Book: Едва замаскированная автобиография



Едва замаскированная автобиография

Джеймс Делингпоул

Едва замаскированная автобиография

Все рассказчики врут.

Б. С. Джонсон

«Не слишком ли вы молоды, чтобы писать мемуары?»

Спрячься в раковину

У моего первого в жизни косяка привкус сосисок: нежных, из сверхтонко помолотой бракованной свинины и говядины, того сорта стопроцентных копыт с яйцами, которые мамочки покупают в магазинах замороженных продуктов для угощения на детских праздниках. От таких тянет блевать.

Как сейчас. В раковину, в которую только что помочился Нортон. (Мерзкая привычка, которую я скоро усвою сам, поскольку в ближайшую уборную нужно спускаться на два лестничных пролета).

— На эту дурь можно положиться, — говорит он незадолго до того, как это происходит.

— Меня тошнит.

— Сделай еще затяжку, — говорит он, — почувствуешь себя лучше.

Я чувствую, что лучше не будет. Перед глазами у меня все катится, желудок в состоянии свободного падения, и остатками ума я репетирую трехсекундный бросок от кровати до манящей фаянсовой раковины. В очень замедленном темпе.

Но разве я могу сказать «нет»? В конце концов, это «исторический момент». В одном ряду с первой недозволенной выпивкой (паб «Dirty Duck», поездка со школой в Стратфорд в 1981-м), первым поцелуем (Уэнди, Крит, 1980-й), первой самостоятельной поездкой на автомобиле (Бромсгроув, 1982-й) и первым настоящим половым актом (?) (!!).

Понятно, что никто не хочет, чтобы его первый в жизни опыт с наркотиками оказался неудачным. Так же как не хочется, чтобы первый настоящий половой акт ознаменовался вопросом «он уже там?» и сокрушительным ударом «и это все?». Поэтому приходится упорно продолжать с этим дрянным, с привкусом сосисок, окурком. Затягиваешься еще глубже, улыбаешься тошнотворной улыбкой, напоминающей вступление кларнета в «Even In The Quietest Moments» группы Supertramp, которую ты неосмотрительно завел в качестве музыкального фона, и повторять себе: «Мне хорошо! Мне хорошо! Мне хорошо — нетнетнетясейчаскажется…»

— Ну как, лучше? — спрашивает Нортон.

Я хочу согласно кивнуть, но моя голова у меня между ног, и в любом случае это было бы ложью. Мне не стало лучше, я чувствую себя ужасно, но по-другому: смесь неприятных ощущений после рвоты (кисло в носу, режет в горле) и полного разочарования. Эта штука, решаю я, совсем не то, что они нам обещали.

Нортон воспринимает это как сигнал к тому, чтобы свернуть еще одну сигарету — «забраться повыше», как говорят у нас, опытных наркоманов.

Мне приходит в голову, что хорошего в этом жалком опыте только и есть: терминология, ритуал, ожидание.

Нортон укладывает, как полагается, папиросную бумагу Ризлас (один листок снизу, два сверху — старательно отмечаю я).

Нортон разворачивает фольгу, в которой оказывается красно-коричневая масса размером с горошину. (Здорово! Ты видишь? Ты видишь? Хороший товар!)

Нортон подпаливает массу — маслянистый дым, запах сарделек — и раскрашивает ее вдоль бумажного желобка.

Нортон пробегает языком вдоль всей своей сигареты, так что — нет, ну он просто артист! — табак аккуратно высыпается в форме сигареты.

— Сделаешь мне чинарик? — спрашивает он.

— Что сделать?

— Дай мне вон ту бумажку, — говорит он.

Он показывает на мое драгоценное приглашение на вечеринку с выпивкой для первокурсников в «Союзе», где я встречу своего Себастьяна, обращу на себя общее внимание и свяжу жизнь с самой прелестной и умной старшекурсницей, прежде чем поселиться в своем обширном сельском имении и написать Великий английский роман о своей молодости, проведенной с самыми яркими молодыми дарованиями со времен Брайана Хауарда и Ивлина Во.

Нортон берет белую карточку. С испугом и восторгом одновременно я слежу за тем, как он отрывает от нее уголок и сворачивает в трубочку.

Теперь дело за малым. Всего несколько операций — нет, это толково! понятия не имел, что в зажигалках Clipper есть трамбовка для табака! — и мы приехали. Через мгновение я поймаю действительный, настоящий, высокий кайф!

И вдруг ты его ловишь. И не испытываешь удовольствия. И понимаешь, что предварительные ласки — единственно стоящее в этой процедуре с наркотиками. Все остальное — сплошное разочарование.

Если только нет еще какого-нибудь важного внешнего аспекта, о котором ты пока не знаешь. На всякий случай нужно затянуться этим вторым косяком — обращаю внимание на крутую терминологию.

И действительно, тошнота немного проходит. Теперь я просто чувствую…

Я чувству…

Хм.

— Слушай, правда чертовски хорошая музыка на этом альбоме? — спрашиваю я.

— Мм, — говорит Нортон.

— Нет, в самом деле. Просто фантастическая. Нет, до «Crime of the Century», конечно, не дотягивает, но все же. Я могу сыграть на рояле этот кусочек, «Fool’s Overture».

— Круто.

— Ты просто поддакиваешь мне.

— Меня несет вверх.

— Хиппи, — говорю я.

— Rich. От фанатов Supertramp, — говорит он.

— Supertramp — это не хиппи, по-моему.

— Это не Joy Division.

— Но ты ведь не любитель Joy Division? Тот тип в школе — помнишь, на год старше нас и с лягушачьей кожей? — любил Joy Division. Ты что, хочешь стать таким, как он?

— Чушь. Он был круче, чем мы могли понять.

— Ладно. Какую музыку тебе завести?

— Supertramp будет нормально, — говорит он.

— Jethro Tull? Focus? Bowie?

— A Smiths у тебя есть?

— Пока нет.

Нортон смеется.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Типичный для тебя ответ.

— Что ты имеешь в виду?

— Круто, Джош, круто. Ты становишься параноиком.

— Я не становлюсь параноиком.

Нет, он прав. Моя коллекция музыки — дрянь. Наркоту я не переношу физически. А теперь мой лучший друг указывает на какой-то ужасный недостаток характера, о котором мне ничего не известно.

— Я ничего плохого не имел в виду, — говорит Нортон. — Просто ты хочешь иметь все.

— Ну да. Что в этом плохого?

— В этом ничего плохого. Я просто заметил. Это как твои ботинки…

Я смотрю на свои ботинки. Мои толстые коричневые башмаки «Алан Макафи», купленные перед поступлением, потому что я прочел в «Справочнике слоун-рейнджера», что молодому и элегантному оксфордскому старшекурснику они требуются по этикету. Ботинки, которые под действием паранойи, вызванной марихуаной, и насмешливого взгляда Нортона начинают казаться мне очень похожими на те, которые демонстрировал герой «Мистера Глупца» Роджера Харгривза.

— …и вельветовые брюки, — говорит он.

Они не из Hackett — и обратите внимание, какое тщательное внимание я уделяю историческим деталям, потому что Hackett тогда еще не существовало, — а из магазина в пассаже Burlington.

— …и рубашка… — говорит он.

Viyella. М & S.

— …Я хочу сказать… Понимаешь, ты не носил такие вещи в школе, — говорит он.

— По вполне очевидным причинам: я полагал, что в школе мы должны были носить форму.

Нортон смотрит на меня насмешливо-проницательно.

— Джош. Ты ведь из Бирмингема.

— Я живу — как тебе должно быть хорошо известно, потому что ты там неоднократно бывал, — не в самом Бирмингеме. В Оулд Ректори. Там большой сад. Кругом поля. Где пасутся лошади и живут лисы. Извини меня, раз мы заговорили о неубедительности новых образов, то я вспоминаю, что, когда мы виделись в последний раз, ты был блондином.

— Стало быть, ты признаешь, что твой новый образ неубедителен, — говорит он.

— Более убедителен, чем если бы я превратился в какого-нибудь придурковатого студента-левака и стал разрушать систему, крася волосы в черный цвет и выступая за переименование бара колледжа в Зал Манделы.

— В моем колледже это уже сделали.

— Ну, в Крайст-Черче так не поступили и не поступят. Именно поэтому я поступил сюда и не пошел в твой грязный сарай для велосипедов. Класс. Традиции. Стиль. Вот для чего идут в Оксфорд.

— А не ради травки, секса или образования?

— Ну да, ради первых двух.

— Но именно об этом я и говорю. Это настолько типично для тебя. Ты хочешь курить травку и ходить в твиде. Ты хочешь ходить с важным видом, как золотая молодежь, и спать с женщинами.

— Золотая молодежь тоже спит с женщинами, как ты понимаешь. Для чего, по-твоему, существуют секретутки? Но я — не золотая молодежь…

— А кто ты?

— Я — это я. Как ты сказал. Я сам. Я сам. Я сам. Я хочу любить Supertramp и хочу любить Smiths. Я хочу быть крутым и элегантным. Хочу принимать наркотики и пить Krug в клубах Assassins, Buller и Loder и прочих сообществах, в которые желаю вступить. Я хочу трахаться. Это похоже на действие алкоголя? Бывает ли, например, после этого кошмарное похмелье, когда вспоминаешь все, что говорил накануне, и думаешь: «Боже мой, какая я дрянь», — потому что если это так, мне лучше замолчать. Потому что я рассказываю тебе об этом только потому, что ты мой друг. Никому другому я этого не рассказал бы. По крайней мере, мне так кажется. Я понимаю, что у меня здесь есть некоторые проблемы. Не то чтобы это было реальной проблемой, потому что я могу очень мило и откровенно рассказывать о себе — даже тем, с кем только что познакомился. Но иногда я жалею, что так поступаю. Во-первых, я выглядел бы гораздо солиднее. Потому быть крутым — это и значит не слишком раскрываться. Никогда не показывать своих эмоций. Как ты. Потому что, как… — черт, вот что делает эта штука: заставляет говорить такие вещи, как «как». Теперь я начну говорить «старик». Старик. Хе-хе-хе — нет, ты знаешь, как это бывает, когда встречаешь на вечеринке кого-нибудь, кто весь — сердечность, открытость и дружелюбие. «Чудесный малый, — думаешь ты, и в то же время: — Нет, ни к чему заходить дальше, потому что я знаю, что он собой представляет». А с другой стороны, встречаешь кого-нибудь не слишком приветливого, замкнутого и думаешь: «О! В этом малом есть глубина. Очаровательно. И очевидно, что я его не интересую», — и он становится тебе еще более интересен, потому что тогда стараешься доказать ему, как ты интересен, и понравиться ему, поэтому гораздо больше стараешься перед такими, как ты, чем перед такими, как я, и у тебя оказывается больше друзей. Как ты считаешь?

— Хм. В чем вопрос-то? — говорит Нортон.

— А бог его знает. Лучше дай мне еще затянуться — может быть, я и вспомню.

В итоге мы оба еще покуриваем сигарету, валяемся на кровати, хохоча и сцепившись, и очень рады тому, что мы друзья, хотя что-то подсказывает мне — и Нортону, наверно, тоже, — что мы с ним движемся в разных направлениях и не будем так часто видеться, как это бывало в школе.

А пока мы дурачимся, отмечу некоторые зрительные подробности для тех, кто имеет склонность к таким вещам.

Нортон: светлые кудрявые волосы, окрашенные, как я уже сказал, в черный цвет. Высокий лоб, тонкие губы, заостренный нос — думает, что похож на Джеймса Дина с известного плаката, и некоторое сходство при известном освещении просматривается. Голубые брюки, заляпанные краской, противная цветастая рубашка, черные замшевые туфли — все из магазина подержанной одежды, потому что а) так принято у модных художников и б) лишних денег у него нет.

Мои комнаты. Поправляюсь: комната. Потому что даже в Крайст-Черче, если только ты не стипендиат, то живешь первый год в довольно паршивых условиях. Тесная комнатушка в Медоу билдинг, единственное достоинство которой — неплохой вид на Чаруэлл за лугом Крайст-Черч. Думаю, что это как раз то место, где Энтони Бланш декламировал отрывки из «Бесплодной земли» в телевизионной версии «Возвращения в Брайтсхед». Однако в остальном моя комната ничем не привлекательна: кровать, письменный стол, умывальник, корзина для мусора, опустошаемая каждое утро кем-то из обслуживающего персонала.

Тем временем мы с Нортоном прекращаем хохотать и кувыркаться на кровати (вовсе не в духе «мы только что открыли свою гомосексуальность» — так бывает только в романах, а я пишу только правду, как правило), и я размышляю, не попотчевать ли его Программой жизни, которая пробивается у меня из подсознания с того момента, как он подловил меня на смене имиджа.

— Знаешь, что сказал Леонардо да Винчи? — спрашиваю я.

— Нет.

— Напомни, как ты начал заниматься Рескином.

— Так что он сказал?

— Он сказал, что человечество, по большей своей части, способно только наполнять отхожие места. И знаешь, он был прав. Большинство людей на этой планете просто рождается, плодится, живет, умирает. И производит кучу дерьма. Вот и все.

— Мудрость большого мастера.

— Да, но тебя это не пугает? Возможность стать лишь еще одним из тех, кто наполняет отхожие места? С хорошим дипломом, милой работой, милым домом, милой женой, милыми детьми…

— Звучит, надо сказать, мило.

— Ну, ты же понимаешь. Ты хочешь быть художником. А быть художником — это не значит быть милым. Тебе нужна борьба, тебе нужно признание, тебе нужна слава, тебе нужны деньги. И всего этого должно быть много.

— Это было бы еще более мило.

— Но представим себе, что ничего этого не будет. Допустим, что с живописью ничего не выйдет. Разумеется, мы рассуждаем гипотетически, потому что я не сомневаюсь, что со своим талантом ты добьешься огромной славы. Но предположим, что этого не случится. Предположим, что в какой-то момент ты решишь, что нынешние честолюбивые стремления оказались всего лишь юношескими фантазиями; что настало время реалистично взглянуть на вещи; смириться с тем, что в конечном счете тебе было суждено остаться никем.

— Ну, что ж. Если так предначертано судьбой, с этим не поспоришь.

— Нет, поспорить можно. Твоя судьба станет такой, как ты решишь. Если ты не осознаешь этого сейчас, то окажешься в заднице, когда внутренний голос начнет нашептывать тебе: «Пора повзрослеть. У тебя заложен дом. Детям нужно дать образование. Купить Whiskas для кошечки». И все остальное, что свойственно среднему человеку среднего возраста из среднего класса.

— Тогда обойдемся без кошечки.

— Я серьезно говорю, Нортон. Поддаться этому голосу будет очень легко. Мечты среднего класса. И я не хочу сказать, что мне самому не нужно ничего из этого. Я хочу иметь милый дом, милую жену и милых детей. Но я хочу получить это на моих условиях.

— И каковы же они?

— Я лучше скажу тебе, что они исключают. Я расскажу тебе, какой кошмар меня постоянно преследует. Я живу в своем прекрасном доме с моей прекрасной женой и прекрасными детьми и думаю: «Я выполнил свою задачу. Для этого я и был создан. Забудь свое честолюбие. Теперь мое будущее в детях!» Потому что так и бывает. Я видел это на примере своего отца. Вот почему я так отчаянно не хочу, чтобы это произошло со мной.

— Тогда и не произойдет.

— Я уверен, что не произойдет. Пусть тебе покажется глупым мое стремление увлекаться Smiths и собачьей охотой, наркотиками и тонкими винами, сексом и твидом. Но в этом одно из коренных различий между нами. Ты считаешь, что жизнь — лишь вопрос выбора пути, по которому пойти. Что касается меня, то я хочу выбрать все дороги, которые существуют. Мне нужен весь мир, Нортон, и я не остановлюсь, пока он не будет моим. — Я в последний раз затягиваюсь остатками сигареты. — И не нужно считать меня жалким, бестолковым, отчаянно заблудившимся маньяком.



Глупые фокусы доказывают, что вы настоящие ребята

Тихий зимний вечер в конце триместра между Рождеством и Пасхой 1984 года. Мне нелегко описывать происходившие события, но что можно поделать? Таков я был в возрасте девятнадцати лет.

Нас пять или шесть человек, и мы только что закончили обед. Обед в Оксфорде называют «холл» — наверно потому, что едят в потрясающем зале необъятных размеров. В одном его конце, там, где сидят преподаватели, висят портреты Генриха VIII — официального основателя колледжа, кардинала Вулси — основавшего его фактически, и королевы, являющейся инспектором колледжа, что показывает, насколько значительно это заведение. По бокам — портреты тринадцати премьер-министров и одиннадцати вице-королей Индии, учившихся в колледже. Сзади, там, где вход, висят портреты других знаменитых выпускников, в том числе У. X. Одена, лицо которого на холсте менее изрыто оспинами, чем на фотографиях.

Кроме того, сногсшибательность холла Крайст-Черча этим не ограничивается: его высоченный потолок покрыт живописью, относящейся к шестнадцатому веку. А если опустить взор ниже, то вы увидите горгульи, вдохновлявшие, наряду с декоративными медными головами камина внизу, Льюиса Кэрролла, когда он писал «В Зазеркалье».

В этом помещении пахнет мебельной политурой, старой капустой и историей. Когда мне приходится бывать в нем сейчас, я с трудом верю, что в какой-то период своей жизни был окружен таким великолепием. Но тогда я его не замечал. Сначала притворно, а потом по привычке.

Однако не так просто делать вид, что зал не произвел на тебя впечатления, когда в первый раз посещаешь его в качестве оксфордского старшекурсника. На тебе пиджак, галстук, мантия (длинная на стипендиатах, короткая на всех остальных); ты стоишь, немного дрожа, пока читается на латыни молитва Крайст-Черча «Nos miseri homines…»; ты садишься на свое место на скамье и украдкой бросаешь взгляды на портреты, потолок, горгульи, стол для почетных гостей… и думаешь: «Неужели я действительно нахожусь здесь — в Крайст-Черче, в Оксфорде?»

Те, кто сидит рядом, думают точно так же, хотя и не говорят об этом вслух. Даже тусклая разношерстная молодежь в светло-серых костюмах и галстуках из синтетики и с северным акцентом — им не привелось учиться в закрытых учебных заведениях, поэтому они впервые оказались вне дома — лучше владеет собой и проявляет меньшее беспокойство, чем ты. Что касается тех, кто одет в хорошо скроенные твидовые костюмы и говорит сочным голосом, то они с первого дня ведут себя так, будто они тут хозяева.

Прислушиваешься к разговорам ближайших к тебе твидовых пиджаков — Итон, путешествия во время академического отпуска, общие друзья — и пытаешься придумать способ, чтобы пробраться в их круг. Ищешь какую-нибудь щель и не находишь ее. Ты не был в Итоне и занимался не тем, чем нужно, во время отпуска — поехал в Африку, тогда как нужно было поболтаться по Индии или пожить на ферме у дальних родственников в Австралии, — и друзей общих нет. А теперь ты нечаянно слишком пристально разглядываешь их и понимаешь это лишь тогда, когда сидящая с ними сероглазая девушка — кажется, кто-то из них назвал ее Молли — спрашивает с поразительной уверенностью в голосе: «Вам что-нибудь передать?» — «О, да. Соль, пожалуйста, — отвечаешь ты, пытаясь успеть за это мгновение переключить свой голос, чтобы имитировать их произношение: — Не могли бы вы передать мне соль?» И втайне надеешься, что, услышав твой акцент, они сразу поймут, что ты один из них, станут твоими друзьями на всю жизнь, пригласят тебя в свои огромные и величественные дома, где ты будешь напиваться в стельку дорогими винами из их гигантских погребов, завязывать романы с их сестрами, делать безрассудные вещи в спортивных автомобилях, спускаться на санях с Креста-Ран, нюхать кокаин из украшенных гербами ложек, баловаться героином и общаться с дьяволом в родовых склепах. Вместо этого тебе просто передают соль.

Еда, кстати, отвратительная. Жесткая, безвкусная, больничная.

В какой-то момент ты обращаешься к северным химикам и сразу же понимаешь, что с ними у тебя еще меньше общего, чем с итонцами.

Так как же в Оксфорде заводить приятелей? А черт его знает. Но вот спустя несколько месяцев, тихим зимним вечером в конце триместра между Рождеством и Пасхой, я стою с пятью или шестью приятелями, с которыми вышел из холла.

Мы слегка пьяны от пива из кладовой колледжа и стоим в начале каменной лестницы, сквозь балюстраду которой я в один прекрасный день, будучи в пьяном виде, ненамеренно помочусь на голову проходящей внизу преподавательницы.

Мы готовим кавалерийскую атаку вдоль восточного края Большого двора.

— Спокойно, ребята, спокойно, — говорит Руфус, наш фактический предводитель.

Мы осаживаем лошадей.

— Натягиваем удила, — говорит Эдвард.

Я подозреваю, что никто не понимает значения этих слов, исключая, возможно, Руфуса, который здесь получает стипендию от армии и должен в итоге вступить в кавалерийский полк. Тем не менее удила — установившаяся часть процедуры, поэтому мы их натягиваем.

— Шагом, — говорит Руфус.

Мы идем вперед, выдерживая линию, пока не достигаем входа в собор. (Это еще одно преимущество Крайст-Черча: в других колледжах нет собственных соборов.)

— Придурки, — говорит какой-то гнусный тип, проходящий мимо.

— Сфффт! — свистит Руфус, вытаскивая из ножен свою воображаемую саблю.

— Сфффт! — повторяем мы вслед за ним, доставая свои сабли.

— В ата-а-а-а…

— …а-а-а…

— …ку-у-у-у.

Галопом вдоль Большого двора с обнаженными саблями, готовые порубить русских пулеметчиков, мрачных дежурных по колледжу, евангелических христиан или северных химиков, которым случится подвернуться нам под ноги. Сегодня это Крайст-Черч, а завтра — весь мир.

Или, если процитировать нашу библию, «Справочник слоун-рейнджера» — мы делаем вид, что презираем ее, но ревностно ей следуем: «Глупые фокусы доказывают, что вы настоящие ребята». К этой же категории развлечений относятся гонки на тележках из супермаркета по Большому двору, ужение золотых рыбок в центральном пруду «Меркурий» и покрытие крылатой статуи Меркурия, по которой назван пруд, с ног до головы наклейками для укрепления листов в скоросшивателях.

Конечно, при желании я мог бы изобразить, как во время нашей атаки случайно мимо идет Нортон и с ужасом видит, в кого превратился его школьный друг. Но это было бы отклонением от правды. Нортон — в Уодхеме. Ему нет нужды появляться здесь, кроме как для встречи со мной. А этого уже давно не случалось.

Запыхавшиеся, раскрасневшиеся и ликующие, мы останавливаемся во дворе Пекуотер. Перед библиотекой, где в верхнем помещении, доступ в которое разрешен только членам колледжа, хранится шапочка кардинала Вулси.

Здесь мы расходимся: одни займутся решением кризисов в написании эссе, а другие — созданием кризисов, пьянствуя вместо работы. К последним относятся Руфус, Эдвард и я. Нас уже окрестили «унылой троицей». Не знаю, почему «унылой», поскольку мы находим друг друга очаровательными. По крайней мере, я нахожу очаровательными Руфуса и Эдварда. Надеюсь, что они испытывают ко мне такие же чувства, хотя быть уверенным трудно: они весьма сдержанны и ироничны.

Из них двоих Эдвард более сдержан. Такой может скрыть шелковую мантию. Что он и делает. Это у него в крови. Одному из его титулованных предков при Ватерлоо оторвало ногу, когда он ехал рядом с герцогом Веллингтоном. «Боже милостивый, сэр, я остался без ноги», — сказал он. На что Веллингтон ответил: «Боже милостивый, сэр, в самом деле».

Руфус, немного похожий на розовощекого ежика из немецкого мультфильма, более ироничен. Если сверху кто-нибудь писает, он может сказать: «Ну, хорошо хоть нет дождя». Если палит солнце, он может сказать: «Ну, хорошо хоть не жарко». А если попытаться быть еще смешнее, чем он, то может сказать: «Ну, хорошо хоть ты не пытаешься шутить».

