходе как военной жизни, так и внутренней».

Подсудимый указывал, что военное командование сосредоточивалось в Ставке Верховного главнокомандующего, которому подчинялись фронт и тыл по оперативным и военно-политическим вопросам. Все приказы и способы ведения войны исходили из Ставки, а на театре военных действий существовал закон полевого управления, когда военные начальники были наделены огромными полномочиями, и гражданская власть против этого ничего не могла поделать.

А.Н. Ларионов не соглашался с утверждением обвинителя Гойхбарга, что сибирские железные дороги находились в руках союзных войск. Наоборот, заручившись согласием иностранцев, Россия получила чрезвычайно ценное имущество. В частности, большое количество паровозов, вагонов и «декаподов», задержанных в Америке после заключения Брестского мира. В целях защиты железнодорожников Алексей Николаевич вменил в обязанность линейным агентам дорог немедленно сообщать о случаях проявления насилия по отношению к рабочим и служащим. Обобщенный «синодикт» по всем подобным эксцессам был им оглашен на пленуме Совета министров. В итоге Комитет законности и порядка издал циркуляр, потребовав от военных чинов оградить железнодорожников от незаконных арестов и передавать виновных следственной власти[477].

Служебное положение Г.М. Степаненко явилось логическим продолжением его тридцатилетней работы. Ни по рождению, ни по «душевной структуре» у него не возникало стремлений к намеренному «вредительству». «Преступность деяния оценивается не только реальными последствиями […] но […] и по тем намерениям, какими оно обусловлено», – заявлял он.

Георгий Макарович считал, что «транспорт в стране должен стоять вне политики», для чего ввел единоличное управление на местах и в центре. Эту меру объяснял отсутствием определенной ответственности при коллегиальном решении производственных задач. С этой позиции он отстаивал реформирование профсоюзов по профессиональному признаку (вместо территориального), что могло бы устранить попытки вмешательства в технику управления. Как положительный результат принятых мер, проводимых подсудимым, можно указать на значительное увеличение перевозок, сооружение Илимского тракта, объединение «брошенного на произвол» управления водным транспортом и шоссейными дорогами[478].

Служебная деятельность В.Г. Жуковского сводилась к «расшифровыванию и распутыванию телеграмм» в бронированном эшелоне Верховного правителя при эвакуации из Омска… Полагал, что «аполитичный и лояльный чиновник» служит тому правительству, которое способно оценить его опыт и знания[479].

По Положению о Главном управлении по делам вероисповеданий Л.И. Писарев не имел решающего голоса и вследствие этого ни в одном из актов правительственной, политической и военной деятельности, а также на заседаниях Административного совета и Военного совета участия не принимал[480].

«Противник, который боролся пером» Александр Константинович Клафтон, имевший за плечами двадцатилетнюю культурно-просветительскую деятельность в Самарском земстве, согласился возглавить Восточный отдел партии Народной свободы для сохранения чистоты партийной идеологии. Он верил Колчаку, его декларации, демократичности людей, но по своей структуре вся власть оказалась бессильной бороться против атамановщины. «Были диктаторы, – любил повторять подсудимый, – но не было диктатора». Тем не менее с правительством его связывала общность идеи – «единая Россия, правовое государство, Учредительное собрание».

Будучи противником большевизма, Клафтон отвергал обвинения во лжи и клевете, ведь основным источником сведений, публиковавшихся в его газете «Сибирская речь», являлись рассказы рабочих и крестьян. «В значительной степени, конечно, – отмечал он, – я должен признать и себя и моих сотрудников виновными. Виновными в том, что в пылу борьбы допускали слишком страшные слова, не было беспристрастной оценки, допускались карикатуры, преувеличения, но заверяю вас, что […] лжи заведомой в наших изданиях не было».

Близость к одному из «пишущих» лидеров кадетской партии В.А. Жардецкому (казнен в 1920 г.), осведомленность в «немецкой ориентации» П.Н. Милюкова помогли ему прийти к выводу: «Мы, которые видели не издалека, а здесь п