Что касается меня, то не берусь сказать, какими особыми качествами я отличаюсь. Ироничным я могу быть, но не в такой степени, как Руфус. Чего я точно не могу, так это быть сдержанным, потому что, как я сказал Нортону, я слишком открыт. Словоохотлив. Честен. А это не те добродетели, как мне иногда кажется, которые всегда приветствуются окружающими. Иногда они терпимо относятся к моей простодушной, саморазоблачительной болтовне. Смеются вместе со мной, а не надо мной. Временами же обмениваются между собой смущенными взглядами. А если я захожу слишком далеко — начинаю вслух размышлять над тем, как лучше появиться в моем новом «барбуре», объявить, как мне хочется заняться псовой охотой в Крайст-Черче, или сообщить с удивлением и удовольствием, что мне предложили вступить в поло-клуб университета, хотя я плохо езжу верхом, — то Руфус быстро ставит меня на место: «Это оттого, что ты не пытаешься подняться по социальной лестнице». В такой момент у меня вытягивается лицо, я чувствую себя уничтоженным и преданным, но, верный себе, я не умолкаю, а нагло пытаюсь вывернуться со словами «ты считаешь, что это честолюбие?» или «но разве это не было бы замечательно?», пока не замечаю по тому, как Эдвард погрузился в «Спектейтор», а Руфус занят изучением «Сан», что разговор окончен.

Почему же я мирюсь с этим? Потому что Крайст-Черч, известный его обитателям как «дом» по его латинскому наименованию Aedes Christi (то есть «дом Христа»), славится замкнутостью своих группировок, а членство во всех других группировках теперь закрытое. Потому что Эдвард учился в Итоне и почти относится к сливкам общества, а Руфус учился в Вестминстере и, несмотря на аристократический вид, хорошо осведомлен о модных вещах. Он разбирается в рэп-музыке. Он умеет танцевать. У него настоящая (и очень красивая) подружка с таким витиеватым именем, о существовании которого я и не подозревал, пока не поступил в Оксфорд. Аллегра. Потому что, черт возьми, они — мои друзья, и какими бы неприятными ни были такие моменты, бывают и другие, которые их перевешивают.

Такие, как сейчас, например. Мы в квартире Эдварда, которая выходит окнами на Пек-Куод, и, поскольку он стипендиат, это действительно хорошая квартира, с высокими потолками, дубовой обшивкой стен и нишами окон, в которых можно лениво развалиться и наблюдать за перемещениями внизу, во дворе.

Руфус открыл новое бранное слово — «ходмен». Им, как он считает, полагается называть всякого, не имеющего счастья принадлежать к «дому». Мы проверяем это по «Краткому оксфордскому этимологическому словарю» Эдварда. Оказывается, все не так просто. Чтобы называть кого-то «ходменом», нужно быть не просто членом Крайст-Черча, но еще и королевским стипендиатом из Вестминстера. Руфус, который подходит под это определение, удовлетворен. Эдвард не подходит, но ему на это наплевать, поскольку он учился в Итоне, что еще выше.

Что касается меня, то я и есть «ходмен».

После обязательных пролистывания «Спекки» и «Сан», а также стакана кларета, заказанного Эдвардом в винном погребе Крайст-Черча, Руфус предлагает посетить винный бар «У Джорджа», чтобы напиться уже по-настоящему.

Заказываем, как обычно, «Александер Бренди» — ликер, какао, бренди и свежие сливки. То самое, что Энтони Бланш пьет с Чарлзом Райдером в «Возвращении в Брайтсхед». Значит, и мы должны это пить. Неизбежное звуковое сопровождение Сэйд. Подстрекаемые Мэлли, барменом с усами как у моржа, которого мы считаем своим близким другом, хотя он всего лишь бармен, мы увеличиваем свой долг до огромных размеров. И очень сильно напиваемся.

Мой рожок

Прыгай, зараза, прыгай!

Прыгай на одеяло, которое мы держим,

И все будет хорошо.

Он прыгнул,

Грохнулся оземь и сломал себе шею.

Не-е была а-а-адеяла.

— Подожди, — говорит Брюер.

— Смешно? Мы чуть не обосрались, — вывожу я голосом, окрепшим от трех пинт лучшего крайстчерчского и взмывающим к каменным сводам Кладовой. Я знаю слова лучше всех, поэтому остальные отстают от меня на полтакта. Имеется в виду, все, кроме Тома Брюера.

— Мы не смеялись так с тех пор, как бабушка скончалась…

— Это кембриджская песня, — презрительно говорит Брюер.

— …и в бельевой каток попала сиська тети Мэйбл, — продолжаю я, стараясь не встречаться взглядом с Брюером и не обращать внимания на то тревожное обстоятельство, что петь продолжаю я один.

Мы жалкие грешники,

Гря-а-а-а-зные негодяи.

И в паузе перед последней строчкой я бросаю взгляд на остальных членов «Грома» в надежде увидеть улыбку или проблеск единения. Но все они виновато уткнулись глазами в свои стаканы.

— За-а-адницы, — заканчиваю я с большим чувством.

Задницы и есть. В подавляющем большинстве. И что только я с ними делаю. Не могу понять.

На самом деле могу. Я делаю это, потому что хочу быть с ними. Входить вместе с ними в «Гром» — бессмысленное, глупое, пьянствующее сообщество, которое собирается по понедельникам после обеда, чтобы принять в Кладовой положенные по уставу пять пинт горького, затем съесть полагающийся «смертельный» кебаб и выпить полагающиеся пять текила-сламмеров в баре «У Джорджа». И я хочу принадлежать в Крайст-Черче к такому кругу людей, которые не смеются надо мной за глаза, как Руфус и Эдвард.

Они этого и не делают. Они смеются мне прямо в лицо.

— Так, — холодно говорит Брюер, — следующая выпивка за твой счет.

— Но первый заход уже был моим, — возражаю я.

— Штрафной круг, — говорит Брюер.

— А за что штраф?

— За пение табов, — говорит он. «Табами» в Оксфорде презрительно называют студентов Кембриджа, латинское название которого КенТАБридж.

— Каких песен?

— Питер Кук учился в Кембридже, — говорит он.

Я вздыхаю. Очень важно сохранять холодную голову. Привлечь других на свою сторону.

— Уверен, что не по своей воле, — говорю я. — И как мы обойдемся без Джейн Мэнсфилд с ее лобстерами? Или «Моего рожка»? Или «Рыцарей, говорящих „Най“»? Если запрещать «Дерека и Клайва», то можно добраться и до «Монти Пайтона».

— Мы это уже сделали, — говорит Брюер.

— Правда? — спрашивает Саттон. — Как насчет Терри Джонса и Майкла Палина?

— И Эрика Айдла? — добавляет Тревельян-Джонс.

— Он был в Кембридже, — говорит Брюер.

— Ну, нет. Он смешной, — говорит Тревельян-Джонс.

— Мы все это изучили, — говорит Брюер. — Мы пришли к выводу, что, раз никто не знает, кто где учился или кто сочинил ту или иную вещь, проще будет наложить полный запрет.

— Но Эрик Айдл определенно… — говорит Т-Дж.

— Мы решили также, — продолжает Брюер, — что это все равно не имеет значения, потому что цитирование сценок из «Монти Пайтона» — это то, чем занимаются северные химики и ходмены. Девере, пиво у нас будет или нет?

Пока Брюер напоминает «Грому» о том, что нас отделяет от ходменов, северных химиков и прочих низших форм жизни, я добавляю стоимость еще шести пинт пива к своему и так огромному счету. Я вынужден планировать бюджет тщательнее, чем остальные. Даже по самым скромным расчетам я существенно залез в денежное содержание следующего триместра. Тем не менее я небрежно ставлю свой росчерк на счете, изображаю улыбку на лице и возвращаюсь с подносом горького походкой, преисполненной важности.

— Во-о-от и еще а-а-дин, — тихонько напеваю я, раздавая кружки с пивом. Тревельян-Джонс хихикает над припевом, пока не перехватывает взгляд Брюера и не напускает на себя глубоко торжественный вид.

Слишком поздно. В последующей игре в кроликов Т-Дж. наказан за нелояльное поведение во время отправления Брюером должности генерала. В четырех случаях, когда беспристрастный наблюдатель мог поклясться, что покачивающиеся ушки Т-Дж. расположены правильным образом, он объявлен нарушителем, и ему предписано выпить на два пальца.

Это жестоко, несправедливо, но доставляет большую радость. Обычно главным козлом отпущения для Брюера становлюсь я. Поэтому, когда очередь командовать доходит до меня, я вознаграждаю его доброту, делая Главным Пресмыкающимся.

— Пожалуйста, генерал Кролик, — подлизывается Брюер, — конечно, я могу ошибиться, и только вы, с вашей мудростью, в состоянии судить о таких серьезных вещах, но мне кажется — Господи, помилуй меня…

— Довольно нытья, Главное Пресмыкающееся, — говорю я, — назовите виновного.

— Сэр, это был Фергюссон, — говорит Брюер. — Я четко видел, как он поднял оба уха, тогда как должен был поднять одно.

— Молодец, Главное Пресмыкающееся, — говорю я, — воистину ты — самый мерзкий подхалим, когда-либо выползавший из моего кроличьего садка. Фергюссон! Два пальца!

— Нет, три, сэр. Пожалуйста, пусть будет три, — упрашивает Брюер.

— Хорошо, Главное Пресмыкающееся. Фергюссон, три пальца! — командую я.

Полагающиеся по уставу пять пинт выпиты, и мы, покачиваясь, направляемся через Большой двор, под крики дежурного, известного как «чертов ирландец Джордж», с требованием убраться с травы, к запаркованному перед Том-Тауэром фургончику, где торгуют кебабами.



— Пожалуйста, один смертельный кебаб с острым соусом чили.

Это, конечно, не еда. Это совершенно не съедобно. Это балласт, который нужно побыстрее заглотать как футеровку для желудка, чтобы подготовить его к новому наступлению на алкоголь.

Оно начинается десятью минутами позже. Брюер направляется к угловому бару, чтобы решить проблемы с кредитом. Бармен Мэлли записывает мелом на доске сумму долга, что должно побудить остальных пьющих потратить не меньше. Два столика заняты чужими. За одним из них группа секси из колледжа «Ох and Cow», но это не страшно: мы их немного знаем.

Мне нужно пописать. Как всегда, мне нужно пописать. Возвращаясь обратно, я встречаю на лестнице Руфуса и Эдварда.

Я пьяно и несколько глуповато улыбаюсь им. Я не сделал ничего такого, чего стоило бы стыдиться, но, глядя на них, я начинаю в этом сомневаться.

— Радвасвидетьхорошовыглядите, — первое, что приходит мне в голову.

— Радует то, — отвечает Руфус, — что ты не пьян в стельку.

— Нет, я совершенно пьян, — говорю я.

Эдвард ухмыляется и обменивается взглядами с Руфусом.

— Мы тебя искали, — говорит Руфус.

— О, мне очень жаль. — С чего вдруг я стал извиняться? — А зачем я вам понадобился?

— Ничего особенного. Мы только что пообедали в «Casse Croute».

— Не может быть. Черт! Черт! Черт! Почему вы меня не позвали? — спрашиваю я.

— Тебя не было на месте, — говорит Руфус.

— Не было, но… ладно. Теперь мы вместе. Я здесь с «Громом». Присоединяйтесь к нам. Я уверен, что возражений не будет.

— Может быть, — говорит Руфус, так что я не могу сообразить: то ли он имеет в виду, что не будет возражений, если он и Эдвард присоединятся к нам, то ли у них могут быть возражения, даже если их не будет у «Грома».

Когда я возвращаюсь к столику, меня ожидает там текила-сламмер, а вот стула нет. Все остальные уже осушили свои стаканы, с шумом и напоказ. Никто не обращает внимания, когда я выпью свой.

Мне нужно найти стул. Свободных стульев нет, поэтому мне приходится сесть на один вместе с Т-Дж., в том конце стола, который выделен отверженным, вдали от Брюера и хорошеньких секретарш. В мое отсутствие был выпит еще один круг текила-сламмеров, и я покорно выпиваю свой. Пузырьки газа ударяют мне в нос, и я чувствую себя не очень хорошо. Black поет, что не стоит плакать. Жизнь замечательна, замечательна.

Все стало несколько расплывчатым, в стиле импрессионистов, как и должно быть после пяти пинт пива и двух текила-сламмеров.

Я как-то замечаю, что на другом конце стола Руфус и Эдвард приняли приглашение Брюера присоединиться к нему. Брюер распространяется о профессионалах и любителях — о тех, кто не умеет держать выпивку и не знаком с хорошими манерами.

Правильно, думаю я, нестоящие люди. Как бы я хотел быть там вместе с ними и включиться в обвинительную речь против тех, кто не умеет держать выпивку и не знаком с хорошими манерами. Но, подавшись вперед, чтобы лучше их слышать, я задеваю чей-то стакан, и он проливается на колени сидящей сбоку от меня секретарши.

— Черт! Крайне сожалею, — говорю я, доставая грязный носовой платок из кармана брюк.

Девушка настойчиво утверждает, что ничего страшного и она вытрет пролитое сама.

Во всяком случае, мне приходится принести ей новый коктейль.

Когда я возвращаюсь с ним, Брюер заявляет, что теперь моя очередь идти за сламмерами.

— Мог бы сказать раньше, я только что был у стойки.

Брюер шепчет что-то Руфусу и Эдварду, и они медленно кивают, глядя на меня.

Но это хорошо. За текилой теперь иду я, и это значит, что я не пропущу очередной раунд «все вдруг».

Мы все накрываем свои стаканы подставками под пиво и дважды крепко стучим донышками по столу. На третьем ударе мы одним ловким движением поднимаем стаканы ко рту, переворачиваем резким движением кисти и выплескиваем пенящееся содержимое себе в горло. Эта операция выполняется по-военному точно, и я еще раз чувствую себя частью единого целого.

— Так вкусно? — спрашивает девушка, коктейль которой я пролил.

— Пожалуй, — говорю я. — Хочешь попробовать?

— Лучше не нужно, — говорит она, — я уже достаточно пьяна.

Вдруг у меня возникает к ней интерес.

— Сигарету? — я предлагаю свою пачку «Консулата».

— Ментол, — говорит она. — От них не становятся бесплодными?

Все так говорят, и я всегда отвечаю одинаково:

— Ну, нужно же как-то снижать потенцию.

Она хихикает.

Будь я трезв, такая реакция опечалила бы меня.

Хорошенькая ли она? Трудно сказать, потому что ее лицо все время теряет фокус.

Я не знаю, о чем еще говорить с ней. Даже если бы знал, то промолчал бы, потому что это было бы нарушением этикета «Грома». Это мальчишеский вечер. Девушки нужны для украшения или чтобы производить на них впечатление, но общение с ними не рекомендуется.

Кроме того, Брюер делает важное объявление, детали которого я не могу разобрать, потому что девушка начинает задавать мне вопросы о том, в каком колледже я учусь и что читаю. Кажется, что-то относящееся к членству.

— Английском, — отвечаю я девушке. — Т-Дж., что он говорит?

— У нас будет «ночь длинных ножей».

— Заманчиво. Кого будем убивать? — спрашиваю я.

— Мне кажется, что тебя.

Я пытаюсь определить, шутит он или нет. Он выглядит серьезным. Но иногда он может прикидываться простачком, этот Т-Дж.

— Ну-ну, — слабо усмехаюсь я, — как в том бондовском фильме.

— Каком? — спрашивает он.

— Ты знаешь — «Живи и дай умереть». Он там видит в Новом Орлеане похороны и спрашивает у соседа: «Кого хоронят?» — а тот говорит: «Тебя», — и убивает его.

— Возможно, — бормочет Т-Дж, глядя в сторону Брюера.

— Я помню эту сцену, — говорит девушка.

— Это хорошо. — Я тоже пытаюсь разобрать, что говорит Брюер. Возможно, это уменьшит мое растущее беспокойство.

— Больше всего мне нравится то место, где он прыгает через крокодилов, — говорит она.

— Через аллигаторов, — говорю я. — В Америке нет крокодилов.

— Хорошо, аллигаторов, — говорит она.

— На самом деле, как я припоминаю, в Америке есть крокодилы, в болотистой части Флориды. Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она говорит мне, и я тут же забываю.

Я сообщаю ей, как зовут меня.

— Я знаю, — говорит она.

— Вот здорово… Откуда ты знаешь?

— Ты мне уже сказал раньше.

— Черт! Я подумал, что моя слава идет впереди меня.

— А чем ты славен?

— Ну… Тем, что я крутой, интересный… — Я едва не добавил «сексуальный» и «внешне привлекательный», но это было бы совсем глупо.

Девушка оценивает меня понимающим взглядом опытной женщины, что вызывает у меня беспокойство.

— Значит, ты крутой и интересный, да? — говорит она.

Я поворачиваюсь к Т-Дж. в надежде на помощь, на грубое замечание, на все, что может остановить превращение ситуации в тяжелую и серьезную. Но Т-Дж. занят девчонкой, сидящей у него на коленях. А теперь я замечаю еще нечто ужасное. Перед всеми в нашей компании стоит текила-сламмер. Перед всеми, кроме меня.

Конечно, могла произойти ошибка. Я уверен, что это ошибка. Не могли же они поступить так жестоко. Или могли?

Я скольжу взглядом с одного лица на другое. Никто не отвечает на мой умоляющий взгляд. Очевидно, это не умышленное пренебрежение. Просто их мысли заняты другим.

Например, очередным выполнением маневра «все вдруг».

— Раз, два…

Может быть, я должен что-то сказать?

— …три…

Но допустим, что это намеренная насмешка. Неужели я хочу позволить им насладиться, дав понять, что я все заметил и задет?

— С тобой все в порядке? — спрашивает девушка.

— Да, все хорошо. Пожалуй, мне нужно выйти на улицу немного подышать.

— Хочешь, я выйду с тобой?

— Нет. Да. Все равно. Как хочешь. Спасибо.

Я хочу выбраться незаметно. Но когда я отодвигаю стул, он скрипит, на столе, за который я держусь, громыхают стаканы, а девушка хочет попрощаться с подругами, и мне приходится глупо стоять рядом. «Гром» разрывается между желанием сделать вид, что ничего не происходит, и украдкой посмотреть на жалкого пьяного неудачника.

— Надеюсь, ты не уходишь? — обращается ко мне Брюер.

Мне следует не обращать на него внимания. Но у меня нет такой способности к подлости, как у него.

— Боюсь, что я должен идти, — говорю я, — мне немного не по себе.

Просто не могу поверить, что я это говорю. Фактически я признаю, что отчасти сам виноват. Я помогаю им не переживать из-за того, что они сделали. Я улыбаюсь, машу им рукой и говорю: «Увидимся позднее».

Черта с два.

Я впервые ухожу из бара «У Джорджа», сняв там девицу, и должен бы радоваться, но не получается. Все, о чем я думаю, пока мы пробираемся через толпу пьющих в нижнем баре, это насколько им всем лучше, чем мне. Узнаю одного или двух человек из нашего колледжа. Если бы я выбрал их в качестве своих друзей вместо злобных ублюдков, которые сейчас сидят наверху, то был бы сейчас с ними, болтал языком, смеялся свежим шуткам и радовался приятному общению. А если бы мне стало так плохо, как сейчас, нашлось бы дружеское плечо, на котором можно поплакать. Уверен, что они не были бы против. Наверняка мы неплохо бы ладили.

Если бы я ближе был знаком с этой девушкой, то можно было бы и ей поплакаться. Вот чего мне хочется: по-настоящему выплакаться. Но я не знаю ее, да к тому же она — девушка. Не нужно показывать слабость перед девушками. Они это ненавидят. Они любят, чтобы мужчины вели себя как ублюдки.

— Тебе лучше? — спрашивает девушка.

— Да, немного, — говорю я.

Нисколько не лучше. Меня тошнит. От одного только разговора у меня поднимается рвота.

— Хочешь, вернемся и выпьем у меня на квартире? — Я с трудом дышу.

— Если только кофе, — говорит она.

— Хорошо.

Мы молча доходим до Том-Гейт. Хорошо, что хотя бы в этот раз я не забыл свой ключ. Тяжелая дубовая дверь захлопывается за нами.

«Попалась!» — раздается голосок у меня в голове. Я говорю ему, чтобы он заткнулся.

Пока мы проходим через Большой двор, девушка с благоговением смотрит на Меркурия, собор, подсвеченные каменные стены и величественные очертания зданий на фоне неба. «Она готова на все», — шепчет голосок. «Ну и что?» — отвечает главная часть моего мозга.

Потому что это закон подлости. Я сейчас разыгрываю тот самый сценарий, о котором мечтал с тех пор, как прибыл в Оксфорд — разве не непревзойденные возможности заманивать девчонок привлекали меня в первую очередь в Крайст-Черче? И вот, вместо того чтобы наслаждаться, я оказываюсь пьян, в плохом самочувствии и расстроен.

Мы проходим по мрачным галереям, ведущим к Медоуз билдинг.

— Здесь недавно откопали скелет, — говорю я. Я всего лишь стараюсь быть любезным, но девушка интерпретирует мои слова по-своему.

— Ой! — говорит она, хватая меня за руку и прижимаясь ко мне. — Я ужасно боюсь скелетов.

Я обнимаю рукой ее талию. Опять же, чтобы не быть грубым. «Извини, что тут такая помойка», — говорю я, пропуская ее в свою комнату. Кровать не заправлена, на столе разбросаны бумаги, книги, окурки и чашки с кофейной гущей. Кроме того, очень жарко и душно. Отопление работает слишком сильно, а по глупости — вот еще повод ругать себя — я оставил окно закрытым. Пока я пытаюсь его открыть, на меня накатывает волна тошноты, с которой мне не справиться. Времени на то, чтобы тактично добраться до туалета этажом ниже, уже нет.

Но я хотя бы успеваю добежать до раковины. С того первого вечера с Нортоном я немало практиковался.

— Прошу прощения, — говорю я, стоя лицом к раковине, — очень прошу прощения.

Я открываю кран и смываю едкую блевотину, проталкивая куски полупереваренного кебаба в дырку раковины. Мне так неловко, что боюсь посмотреть по сторонам. Я чищу зубы, пока десны не начинают кровоточить и мята не заглушает всякие остатки вкуса. Затем я разглядываю себя в зеркало: смертельно бледная кожа и налившиеся кровью глаза. Право, милая, я того не стою.

Но она все еще здесь, бедняжка. Сидя на краю кровати, она разглядывает конверты с пластинками.

— Извини, — снова говорю я.

— Этого можно было ожидать, — мягко говорит она. У нее милая улыбка.

— Нашла что-нибудь по душе?

— Выбери сам, — говорит она. — Сделать кофе?

Я завожу «Trick of the Tail», а она наливает чайник и моет чашки. Не две, а все, которые есть. Мне эта девушка нравится. Как человек. Что касается секса, то я пока не уверен.

Она стоит спиной ко мне, поэтому я не могу ее хорошо рассмотреть. Мышиные волосы. Форменный норвежский свитер, простая юбка, удобные туфли.

О, господи. Назревает выход пивных газов. Выпустить, рискуя испортить воздух? Или — впрочем, другого выхода нет. Мне не удержать их, но если удастся выпустить потихоньку, пока она не подошла ко мне…

Дерьмо.

В буквальном смысле.

Я понимаю, понимаю: все это вам не интересно. Вы не хотите слышать про блевотину и что за этим следует. Вы хотите знать, как развивается роман. А думаете, мне нравится блевать и все прочее? Думаете, я мало настрадался в этот вечер? Думаете, я не продал бы душу, лишь бы ничего этого не было? Я говорю об этом потому, что это правда. Вот что происходит, когда тебе девятнадцать лет и ты еще не вполне научился управлять своими телесными отправлениями.

— Извини меня, — говорю я, бочком пробираясь к двери, — сбегаю в туалет. Это снаружи. И возьму с собой полотенце, чтобы помыть руки.

Задним умом я понимаю, что такое длинное объяснение излишне. Вполне достаточно извиниться. Так бывает, когда во время обеда где-нибудь в гостях неудержимо хочется опорожниться. В чужом доме этого обычно не делают — тем более посреди обеда. Поэтому стараешься сделать это как можно скорее в надежде, что все решат, что ты просто долго писал. Ну, очень долго, потому что чем больше стараешься побыстрее опорожниться, тем труднее расслабиться и больше времени уходит. Так что, когда ты возвращаешься, все уже понимают, чем ты занимался. В результате ты чувствуешь необходимость сделать изящное замечание типа «там наверху прелестные фотографии» или «отличный выбор книг для уборной», чтобы показать всем, что ты не справлял большую нужду. В итоге ты лишь подчеркиваешь тот факт, что именно этим ты и занимался. Тогда как, если бы ты просто незаметно вернулся, сел и присоединился к разговору, никто бы ничего и не заметил.

Поэтому в действительности, как я все время думаю, пока торопливо спускаюсь на цокольный этаж, где находятся душевые, хорошенько отмываю задницу (а заодно и свой прибор), стараясь не замочить волосы, потому что это выдаст меня с головой, рассматриваю трусы и, решив, что они никуда не годятся, швыряю их в ящик, вытираюсь, одеваюсь и бегу обратно, я, по-видимому, сообщаю девушке: «Извини. Я только что обделался и мне нужно привести себя в порядок».

Если девушка и заметила что-то, то достаточно воспитанна, чтобы промолчать. В мое отсутствие она выключила верхний свет, включила лампу около кровати и привела в порядок постель. Она сидит в головах кровати, скрестив ноги, положив между собой и стеной подушку и зажав ладонями кружку Nescafe. Моя кружка ожидает меня на столе.

— Я не знаю, с чем ты пьешь кофе, — говорит она.

— С молоком без сахара, — говорю я, добавляя молоко.

— Уже и так достаточно сладко?

Я вздрагиваю.

— Ха-ха. Да. — Я усаживаюсь на дальнем краю кровати, уставившись в свою чашку.

— Ты слишком строг к себе, — говорит девушка. — Иди сюда. Здесь удобнее.

— Правда?

Во всем этом какая-то гнетущая неизбежность.

Девушка устраивается поудобнее рядом со мной.

— Вот так лучше, — говорит она. Она хватает меня сбоку и прижимает к себе. — Ты очень милый. Не такой, как другие.

Что меня смущает, так это ее собственническое поведение. А также то, что она совершенно неправильно меня воспринимает. Я совершенно такой же, как другие парни: готов к сексу, но не к поддержке отношений.

— Спасибо, — говорю я, — но на самом деле это не так.

— Опять ты за свое. Не будь так строг к себе.

— Хорошо. Я очень милый и не такой, как все остальные.

— Я не сказала «очень», — говорит она, наклоняясь вперед и заглядывая мне в глаза.

Наши губы на короткое время встречаются. Я отстраняюсь.

— Послушай, может быть, сначала поставим их? — спрашиваю я.

Я беру чашки с кофе и ставлю их на стол. При этом обнаруживаю, что все еще не возбудился. Это может быть из-за того, что я много выпил, или из-за ее взглядов, или из-за моей неопытности, или из-за ее отпугивающе-прямолинейного поведения, или из-за моего опасения неприятного вопроса, который она может задать, обнаружив, что я без трусов. Выбор есть. Все вместе это ужасает.

Мы целуемся. Во рту у меня пересохло, но я не хочу снова извиняться, чтобы выпить воды. Я хочу решить эту проблему. Может быть, дело сдвинется, если я пощупаю ее более энергично и страстно. Нужно попробовать добраться до груди…

Я проскальзываю рукой под свитер и медленно продвигаюсь вверх, так чтобы она не заметила, к ее груди. Пока все успешно. Атака на высоту номер один завершилась, не столкнувшись с серьезным сопротивлением. Почти завершилась. Нужно еще решить этот сложный вопрос с бюстгальтером.

Я поглаживаю бюстгальтер, как будто слишком хорошо воспитан, чтобы войти внутрь без приглашения. На самом деле я просто ищу слабые места в ее обороне. Как пробраться внутрь этой штуки?

Очевидно, что путь снизу не имеет шансов на успех. У основания ее грудь перехвачена крепкой лентой, под которую пальцам не проникнуть. Путь сверху тоже не сулит удачи. Материя там потоньше, но при этом придется изогнуть кисть под таким углом, что ничего не сможешь ухватить.

Если это затянется, она может подумать, что у меня нет опыта. Чтобы отвлечь ее внимание, я начинаю буйствовать языком у нее во рту. Она недовольно отстраняется. Какое-то время она смотрит на меня, словно решая, стоит ли продолжать.

— Ладно. — Она стягивает с себя свитер, расстегивает блузку и возвращает мою руку на место. Она расстегивает бюстгальтер, и он свободно повисает. Я устремляюсь к соску. Похоже, он твердеет, и я помогаю ему, сильно ущипнув.

— Ой!

— Извини.

«Ты ведь девственник?» Она не говорит этого вслух, но я чувствую, что вот-вот скажет. Поэтому я начинаю ртом отвлекающую атаку, набрасываясь на ее грудь, как голодный щенок.

Теперь она пытается нащупать ширинку моих брюк, что не есть хорошо. Сейчас она в любой момент может обнаружить отсутствие восставшей плоти. Я изгибаюсь всем телом, чтобы уйти от ее руки, и изображаю неистовую страсть, облизывая ее живот, пупок, ухватив одной рукой грудь и расстегивая другой застежку на ее юбке, проскользнув под пояс ее трусиков.

Что теперь?

С верхней частью я справился, но нижняя для меня — терра инкогнита. Конечно, в возрасте девятнадцати лет этого быть не должно. Но если ты провел последние десять лет в заточении в частной школе для мальчиков, то неплохо, если тебе удалось добраться хотя бы до второй линии, а о третьей и говорить нечего.

И надо заметить, что исследуемая в данный момент территория оказалась совсем не такой, как я ожидал. Волосы у женщины на лобке оказываются совсем не такими мягкими и нежными, как пух на цыпленке. Они темные, курчавые и жесткие, как у мужчины, только короче. И конца им не видно. Ждешь, что обнаружится зияющая расщелина, как на снимках раздваивающейся бороды в порножурналах, а вместо этого все движешься и движешься по этому холму.

Я провожу рукой вверх-вниз, из стороны в сторону, проверяя, не пропустил ли я какой-то потайной вход. Но нет. Похоже, что женское влагалище располагается не там, где ему логично быть — на том же месте, где мужское достоинство, — а несколько ниже. В опасной близости от заднего прохода.

Не дай бог я проскочу дальше, чем нужно, и вставлю палец ей в попу. Вдруг она сообразит, что мои круговые движения вызваны не стремлением заставить ее всю дрожать от нетерпения, а тем, что я попросту заблудился?

Поздно. Она поняла. Она ведет мою руку ниже и ниже, пока…

Эврика!

Это больше похоже на то, что нужно. Скользко и похоже на пещеру. Совсем как в разделах «Подлинные впечатления наших читателей».

Где-то в этих краях, как я слышал, живет этот таинственный зверь, клитор. Но будь я проклят, если стану его сейчас искать. Как я узнаю, что это он, даже если случайно наткнусь на него? Я попал внутрь, и это главное. Даже если я просто стану двигать пальцем туда и обратно, это уже будет в некотором роде сношением.

Так я и делаю, и это продолжается, похоже, целую вечность. Рука отчаянно устала, но я не смею остановиться, потому что тогда она попросит меня сделать то, на что я в данный момент совершенно не способен.

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, — говорит она.

«Я хочу, чтобы ты вошел в меня» — есть ли более прекрасное предложение в языке? Есть ли другие слова, действие которых лучше рассчитано на то, чтобы привести мужчину из поникшего в вертикальное положение за то время, что они произносятся?

Очевидно, есть. Потому что фраза, услышать которую я так часто мечтал в течение шести или семи лет после того, как осознал проблемы секса, никаких чудес не совершает. Если уж на то пошло, она производит обратный эффект.

— Лучше воздержаться. У меня нет никаких предохранительных средств. — Отъявленная ложь. У меня в ящике их десятки — цветные, рифленые, сверхтонкие.

— Все нормально, за меня можно не беспокоиться, — говорит она.

Нет, это ужасно. Настойчивость в ее голосе. Страстное томление.

— Тогда у меня в сумочке, — говорит она, — там есть.

Это дает, по крайней мере, временное оправдание. Поиски среди компакт-пудры и запасных трусиков и — «Ну, вот что случилось, так что отложим эти чертовы резинки».

Но это спасает ненадолго. Теперь она пытается вдохнуть в мой член жизнь, поглаживая его, облизывая и целиком заглатывая в рот, в результате чего он съеживается еще сильнее. Наконец я вынужден заметить:

— Думаю, сегодня лучше оставить его в покое.

И, только увидев ее обиду, оскорбленную гордость и полную жалости уверенность, что стоит ей еще немного постараться, и я буду к ее услугам, я понимаю, что остается только один выход. Я должен совершить высшую жертву.

— Позволь мне, — говорю я и, набрав воздуха, погружаю голову у нее между ног.

— О-о-о! — стонет она, пока я зарываюсь в разрезанное поле спутавшихся кудрей — стараясь не обращать внимания на кисло-сладкий затхлый вкус женщины и попадающие между зубами волоски, — облизывая и погружаясь языком, пока он не начинает болеть. Господи, ну долго еще?

Расстраивает то, что, когда ее дыхание становится совсем тяжелым и кажется, что она вот-вот кончит, начинаешь лизать еще интенсивнее, чтобы довести ее до края, и тут она вдруг начинает дышать нормально, и все приходится начинать сначала. После того как я в сотый раз поднимаю голову, чтобы подышать, она мне говорит:

— Можешь не продолжать, если не хочешь.

Предполагается, конечно, что я отвечу, что хочу. Но к этому времени у меня уже возникли растяжение мышц языка и спазм мышц челюсти.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Она быстро одевается и благодарит меня «за кофе». Мы почти не разговариваем, пока я провожаю ее до главного входа. Я что-то говорю о жутком похмелье, которое ждет меня завтра утром, хотя фактически сегодня утром, потому что уже больше часа ночи. Она замечает, что первое занятие начинается у нее в 9:30, и я говорю: «Бог мой, как рано!» Она со мной соглашается.

Я открываю ворота.

Возникает неприятная пауза, во время которой она, видимо, раздумывает, не дать ли мне свой телефон. Наконец она быстро целует меня в уголок рта.

— До встречи, — говорю я.

— До встречи.

Некоторое время я смотрю ей вслед. Она не оборачивается.

Лишь возвратившись в свою комнату, я начинаю постигать чудовищность происшедшего. Каких-то полчаса назад на этой самой постели женщина упрашивала меня заняться с ней любовью, и я не смог оказать ей эту любезность. Я мог попросить ее остаться на ночь и попробовать снова утром. Я мог спросить, как ее зовут и как ей позвонить, чтобы продолжить на следующий день. Но я ничего этого не сделал. У меня был шанс — несколько шансов, — и я их упустил.

К тому же я пьян. И у меня нет друзей. И меня предал «Гром». Я не могу уснуть, потому что я пьян, у меня нет друзей, меня предал «Гром», я упустил первую и единственную возможность расстаться со своей девственностью, и кровать кружится подо мной. Она вращается так сильно, что я вынужден встать и принять оперативные меры.

Засунуть палец в горло. Выблевать. Вымыть. Почистить зубы. Обратно в постель.

Вращение кровати подо мной более или менее прекращается. Но я по-прежнему остаюсь неудачником и девственником, у которого нет друзей.

Мастурбация — вот что поможет мне уснуть. Я тяну свой предательский орган, который, разумеется, теперь, когда рядом нет девчонки, способной порадоваться этому, поднимается без всяких усилий. И я мысленно представляю себе сегодняшний вечер, но в новой редакции, в которой эрекция происходит у меня, как только девушка просит об этом, и я довожу ее до яркого оргазма уже через секунды после того, как вхожу в нее.

Но я никак не могу кончить. Я продолжаю вспоминать вечер, пытаясь оживить в памяти эротические моменты: когда она впервые прижалась ко мне, услышав про скелет; первый поцелуй; «я хочу, чтобы ты вошел в меня», свой язык внутри настоящего влагалища настоящей девушки. Но как только я приближаюсь к оргазму, возникают отвлекающие неприятные мысли Брюер, который спрашивает: «Надеюсь, ты не уходишь?» — и я, фактически извиняющийся перед этим чертовым ублюдком. Руфус и Эдвард, издевающиеся надо мной на лестнице. Девушка, которая не оглядывается.

Мой член уже начинает саднить, и с нехотя вытекающей струйкой я наконец-то получаю облегчение.

В середине его чувствуется неприятное жжение, как будто в канал вставили горячую иглу. Когда я писаю в раковину, становится еще хуже. Я лежу без всякого сна, не думая больше о том, что я неудачник, девственник, без друзей и будущего. Я думаю только о том, как пульсирует боль в моем несчастном члене.

Почти уже поплыв, я резко пробуждаюсь от мысли, что на грязных трусах, брошенных внизу, вышито мое имя. Я поднимаюсь, достаю трусы, тру их под краном и бросаю в мешок для стирки.

Черные полуботинки, серые мокасины

Дорогой м-р Девере!

В качестве помощника королевского герольдмейстера я вынужден исполнить свою печальную обязанность, известив Вас о кончине Вашего троюродного кузена, его светлости герцога Уэссекса. Я полагаю, что до сего дня Вы могли быть не осведомлены о данной родственной связи. Но надеюсь, что Вы будете не слишком удивлены, узнав, что, поскольку его светлость скончался, не оставив потомства, то Ваш отец, как ближайший родственник мужского пола, наследует титул и имущество, стоимость которого близка к 100 миллионам фунтов стерлингов.

В качестве старшего сына 26-го герцога Вы, разумеется, получаете право — до принятия герцогства самому — именовать себя маркиз Фроум.

Остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой,

и т. д., и т. д.


Я храню надежду обнаружить такое письмо в своей почтовой ячейке в швейцарской. До сих пор у меня были одни разочарования. Если в ячейке что-то есть, то обычно это какая-нибудь ерунда, вроде записки от руководителя группы или ксерокопии напоминания об очередном собрании одного из бесчисленных обществ, в которые я вступил во время ярмарки для новичков, совсем об этом позабыв. Если повезет, то там окажется твердое тисненое приглашение на модную вечеринку с напитками у какой-нибудь важной персоны; его можно поставить на каминную доску, чтобы все видели, что я тоже важная персона.

Письмо же это упорно остается лишь в области фантазии. А мой отец упорно остается мистером Хью Девере, преуспевающим, но далеко не нажившим ста миллионов фунтов бизнесменом из западной части Центральной Англии.

Что очень стыдно, потому что, будь он герцогом — или, не будем привередничать, графом, лордом или хотя бы простым баронетом, — мне было бы гораздо легче представлять его своим новым друзьям. Но объяснять это ему — бесполезно. Он не учился в Оксфорде. Он не поймет.

— Ты уверен, что не хочешь пригласить на обед кого-нибудь из своих друзей, а, парень? — спрашивает он меня оглушительно громким голосом, который несется от Том-Гейт через Большой двор в Пекуотер и проникает в окна всех приличных людей, с которыми я знаком.

Я несколько преувеличиваю. В действительности он говорит не громко. И у него нет выраженного бирмингемского акцента. В центральных графствах его произношение сочли бы шикарным, поэтому я, наверно, и не замечал его раньше. Но после двух триместров в Оксфорде мне хочется провалиться под землю всякий раз, когда он раскрывает рот.

— Как, например, насчет твоего приятеля Нортона. Интересно было бы увидеться с ним снова, правда, Джулия? — говорит он.

— Да, дорогой, — отвечает Джулия с шикарным акцентом. Впервые в жизни я начинаю присматриваться к своей мачехе. Что, например, думаю я, если представить себе, что она моя мать, а этот смущающий меня малый из Бирмингема — мой отчим?

— Нортон очень занят, — вру я. — И столик заказан только на одного. Так что идем.

В данном случае, как я начинаю понимать, выбор «Элизабет» был не самым удачным решением. Да, это один из самых шикарных оксфордских ресторанов, в который лучше всего идти, когда платит кто-то другой. Но именно поэтому старшекурсники Крайст-Черча так часто ходят в него, когда родители угощают их обедом. Лучше было бы заказать столик в ресторане, который несколько подальше от города. Скажем, в районе Бирмингема. Или на Гебридских островах.

«Элизабет» — старомодный, с низкими потолками и очень традиционной французской кухней ресторан. Из тех мест, где вас накормят розовыми бараньими косточками. К счастью, я вижу здесь мало знакомых. А те, кого я замечаю, похоже, так же не расположены знакомить меня со своими родителями, как я их — со своими. Все же столики располагаются в пределах слышимости один от другого, поэтому следует проявлять осторожность.

Я считаю необходимым принять следующие меры: говорить тихим голосом, чтобы отец вел себя так же; схватить карту вин и заказать бутылку кларета («Ты что, пьешь теперь кларет?» — «Тихо, папа, тихо!»), прежде чем отец успеет поинтересоваться наличием красного анжуйского; вести разговор так, чтобы отцу пореже удавалось вставить слово; обращаться со всеми вопросами о том, как дела дома, к мачехе, у которой нет такого акцента.

В результате обед оказывается напряженным и безрадостным мероприятием. Вместо того чтобы поболтать со своим стариком, обменяться обычными семейными шутками, обсудить текущие дела, я смотрю на соседние столики и думаю: «Ну почему мои родители не могут так же, как те, ходить в твиде, говорить хорошо поставленными голосами и вести себя сдержанно?» При этом мучаюсь мыслями, так ли заметно, что на отце костюм, купленный в «Марксе и Спенсере», рубашка на нем полусинтетическая и с одинарными манжетами, что галстук на нем ни в крапинку, ни военной расцветки и что ботинки, в которые он обут, — о, господи, ботинки! — это не начищенные до блеска черные полуботинки ручной работы с гонкими шнурками, а вульгарные серые мокасины с безвкусной металлической эмблемой, какие могут носить только бизнесмены из западных центральных графств.

И мой отец должен все это понимать, потому что он очень давно меня знает, и знает, каков я на самом деле, и он легко мог бы поймать меня на этом и сказать: «Джош, что на тебя нашло? Ты ведешь себя как жопа». Но он этого не делает, потому что я — его любимый старший сын, и он гордится, что я учусь в Оксфорде, где он и сам мог бы учиться — он достаточно умен, — если бы его желаниям не помешала необходимость заняться семейным бизнесом после того, как он закончил военную службу в Гонконге. Поэтому, вместо того чтобы испортить мне демонстрацию, он смиряется со всей этой чепухой, которая должна изобразить меня таким благородным и произносится с аристократическим акцентом, и пытается подыгрывать мне. Он старается изобразить из себя такого отца, какого мне хотелось бы иметь, для чего принимается говорить с таким акцентом, с которым, как ему ошибочно кажется, говорю я, и начинает говорить громко, чтобы могли слышать студенты, сидящие за другими столиками. Конечно, я съеживаюсь еще больше, потому что слышу, что он говорит неправильно, и они, разумеется, слышат тоже. Но отец не останавливается, потому что он не понимает, что ведет себя неверно, и потому что он смущен, а когда он смущен, то, так же как и я, держится вызывающе, а кроме того, его разобрало вино — мы слишком много пьем, чтобы смягчить чувство неловкости, и чем он пьянее, тем громче говорит, пока мы не решаем, что черт с ним, с пудингом, — поскорее бы уйти.

Единственный, кто остается доволен, так это моя мачеха. Как замечательно, что я уделяю ей то внимание, которое обычно достается отцу. Как приятно видеть, что ее долгие попытки привить мне такие ценности, как поддельная учтивость и крайний снобизм, наконец-то дали свои плоды. И какое неизгладимое впечатление произведет она на своих друзей в теннисном клубе, когда будет рассказывать о дне, проведенном с «моим приемным сыном, студентом Оксфорда».

После обеда я веду их на короткую — очень короткую, потому что мы не хотим ни на кого нарваться — экскурсию по колледжу. Я показываю им шапочку кардинала Вулси, горгульи и портреты в зале, свою комнату и Сад главы колледжа.

— Прелестно выглядит. Туда можно пройти? — спрашивает Джулия.

Я вижу несколько своих знакомых, которые играют в крокет, поэтому направляюсь с ними в сторону луга.

Стоит великолепный весенний день, и в Оксфорде происходит все, что полагается. Звонят колокола, в небе парят шпили, проезжают студенты на велосипедах с корзинками впереди, жужжат пчелы, цветут дикие цветы, на лугу Крайст-Черч мычат коровы.

Мы не спеша движемся по широкой пятнистой дорожке, ведущей к реке («Чар-уэлл», — поправляю я произношение отца). Я снимаю пиджак своего твидового костюма, демонстрируя красные фетровые подтяжки на пуговках. Под действием тепла и свежего воздуха я чувствую большее расположение быть самим собой. Это не означает, что я перестаю говорить с томным и задавленным акцентом или заявляю: «Ладно, ребята. Признаюсь. Это все жуткое позерство». Но это означает, что я описываю свои приключения с некоторой долей оживления и веселья, а не с напускным безразличием.

— А когда мы натыкаемся друг на друга во дворе, то говорим «радвстречевыхорошовыглядите».

— Рад встрече, вы хорошо выглядите?

— Радвстречевыхорошовыглядите. Нужно произносить невнятно. Мы думаем организовать клуб под названием «Общество невнятной речи».

— Что это означает?

— Только то, что мы все говорим в одинаковой манере. Например, говоришь «совшенновостительно» вместо «совершенно восхитительно». В таком духе.

— Но зачем?

— Не знаю. Так принято в Крайст-Черче.

Мы идем по дороге вдоль реки к эллингу Крайст-Черча, и я объясняю тонкости искусства гребли. Плюмаж, подворот лопасти, рывок.

— Это нужно видеть. Когда я был в этом бардаке на Дальнем Востоке… — говорит мой отец.

— Как ты можешь быть таким вульгарным, Хью, — возмущается мачеха. — Правда, Джош?

Обычно я с удовольствием слушаю истории своего старика об этом «борделе на Дальнем Востоке», в которых он рассказывает о своей службе в армии. Мне интересно думать, что когда-то он жил в экзотических странах; еще больше мне нравится, что они всегда кончаются тем, что ему не удалось выйти сухим из воды. Это несколько умаляет мои собственные сексуальные неудачи.

Но сегодня я думаю только о том, как хорошо было бы, если бы отец не отпускал грубых шуток, когда я рассказываю ему нечто интересное и важное о гребле; и о том, как меня смущает, что он служил в Королевских ВВС, а не в Гвардейском полку; и о том, какую жуткую симпатию к своей мачехе я ощущаю в последние дни.

Я обмениваюсь с ней сочувствующим взглядом.

— Сов’шенно, — говорю я.

Всего один Каналетто

И вот однажды мои мечты осуществляются. Не в виде написанного от руки письма, извещающего меня о том, что отныне я граф, но почти столь же приятного и гораздо более реалистичного: мне сообщают, что я — из тех людей, которых приглашают на длинные выходные в огромные деревенские дома в гигантских поместьях, где слуги распаковывают ваши чемоданы, отпаривают брюки, гладят рубашки и вешают их в просторные чиппендейловские шкафы, а потом удар гонга возвещает, что нужно пойти наверх переодеться к обеду, надев обязательный черный галстук.

Ну, насчет слуг и черного галстука я не вполне уверен. Но остальное не вызывает у меня сомнений, потому что я видел картинки в «Тэтлер». Состояние у отца Молли Эзеридж огромное. Вероятно, больше, чем у любого из учащихся у нас в колледже, исключая, может быть, Готфрида фон Бисмарка, семейство которого владеет половиной Баварии. По слухам, когда Готфрид входит в ресторан, все уважительно встают.

Но зачем она меня пригласила? Мне не совсем это понятно, и потому я беспокоюсь.

Это не может быть вызвано тем, что я ей нравлюсь: она меня едва знает.

Это не может быть вызвано тем, что у нее недостаточно друзей, поскольку она знакома абсолютно со всеми.

Это не может быть вызвано тем, что она решила позвать товарища Руфуса и Эдварда, также приглашенных: она наверняка слышала, что «унылая троица» — уже больше не трио.

Это не может быть вызвано тем, что ей нужно как-то добраться туда и она слышала, что у меня есть эта ярко-красная спортивная машина, в которой могут удобно устроиться три пассажира и которая домчит ее вдвое быстрее, чем поезд.

Верно ли?

Эта машина, приобретенная благодаря долгосрочному кредиту, выданному компанией отца, представляет собой ярко-красный 2-литровый хачбек Opel Manta с широкими гоночными покрышками и максимальной скоростью больше 130 миль в час. Чтобы вы не слишком надо мной издевались, я хочу отметить следующее: а) во время краткого периода владения этим быстроходным авто мне удастся соблазнить ровно ноль привлекательных особ женского пола; б) надо признать, что количество непривлекательных особ также равно нулю; в) в течение года машина будет отобрана у меня и заменена потрепанным грязнокоричневым Ford Escort, потому что для машиностроительного бизнеса моего отца наступят тяжелые времена в связи с экономическим спадом и сверкающие красные Opel Manta для директорского сынка станут непозволительной роскошью.

Но пока радость владения им продолжается. Особенно этим счастливым солнечным утром в пятницу, когда мы отправляемся в Уэльс. Пусть остальные думают, что я из приказчиков, и терпят меня потому, что больше ни у кого нет машины. Но во время этого путешествия все козыри на руках у меня.

Я сам решаю:

1) с какой скоростью ехать;

2) когда остановиться, чтобы заправиться, пописать или что-нибудь заглотать;

3) какую музыку слушать (мою любимую ленту, на которой собраны куски из Jethro Tull — «Benefit», Supertramp — «Crime of the Century» и Genesis — «А Trick of the Tail»);

4) где остановиться, чтобы пообедать (у моей матери по причинам, которые я вскоре изложу), а что радует больше всего, так это;

5) должны ли Эдвард, Руфус и Молли погибнуть в ужасном дорожном происшествии (см. пункт 1).

Ввиду всего этого у меня хорошее настроение.

— Ну, — громко говорю я Молли, захватившей сиденье для пассажира, — много мы поубиваем фазанов, лисиц, оленей и прочей дичи?

— О, десятки, я думаю. Там завтра будет встреча охотников, если тебя интересуют такие вещи.

— Круто! — Я смотрю в зеркальце, проверяя, слушают ли Эдвард и Руфус. — Я всегда мечтал в течение одного дня засунуть в ягдташ — как это говорится? — лисицу, лосося и форель.

— Лосося, связку шотландских куропаток и самца-оленя, — устало поправляет Эдвард.

— Макнаб, — добавляет Руфус. — Они есть только в Шотландии, потому и «мак».

— Ну, я уверен, что есть какая-нибудь уэльская разновидность, — правда, Молли? Может быть, ап-наб.

Молли смеется — не уверен, искренне или, как Руфус и Эдвард, с издевкой.

— Ты раньше стрелял? — спрашивает Молли.

— Очень часто.

— С какого возраста? — глумится Руфус.

— В детстве у меня была пневматическая винтовка. Из двадцать второго и триста третьего калибра в школе. Был вторым по стрельбе в своей команде допризывников, чтоб вы знали.

— Я думаю, что Молли имеет в виду настоящую стрельбу, — говорит Эдвард.

— Из дробовика? Я думаю, что это просто несерьезно после «Ли Энфилд». Как я слышал, там даже прицеливаться не нужно.

— Верно, — говорит Руфус, — просто направляешь в нужную сторону, и птицы валятся с неба.

— Отлично, — говорю я, — меня это устраивает. А как насчет вас, ребята?

— Голуби да вороны, — говорит Эдвард. — Пожалуй, нет.

— Кто тут про голубей и ворон? Меня интересуют фазаны, куропатки и эти, с длинными закрученными клювами.

На заднем сиденье Эдвард начинает разъяснять, что нельзя так просто приехать в чье-то имение и начать мочить там фазанов, к тому же сейчас охота запрещена.

— Туканы? — спрашивает Молли.

— Да, тукан, — говорю я, — король среди всей пернатой дичи.

* * *

Одна из причин, по которым я решил заехать к моей матери и пообедать у нее, это желание показать Руфусу, Эдварду и Молли, что я не так прост, как им кажется. У матушки моей, между прочим, были в школе уроки красноречия.

Но кроме того, она, к сожалению, живет в доме заурядного вида, окруженном десятками таких же заурядно выглядящих домов, в районе, где живут представители менее зажиточной части среднего класса, на окраине Бромсгроува, бесцветного городка в Уорстершире, который может похвастаться только тем, что в нем родился поэт А.Э. Хаусмен. При первой же возможности сваливший в Шропшир.

Раньше я не переживал из-за этого. Конечно, если бы это зависело от меня, я выбрал бы более интересное место для своего детства. Например, Лондон. Либо какое-нибудь дикое и далекое захолустье, где можно совершать долгие велосипедные прогулки, купаться в реке, гулять в полях, трахать девчонок с фермы и так далее. В Бромсгроуве же единственные занятия — это болтаться без цели по пешеходным улицам торгового центра, прятаться около зловонной речки в конце спортивной площадки бромсгроувской школы и швырять камни в крыс либо сидеть дома и в очередной раз смотреть по видику «Техасскую резню цепной пилой». Именно так Дик и я провели свое отрочество, и это считалось нормальным.

Но сейчас со мной мои шикарные оксфордские друзья, и я вижу все иными глазами. Я вижу стандартные пригородные дома красного кирпича с вызывающими запор газонами перед ними и отвратительными маленькими садами камней; я вижу начищенные до блеска форды XR3i в каждом проезде; вижу пропитанные креозотом деревянные ограды и изгороди из лейландских кипарисов; я вижу обычных матерей, обычно одетых, которые катят обычные коляски с обычными отпрысками и останавливаются, чтобы с обычным акцентом поболтать с другими обычными матерями с такими же обычными отпрысками; вижу в зеркало Руфуса и Эдварда, которые сидят, разинув рты. Я вижу, что сделал большую ошибку, и исправлять ее уже слишком поздно.

Мы останавливаемся в проезде у дома матери. Вслед за ее отполированным фордом XR3i. Я звоню в дверь. «Динг-дон» звучит ужасно провинциально. Я хочу, чтобы все поняли: моя мать не выбирала этот звонок, он достался ей вместе с домом.

— Мальчик мой! — восклицает мать, прижимая меня к себе и покрывая поцелуями. Я резко освобождаюсь, демонстрируя отвращение и неудовольствие. Такой уж ритуал у нас установился.

Мать смотрит на Руфуса, Эдварда и Молли, как будто лишь сейчас их заметив.

— Уверена, что вы со своими матерями обращаетесь не так, — говорит она.

Они нервно усмехаются.

На матери слаксы, заглаженные, со стрелками, и яркий вышитый джемпер Escada. Шик Центральной Англии.

— Надеюсь, вам понравятся котлеты по-киевски от «Маркса и Спенсера», — говорит она. — Мой мальчик очень любит их.

— Раньше любил, мама, раньше.

Мать обращается к публике с подчеркнутым возмущением:

— Насколько же он неблагодарен! Это, наверно, все из-за проклятого университета. Нам теперь все перестало нравиться, да, дорогой?

— Да, мама.

— Теперь, мой дорогой, ты должен предложить своим друзьям выпить и провести их в гостиную. Я не хочу, чтобы они подумали, что ты плохо воспитан.

Руфус и Эдвард пьют баночное пиво («я знаю, что ты предпочитаешь бутылочное, но у „Маркса“ его не было»), а мы с Молли пьем апельсиновый сквош. В местной водопроводной воде я чувствую привкус алюминия, которого никогда не замечал раньше.

Мы сидим в «гостиной», комнате с низкими потолками и тонкими стенами, на большой современной «тройке» с цветочной обивкой желто-коричневого цвета. Я не в состоянии поддерживать разговор. Это не та комната, по которой можно расхаживать, восхищаясь старинной живописью и фамильными вещами. Всего лишь со вкусом сделанные репродукции с декольтированных сельских девушек Расселла Флинта, пастельных тонов отпечатки ежиков и малиновок; уголок, в котором находится собранная матерью обширная коллекция фарфоровых статуэток Лладро («Выдра», «Клоун», «Девушка со сложенным зонтом»…); имитация камина; телевизор; акустическая система.

Пока гости тупо смотрят сквозь раздвижные двери на внутренний дворик, прихлебывая выпивку и автоматически дымя сигаретами, я обыскиваю коллекцию музыкальных дисков. Билли Джоэл, Ширли Бесси, Джонни Мэттис, Лайонел Ричи, «Вечернее настроение» («18 классических любовных песен»).

Меня спасает «Голубой альбом» Beatles, который я, видимо, позабыл утащить.

В итоге мы высокопарно рассуждаем о своих любимых песнях Beatles, а потом мать зовет нас в столовую отобедать котлетами по-киевски от «Маркса и Спенсера» с картофельными крокетами от «М. и С.», мороженой кукурузой от «М. и С.» и морожеными мелкими овощами от «М. и С.».

Мать с нами не ест. Она ковыряет на кухне салат, бросая иногда через окошко «материнские» замечания, типа:

«Ох, с нетерпением жду, когда вы закончите. Тогда для меня настанет время большого удовольствия. Джош даст мне возможность выдавить его прыщи, правда ведь? Руфус, ты разрешаешь своей маме давить свои прыщи?»

Или: «Джош говорил мне, что ты был в Итоне, Эдвард. Это, должно быть, замечательно. Мы с отцом Джоша подумывали, не отправить ли его в Итон. Он очень обиделся на нас за то, что мы изменили свое решение, правда, дорогой?»

Или: «Пообещайте мне, Молли, что побережете моего мальчика. Он говорил, что вы собираетесь взять его на охоту, а мы не слишком часто занимались здесь такими вещами. — При этом она переходит на свой излюбленный бирмингемский акцент: — Правда ведь, мой мальчик?»

Или: «К пудингу я могу вам предложить желе и бланманже, шоколадное мороженое или свежие фрукты. Что вам больше нравится?»

— Ну, правда, ма, я думаю, что нам пора. Как вы считаете?

— Но, милый, я специально для тебя приготовила бланманже.

— Я понимаю, ма, но извини, ты же не хочешь, чтобы мы попали в час пик…

— А твои прыщи? Как же быть с ними?

— Конечно, мама, если бы это касалось только меня… Но дело в том, что Молли очень хочет скорее увидеться со своими родителями.

— Бланманже с желе — это замечательно, миссис Девере, — говорит Молли. — Спасибо!

* * *

Вторая часть нашего путешествия проходит значительно медленнее, чем первая. По глупости я решаю поехать напрямик местными дорогами и в результате вынужден тащиться за грузовиками и драндулетами, за рулем которых сидят старики в шляпах. После пары рискованных обгонов все начинают нервничать, а после обеда у матери я почему-то совершенно потерял уверенность в себе. Приходится ползти со скоростью 30 миль в час и злиться на трусость моих пассажиров, а они злятся на меня за то, что я, как им кажется, плохо вожу машину и не сообразил, что лучше было выбрать маршрут через Северн-Бридж.

Как только утихает раздражение по поводу дорожных условий или неблагодарности моих пассажиров, так сразу меня охватывает беспокойство по поводу прошедшего обеда. Почему Руфус оставил на тарелке все свои картофельные крокеты? Неужели никому больше на свете мать не выдавливает угри? Насколько не вяжется с университетскими традициями есть желе и бланманже на десерт? Не издевалась ли Молли, просив добавки?

Уже темно, когда Молли просит меня ехать помедленнее, потому что мы почти добрались до того места, где нужно сворачивать с дороги. За очередным поворотом мы это и делаем. Перед нами элегантный, пропорциональный дом в георгианском стиле, раза в три побольше, чем красная кирпичная коробка моей матери.

— Несколько меньше, чем я рассчитывал, — говорю я Молли.

— Так ведь это всего лишь строжка у ворот, — фыркает Руфус.

— Пошутить нельзя?

Мне кажется, я пошутил. Впрочем, я не уверен. Я становлюсь параноиком. Может быть, я и вправду деревенщина, выскочка, самозванец, персонаж мультфильмов про Бэтмена, каковым меня считают Руфус и Эдвард. Мне явно следует впредь вести себя осторожнее: никаких сомнительных замечаний и иронических высказываний, которые «полиция классов» может неправильно истолковать. С данного момента я действую так, будто для меня нет ничего более естественного, чем провести уикенд в огромном поместье, обнесенном милями величественных стен красного кирпича, в громадном доме среди ландшафтных парков, конюшен, пристроек, амбаров, заливных лугов, со своим озером, лесом и горой. Да, в имении Молли есть целая уэльская гора.

Итак, мы останавливаемся на неизбежно посыпанной гравием площадке перед неизбежно украшенной портиком входной дверью, и я задумываюсь: что теперь последует? Будем ждать слуг, которые внесут наши чемоданы? Или будет какое-нибудь построение ливрейной прислуги в честь приезда домой хозяйской дочери?

Я делаю вид, что ищу что-то в кармашке двери машины, и наблюдаю за действиями остальных.

Похоже, что принято открывать двери самостоятельно. Как и доставать чемоданы из багажника. И лично тащить их наверх.

— Путешествуешь налегке? — спрашивает Молли, когда мы проходим через неосвещенную переднюю, в которой не видно никаких слуг, направляясь к деревянной лестнице.

И правда: у меня оказывается больше багажа, чем у всех остальных, вместе взятых. С огромным трудом я затаскиваю его на три пролета лестницы в отведенную для меня комнату. Зато мои частые остановки на отдых дают мне возможность — после проверки, что за мной никто не следит — бесцеремонно разглядывать висящие на стенах картины. Часть из них — портреты предков, начиная с эпохи Питера Лели, по крайней мере половина остальных написана художниками, которых я видел только в музеях: Рубенс, Пуссен, парочка Каналетто.

Я нервно оборачиваюсь и вижу Молли, которая смотрит на меня сверху.

— Мне нравится твой… — я едва не произношу «Каналетто», но вовремя спохватываюсь: что, если правильно говорить «Каналетти»? — …дом.

— Мне тоже. Тебе на следующий этаж; повернешь налево, третья комната справа. Полотенца в ванной, запасные одеяла в шкафу. Обед через час — возражений нет?

— Нет. Э-э… — Она уходит. — Молли!

— Да?

Я понижаю голос:

— Как ты хочешь, чтобы мы оделись к обеду?

Молли пожимает плечами:

— Как тебе больше нравится.

— Все равно?

— Мы здесь не придерживаемся строгих формальностей. Никто не станет возражать, если ты наденешь черный галстук вместо белого.

Слава тебе, Господи, думаю я, выкладывая содержимое своего чемодана на кровать: один костюм для обеда, один строгий костюм, один твидовый костюм; три рубашки (вечерняя, одна в полоску, одна Viyella); четыре галстука; два свитера; запасные вельветовые брюки; пара бриджей для верховой езды; один спортивный костюм; одна футболка; один «барбур»; четыре пары нижнего белья, три пары носков; одна пара черных полуботинок на шнурках, одна пара коричневых уличных туфель; одна упаковка презервативов…

Слава Богу, слава Богу, я неплохо подготовился! Я отмечаю свое спасение от смерти в глазах общества тем, что лениво отмокаю в нелепой ванне соответствующих дому размеров, которую обнаружит в соседней комнате.

Она стоит на собачьих лапах величиной, подходящей датскому догу, а ручки кранов по величине соответствуют гребным винтам океанского лайнера. Вместо затычки какой-то лязгающий жезл внутри металлической трубы в духе Хита Робинсона. Темная полоска там, где эмаль вытерлась под действием долгие годы извергавшейся воды. Наполняется она целую вечность, гремя и содрогаясь, как паровой двигатель. Вода бурого цвета и пахнет ржавчиной. Но она горячая и в большом количестве, и мне нравится, как комната наполняется паром. Ну почему я не провел детство в доме, где такие замечательные ванны?

Я лежу на кровати, завернувшись в большое белое полотенце, начиная привыкать к этой весело живущей стране, лениво играя со своим прибором и прикидывая, есть ли еще время поонанировать — может быть, представив себе Молли; она сгодится как последняя виденная мной особа женского пола, не лишенная, как мне начинает казаться, привлекательности благодаря своим пронизывающим серым глазам и величественным манерам высшего класса, — как вдруг раздается стук в дверь.

— Ты идешь? — спрашивает Молли.

— Черт! — шиплю я, соскакивая с кровати. — Дай мне еще хоть пять минут!

— Хорошо, тогда встречаемся внизу.

— Где?

— На кухне. Ты легко найдешь. Это…

Но я слишком занят борьбой со шпильками и запонками своей рубашки, чтобы прислушиваться к ее объяснениям. Особенная беда с запонками. Они дешевого типа, с шелковым шнурком, и утолщения по концам слишком велики, чтобы пройти в прорези манжет. Неужели нельзя было подарить мне на восемнадцатилетие пару овальных золотых запонок с монограммой, как всякому нормальному человеку?

Потом возникает проблема с бабочкой. Надеть цветную и нарушить формальности? Или черную, потому что она выглядит элегантнее, а я не на выпускном балу — я в реакционном захолустье, где что-либо замысловатое могут принять за грубое нарушение этикета. Я останавливаюсь на черном галстуке, который сделан из плотной баратеи, а не из мягкого шелка, и завязать его гораздо труднее. И кроме того, я хочу завязать его хорошо. Я не хочу выглядеть человеком, который научился завязывать галстуки, только поступив в университет. Я хочу выглядеть так, будто занимаюсь этим с колыбели и это не составляет для меня никакого труда. Но для того, чтобы казалось, что я завязываю галстук без всяких усилий, нужно потратить массу времени.

Проходит гораздо больше времени, чем обещанные Молли пять минут, прежде чем я поспешно спускаюсь вниз, брожу по темным коридорам, открываю и закрываю двери пустых комнат, прислушиваясь к голосам. Примерно после восьмой попытки меня находит удача, и я вхожу в ярко освещенный коридор. Он выглядит гораздо более обжитым, чем остальная часть дома: истертые каменные полы, грязные стены, покрашенные как в больнице и украшенные старомодными фотографиями и охотничьими гравюрами. В конце видна полуоткрытая дверь, из которой доносятся приглушенные голоса.

Я быстро шагаю вперед, изображая глуповатую улыбку и готовясь принести извинения, и то, что открывается моим глазам, заставляет меня замереть на месте. Я вижу Эдварда и Молли, которые сидят за столом спиной ко мне. Напротив них сидят миловидная юная девушка и парень лет девятнадцати с резкими чертами лица и волосами до плеч.

Я хочу развернуться и бежать, спрятаться, утопиться в декоративном озере, но меня уже заметили. Парень встречается со мной взглядом. Он злобно ухмыляется. А резкий голос женщины средних лет вопрошает:

— Джош, это ты? Мы все здесь.

— А-а-а, э-э-э… я кое-что забыл, — отвечаю я, медленно отступая назад.

— Если ты еще протянешь, то останешься без супа, — произносит голос. — Маркус, что с тобой?

Парень заливается хохотом.

— Иди сюда, Джош, — говорит Молли, оборачиваясь. — Мы тут… Ох! — Она какое-то мгновение серьезно смотрит на меня, а потом тоже начинает хохотать. То же происходит со всеми остальными, когда я робко проникаю в комнату, чувствуя себя как тот человек из городского фольклора, который обделался, будучи одет в тонкий белый костюм. Руфус. Эдвард. Младшая сестра. Красавица-мать. Сурового вида мужчина во главе стола.

Ни на ком из них нет вечернего туалета.

Утешение странников

Где-то у меня в шкафу все еще висит старый костюм из твида. Брюки его длинноваты, и, даже если носить их на подтяжках, приходится подтягивать вверх задницу, чтобы не подметать землю манжетами.

А вот пиджак отличный. На четырех пуговицах, удлиненный, с узкими лацканами, косыми карманами — такие делали в эдвардианском стиле в конце 60-х, когда этот костюм и был сшит для моего отца в Бирмингеме портновской фирмой «Хэкетт & Ярсли». Это название можно увидеть на внутреннем кармане, и я помню, как гордился, впервые обнаружив его. Тогда я подумал: ну, это не простой костюм.

Как я сказал, пиджак прекрасный, но раньше он был еще лучше. Он потерял форму, когда я попал в нем под ливень в Венеции, куда поехал на весенние каникулы на втором году обучения в Оксфорде. Мочить его не было необходимости. Я мог укрыться в кафе или где-нибудь еще, и все произошло из-за моей отчаянной и срочной потребности заняться сексом. Так что туда мы сейчас и отправимся — вы, я, мой брат Дик и еще несколько человек, с которыми мы вскоре познакомимся: в Венецию весны 1986 года.

Более конкретно, мы находимся в похожей на общежитие комнате самого дешевого отеля в самой непривлекательной части Венеции, какую только можно найти, куда мы приехали на учебную экскурсию, организованную кафедрой изобразительного искусства школы, в которой я раньше учился. Ввиду того, что там учится мой брат, а я в хороших отношениях с преподавателями, я увязался с ними в эту поездку.

Времени около половины восьмого утра, и хотя еще никто не встал, мы все зашевелились от неприветливого света Адриатики, просачивающегося сквозь дешевые шторы, возобновившейся дрожи накопившегося похмелья и приглушенного звука ритмично поскрипывающих где-то в комнате пружин кровати.

Как это часто бывает с раздражающими звуками, чем сильнее стараешься не думать о них или не замечать, тем более они обращают на себя внимание. Если бы над нами пролетел Конкорд, да при этом на площади стучал десяток отбойных молотков, а стена гостиницы обвалилась от страшного землетрясения, то все равно, наверно, у меня в ушах громче всего звучал бы этот скрип. Слух напрягается так, что возникает болезненное ощущение. Он напрягается так, что слышишь, как напрягся слух у всех остальных.

Раздается оскорбленный крик: «Томпсон!»

Скрип прекращается.

— Томпсон, ты что, дрочишь? — продолжает Дик. Моему брату свойственна безжалостность, что мне очень нравится. Если только она не направлена против меня.

— Нет.

— А почему тогда прекратился скрип, когда я тебя окликнул?

— Наверно, это кто-то другой, — бормочет Томпсон.

— Кто-то другой в этой комнате, которого зовут Томпсон, — саркастически замечает Дик.

— Это я, — отзывается Ник, через кровать от меня. Ник — один из моих старых друзей по школе, младше меня на год. У него длинные волосы, похоже завитые, и уходу за ними он отводит не меньше чем полдня. Оставшееся время он посвящает развитию мускулатуры — «моего тела», как он чудно говорит.

— И я, — говорит Дейв с соседней кровати. Дейв — результат школьных правил, ближе к мальчишке, чем к учителю, помощник преподавателя изобразительных искусств. У него детское личико, закрученные вверх усы и кашель курильщика, переходящий в эмфизему.

— Я — Томпсон. И моя жена тоже, — говорю я.

Дик смеется над репликой из «Монти», как я и рассчитывал.

— Я не дрочил, — говорит Томпсон почти со слезами в голосе. И пока никто не открыл шторы и его не увидели во всем позоре после мастурбации, покрасневшего и схваченного на месте преступления, он скатывается с кровати и исчезает в двери ванной комнаты.

— Бедный Томпсон, — задумчиво произносит Дейв, не зная при этом, как он прав. Томпсон вырастет и станет рослым, спортивным лондонским байкером. И однажды, когда он будет нестись по набережной на своем «Блейде», на него наедет какой-то безмозглый таксист. Томпсон после этого уже не встанет на ноги.

Но в Венеции мы этого еще не знаем. В Венеции мы безжалостны.

— Жалкий, несчастный Томпсон, — говорит Дик. — Нельзя дрочить в комнате, полной народа, где никто не спит, это отвратительно.

Дейв по-прежнему лежит, повернувшись боком на подушке:

— Ну и фашист твой братец!

— Не вижу ничего фашистского в том, чтобы оказать услугу всему обществу, — говорит Дик. — Ты же сам лежал там и думал то же, что и остальные. Лежал и думал: «Бог мой, этот Томпсон держит вспотевшими ручонками свой коротенький отросток и вот-вот извергнет свою скользкую…»

— Пожалуйста, без подробностей, — говорит Ник.

— Он, наверно, как раз сейчас это и делает, — говорю я. — Знаешь, Ник, он спускает в раковину, и когда ты пойдешь умыть лицо…

— Томпсон! — орет Ник. — Томпсон, если я сейчас поймаю тебя, как ты дрочишь в ванной… Доброе утро, мистер Браун! Здравствуйте, сэр!

Я думаю, что он дурачится, но нет — руководитель кафедры изобразительных искусств мистер Браун действительно стоит в дверях и выглядит несколько смущенным.

— Доброе утро и вам, Кирхэм, и братьям Девере, и Дейву, — говорит мистер Браун, который, что забавно, всегда одевается в коричневые тона. — Я решил напомнить вам, что мы встречаемся перед Академией в девять тридцать.

— Черт, ты думаешь, он слышал? — говорит Ник.

— Нет, наверняка не слышал: ты же не кричал во весь голос! — говорит Дик.

— Я думаю, что у мистера Брауна не будет никаких возражений против использованного термина, — говорю я.

— Надеюсь, ты не хочешь этим сказать, что наш досточтимый руководитель кафедры изобразительных искусств мастурбирует в клозете, — говорит Дейв.

— Я так не думал, — говорю я. — Но раз ты об этом заговорил, то я предполагаю, что, как всякому нормальному, здоровому мужчине среди нас, мистеру Брауну знакомо известное помещение на втором этаже, — говорю я.

— Что за помещение на втором этаже? — спрашивает Дик.

Дейв смотрит на меня лукаво:

— Если он не знает, то, может быть, и не стоит ему говорить.

— Да, очереди и так достаточно длинные, — говорю я.

— Ну, как хотите, а я тогда не расскажу вам про сестру Гейвина Чэппи, — говорит Дик.

— Кто такой Гейвин Чэппи? — спрашиваю я.

— Или, точнее, что у него за сестра? — говорит Ник.

— Ладно, это помещение на втором этаже — просто шикарный туалет, — говорю я, — из которого прекрасный вид на площадь перед гостиницей, а кроме того, не такое большое окошко, чтобы кто-нибудь снаружи мог разглядеть, чем ты там занимаешься.

Дик выглядит озадаченным.

— И очень надежный замок, — говорит Ник.

Дик выглядит уже менее озадаченным.

— И огромное количество самой мягкой туалетной бумаги, — говорит Дейв.

Дик смотрит на меня с ужасом.

— Что? — спрашиваю я.

— Я просто подумал, что люди, закончившие школу, прекращают заниматься такими вещами, — говорит Дик.

— Серьезно? — говорю я.

— С какой стати? — спрашивает Дейв.

— Я думал, что вы активно занимаетесь сексом с девушками, — говорит Дик.

— Ты видел в последнее время, чтобы мы занимались сексом с девушками? — спрашивает Дейв.

— Я думаю, что у моего брата, по его неопытности в этих делах, несколько оторванные от действительности представления о том, как трудно убедить девушку заняться с тобой сексом, — говорю я Дейву.

— А с другой стороны — наш маленький дружок. У него не бывает критических дней, не болит голова, и он отдается при первом же свидании. И в этом, мой дорогой Дик, существенная разница между щелкой и дрочкой, — говорит Дейв.

— Какая? — спрашивает Дик.

— Ты можешь обойтись без щелки.

* * *

На самом деле это не совсем так. В противном случае я никогда не подошел бы к этому скучному, прыщавому, совершенно никчемному и вонючему юнцу, которого я никогда больше не встречал после нашего группового посещения Академии, и не сказал бы ему так, будто всю жизнь знаком с ним:

— Привет, Гейвин. Ты что делаешь в обед? Не хочешь выпить с нами?

Гейвин Чэппи выглядит озадаченным, и на его лице отображается ужас непонимания, как у ацтека, к которому впервые в жизни обратился конкистадор. Я хочу сказать, что самый младший в нашей шайке на целый класс выше него. Один из нас учится в Оксфорде, а другой — крутой преподаватель, с которым каждый не прочь провести время.

— Ну да. Конечно, — говорит он, осторожно переводя взгляд с меня на Дика, потом на Ника и Дейва, опасаясь, что мы сейчас все засмеемся и сознаемся, что пригласили его, только чтобы подразнить. Но мы улыбаемся ему благожелательно и ободряюще. — Нет, подождите, я совсем забыл, — говорит Гейвин, — я должен встретиться в обед с сестрой.

— Вот как! Она что, живет здесь? — спрашиваю я.

— Нет, она приехала со школой, так же как и мы. Она в шестом классе в Эллесмере.

— В Эллесмере. Это хорошо, — говорю я, надеясь, что вожделение, звучащее в слове «хорошо», не слишком заметно.

— Послушайте, — говорит он, — может быть, вы присоединитесь к нам?

— Ты думаешь, это возможно?

— В этом нет проблем. С кем только мы не встречаемся.

— Ну ладно, отлично.

Договорившись о деталях, Дейв, Ник, Дик, этот странный малый по имени Алекс и я направляемся в ближайший бар, который может оказаться нам по карману, чтобы принять предобеденный аперитив. Ближайший доступный нам бар оказывается на значительном удалении от Академии, и поход туда отнимает гораздо больше времени, чем было бы разумно потратить.

— Quattro grande birra, per favorer[1], — говорит Дейв, проверяя объем своих познаний в итальянском языке. Надо сказать, более обширные знания ему никогда не требовались.

— Мне тоже, пожалуйста, — говорит Алекс, проявляя, как мне кажется, неуместную для младшего по возрасту дерзость.

— Cinque, — делает поправку Дейв.

Мы все сворачиваем сигареты, за исключением Ника, который слишком трепетно печется о красоте своего тела. Дейв, в качестве совратителя юношества, показывает Дику и Алексу, как это делается.

— Черт, — я внезапно спохватываюсь относительно Чэппи, — может быть, нам нужно было пригласить его?

— Еще один младенец, и у нас тут будет целый детский сад, — говорит Ник.

Все смотрят на Алекса. Его щеки слегка розовеют.

— Он не имел тебя в виду, — говорю я Алексу.

— Нет, имел. Но в хорошем смысле, — говорит Ник.

Алекс молчит. Он вообще редко говорит, насколько я могу судить. Но это одна из причин, по которым мы терпим его в своем обществе, — по этой и благодаря его привлекательным странностям. Сегодня утром, сразу после похода в Академию, мы наблюдали, как он ударом ноги убил какого-то дряхлого голубя, куски внутренностей которого прилипли к его ботинку.

— Значит, ты считаешь, что мне не стоит переживать? — спрашиваю я.

— Почему ты должен переживать? — говорит Ник.

— Ну, он приносит нам в качестве жертвы девственность своей сестры.

— Девственность? В Эллесмере? — говорит Дейв.

— Ты хочешь сказать, что девочки в Эллесмере отличаются особой распущенностью? — говорю я.

— А по какой еще причине девчонка пойдет в шестой класс паблик скул, в которой полным-полно изголодавшихся по сексу мальчишек? — говорит Дейв.

— Пожалуй, ты прав!

— Вот еще одна причина возненавидеть наших родителей, говорит Дик. — Если бы они послали нас в Эллесмер, мы бы не оставались до сих пор девственниками.

— Говори только за себя, — отвечаю я, возможно, с излишней поспешностью.

— Ну, ты все же несколько запоздал.

Я замечаю, что Алекс следит за нашей беседой с увлеченным интересом. Если не пресечь этого в зародыше, моя репутация беспутного мужчины может пострадать.

— Ну, вполне возможно, что с тобой произойдет то же самое, — говорю я.

— Очень надеюсь, что нет, — говорит Дик.

— И кто же сорвал твой цветок? Титулованная красотка или мордастая шлюха? — спрашивает меня Дейв.

— Я бы тебя попросил… — Я кошусь в сторону Алекса. — Pas devant les enfants[2].

— Еще один заход? — спрашивает Ник.

— Не стоит. Нам через двадцать минут нужно быть на месте, — говорю я.

— Тогда лучше воздержаться от пива, — благоразумно заявляет Дейв. — Э-э… padrone. Per favore. Cinque grande grappa![3]

* * *

Кажется, ее зовут Камилла. Или Симона. Одно из таких похожих, но не совсем французских имен, и я понимаю, что это позор — не помнить имя девушки, с которой я потерял свою невинность, но это не должно особенно удивлять, если учесть все обстоятельства.

А обстоятельства таковы: а) у меня нет времени, чтобы познакомиться с ней получше, и б) я совершенно пьян. Насколько я припоминаю, она — тоже. Иначе эта бедная девочка и не смогла бы поддаться такому неопытному, смешному и неловкому человеку, каким я был в тот этап моей жизни.

Потому что, напомню, это расцвет моего слоунского периода. Это время, когда, пытаясь произвести впечатление, я говорю, имитируя акцент, свойственный высшему обществу. При этом в присутствии Дейва, Дика и Ника я стараюсь этого не делать, потому что они знают, как я говорил раньше, и могут поиздеваться надо мной.

Верный правилам, изложенным в «Справочнике слоун-рейнджера», я одеваюсь как сквайр, который старше меня лет на тридцать: костюм из твида, рубашка Viyella, низкие коричневые башмаки, ярко-красные носки и пестрый галстук, либо, если я хочу внести нечто более моложавое, красный шейный платок. Кроме того, для полного соответствия у меня на голове мягкая коричневая фетровая шляпа, купленная несколько месяцев назад в Locks на Сен-Джеймс. Естественно, Дику потребовалась такая же. Он одет несколько более по-уличному, чем я: бежевые вельветовые брюки, грубые башмаки, полосатая рубашка, куртка «барбур» — весь стиль «слоун» несколько подрывает бенеттоновский свитер с большой буквой «В».

Задним умом я сейчас понимаю, что оба мы выглядели ужасно. Но я не думаю, что это справедливо — судить о себе в юности с позиций современности. Все равно что осуждать спартанцев за их слишком суровое отношение к своим детям. Нужно помнить, что начало 80-х — это совсем другая страна. Иные ценности, иная манера одеваться — все иное.

То же бывает, когда я разглядываю фотографии той поры — свои и своих друзей. Мне инстинктивно хочется съежиться, разорвать фотографии на мелкие клочки, чтобы никогда больше не вспоминать эти ужасные прически, нелепые наряды, тошнотворную неотесанность. Как только можно было позволить себе выглядеть так нелепо, неприлично, по-идиотски в стиле начала 80-х?

Но потом я вспоминаю, что это относится не только ко мне. Все были такими. Дело в том, что, живя в начале 80-х, вы просто не сознавали, что живете в начале 80-х. В то время вы думали о них не в прошедшем времени, а как о чем-то современном, почти о будущем.

Как бы то ни было, но я рассказывал вам о Камилле/Симоне/Как-ее-там, которая должна была доказать правильность моей теории тем, что смотрела на меня не с мыслями «брр, что это за болван!», а с мыслями «ха, выглядит ничего, пожалуй, я с ним лягу». Я говорю об этом с уверенностью, потому что после одного ливня, нескольких бренди, несчитанных сигарет и трех часов с момента нашей встречи именно так она и поступает.

Кафе, где мы сидим, очень дорогое, потому что находится около площади Св. Марка, а это означает, что ни наша сторона, ни другая, эллесмеровская, состоящая из разочаровывающе бесцветной сестры Гейвина и еще пяти-шести девочек, не может позволить себе заказать что-либо более примечательное, чем один эспрессо, очень медленно выпив бесплатно подаваемый вместе с ним стакан воды. Официантка в накрахмаленном белом фартуке возбужденно вертится поблизости. Мы стараемся говорить тише.

Стульев не хватает, поэтому все мальчики, ссутулившись, стоят рядом с девочками, за исключением Дейва, который направляется внутрь, чтобы сесть и незаметно выпить граппы, потому что как учитель он не может допустить, чтобы его заметили болтающим с половозрелыми девицами из конкурирующей школы. В результате старшинство в нашей компании автоматически переходит ко мне. Известие, что я уже окончил школу и являюсь полноправным студентом Оксфорда, производит на девиц большое впечатление.

На всех, исключая Камиллу/Симону/Как-ее-там, — будем впредь называть ее Камиллой, если не возражаете. Она не только достаточно толкова и сама будет в этом году держать экзамены в Оксбридж, но у нее еще есть брат, который учится в колледже Магдалины. Он на курс старше меня, очень важный и настолько светский, что избран членом Buller, и она была у него много раз, и на нее вряд ли произведут впечатление мой фальшивый великосветский акцент, мой причудливый наряд или захватывающие истории о шутках, выкидываемых студентами.

Она не выглядит лучше всех в компании, но помню, что мне она показалась самой привлекательной. Думаю, что, если бы мы сейчас отправились в полицейский участок и мне пришлось составить ее фоторобот, арест бы ей не грозил. Но некоторые черты врезались мне в память: затхлый запах табака и духов девочки из паблик скул — пожалуй, это была «Хлоя», но вы можете представить ее не хуже, чем я: наделите ее теми чертами, какими вам хочется, в зависимости от того, кто вы — девушка, представляющая себя на ее месте, или парень, представляющий, как он трахнул ее.

На этом этапе моей карьеры любовника я применяю не слишком сложную технику знакомства с девушками. Она состоит в том, чтобы напоить ее как можно сильнее и как можно быстрее в надежде, что в результате ее требования снизятся в достаточной мере, чтобы я мог делать с ней то, что в обычных условиях она могла не позволить. Поэтому через полчаса после встречи, когда темы для разговора начинают иссякать, а официантка начинает все более досаждать, я сообщаю Камилле, что знаю бар с более дешевыми напитками, и предлагаю отправиться туда.

Однако этот бар, хотя он действительно существует, найти невозможно, как и многие другие места в Венеции, в которых вы один раз побывали, но мосты, каналы, старинные здания и пьяццы всюду настолько похожи между собой, что они кажутся вам знакомыми, даже если вы видите их впервые.

— Может быть, останемся здесь? — просит Камилла через некоторое время.

— Теперь уже близко, — говорю я, убыстряя шаг, потому что суеверно полагаю, что если мы найдем этот святой грааль среди баров, то я точно затащу ее в койку.

— Я уверена, что мы здесь уже были, — говорит Камилла, когда первые крупные капли дождя начинают падать нам на плечи.

— Да, такая она, эта Венеция. Ты читала «Утешение странников»?

— Нет, а что?

— Замечательная книга. Йэн Макьюэн. Просто в дрожь бросает. Убивает всякую надежду, что Венеция окажется романтичной.

— Но у меня и не было таких заблуждений.

Я замедляю ход и удрученно смотрю на нее.

— Послушай, я буду благодарна, если ты не станешь держать меня под дождем, — говорит она.

— Хорошо, еще одна, последняя попытка, и все, я тебе обещаю. — К несчастью, мне никак не освободиться от навязчивой идеи, что нужно «найти тот бар».

Последняя попытка оказывается не более успешной, чем все предыдущие. Дождь становится таким сильным, что мы вынуждены укрыться в дверях и утешить себя одной сигаретой на двоих. («Попасть под ливень в Венеции. Скажи, в этом есть чуть-чуть романтики?» — говорю я. «Ты так считаешь?» — отвечает она.) Когда мы решаем добежать до ближайшего бара, где бы он ни был, до него оказываются долгие мили, и к тому времени, когда мы его находим, мы промокаем до костей.

— Граппу? — спрашиваю я.

— Тройную порцию, — отвечает она.

В конце концов мы занимаемся этим в похожей на общежитие комнате студенческой гостиницы, и даже по общим низким стандартам для траханья в первый раз все оказывается угнетающе вульгарным. Во-первых, хотя кто-то стоит на шухере у дверей спальни, я не могу избавиться от страха, что в комнату ворвется кто-нибудь из ее учителей. Во-вторых, в нескольких кроватях от нашей расположилась другая парочка. Кряканье и хлюпанье конкурентов отвлекают внимание. Но что хуже, гораздо хуже, так это то, что один из этой пары — мой брат. И если я не поспешу, то можно опасаться, что он расстанется с девственностью раньше меня.

Это было бы крайне несправедливо, тем более если учесть, что он оказался здесь только благодаря мне. Случилось так, что, возвращаясь в гостиницу Камиллы, мы наткнулись на ее компанию, и одна из девиц проболталась, что ей ужасно понравился мой брат. На самом деле она выяснила у одного из приятелей Дика, что он девственник, и никак не могла поверить этому, учитывая, что он такой приятный внешне мальчик, но если это так и ему нужна помощь, то…

— Ты знаешь, где он сейчас? — спрашивает Камилла.

— Думаю, что вернулся в гостиницу и ждет ужина.

— Это не слишком далеко — можно сходить за ним? — говорит Камилла.

— Ну…

Подружка Дика умоляюще смотрит на меня.

— Я буду здесь ждать, пока ты вернешься, — говорит Камилла.

И вот мы здесь, в этой комнате, он со своей девчонкой, я — со своей. Кто из нас окажется первым?

Мое преимущество, конечно, в том, что только я знаю, что это соревнование на скорость. Но я не уверен, что это является большим преимуществом. Что, если из-за своей осведомленности я стану таким скованным, что не сумею возбудиться? Что, если из-за такого сильного желания я кончу, не успев снять штаны? Что, если мои действия покажутся ей такими грубыми, что она начнет кричать: «Насилуют!»

И пока одна часть мозга проигрывает такие опасные возможности, другая часть пытается расшифровать значение звуков, доносящихся с другого конца комнаты. Приглушенное хлюпанье здесь. Шуршание простыней там. Это звуки предварительных поцелуев? Ощупывания груди? Третьей точки? Или это… Нет, конечно нет. Скрип недостаточно ритмичен.

— Тебе хорошо? — шепчет Камилла, на время отрываясь от моего языка.

— Мм, да.

— Ты только скажи, если я что-нибудь делаю не так, — говорит она, и только тогда я начинаю понимать, о чем она. Я настолько озабочен тем, что происходит или не происходит в соседней кровати, что не заметил, как она стала тереть ладошкой мой кончик. Мой кончик, не делающий никаких попыток подняться.

— Я просто тревожусь, нет ли опасности для тебя.

— Все в порядке, — говорит она, прижимая к моей руке то, что находится в другой ее руке и оказывается подготовленным презервативом.

Я пробираюсь вниз по ее шее к груди. Мне кажется существенным, чтобы она не почувствовала себя обделенной предварительными ласками.

Но время идет, и мне в голову приходит другая ужасная мысль. Эти ритмические поскрипывания матрасных пружин, которые я пытаюсь услышать — в конце концов, они могут и не быть таким уж существенным показателем. Допустим, например, что Дик просто войдет в свою девушку, немножко там пошлепает, даже не пытаясь задать нужный ритм, кончит и выскочит назад. Никакого скрипа пружин тогда и не услышишь!

Чувствую, что там, внизу, у меня снова ослабла эрекция.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что у Камиллы прелестные грудки, которые уже частично у меня во рту, а моя ладонь наполовину вошла в ее щелку, что ужасно неприлично.

Стараясь не упустить момент, а может быть, просто чтобы покончить со всем этим делом, Камилла начинает раскручивать презерватив на мой пенис.

Я думаю: «О! Девочка разворачивает презерватив на моем члене. Такого еще не было».

Вскоре Камилла теряет терпение и сама вводит меня внутрь.

Я думаю: «Свершилось! Я больше не девственник! Нет больше чертова сопливого, невинного, глупого девственника!»

Потом я думаю: «А так ли это?» Потому что, когда я вытаскиваю свой поршень, мне вдруг приходит в голову, что девственником остаешься, пока не кончишь.

(Оп! На этот счет можно уже не беспокоиться.)

Или, может быть, ты остаешься девственником, пока не кончит твоя партнерша.

(И тогда я еще им остаюсь.)

После моего поспешного, с извинениями, исхода я пытаюсь доставить Камилле ответное удовольствие.

— Не нужно, — говорит она, отводя мою руку в сторону.

— Спасибо, — шепчу я перед тем, как попрощаться долгим поцелуем в губы. — Это было замечательно.

Она ничего не говорит мне в ответ. И хотя позднее я пытаюсь снова договориться с ней о встрече, у нее оказывается слишком много дел — осмотр галерей, посещение соборов, поездки в Верону на целый день и т. д. Иначе она, конечно, с удовольствием бы встретилась.

* * *

У нас с Диком просто не хватает дыхания для разговора, когда мы возвращаемся в гостиницу, потому что мы очень спешим, чтобы успеть до окончания ужина. Если мы опоздаем, могут быть неприятности. У Дика во всяком случае, потому что он все еще школьник под опекой учителя.

— Тебе удалось? — говорю я, задыхаясь.

— Ага. А тебе?

— Да.

Мы спешим, подстегиваемые самодовольством. Беспокоит меня лишь одно. Я жду, когда мы устанем и немного замедлим ход.

— Так ты сразу вошел или сначала занялся этими делами с языками и грудями?

— Гм. Да оно как-то само получается, так ведь?

— Да. Да, конечно. Но мне было интересно. Ты обратил внимание, что мы с Камиллой разговаривали?

— Навряд ли. Я был несколько занят.

— Но ты помнишь, что мы с ней говорили?

— Очень смутно.

— И ты начал в тот момент трахать свою девочку? Или это было позднее?

— Бог мой, ты задаешь довольно странные вопросы, — говорит Дик.

Боюсь, что ребята в Путни…

Особенность Оксфорда в том, что он оказывается не таким, каким вы его предполагали. Преподаватели не похожи на милых сумасшедших, не угощают вас хересом и не пытаются завербовать в МИ-5. Дежурные у входа в колледж вовсе не считают вас забавным юным разбойником. Обслуживающий персонал — это не старые преданные слуги, убирающие вашу комнату и дающие мудрые советы; они просто опорожняют мусорную корзину и шпионят за вами. Комнаты не отличаются просторностью и отделкой деревом; обычно это тесная конура в каком-нибудь жутком боковом дворе, построенная вашим колледжем в 60-х годах. Ваши коллеги-студенты не отличаются увлеченностью науками или культурностью — это такие же испорченные, только что окончившие школу подростки, как и все остальные, только с большими претензиями, непонятного классового происхождения, агрессивно-честолюбивые, которых величие окружающей обстановки попеременно заставляет то важничать, то чувствовать себя подавленно.

Все это я постепенно выяснил к середине летнего триместра второго года моего обучения. Но, несмотря на это, иногда выпадают редкие волшебные дни, когда Оксфорд оправдывает все ваши ожидания — со стройными красавицами в соломенных шляпках, пестрыми лугами, пикниками у Чаруэлла, плаванием на плоскодонке «Пимм», духом студенческого товарищества, декадентством и дебоширством; дни, когда начинает казаться, что в конце концов, может быть, не такой уж ужасной ошибкой было приникнуть к этому источнику отчаяния.

Сегодня, кажется, все предвещает такой день. Даже в этот отвратительно ранний час, в половине девятого утра, в мою мансарду наверху двора Пекуотер проникает такой теплый свет, что хочется открыть окно. Кризис в написании сочинения, в разгаре которого я нахожусь, оказывается, вполне может быть преодолен. И похмелье после вчерашнего пьянства не такое мучительное, как я боялся. На самом деле оно оказывается из разряда полезных похмелий, того дружелюбного и основополагающего свойства, когда, отбросив всякую банальную чушь, начинаешь думать с легкостью и правильностью того божественного существа, каким хотел бы быть всегда.

Поэтому, разбирая соответствующую главу из хрестоматии «В помощь изучающему английскую литературу», я действительно понимаю, что он имел в виду, говоря об «арене фантазии» у Марло, и могу пересказать текст достаточно близко к источнику, чтобы он мог оценить точность и верность моего сочинения, и в то же время не настолько близко, чтобы он забраковал его как грубый плагиат. При этом у меня в мозгу сохранилось еще достаточно серого вещества, чтобы вставить несколько шуток собственного производства. Впервые мой преподаватель будет близок к признанию, что трата на меня его интеллектуальной энергии не была совершенно напрасной.

Его зовут мистер Курц — едва ли самое удачное имя для преподавателя английской литературы, но тут ничего не поделаешь, так уж его зовут. Ждать перед его квартирой — почти как перед кабинетом директора школы, только больше выматывает нервы. Особенно если, прибыв туда, обнаруживаешь, что сегодняшним напарником в занятиях будет не Бенедикт, мастер гребли, на фоне которого все, что ты скажешь, выглядит умным. Напарником оказывается Молли, черт ее подери, Эзеридж.

Молли, дура, наверно, с нетерпением ждет этих занятий, поэтому и приходит за пять минут до начала, щеголяя своей мантией стипендиата и сжимая в руках сочинение, которое, даже с учетом ее крупного и округлого женского почерка, окажется в три раза длиннее моего. Обычно я не испытываю к Молли ненависти. На самом деле я бы сказал, что, несмотря на тот катастрофический уикенд в Уэльсе и то, что она все еще ходит в обществе моего бывшего, но уж никак не теперешнего приятеля Эдварда, это один из самых близких моих друзей в колледже. Но, как я помню по последнему случаю совместного с ней занятия, стоит поместить ее в обстановку конкуренции, как она становится чрезвычайно зловредным существом. Ты больше ей не друг; в лучшем случае ты оказываешься фоном, оттеняющим ее способности, в худшем — противником, которого нужно безжалостно растоптать.

— Пожалуйста, не убивай меня, — прошу я трогательно и жалостно, делая вид, что шучу, хотя на самом деле говорю серьезно.

— О, господи, не будь дураком, ты наверняка знаешь об этом больше, чем я, — говорит она. — Я ведь даже не читала «Геро и Леандр». Как и «Резню в Париже».

Я хочу сказать ей, что даже не слышал о «Резне в Париже», но тут дверь приоткрывается и в ее растворе появляются карие глаза, рассматривающие нас с полуудивленным презрением. Если бы вам потребовался актер на роль мистера Курца в кино, то очень подошел бы Кевин Спейси. Тогда мы этого, конечно, не подозреваем, потому что «Семь», «Подозрительные лица», «Секреты Лос-Анджелеса» и «Красота по-американски» еще не сняты, а Спейси, вероятно, еще безвестный актер, играющий мелкие роли в очень далеких от Бродвея театрах, или чем он там занимался, пока не стал знаменитостью.

— Обычно полезно постучать. Тогда можно выяснить, дома я или нет, — говорит мистер Курц в своей слегка насмешливой, гипнотической манере с растягиванием слов, которую тщетно пытались имитировать поколения студентов, однажды даже положив ее на музыку и записав в стиле рэп. Она несколько напоминает мне удава Каа из «Книги джунглей», усыпляющего бдительность. — Входите же.

Но к тому времени, когда мы вошли и неудобно уселись на скамье, изготовленной из хромированного металла и черной кожи в стиле 60-х годов, которая, возможно, представляет интерес для коллекционеров, но не создает удобств сидящим на ней, он уже исчез, пройдя через дверь в книжном шкафу в какое-то таинственное внутреннее помещение, в котором никогда не был ни один из студентов.

Пока он отсутствует, Молли непрерывно роется в своих бумажках, а я изумленно разглядываю огромное количество книг, коллекцию пластинок с оперной музыкой, черно-белые фотографии лилий и обнаженных мужчин в рамках. Насколько я могу судить сейчас, их автором был некто по имени Роберт Мэпплторп, но в то время это имя не могло произвести на меня впечатление. Они просто заставляют меня задуматься: значат ли эти фотографии голых мужиков, что он гей, или не обязательно?

Никто же из нас ничего точно не знает — ни о его сексуальных привычках, ни о каких-либо других сторонах его личной жизни или биографии. Ходили разные слухи: что он самый выдающийся ученый своего поколения и был избран членом колледжа Ол-Соулз в возрасте всего двадцати лет; что он зарабатывает журналистикой столько денег, что приобрел квартиру в Нью-Йорке и дом в Испании (или Португалии?); что он презирает студентов и занимается преподавательской работой только потому, что не хочет расстаться с обширной квартирой в Большом дворе и привилегией обедать в Крайст-Черче. Но уверенно сказать о нем мы не можем почти ничего, да, честно говоря, и не стремимся выяснить, потому что нам нравится таинственность, благодаря которой мы боимся его и поклоняемся, как настоящему полубогу.

Мистер Курц еще некоторое время мешкает в своих таинственных покоях, вероятно, лишь затем, чтобы нагнать на нас больше тревоги и поощрить домыслы. Затем он неторопливо входит — коротко остриженный, в кожаных брюках и с таким безразличным видом, будто он вообще забыл о том, что должен с нами заниматься.

Мы, как впечатлительные студенты, полагаем, что это очень круто. В начале семестра он раздает списки лекций со словами: «Я обязан вам раздать это. Но зачем ходить на лекции, если можно почитать критику? И зачем читать критику, если можно прочесть сами тексты?» Ну-ну, мистер Курц, думаем мы про себя.

Но сейчас мистер Курц начинает очень медленно шагать по комнате, по-прежнему не обращая на нас внимания, по-прежнему не подавая признаков того, что он отдает себе отчет в том, что идет занятие или что он ожидает от нас каких-то слов, и в который раз я вспоминаю о главном и совершенно ужасном отрицательном свойстве оригинальной и в остальных отношениях великолепной системы преподавания мистера Курца, отвергающей лекции и учебники с критикой. Оно состоит в том, что ты должен прочесть сам текст.

«Прочесть» — это не означает «пробежать глазами и получить общее представление о том, что Тамерлан был довольно трагической личностью». Это означает «впитать в себя текст так, что можешь дословно цитировать целые его фрагменты и высказывать о нем действительно обоснованные мнения». Молли готова к этому в любой момент; я вижу, как она в последний раз проглядывает свои записи, хотя ей это и не нужно — у этой стервы все и так в голове, и если она начнет говорить прежде меня, то мне конец, потому что все высказываемое ею будет таким сверхтонким и оригинальным, что у меня не останется никаких шансов придумать что-нибудь достаточно толковое, чтобы хоть как-то продолжить обсуждение, и у мистера Курца сложится впечатление, что я не потратил ни капли труда или умственных усилий, и это будет так несправедливо — я старался, старался! — просто я не такой интеллектуал, как этот Мекон — Молли, вот и все.

Я прав, и то, что она будет излагать на протяжении большей части последующего часа, и в самом деле будет умно до тошноты. «Не кажется ли вам, что затруднительное положение Фаустуса в пьесе в некоторой мере отражает затруднительное положение, в котором, по мнению Марло, оказался сам театр?» — начинает она низким, мягким, ритмичным голосом, настолько напоминающим мистера Курца — от слегка ироничного тона до томного понижения голоса, — что возникает мысль: черт, это уж слишком, он сейчас ее прервет. Он должен заметить. Как он может не замечать такое явно театральное поведение?

Однако мистер Курц слишком очарован блеском выступления своей лучшей ученицы, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как очевидная мимикрия. «Я хочу сказать, не проглядывает ли в помпезности, неискренности и напыщенности отчаянных заклинаний Фаустуса насмешка Марло над природой драматического действа вообще?» — продолжает Молли, а дыхание мистера Курца при этом учащается так, что я боюсь, он кончит сейчас в штаны.

Я тайком бросаю взгляд на свои часы и думаю: «Прошло десять минут. Неужели все? Не может же она продолжать такую болтовню еще пятьдесят минут?» Мне приходит в голову, что значительно более трагедийно, чем все труды Марло, то обстоятельство, что мистер Курц не принадлежит к числу тех преподавателей, на занятиях которых ты первую половину времени неуверенно и монотонно зачитываешь свое сочинение, давая своему напарнику возможность спокойно вздремнуть, а потом даешь и ему возможность озвучить свой труд, такой же напыщенный, потому что тогда мы к этому времени уже были бы близки к концу. В процессе этих мечтаний я вдруг замечаю, что Молли замолчала, а мистер Курц смотрит на меня и как бы ожидает продолжения с моей стороны.

— Мм, да, в некотором роде, — говорю я, — но только, э-э-э…

И тогда Молли — да хранит Господь ее замечательный и удивительный ум! — снова начинает говорить. Это не столько акт милосердия, сколько тонкое высокомерие того, кто ни в грош не ставит то, что я собираюсь сказать, поскольку ее аргументы будут неизмеримо более интересны. Но важен результат, а не намерения. «Молли, — думаю я, — давай дальше в том же духе, и я буду любить тебя вечно».

Поразительно, но она так и делает. Остается не более десяти минут до конца занятия, а Молли все распинается, теперь уже развивая новаторскую мысль, что Марло в действительности представляет собой разновидность «нацистского порнографа». Услышав такое, мистер Курц опускается на одно колено со словами: «Отныне я больше не гей, потому что ты обратила меня в истинную веру. Возьми же меня, о Великая!»

И тут вдруг, к огромной радости, все кончено: мистер Курц подводит итоги тому, что, по его мнению, высказала Молли, дает тему сочинения для следующей недели, и я могу теперь не думать о работе в течение по крайней мере пяти с половиной дней. И я могу даже не тревожиться, что мистер Курц считает меня слабоумным, потому что хотя я не сообщил вам об этом, но в начале занятия я умудрился вовремя высказать единственную свою умную мысль, прежде чем Молли начала свое выступление.

— Я полагаю, что общее у Фаустуса и Тамерлана то, — произношу я ритмическим голосом с томным понижением и мягкой насмешливой ноткой, — что их достижения относятся более к лингвистической области, чем к материальной или интеллектуальной. Они воздвигают пространные и шаткие словесные конструкции, рушащиеся в тот момент, когда они теряют веру в свое умение говорить. Может быть, суть пьес в том и состоит: это некая воображаемая арена, на которой главные герои превращают свои мечты в реальность с помощью слов.

Кончики губ мистера Курца слегка приподнимаются в полуодобрительной полуулыбке.

— Да, — говорит он, гипнотически кивая, — арена воображения Марло.

* * *

Когда все закончено, мы идем попить кофе и сделать разбор занятия. Будучи стипендиатом, Молли сумела отхватить себе отличное жилье — квартиру в нижнем этаже, достаточно просторную для двоих, стратегическая позиция которой в конце прохода, соединяющего Большой двор с Пеком, означает, что люди вечно заходят туда поболтать и выпить чашку кофе из кофеварки Молли. По этой причине Молли проводит теперь большую часть времени в библиотеке.

Поэтому у меня возникает ощущение дарованной мне аудиенции, особенно когда через несколько мгновений появляются Руфус и Эдвард, привлеченные, как мотыльки, светом китайского бумажного абажура, заметным сквозь муслиновые шторы Молли, и получают отпор: «Извините, мальчики, но у нас тут деловой разговор. Мы не хотим утомлять вас, правда, Джош?»

Молли наливает мне кофе и стреляет у меня сигарету с ментолом.

— Просто не верится, что ты сказал такое, — говорит она с изумлением.

— Что именно?

Она подражает голосу мистера Курца:

— Арена воображения Марло.

— Я не говорил «арена воображения Марло». Я сказал «некая воображаемая арена».

— Это почти одно и то же.

— Стой! Ты так с ума меня сведешь. Ты считаешь, он решил, что я над ним издеваюсь?

— А разве это было не так?

— Конечно нет! Ну, самую малость. Ох, Молли, это ужасно. Он думает, что я над ним издевался, и теперь возненавидит меня.

— Я думаю, этого не случится.

— Почему?

— Ты ему нравишься. Он считает тебя забавным.

— Откуда ты знаешь?

— Ты и в самом деле забавный.

— Ты так считаешь?

— Да.

— И сильно забавный?

— Очень забавный.

— Очень забавный?

— Очень, очень, очень забавный.

— Ну и ну. Очень, очень, очень забавный?

— Ну, может быть, и не настолько забавный.

— Эх, — говорю я, вдруг чувствуя себя подавленным.

— Однако это забавно.

— Что именно?

— То, что тебя так волнует мнение других людей о тебе.

— Разве это не свойственно любому человеку?

— Обычно люди не показывают этого с такой очевидностью.

— Да, но ты сама сказала, что это делает меня забавным. Стало быть, в этом нет ничего плохого, так?

— Возможно.

— Что ты хочешь сказать этим «возможно»? Я полагал, что главное, что ищет девушка в парне, это хорошее чувство юмора.

— Это лишь одна сторона дела.

— Ладно, поставим вопрос иначе. Если бы ты была девушкой — в смысле, девушкой как девушкой, а не девушкой как товарищем — и не гуляла с Эдвардом…

— Я с ним и не гуляю.

— Что? С каких это пор?

— Да уже давно.

— Хорошо. Тогда я не буду задавать вопрос, который собирался.

— Почему?

— Несколько щекотливая область, я не подумал.

— Какие могут быть проблемы: все закончилось. Ты же видел — мы остались друзьями.

— Для тебя проблем нет, но не для меня.

— Я тебя не понимаю.

Я вздыхаю.

— Я хочу сказать, что если бы предположительно я спросил тебя: если бы ты была девушкой, а не моим товарищем, стала бы ты встречаться со мной, — ну, ты могла бы подумать, что я спрашиваю тебя совсем не предположительно.

— И предположительно я оказалась бы права?

Я чувствую, что у меня вспыхнули щеки, а синапсы совершенно разболтались, и это совершенно нечестно и не нужно, потому что разговор шел совсем в другую сторону. У меня просто перехватили его нить, и я потерял всякое управление.

— Относительно чего?

— Была бы я права, предположив, что ты хотел предложить мне встречаться?

— Кому — мне? С тобой? Встречаться?

Молли смотрит на меня очень спокойно и буднично. Пожалуй, подсказки от нее не дождешься.

Конечно, я знаю, какого слова она от меня ждет. Того самого, которое я хочу сказать.

Но произношу я слово:

— Нет!

И почти сразу за ним:

— Боже мой, нет!

И затем совсем самоубийственное:

— Я хочу сказать, что мне трудно представить себе что-либо более стеснительное. А тебе?

— Совершенно то же самое! — говорит Молли.

Мы одновременно вздыхаем. Затем так же одновременно тянемся к моей пачке «Консулата». Наши руки на короткое время соединяются. Мы быстро отдергиваем их обратно.

— Сначала ты, — говорит она.

— Нет, пожалуйста, сначала ты.

Мы зажигаем свои сигареты, поднимаем чашки кофе и провозглашаем кофеином и дымящимся табаком общий тост за наше решительно платоническое будущее.

* * *

Вернувшись к себе в комнату, я отчаянно мастурбирую. При этом в своих фантазиях я исправляю предыдущий сценарий и вместо «нет» говорю «да». Молли отвечает: «Тогда не будем терять время. Возьми меня! Сейчас!» Я галантно повинуюсь, и через несколько мгновений все кончено. В своей послеоргазменной печали я чувствую некоторое отвращение к себе самому из-за того, что допустил такие грязные мысли в отношении той, кого судьба даровала мне в качестве доброй подруги. Отвращение к себе еще более усиливается, когда я слышу стук в дверь (к счастью, запертую) и голос:

— Это я. Может, ты все-таки впустишь меня? — Это мой брат.

Пока я ищу какую-нибудь тряпку и скрипят пружины кровати, он бодро добавляет:

— Ты что там, дрочишь, что ли?

— Пошел к черту, — отвечаю я таким тоном, который, как мне кажется, должен выразить всю чудовищность такого предположения. Всегда радует, если тебя обвиняют в мастурбации тогда, когда ты не мастурбируешь. Но когда ты мастурбируешь, это ужасно. Особенно если вопрос задает член твоей семьи.

Как мы с братом отказываемся допустить, что наши родители когда-либо занимались сексом, так мы охотнее согласились бы есть землю, чем признаться, что украдкой онанировали. На самом деле я однажды застукал своего брата за этим делом. Точнее, мне так показалось. Меня до сих пор преследует звук этих влажных ритмичных шлепков.

Брату тогда было около четырнадцати лет, а мне — шестнадцать, и в тот вечер мать оставила ночевать гостей, заставив Дика освободить свою спальню и лечь спать на соседнюю кровать в моей комнате. Я уже засыпал, когда услышал звук, который меня поразил. «Шлеп, шлеп, шлеп», и потом снова «шлеп, шлеп». Потом последовала тишина, и я постарался убедить себя в том, что ничего этого не слышал. Но затем все началось сначала, и даже еще более открыто, как если бы совершавший это ужасное преступление успокоился от мысли, что его никто не слышит, и мог без тревог заняться самоудовлетворением. «Шлеп, шлеп, шлеп. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп».

Это было уже слишком. Что же мне было делать?

Лежать и делать вид, что ничего не происходит? Но это могло продолжаться вечно. Я бы не смог уснуть, и, что еще хуже, мне пришлось бы с ужасом слушать, как этот жуткий звук назойливо учащается и оканчивается вздохом облегчения, заставляющим содрогнуться, и тошнотворным шуршанием оберточной бумаги.

Сказать ему, чтобы прекратил? Но тогда он узнает, что я знаю. Как мы потом будем смотреть друг другу в глаза?

Еле заметно показать, что я еще не сплю? Это гораздо лучшее решение. Я нарочито зевнул, потянулся и перевернулся на другой бок.

«Шлеп, шлеп. Шлеп, шлеп».

О, господи! У него что, совсем нет стыда? А может быть — не дай бог! — он получал удовольствие от того, что я слушаю? Или он ошибочно принял мой зевок, потягивание и переворот за движения спящего беспробудным сном?

Наверно, мне нужно выразиться яснее. Я сел в постели, взял подушки и с шумом, энергично взбил их. Я снова лег и прислушался.

Тишина.

Слава тебе…

«Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп».

— ДИК!

— Что?

— Ты можешь прекратить, черт тебя дери?

— Что прекратить?

— Сам знаешь что.

— А, это.

— Да, это.

— Я думал, это ты.

— ЧТО?

«Шлеп, шлеп, шлеп».

— Правда, что это не ты?

— Правда, что это не ты?

— Да что же это такое тогда?

Я зажег свет.

Сидевший в ногах кроватей наш паршивый черный с белым кот взглянул на нас большими желтыми глазами. Затем — «шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп» — снова стал лизать себе яйца.

* * *

Полуоткрыв какую-то книгу, чтобы показать, что единственное, чему он помешал, это напряженная учеба, я открыл брату дверь. У него загорелый, худой и туземный вид: он вернулся из шестимесячного путешествия по суше в Катманду.

— Вот. Подарок.

Он вручает мне мешок «дьюти-фри», в котором лежат вырезанная из камня трубка для марихуаны ручной работы и пара штанов из грубого индийского хлопчатника.

— Круто, — говорю я. — Ты считаешь, я должен надеть их прямо сейчас?

— Ну я же не пойду с тобой никуда, пока ты в таком виде, как сейчас, — говорит Дик, разглядывая мои желтые в узкую полоску брюки, голубую рубашку с открытым воротом и темно-синий шейный платок.

— Ну, говори, говори.

На нем самом плохо сшитый прямой пиджак очень светлых голубых тонов и соответствующие брюки с большими квадратными накладными карманами желтого и красного цвета. Очевидно, это то, что называется «Jak Pak».

— Да просто завидуешь, — говорит он.

— Да, потому что, если бы я побывал в Индии, у меня была бы новая карма и…

— Ты примеришь?

— НЕТ! — говорю я. Затем: — Ну ладно.

Если бы это был фильм, снятый по моей биографии, я должен был бы теперь разглядывать свой новый, обалденный, экзотический, разноцветный образ в зеркале в полный рост, а на моем лице сменяли бы друг друга выражения ужаса, презрения, забрезжившего понимания и восторга. «Наконец-то, — должен был бы я прошептать, — вот он подлинный я!» Затем я должен был бы взять свою тщательно отутюженную одежду в стиле Брайтсхеда, скомкать ее и швырнуть в корзину для мусора со словами: «Прощай навсегда, честолюбивый придурок!»

Однако в реальной жизни резкие превращения происходят не так быстро. К тому же у меня нет зеркала в полный рост.

* * *

Чтобы произвести впечатление на брата, я составил план этого дня, настолько изобилующий оксфордскими клише, что он мог показаться эпизодом из «Инспектора Морзе». Сначала мы неспешно пройдемся по лугам и посмотрим на тренирующихся гребцов, а потом той же дорогой вернемся обратно и на особом пароме «перевези себя сам» переправимся через реку Крайст-Черч на площадку для крикета колледжа Крайст-Черч — не потому, что нас интересует крикет, а потому, что паром — забавная игрушка. Затем последует изысканный пикник у реки и, возможно, прогулка вокруг ботанического сада, после чего мы поедем на велосипедах в Северный Оксфорд, где наймем на несколько часов лодку, выпьем Pimm’s и проплывем мимо Parson’s Pleasure в надежде посмеяться над голыми преподавателями, которые там могут оказаться, а затем выпьем чаю в Browns, где Дик может попробовать закадрить официантку. Ему нужно найти для себя какое-то развлечение на вечер, потому что у меня, к сожалению, есть более раннее приглашение от общества, которое придумали мои друзья в Тринити-колледже. Они называют себя «фельчисты».

— Я думаю, это имеет какое-то отношение к слизыванию спермы, которую только что впрыснули в чью-то задницу, — объясняю я Дику.

— Это будет церемония инициации?

— Надеюсь, что да, — говорю я, потирая живот и облизывая губы.

Дик делает рвотное движение.

— Стало быть, ты не хочешь, чтобы я попытался добыть для тебя приглашение? — говорю я.

— Я чертовски рад, что поступаю в нормальное место, — говорит Дик, который не смог поступить в колледж Раскин и со следующей осени будет учиться в челтенхемском Колледже искусств.

— Ты не прав, Дик, в ней полно протеинов.

— Прекрати, серьезно, прекрати, — говорит Дик, зажимая свой рот.

— Это напоминает мне, что мы должны добыть майонез для нашего пикника.

К сожалению, прежде чем мы успеваем отправиться на крытый рынок, объявляется Маркус Эзеридж. С тех пор, как в начале этого года он стал учиться в Брейзноузе, мы часто видимся с ним. Даже чаще, чем с его старшей сестрой, Молли. Возможно, это связано с тем, что у него всегда есть отличная травка, ходовые испытания новой партии которой ему не терпится провести на крыше двора Пек.

— Нельзя ли сделать это немного позднее, если, конечно, мы собираемся устраивать этот пикник, — говорю я.

— О, у меня никаких возражений, — говорит Дик, оценивая длинные волосы Маркуса и его разноцветный гватемальский пиджак. Маркус оценивает «Jak Pak». Дика. Они — как две собаки, обнюхивающие друг у друга промежность.

— Твой брат иногда бывает очень откровенным, — говорит Маркус.

— Ну, только не сегодня вечером — его не будет, — говорит Дик.

— Маркус — тоже фельчист, — говорю я.

— Правда? — интересуется Дик.

— Что тебе рассказал твой брат?

— Мы будем курить эту штуку или как? — спрашиваю я, подталкивая их к окну.

— Что нужно вылизывать сперму из чьей-то задницы.

— Это все его мечтания, — говорит Маркус. — На самом деле это просто буржуазный клуб для людей, которых не приняли в Buller или Piers Gaveston, вот и все.

— Ну как может мой маленький братец купиться на оксфордскую шутку, когда ты мешаешься под ногами?

Здесь, на крыше, выясняется, что ядреность новой партии травки Маркуса оправдывает все его ожидания. Мы не достигаем такого состояния, чтобы ходить на носочках по перилам, бросаться вниз, во двор, с невнятным бормотанием «я умею летать! я умею летать!» и трагически завершать жизненный путь досрочно, заслужив себе место в таблоидах, как положено делать ежегодно не менее чем трем студентам. Но мы настолько одурели, что я начинаю пересматривать планы на сегодняшний день.

— Пикник, — говорит Дик.

— Где меньше всего толчеи? — спрашивает Маркус.

— В «Марксе», я думаю, но если мы собираемся все делать по-настоящему, то, конечно, «Крытый рынок»…

— «Маркс», — говорят Маркус и Дик.

В «Марксе и Спенсере» хорошо то, что до него легко добираться из Крайст-Черча. Туда можно проникнуть через черный ход с улицы напротив Том-Тауэр, рядом с Музеем современного искусства и недалеко от паба, где находится Гридирон-клуб, а это значит, что не придется толкаться с нейлоновыми комбинезончиками и детскими складными стульчиками на Корнмаркет.

Плохо в «Марксе» то, что выбор дорогой готовой еды в нем совершенно не способствует проведению элегантных пикников. Мы выходим через пять минут, не найдя ничего более экзотического, чем десять пакетов сандвичей с креветками и майонезом, десять видов хрустящих закусок и две бутылки красного вина, которое мы решили пить вместо «Pimm», потому что со льдом, мятой и фруктами будет слишком много возни, да и в любом случае мы не почувствуем разницы, потому что одурели от травки Маркуса.

Все же я испытываю легкое чувство вины. Все полученные Диком к данному времени впечатления не стоят того, чтобы выезжать из дома. Поэтому для остроты ощущений я предлагаю сожрать наши харчи в Мастерс-гарден — на окруженной каменными стенами территории с цветочными бордюрами, тщательно выстриженными газонами, средневековыми видами и лежащими студентами, которая более всего воплощает представление туристов об Оксфорде. Одна из прелестей быть там в том и заключается, что каждую минуту появляется очередная партия любопытных американцев или японцев, с завистью глазеющих на тебя через закрытое стальными прутьями окно в стене, отделяющей сад от наружного мира. Чувствуешь себя как главная приманка в зоопарке.

В такой жаркий день, как сегодня, лужайка кишит студентами Крайст-Черча, которые загорают, читают, просматривают свои записи, пьют, курят, играют в крокет. Когда мы не спеша проходим по саду, многие из них поднимают головы и здороваются, и некоторые из них — надеюсь, Дик обратил на это внимание — молодые прелестные особы женского пола.

— Смотри, роскошные штаны, — произносит одна из них мне вслед, и я вдруг смущаюсь. В своем задумчивом состоянии я совершенно забыл, что скинул свой брайтсхедский прикид и облачился в полосатые мешковатые штаны из индийского хлопка, которые подвязываешь на заднице и выглядишь как хиппи.

— Ну, — спрашиваю я Дика, когда мы усаживаемся на траву, — крутое местечко?

Дик осматривает окрестности через свои рэйбэновские очки.

— Потрясающе.

— Да, и знаешь, что самое интересное? Мы выиграли его в карты у преподавателей в Мертоне.

— Когда, давно?

— Нет. Лет эдак несколько сот назад, я думаю. Ты что-нибудь знаешь об этом, Маркус?

— Откуда мне знать — это не мой колледж.

— Маркус просто завидует, потому что он учится всего лишь в Брейзноузе.

— Ну, я бы и не хотел здесь учиться. Слишком напоминает школу, — беззаботно говорит Маркус.

Я вдруг жалею, что не промолчал.

— А где это? — спрашивает Дик.

— В Итоне, — отвечает Маркус.

Дик раскрывает рот, и я знаю, что он сейчас скажет, потому что он похож на меня и внутренняя цензура в мозгах у него развита слабо. Он сейчас скажет: «А, это где Джош хотел учиться». Он вовремя замечает мой злобный взгляд.

День неумолимо проходит, и мы не можем этому помешать. Иногда я ловлю себя на том, что, глядя на часы, прикидываю, какие пункты останутся невыполненными — ботанический сад, лодочная экспедиция, чай у Браунз — из-за недостатка времени. По большей части я не возражаю.

Уже гораздо позднее, когда мы подумываем уходить, потому что на наше место надвинулась тень, а я начинаю чихать из-за сенной лихорадки, всегда усиливающейся к вечеру, появляется Молли. Она переоделась в тонкое платье с цветами, и я отмечаю, что вечерний ветерок делает ее соски весьма заметными. Вижу, что Дик тоже обратил на это внимание.

— Опять развращаешь моего нежного, юного брата? — спрашивает она.

— Что? Это твой юный брат развращает моего, — говорю я.

Молли более внимательно глядит на Дика.

— Ты не можешь быть братом Джоша.

— Боюсь, что это не так.

— Но ты совершенно не похож на него. И гораздо выше.

— Всего на полтора дюйма.

— Иногда полтора дюйма имеют большое значение, — говорит Молли.

— И ты еще будешь говорить, что я оказываю разлагающее влияние! — говорю я, в то время как Дик краснеет.

— Молли, Дик. Дик, Молли, — прибавляю я.

— Привет, — говорит Дик.

— Привет, — говорит Молли. Она поворачивается ко мне: — Он и выглядит более модно, чем ты.

— Да, и он во много раз забавнее. Может быть, тебе стоит с ним переспать.

Дик закрывает лицо руками.

— Извини, Дик, мы тебя ставим в неловкое положение, — говорит Молли.

— Я ко всему привык.

— Хочешь этого вина? — спрашиваю я.

— Лучше не надо — я сейчас пойду обратно в библиотеку. А вот сигарету я утяну, — говорит Молли.

— Какую ты хочешь? Ментоловую? — говорю я, вытаскивая свой «Консулат».

— Попробуй вот эти, если хочешь, — говорит Дик, предлагая розовую коническую бумажную пачку чего-то похожего на очень тонкие сигары.

— Что это?

— Биди, — говорит Дик. — У них вкус земляники.

— Скорее потной набедренной повязки садху, — говорю я.

— Спасибо, Дик, но я, пожалуй, воздержусь, — говорит Молли, беря мой «Консулат». Как ни жалостно, но я чувствую, что это моя большая победа.

Вскоре освобождаются молотки для крокета — впервые за весь день, и мы убеждаем Молли отложить зубрежку на более позднее время, чтобы мы смогли сыграть вчетвером. Она играет в паре со своим братом. Я — со своим. Несмотря на трудности, причиняемые мне слезящимися глазами, непрерывным чиханьем и текущим носом, мы побеждаем.

— Не знала, что у вас там, на севере, есть площадки для крокета, — дразнит меня Молли после того, как мы заколотили второй победный шар.

— Центральная Англия — не север. Потому она и называется Центральной, — говорит Дик.

— Ну вот, все же у вас есть кое-что общее: обидчивость, — говорит Молли.

— Нет, — говорит Дик, — просто мы не терпим всякой чуши от изнеженных южан.

— На самом деле она из Уэльса, — говорю я, утирая платком свой красный нос.

— Ага, значит, ты и разговаривать почти что не умеешь? — говорит Дик Молли. — И, к твоему сведению, у нас всегда была площадка для крокета, потому что мы росли в большом доме с большим садом. Побольше, чем у тебя, может быть.

— Э-э, едва ли, Дик. Ее папаша владеет доброй половиной Уэльса.

— А! Ну ладно, — говорит Дик.

— Боже мой, вы настолько похожи, что просто жутко становится, — говорит Молли.

— Выбирай же, о женщина, — говорю я.

— Ничего не получится, — говорит Молли. — Так уж устроен слабый пол. Наши мозги не могут сосредоточиться в одном месте.

— Ну, Дик, теперь ты видишь, почему она получает стипендию?

— Да, она свое дело знает, — говорит Дик.

— За это вы явно должны поставить нам выпивку в Кладовой, — говорит Маркус.

— Это за что? — спрашивает Дик.

— Расизм. Сексизм. И оскорбление моей сестры.

— Маркус считает себя левым, потому что был в Никарагуа, — объясняю я Дику.

— А не должен ли он нам выпивку за то, что облажался в крокете? — говорит Дик.

— Несомненно. Но чтобы покупать выпивку в Кладовой, нужно быть членом колледжа, — говорю я и добавляю, обращаясь к Маркусу: — А тебе не кажется, что нам нужно поберечь себя перед вечером?

— Куда вы, мальчики, собрались? — спрашивает Молли.

— Они идут в новый клуб, где нужно слизывать сперму с задницы друг у друга.

— Очень мило. А ты, Дик?

— Я, вероятно, обойдусь «Макдоналдсом», — говорит он. — С двойным майонезом.

— Извини, я так пошутил, — пытаюсь уверить я, мучаясь от очередного приступа сильного чиханья. — Черт, пыльца сегодня злая.

— Или мы пьем прямо сейчас, или я отбываю, — говорит Маркус.

— Как хочешь. Мне нужно пойти за таблетками от аллергии.

— А кто тогда подпишет счет? — говорит он.

— Я, если хочешь, — говорит Молли.

— Я думал, что ты возвращаешься в библиотеку, — говорю я.

— Одна работа, и поиграть некогда, — говорит Молли.

— Ха, ты никогда не приходишь поиграть со мной, — говорю я.

Она слегка щиплет меня за щеку.

— Ты же никогда не просишь.

* * *

Когда где-то после полуночи я, спотыкаясь, возвращаюсь назад через ворота, я сильно пьян, хотя бывало и хуже. Пьян, но не настолько, что меня может вырвать — это уже произошло сегодня дважды, и мне стало гораздо лучше. Но пьян настолько, что вижу себя самым очаровательным и занимательным собеседником на свете и ощущаю потребность поделиться этим видением со всеми, кого только встречу.

Проблема лишь в том, что все спят. Я сомневаюсь в том, что хотя бы Дик еще не спит, но если я как бы по неосторожности подниму шум, когда войду — он спит на походной циновке на полу в той части комнаты, где я занимаюсь науками, — мне, может быть, удастся пробудить его в достаточной мере, чтобы он смог послушать мои рассказы. А какие у меня рассказы!

Про сперму в них, к счастью, ничего, хотя мы по очереди слизывали мороженое с пупков друг у друга — мальчики и девочки, и я думаю, что это ужасное декаденство. Я думаю также, что Дик оценит замечательное правило, изобретенное нами, которое запрещало мужчинам пользоваться туалетом, а писать они должны были прямо из окна; особенно весело было, когда некоторые девочки тоже попытались это делать, и привлеченный шумом помощник декана поймал их на месте преступления.

Но, войдя в проход, ведущий от Том-Квода к Пекуотеру, я изобретаю нечто лучшее. Каким-то удивительным чудом у Молли все еще горит свет. Она наверняка работает, стараясь наверстать упущенное в этот день, и очевидно, что в такой час бедной девочке просто необходимо, чтобы ее кто-нибудь развеселил. И правда, разве не об этом она просила меня сегодня, когда ущипнула за щеку?

Какие могут быть сомнения? Все становится на свои места. Молли так же охвачена страстью ко мне, как все это время я тайно был охвачен страстью к ней. И утром, после занятия, она надеялась, что я скажу ей об этом. Но по глупости своей я застеснялся и все испортил, так ведь?

Ну, на это раз я ничего не испорчу, потому что мне, слава Богу, поможет алкоголь. На этот раз я расскажу ей все как есть.

Однако, войдя в дверь, ведущую к ее лестнице, я слышу знакомый голос. По какой-то непонятной самому причине я прячусь в тени.

— Первый этаж, вторая дверь слева? — спрашивает этот голос. Голос моего брата.

— Да, и не перепутай с первой. Там живет американка, у которой нет чувства юмора, — говорит Молли.

Я прячусь в темноте, а шаги моего брата удаляются в сторону туалета наверху.

Воспользоваться моментом и прямо взглянуть Молли в лицо? Постучать в дверь, сказав, что просто проходил мимо, и пусть Дик объясняется, когда вернется?

Но, несмотря на алкогольные пары, я вижу, что самое разумное — это не увеличивать свои потери и отправиться в постель. Есть шанс, как мне кажется, что их отношения вполне невинны.

Я долго лежу без сна, пытаюсь бороться с головокружением, жду звука шагов и скрипа двери, которые сообщат мне, что Дик вернулся. Но я слышу лишь, как часы на Том-Тауэр бьют час, затем два, затем три. Больше я уже не в состоянии держать глаза открытыми и засыпаю отвратительным и беспокойным сном.

Снаружи довольно холодно

Уорстершир, откуда я родом, это шизоидное графство. Одна его часть, дальняя, представляет собой идиллическую сельскую картину со слегка холмистыми полями, прелестными рощицами, тенистыми полянами, журчащими ручьями, долинами с буйной растительностью, огромным количеством садов и восхитительными городами с двойными названиями, в которых происходят базары. Другая часть — та, которая моя, — дурачит себя, считая, что у нее есть что-то общее с идиллической сельской частью. Эти времена давно прошли. Сейчас вся моя часть Уорстершира представляет собой в действительности садик на задворках Бирмингема, пересекаемый автомагистралями, шоссе с двойными проезжими полосами и кольцевыми автодорогами, безрадостный вид которого усиливают новые города типа Реддич или когда-то привлекательные, но переставшие быть спальными города вроде Бромсгроува или Дройтич-Спа.

Удобство состоит в том, что, когда мне нужно предъявить свидетельства моего городского пролетарского происхождения, можно сказать, что я из Бирмингема, а когда я хочу изобразить наивного провинциала или сельского сквайра, то могу сказать, что я из Уорстершира.

Недостаток в том, что я никогда не чувствовал себя действительно принадлежащим к той или иной стороне. Я — просто ничего собой не представляющий выходец из среднего класса Центральной Англии, посредине между городом и деревней, богатством и бедностью, фешенебельностью и заурядностью, как мне напоминают во время рождественских каникул, когда кто-нибудь — мачеха или мой богатый дядюшка — настаивает на том, что мне, возможно, следовало поработать за стойкой в каком-нибудь пабе в районе Чеддсли-Корбетт.

Когда я еду на работу в первый раз — за час до начала, чтобы меня можно было ввести в курс дела, — то решаю не рассказывать Дейву; администратору бара, о том, где я учусь и что мой дядюшка — близкий приятель владельца паба.

— Работал когда-нибудь в баре? — спрашивает он.

— Немного.

— «Немного» — это сколько?

— Нисколько, — говорю я, краснея.

Дейв смотрит на коренастую светловолосую девушку примерно моего возраста, которая заставляет полки бутылками апельсинового сока Schweppes.

— В наше время просто невозможно найти работников, — говорит он с готовностью.

— Но шикарный акцент, правда? Клиентам может понравиться немного шика, — говорит она.

— Для разнообразия, — говорит Дейв.

— О-о, замолчи, — говорит она.

— Я уверен, что научусь, пока работаю. Я хочу сказать… — Я чуть не добавил «это не должно быть трудно», но сообразил, что не стоит говорить этого профессиональному бармену. Вместо этого я говорю: — Я очень хочу научиться.

— Именно это говорил тот, последний, — говорит Дейв.

— Это который? — говорит девушка.

— Ну, ты помнишь, Трейс. Шикарный малый, который учился в одном из этих знаменитых университетов — Кембридже, кажется, или Оксфорде.

— А-а, — говорит Трейс.

— Не знал, за что хватать бутылку, не мог запомнить, из чего готовится лагер-топ: каждый раз, когда он смешивал, получалось что-то новенькое. Беда со всеми этими типами из университетов, витающими мыслями в облаках. Слишком умные, чтобы хоть как-то справляться с нашей работой, верно, Трейси?

— А, теперь я вспомнила. Да, толку от него не было никакого.

— Но расскажи нам что-нибудь о себе, Джош. Я так понимаю, ты только что окончил школу. Подыскиваешь какое-нибудь доходное занятие?

— Э-э… на самом деле я учусь в колледже.

— Так, в колледже. А каком — я о нем что-нибудь слышал?

— Ну да. Возможно. Это э-э…

Пока я пытаюсь сообразить, как сказать, что я учусь в Оксфорде, не сказав при этом, что я в Оксфорде, Дейв и Трейси разражаются хохотом. Они уже все знают, конечно. Роджер, владелец, должен был им сказать.

— Не обращай внимания на Дейва, — говорит мне Трейс, отдышавшись, — он совершенно непочтительно относится к высшим по положению.

— Это ты верно подметила, Трейс. Через пару лет Джош может стать нашим боссом.

* * *

Первые часы моей смены проходят на редкость скучно, и мне приходится лишь стоять за стойкой с ищущим взглядом, стараясь не слишком огорчаться от того, что каждый входящий клиент направляется прямо к Трейс, разговаривает с ней как со старым знакомым и дает огромные чаевые. Большинство клиентов даже не удостаивают меня взглядом или, взглянув, тут же отворачиваются, убедившись, что не знают меня. А если Трейс в это время уже обслуживает кого-нибудь, они не подходят ко мне, а ждут, когда она освободится. Потому что у нее большие сиськи и нужный акцент, а у меня — нет.

Через некоторое время я начинаю пытаться поздороваться с клиентами, которые встретились со мной глазами, произнося «о’ройт», как это принято в Центральной Англии, на что правильным ответом должен быть такой же «о’ройт». Но два года в Оксфорде, видимо, искалечили мое произношение, потому что в результате они еще быстрее бегут к Трейс, охваченные таким же ужасом, который я заметил у китайских официантов, когда мой отец пытается подозвать их на своем подзабытом со времен военной службы китайском наречии.

Выходя в очередной раз без особой надобности в зал, где я вытираю никому не заметные пятна от пива и меняю клиентам пепельницы, в которых нет еще ни одного окурка, я утешаю себя тем, что хуже уже быть не может.

Оказывается, может. Это как в документальных фильмах о природе, в которых лягушки годами спят в пустыне, зарывшись в песок, и при первых каплях дождя начинают выпрыгивать кучами. В один момент я вижу бесплодную пустошь свободных стульев, чистых пепельниц и сухих подставок под пиво, а в следующий возникает толпа шумных, краснолицых, усталых, раздражительных, измученных жаждой, трясущихся клиентов, толкающихся и прокладывающих себе локтями дорогу к стойке. Они накатываются волна за волной, и на месте одного обслуженного тут же возникают десять необслуженных. Трейс больше некогда флиртовать. Дейв больше не опирается по-хозяйски на угол стойки, а зарабатывает себе на жизнь. Даже сам владелец, Роджер, снисходит до того, чтобы иногда налить кружку. И все равно они не успевают обслужить десятки и десятки томимых жаждой клиентов, некоторые из которых настолько отчаиваются, что подходят ко мне.

— Так, приятель, пару лагер-топов, один перно с темным и сноубол, — говорит мужчина в футболке для регби.

— Хорошо, о’кей, лед куда-нибудь положить? — говорю я, пытаясь протянуть время, потому что обилие разных ингредиентов вызвало затор у меня в мозгах.

— Льду, девочки?

— Я и так уже промерзла, — содрогается нечто с черными волосами, густым гримом и искусственным мехом.

— Без льда, приятель.

— Хорошо.

— С чем у тебя хрустящий картофель?

— Э-э, — я смотрю под стойку, — подсоленный, с сыром и луком, с солью и уксусом и хулахуп.

— У него есть с копченым беконом? — спрашивает другая девушка.

— С копченым беконом есть? — спрашивает мужчина.

— Э-э… Я сейчас выясню, если вы минутку подождете…

Я пытаюсь привлечь внимание Дейва, но он меня не замечает и проносится мимо с полной кружкой в каждой вытянутой руке. Я трогаю за руку Трейс.

— Минутку, — говорит она краем рта, продолжая обслуживать клиента. — Шесть сорок пять, шесть пятьдесят, здесь семь десять, большое спасибо, я потом выпью шанди. — Что там такое, Джош?

Но человек в спортивной рубашке уже говорит, что возьмет с сыром и луком, но это лишь та часть заказа, которую я запомнил, а не первая, которую он произнес так давно, что я ее уже забыл.

— Два лагер-топа, перно с темным и сноубол, — говорит мужчина несколько раздраженно.

Я делаю сначала перно с темным, потому что знаю, как это приготовить: перно с черносмородиновой наливкой, но без льда, потому что девушке, которая это заказала, и так холодно. Будь я половчее, то, конечно, наливал бы лагер в два бокала одновременно, но я знаю, что они перельются через край, пока я пытаюсь на глаз определить, сколько черносмородиновой наливки добавить в перно.

Как только я ставлю плод своих усилий на стойку, его жадно хватает девушка в мехах. За ней вырисовывается приятель спортивной рубашки.

— Привет от Викки, — говорит он спортивной рубашке. — Она просит тебя узнать у бармена, когда будет готов ее сноубол, потому что до Рождества осталось всего пять дней и она боится, что опоздает домой и не успеет нафаршировать индюшку.

Спортивная рубашка смеется.

— И попроси его также, чтобы в следующий раз, когда будет смешивать, добавил немного перно в пинту черной смородины, — добавляет девушка в мехах.

Я пытаюсь поймать ее взгляд и улыбнуться, чтобы показать — да, я слышал, понимаю шутку, она очень веселая и совершенно права, но я всего лишь человек, как и она, и это мой первый рабочий вечер, и я стараюсь, как могу. Она делает вид, что не замечает меня.

Вместо этого я встречаюсь взглядом с человеком позади спортивной рубашки, который размахивает десятифунтовой бумажкой. Мой взгляд должен сказать ему: «Видишь, клиенты». Но в ответ я вижу только раздражение, нетерпение и отражение картины расчетов, которые делаешь в очереди при выходе из супермаркета, когда оказывается, что случайно выбрал кассу, где сидит прыщавый юный кассир-ученик, не способный отличить артишок от баклажана: что окажется быстрее — подождать вторым в очереди, пока тебя обслужит эта бестолковая жопа, или встать в конец другой, более длинной очереди, где твои товары обработает кто-нибудь более компетентный.

Но пока все это происходит, я действую достаточно скоординированно, чтобы наполнить почти доверху два стакана лагера. Мне остается только долить в них «топ» — черт, просто лимонада или нужно капнуть настойки лайма? Я боюсь спросить у покупателя, потому что он примет меня за идиота. Спросить Дейва я тоже не могу — после его рассказа об оксфордском студенте, который был так бестолков, что не умел приготовить даже лагер-топ. Это, наверно, и сбило меня с толку: уверен, что вспомнил бы, что нужно делать, если бы этот рассказ не засел у меня в голове. А если я спрошу Трейс, то она несомненно расскажет Дейву.

— Э-э, извини, приятель, — спрашивает спортивная рубашка. — Ты что, лайм мне наливаешь в лагер-топ?

— Ну да. А вы заказывали…

— Я заказывал лагер-топ, а не лагер-лайм.

— Ах да, конечно, — говорю я, собираясь вылить отравленное лаймом пиво в раковину.

— Нет, приятель, я это выпью, — говорит спортивная рубашка, быстро выхватывая стакан. — При такой скорости другой выпивки мне просто не дождаться.

Он обменивается понимающими взглядами с человеком, размахивающим десяткой. Человек с десяткой закатывает глаза. Он мог бы уйти, но принял неверное решение. Теперь он ненавидит себя, но меня — еще больше.

— Извините, — говорю я им обоим, — я сегодня работаю первый день.

— Сами мы ни за что бы не догадались, — говорит человек с десяткой.

— Это таким способом ты хочешь сообщить мне, что не умеешь делать сноубол? — спрашивает спортивная рубашка.

Когда наконец спортивная рубашка расплачивается за свою выпивку, я питаю некоторую надежду на чаевые. Но ни он, ни человек с десяткой после него, ничего мне не дают. Не знаю почему, но я разочарован этим. Может быть, я надеялся, что они меня пожалеют.

Работа в баре, как я начинаю понимать, устроена по-другому. Когда кто-то приходит в бар, чтобы выпить, ему неинтересно, что тот, кто его обслуживает, — доброе, смышленое, симпатичное человеческое существо с богатой и интересной биографией, тонкой чувствительностью и горячим желанием дружеского личного общения и сочувственного отношения к тому, что это временное для него занятие, от которого не зависит ничего в его жизни. Все, что нужно тому, кто приходит в бар, это выпить.

Я получаю урок в тот вечер, когда обслуживаю бар в зале для торжеств, где какая-то местная машиностроительная компания проводит рождественскую вечеринку. Какой-то развязный местный диджей крутит «The Birdie Song» и «Agadoo», в помещении становится все жарче, парни становятся все более дерзкими, девушки все более раздетыми, а заказы все менее вразумительными. Трейс заранее предупреждает меня, что это к лучшему. «Если ты и сегодня не получишь чаевых, ты не получишь их никогда, — говорит она. — Они всегда так надираются, что даже не берут сдачу».

И я стараюсь проникнуться духом обстановки. Я стараюсь не высказывать никаких суждений, я рассеянно покачиваюсь под модные хиты прошедшего года, я стараюсь не вздрагивать, когда кто-нибудь шутит, что «снаружи уже достаточно холодно», пока, не в силах более выносить этого, не выставляю ящик со льдом вперед, чтобы они брали его сами, черт их возьми.

Грустно, что когда-то я был одним из них. Одни мои бабушка с дедушкой происходят из настоящей «черной страны», другие — из Бирмингема. Моя семья ведет здесь бизнес несколько поколений. Моя мать вполне могла вести у кого-то из этих людей уроки физкультуры или французского в старших классах местной школы. Мой дядюшка, вероятно, играет с ними в гольф. Моя команда — если считать, что она у меня есть — это «Вулвз». Всякий раз, возвращаясь в Центральную Англию, я чувствую, что вернулся домой. Мне нравятся эти люди, акцент, чувство юмора, дружелюбие девушек-продавщиц…

Но я больше не один из них, и они это знают. Мне не удаются находчивые ответы, как у мидлендцев, здешние девушки с их густым макияжем, жемчужнобелым нижним бельем и искусственным загаром слишком наглые, и флиртовать с ними страшно; мужчин интересуют только футбол, машины и другие вещи, в которых я не разбираюсь. Я похож на лондонского комика, пытающегося добиться успеха в своем первом профессиональном выступлении в рабочем клубе на севере.

Начинается все довольно сносно: лишь иногда из конца очереди доносится приглушенный голос «почему мы ждем?», да изредка недовольно вопрошают, почему выпивка стоит сейчас 4 фунта 70, а прошлый раз точно то же самое стоило 4 фунта 65, и я стараюсь объяснить, что все зависит от того, как считать черносмородинную наливку: если как глоток, то это 5 пенсов, а если целую порцию, то 10 пенсов, но не беспокойтесь, если я взял с вас 4 фунта 65 прошлый раз, то столько же возьму и сейчас, о’ройт?

Но через час или около того безжалостного существования без сигареты, без выпивки, без каких-либо знаков внимания со стороны тех, кого я обслуживаю, моя маска сдержанной компетентности начинает разрушаться. Я не выполняю заказ, пока мне не повторят его хотя бы раза три, я не соблюдаю нужные пропорции в миксере и постоянно ошибаюсь при подсчете, не говоря уже о правильной сдаче, которую, вопреки оптимистическим предсказаниям Трейс, они всегда тщательно проверяют. Я начинаю сдавать. Во мне растет страх. И клиенты чувствуют мой страх. Некоторых просто пугает, что они не смогут получить новую выпивку достаточно быстро; другие стали получать удовольствие от моих страданий. Краем глаза я замечаю пары-тройки парней, подталкивающих друг друга локтями под ребра.

— Пойди попроси у него отвертку, — слышу я, как говорит один из них.

Конечно, правильной реакцией было бы собраться с духом, набраться решимости и показать им всем, как они ошибаются. Но мне это не удается. Я начинаю жалеть себя. Я подчеркиваю свою некомпетентность, я отказываюсь прикидываться местным, который говорит так же, как они, я еще и еще раз объясняю, как я сожалею, что новичок на этой работе, что память у меня как решето и в математике я никогда не был силен. Я как поверженный окровавленный гладиатор, лежащий в пыли с приставленным к горлу трезубцем, машущий безвольной рукой в сторону затравившей его толпы в последней слабой мольбе о милосердии. «Не бейте меня. Я знаю, что был дерьмом. Но в действительности я славный парень».

Естественно, вся толпа поголовно показывает большими пальцами вниз.

— А следующая вещь — для нашего бармена, — возвещает диджей, ставя новую пластинку. — Это песня Beatles.

— Help!

Распродажа

— Обычно молодым людям в вашем положении я рекомендую работу в инвестиционном банке, — говорит мужчина, сидящий по ту сторону письменного стола.

Он впервые увидел меня полчаса назад, и я надеялся, что он предложит мне что-нибудь более заманчивое. Рекламная индустрия. Кино. Книги. ТВ. Журналистика. Но он профессионально занимается рекомендациями по выбору сферы трудовой деятельности. Должно быть, он знает, о чем говорит.

Как бы то ни было, я считаю сказанное им совершенно разумным. Я выложил ему, каково мое главное требование к работе: возможность заработать много-много денег, и как можно скорее. И не так много найдется профессий, которые лучше соответствуют этому требованию. Скажем, консультации в области управления. Я слышал, что в Bain начальный заработок 22 тысячи фунтов в год. Но все знают — в последнее время каждый стал экспертом в этой области! — что получить работу в консультационной фирме невозможно. На каждое место — тысячи претендентов. А в банк — плевое дело. Наверно, результат «Большого взрыва» — биржевой реформы.

Так что есть по крайней мере два хороших довода в пользу того, чтобы стать банковской крысой: минимум труда и куча капусты. И мне только что пришел в голову еще один: мой новый костюм. Отец заплатил за то, чтобы мне сшили его в «Солихалл» и я мог прилично выглядеть на семейной фотографии, которую мачеха собиралась заказать у профессионального фотографа. И костюм получился хорош: из темно-серой фланели, двубортный, манжеты и складки на брюках — верх стиля восьмидесятых. Если я получу работу в Сити, то буду носить его каждый день.

Плюс к тому — доводы «за» начинают быстро расти в количестве и весомости, затмевая прежние мелкие возражения, такие как полное отсутствие интереса к финансам; это признак того, что я наконец-то стал взрослым. Я расстался со всеми этими глупыми юношескими мечтами написать Великий Английский Роман; я перестал беспечно фланировать по жизни в ожидании, когда на меня свалятся шальные деньги или огромное наследство; я понял, что пора расстаться с детскими игрушками, начать пробивать себе дорогу, использовать все свои возможности и активно строить свое светлое будущее.

Кроме того, мне на сто процентов будет гарантировано достойное положение в обществе. Я уже не буду сыном бизнесмена из Центральной Англии, окончившим паблик скул и говорящим с мидлендским акцентом. Я стану коммерческим банкиром с хорошо поставленным голосом, у меня будет большой дом в Лондоне и еще один дом за городом, с теннисным кортом и плавательным бассейном (возможно, крытым), катание на горных лыжах зимой и длинный отпуск летом, служебная машина, пенсионный план, оплаченная медицинская страховка, бесплатное посещение гимнастического зала, опционы акций компании, низкие ставки по закладным, убийственно красивая жена, прелестные дети, которым предназначено учиться в Итоне, лабрадор, членство в стрелковой ассоциации, конюшня, полдюжины охотничьих собак, лошади для поло, чудесный винный погреб, яхта, вертолет, собственный самолет…

— Что я должен для этого сделать?

— Все разъяснено в этой брошюре, — говорит специалист по трудоустройству.

«Карьера в области инвестиционного банковского дела», — гласит название брошюры.

* * *

Отправиться сразу после этого разговора к своему другу и предполагаемому литературному наставнику Джексону Грюнвальду — глупая, как я понимаю, идея, но я не могу устоять против нее. Она родственна тем подсознательным побуждениям, которые заставляют неверных мужей оставлять следы губной помады на воротничке или любовные письма во внутреннем кармане пиджака, который жена собиралась отдать в чистку: в глубине души они хотят быть разоблаченными, подвергнутыми наказанию и усмирению, чтобы им стало так плохо, как они того, по их собственным представлениям, заслуживают.

Джексон встречает мои новости без восторга. Но иного от него и нельзя ожидать, если учесть, что сам он — полная противоположность карьере в инвестиционном банковском деле. У Джексона выдающийся мозг. Он знает все, что можно вообще знать по любому предмету. На фоне его работоспособности Стаханов выглядел бы как Эл из фильма «Женаты и с детьми». Если бы он того пожелал, Джексон зарабатывал бы заоблачные суммы в качестве юриста в Лос-Анджелесе или президента банка на Уолл-стрит. Вместо этого он едва сводит концы с концами в Оксфорде, продолжая работу над докторской диссертацией, которую едва может себе позволить, используя каждую свободную минуту, чтобы завершить свой первый роман, публикуя статьи в «Спортс иллюстрейтид» и поддерживая группу избранных старшекурсников, в которой еще десять секунд назад я был одним из его любимцев.

— Пожалуй, ты облегчаешь мне жизнь. Одним никчемным знакомым, с которым не будет больше хлопот, меньше, — говорит он, сидя за столом, заваленным неоконченными рукописями, на крошечном стуле, слишком маленьком для его комплекции — чего-то среднего между Орсоном Уэллсом и Митлоуфом.

Я подаюсь вперед и осторожно глажу его по руке, как некую громадную кошку, от которой неизвестно чего ждать.

— Ну, не надо, — говорю я, — ты же знаешь, что на самом деле любишь меня.

— Джош, здесь нет абсолютно ничего смешного.

Я перестаю гладить его и показываю выражением лица, что он мелочный человек. Это тоже не действует.

Джексон продолжает:

— Тот, кого, мне кажется, я любил — во всяком случае был к нему расположен; не думаю, что когда-либо дело доходило до глубоких чувств, — этот человек собирался стать писателем.

— Я по-прежнему собираюсь им стать.

— Значит, ты отказался от планов стать банкиром?

— Томасу Элиоту это не повредило.

— Томас Элиот был гением, — говорит он. — И, как тебе должно быть известно, он думал о самоубийстве, когда работал у Ллойда.

— Хорошо, но я же должен на что-то жить, пока пишу книги?

— Есть другие способы.

— Да, но они неизбежно связаны с бедностью.

Его лицо выражает явную брезгливость. В связи с чем я чувствую некоторое раздражение по отношению к нему. Хочется сказать: «Послушай, если тебе нравится носить старую пропахшую одежду и питаться бутербродами, то это не значит, что такой образ жизни должен устраивать всех».

Но я молчу, потому что это только подстегнуло бы его произнести очередную свирепую лекцию о неимоверном снобизме англичан и о том, почему он, американец, может быть в дружеских отношениях со студентами самого различного социального происхождения, но как только он по глупости попытается свести их вместе, так все они начинают ненавидеть друг друга, потому что кто-то ходил не в ту школу, или говорит с неправильным акцентом, или одет не так, как нужно; и что это вообще за жалкая и дешевая страна?

Это одна из причин, по которым я не пытаюсь его критиковать. Вторая заключается в том, что он очень чувствителен, и я не хочу его расстраивать. Я должен сказать, что он — едва ли не единственная настоящая личность из моих знакомых. Я помню свое волнение, когда мы впервые пошли выпить кофе на крытом рынке — вдвоем, без посторонних. Прежде с нами всегда был наш общий друг Маркус, и Маркус, ревниво относившийся к своему любимчику аспиранту-романисту из Америки, вероятно, предпочел бы, чтобы иначе и не было. Поэтому нам пришлось действовать исподтишка. Почти как если бы у нас был роман. И когда мы вышли вместе, это было как первое свидание с кем-то, в кого давно влюблен, но не решаешься предложить встретиться, когда молчишь из страха, что выяснится твоя несовместимость с человеком, с которым ужасно хочется наладить отношения, и когда потихоньку обнаруживаешь, к своей радости, что вы с этим человеком одинаково судите практически обо всем на свете — об искусстве и литературе, о фильмах и о еде, о работе и об общих знакомых, о смысле жизни и о людях — об очень многих людях, которые несут Зло и потому Мастдай, и ты понимаешь, что этот человек с тобой навсегда, это родство душ, определенное на небесах, это настоящее.

Плюс к тому он печатающийся автор. Или, по крайней мере, он вот-вот станет печататься, у него есть связи и контракт, что практически одно и то же. А много ли у вас таких знакомых или друзей? И часто ли вам удается получить у них совет о том, как самому написать роман?

— Это не обязательно, — говорю я. — Существуют и другие поприща, помимо литературного.

— Ни в одном из них ты не преуспеешь так, как в этом, — говорит он. — Ты создан для него.

— Почему ты так считаешь?

— Я сужу по твоим сочинениям, по твоей манере говорить, — отвечает он. — По всему твоему внешнему облику. Неужели ты не видишь, что совершенно не годишься ни на что другое, кроме как быть писателем или, может быть, мальчиком у какой-нибудь пожилой дамы в Кенсингтоне, которая ходит в гавайском платье муму и держит комнатных собачек? Я думал, что ты станешь блестящим писателем.

— Скажи мне, пожалуйста, кто из твоих друзей, как тебе кажется, не станет блестящим писателем?

— Большинство из них.

— Я польщен.

— С какой стати мне льстить тебе? Твое самомнение и так непомерных размеров. Я просто хочу, чтобы ты понял, от чего отказываешься.

— Я ни от чего не отказываюсь. Я тебе обещаю, что напишу книгу.

— К тому времени, когда ты это сделаешь, она не будет никому нужна. Ты весь выдохнешься. Думаешь, я не видел таких случаев раньше? «О, я просто поработаю несколько лет в банке, чтобы накопить немного денег и иметь возможность писать». К тому времени, когда ты заработаешь свои деньги, ты забудешь, зачем они были тебе нужны. А всякое воображение, сумасбродство, неистовые и неприемлемые желания, которые могли быть вызваны к жизни молодостью, самомнением, жаждой творчества, — все это потухнет, и притупится, и будет казаться глупым и непрактичным, и я за тебя ни гроша не дам ни как за писателя, ни как за друга. Потому что быть писателем — это действительно глупо и непрактично! Это глупейшее занятие, удел той породы людей, которые не представляют себе, что могут заниматься чем-то другим. Если им сказать, что они больше не смогут писать или быть писателем, это приведет их если не к самоубийству, то уж наверняка к алкоголизму. И ясно, к сожалению, что ты можешь представить для себя другое занятие, так что я в корне ошибался в тебе, и это моя вина.

Я слушаю его и пытаюсь найти на его лице указание на то, что все это тонкая шутка. Ведь дружба — не может же она внезапно прекратиться из-за такого пустяка? И я спрашиваю его — ведь наверняка у него есть хотя бы несколько друзей среди биржевиков, банкиров и юристов, которым удалось не попасться в эту западню?

— Мне они больше не нужны, как не нужны больше никому на свете, — тихо говорит он. — Если ты станешь работать в Сити, то через пять лет я просто не узнаю тебя. И никто из нас, — здесь его голос дрогнул, как мне показалось, — никто из нас не сочтет это постыдным.

— Джексон, пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь другом!

— И о каких занимательных пустяках ты предпочел бы поговорить вместо этого?

— От твоей книге. Ты собирался показать мне, как ты переделал последнюю главу.

— Собирался, — многозначительно говорит Джексон, складывая вещи и демонстрируя намерение уйти. — Действительно собирался.

* * *

— Конечно, умение разбираться в финансах было бы полезно, — говорит чистенький молодой старший администратор инвестиционного банка Барклайз де Зоэт Уэдд, стоя в отеле Рэндольф перед белым проекционным экраном в шикарном и крайне дорогом костюме для выступлений. — Но что нам нужно на самом деле, так это активные игроки в нашу команду, стремящиеся проявить себя в решении новых задач, возникающих в меняющихся условиях ведения бизнеса…

Я уже собираюсь закурить сигарету, чтобы не дать себе заснуть, но замечаю, что никто вокруг не курит. Даже те, про кого я точно знаю, что они курят гораздо больше меня. Очень осторожно я опускаю пачку легкого «Кэмела» обратно в карман пиджака. Это всего лишь предварительная встреча, но кто знает — может быть, это входит в проверку кандидатов.

— Мы в BZW очень гордимся своей программой обучения выпускников университетов. После ее прохождения у вас будет полное знание основ по всем аспектам выбранной вами специальности. Поэтому не волнуйтесь, если в данное время вы не слишком разбираетесь в банковских инвестициях. Никто из нас тоже вначале не разбирался в этом, — говорит администратор, обмениваясь понимающими взглядами со стоящими по обе стороны от него коллегами.

— Чтобы успокоить вас, я скажу, что в первый день занятий всегда находится хоть один человек, который даже не знает, что такое факсимильный аппарат.

Он смеется, и вместе с ним смеется большинство собравшихся старшекурсников. Я тоже смеюсь. То есть мне совершенно очевидно, да и название подсказывает: некое компьютеризованное устройство, из которого сыплются данные — коммерческие показатели, цены на свинину и тому подобное.

Дней через пять презентация заканчивается, и можно ударить по бесплатной выпивке. У некоторых из моих противников — я должен учиться воспринимать их теперь так — другие идеи в голове. Они кучкуются вокруг представителей BZW, демонстративно употребляя апельсиновый сок, подлизываются к ним раболепными вопросами и демонстрируют серьезный интерес. Жуть. И это происходит не только здесь, но и повсюду в университете. Будто злая колдунья махнула волшебной палочкой и целый курс беспечных любителей удовольствий превратился в старательных старых служак.

Я стою рядом с пальмой в горшке вместе со своим соседом по квартире «змеем» Дунканом — одним из немногих, кто осмелился выпить стакан вина.

— Умираю — хочу сигарету, — говорю я ему.

— Так за чем дело стало?

— А как ты считаешь?

— Я считаю, что в действительности они ищут таких людей, которые могут быть самими собой.

И пока спрятанный в пальме микрофон записывает все наши слова, спрятанная в стене отеля миниатюрная видеокамера BZW меняет увеличение, чтобы записать, как мы прикуриваем.

* * *

Работа в банке, как я понимаю, бывает двух основных сортов. Совершенно ублюдочная. И в какой-то мере менее противная.

Совершенно ублюдочная работа в свою очередь делится на две категории. Работа в японских банках, в которых европейцев считают недочеловеками, пригодными для рабского труда, типа сооружения военнопленными моста через реку Квай. И работа в американских банках, где нужно оставаться на рабочем месте до полуночи, а свободное время бывает только утром в воскресенье, когда нужно играть в парке в софтбол с наглыми выпускниками гарвардской бизнес-школы, одетыми в голубые рубашки на пуговицах и брюки из хлопчатобумажного твида. Взамен вашей жизни, юности, энергии и личности американские и японские банки платят немыслимо большие деньги.

Несколько менее противная работа предоставляется в основном английскими банками, и она всегда дерьмовая. Они знают, что не могут соревноваться с такими игроками, как CSFB, Голдман Сакс или Номура, поэтому платят меньше и довольствуются менее способными кандидатами.

Все мои усилия направлены на то, чтобы найти самые дерьмовые фирмы, куда проще всего устроиться. Как при поступлении в Оксбридж — все с начала.

* * *

Некоторые из моих сверстников относятся ко всем этим проблемам слишком серьезно. Например, мой сосед Уортхог.

В начале весеннего семестра я захожу к нему в комнату просто поболтать, как к близкому знакомому, которого не видел после рождественских каникул.

— Привет, Уорти, — говорю я, — как твои дела?

Уортхог не отвечает. Он молча продолжает разбирать одежду из чемодана, раскладывать тетради, расставлять по полкам взятые из новой пачки книги по экономике, ценным бумагам и финансам.

Я наблюдаю за ним с тихим изумлением. У него есть добрые и великодушные стороны, у этого Уорт-хога. Но иногда его поведение бывает довольно раздраженным, антиобщественным и непредсказуемым.

— Послушай, ты же не собираешься действительно читать эти книги? — говорю я. — Я минут пять вчитывался в этого Тима Конгдона и не понял ни слова.

Уортхог продолжает свои приготовления так, как будто меня на свете не существует.

Теперь я задерживаюсь у него с определенным умыслом. Чтобы поиздеваться над ним. Это забавное занятие — изводить Уортхога. Он ненавидит свое прозвище, ненавидит, когда его дразнят за странности. И одним своим присутствием я высвечиваю его причуды, и он видит, какие они глупые, раздражающие и жалкие.

И грубые. Я ведь один из лучших его друзей. Я останавливался у него дома, я поладил с его родителями. Мы вместе напивались до поросячьего визга, делились интимными тайнами. Поэтому его поведение трудно считать приемлемым ответом на вежливый вопрос.

Наконец мне это надоедает.

— Позволь уточнить. По каким-то своим непонятным и фантастическим причинам ты решил со мной не разговаривать, так?

Естественно, я не получаю ответа.

И молчит он — трудно поверить, но это так — весь остаток семестра. До того момента, пока ему не предложили работу в какой-то фирме, в которую он хотел устроиться — Уорбург, кажется.

Когда закончилось молчание, я прошу его объяснить, в чем дело.

— Ты был конкурентом, — говорит он.

* * *

К моему удивлению, я прохожу в следующий тур собеседования только в одном банке из бесчисленного количества, куда я подал заявления. Банк называется Robert Fleming, и, входя в его здание, я чувствую, что мне тут понравится: красивый остекленный зал с тропической растительностью и атмосферой больших денег, множество картин известных мне современных художников, говорящих о том, что здесь интересуются не только такими скучными вещами, как деньги.

Мне дают бедж с моей фамилией (напечатанной, а не написанной от руки, что говорит об их серьезном отношении ко мне), который я должен надеть, и в сопровождении дружелюбно настроенного стажера я знакомлюсь с разными людьми в разных отделах, чтобы получить представление о том, какая сфера инвестиционного дела может оказаться наиболее подходящей для меня.

Все оказывается гораздо проще, чем на собеседованиях первого этапа. Тогда тебя допрашивал профессиональный работник отдела кадров, задававший вопросы по резюме.

Теперь же не столько ты пытаешься произвести хорошее впечатление на них, сколько они — на тебя. Это прекрасно. Они все набрасываются на меня с объятиями: дружелюбный стажер уверяет меня, что если я добрался до этой стадии, значит, я одной ногой уже в банке, и что он тоже думал, что работа в банке окажется ужасно скучной, но у нее есть свои достоинства; неотразимый мужчина из отдела управления капиталами, обратив внимание на «кулинарные» особенности в моем жизнеописании, прочувствованно говорит о непревзойденных возможностях обедать, которые дает его профессия; лысеющий «свой парень» с детским личиком, обнаружив, что я люблю азартные игры, уверяет меня, что рулетка — ничто в сравнении с торговлей акциями.

Больше всего мне нравится средних лет джентльмен из отдела корпоративных финансов. У него одна из знакомых династийных двойных фамилий — не Лейн-Фокс, или Себэг-Монтефьоре, или Хэнбери-Тенисон, но что-то в этом роде. И он классической старой закалки: краснолицый, с брюшком, в подтяжках, до блеска начищенных туфлях, отлично сшитом костюме в узкую белую полоску, с ленивыми манерами — я опасался, что нашествие трудоголиков-американцев после реформы биржи вытеснило этот тип с рынка.

Мы сидим в его средних размеров кабинете и говорим о чем угодно, только не о банковском деле. Я говорю с самым шикарным своим произношением и умудряюсь затронуть в разговоре гончих Крайст-Черча.

Затем он смотрит на часы, зевает и закидывает ноги на стол.

— Итак, — говорит он, далеко откидываясь назад в кресле, — я полагаю, что по вашим представлениям занятие корпоративными финансами состоит в том, чтобы сидеть, положив ноги на стол, или раскатывать по заграницам, а также получать солидную зарплату, не слишком себя утруждая. Вы такую карьеру искали для себя?

Мне ясно, что это в некотором смысле проверка. Ему бы не хотелось услышать от меня ответ типа: «Ну что вы! Мне нужно что-то гораздо более динамичное и требующее отдачи всех сил, чтобы я мог серьезно изучить мир финансов». Потому что тогда он понял бы, что я либо лгун, либо не знающий меры трудоголик, из-за которого он сам может лишиться работы.

Очевидно, он хотел бы найти родственную душу, того, кто не станет раскачивать лодку.

Поэтому я широко улыбаюсь и говорю: «Совершенно правильно».

Почисти мне виноград

Не так часто удается одной-единственной произнесенной фразой разрушить всю свою жизнь. Но, надо сказать, я был близок к этому на заключительном этапе собеседований при поступлении в Оксфорд осенью 1983 года. Я прошел все собеседования с преподавателями английской литературы в Крайст-Черче, и меня даже направили на собеседования в два колледжа, которые я выбрал как менее предпочтительные, Ориел и Мэнсфилд, что не предвещало ничего хорошего, но я об этом не подумал.

Гвоздь в мой гроб был забит, когда меня пригласили на беседу в комиссию, возглавлявшуюся деканом Крайст-Черча.

— Скажите, мистер Девере, — спросил декан, — чем вы собираетесь заняться, если не поступите в Оксфорд?

При этом вопросе мое сердце упало так, что глухой звук удара едва не раздался в комнате. После двух дней допросов обуянный подозрительностью мозг начинает мгновенно расшифровывать подтекст совершенно невинно выглядящих вопросов. И машинка Энигма для этого не понадобится.

Моя нижняя губа отвисла, как бывает, когда я попадаю в совершенно безвыходное положение. Шея напряглась, как струны на теннисной ракетке, а веки непроизвольно задрожали, когда я подумал обо всех годах, днях, часах, минутах, секундах и миллисекундах, в течение которых я мечтал о том, как это классно — учиться в Оксфорде, как я даже тренировался, раз за разом выписывая свой воображаемый новый адрес — Джош Девере, Крайст-Черч, Оксфорд, и как в мгновение ока мои мечты с визгом тонут в реке Изиды, как мешок со щенками.

Я знаю, что мне хотелось ответить: «Наверно, я просто покончу с собой», — я был на грани того, чтобы лишить себя жизни, таковы были мои мысли и чувства, и, казалось, высказав их, я уже ничего не теряю.

Бог знает, каким чудом мне хватило самообладания и взрослости, чтобы частично скорректировать свои чувства и произнести менее театральные слова: «Наверно, я попробую поступить в Экстер». Я уверен, что это решило все. Подумайте сами. Представьте себя деканом Крайст-Черча, который определяет, кого из сомнительных кандидатов принять в колледж, и вдруг один из них угрожает, что убьет себя, если его не примут. Что вы решите: «Бедный мальчик, это так важно для него, наверно, лучше его принять»? Или: «Ну вот, еще один, который станет резать себе вены. Поскорее избавимся от него и отправим в Экстер»?

В последующие годы я часто думал об этом случае. Я думаю о нем и сейчас, на прощальном обеде, который все преподаватели английской литературы Крайст-Черча дают для всех старшекурсников Крайст-Черча по специальности «английская литература». Подумать только, что, если бы я высказал то, что собирался, а не то, что сказал в действительности, я все это пропустил бы.

Под «всем этим» я, конечно, имею в виду не просто прощальный обед. Я имею в виду все три года в Оксфорде, от первого вечера, когда впервые я надел мантию, услышал предобеденную молитву в Крайст-Черче и был так ошеломлен величественностью обстановки, и вот я внезапно переношусь в настоящую минуту и больше не чувствую себя испуганным или подавленным, лишь немного грустно и настроение прощания. Кажется досадным покидать это место как раз тогда, когда стал с ним хорошо знаком.

Я смотрю на лица сидящих за столом — студенты, преподаватели, студенты, преподаватели — и думаю, возникают ли у моих сокурсников такие же мысли. Уверен, что да, даже у тех дерзких со странными прическами, кто выступал за изъятие древнеанглийского из оксфордской программы по английской литературе, кто всегда вел себя так, что казалось, будто произошла какая-то серьезная ошибка с их формами UCCA, в которых они указали желательные для поступления университеты, и они должны были попасть не сюда, а в какое-то более новое и надежное заведение. Все снова, как при окончании школы. Ты ее ненавидишь и хочешь высказать учителям, что ты о них думаешь. Но наступает момент, когда тебя охватывает ностальгия. Начинаешь понимать, что тебе вовсе не было здесь так плохо, как ты себя пытался в том убедить; что на самом деле в этой дыре было много хорошего; что в действительности ты, сукин сын, был счастлив здесь, как не будешь больше нигде.

— Что будете делать после окончания — есть какие-нибудь планы? — спрашивает меня преподавательница, сидящая по левую руку. Ее зовут Петра, она марксистка и феминистка.

— Да, у нас есть великолепное шампанское под названием Cremant de Cramant, стынет в холодильнике у Молли — стоит попробовать, если оно вам не встречалось. Присоединяйтесь к нам. После выпускных экзаменов осталось еще много, а после сегодняшнего вечера мне, наверно, уже никогда не захочется его пить, — говорю я и при этом не пытаюсь завести ее, выступая как типичный представитель «золотой молодежи», скорее, она нравится мне, а кроме того, было бы невероятной удачей соблазнить преподавательницу марксистско-феминистского толка на то, чтобы попить шампанского у себя на квартире, и потом я начинаю понимать, что более пьян, чем мне казалось. Ясно, что, когда вокруг столько преподавателей и так легко совершить неловкость, я старался умерить себя. Но это зал для старшекурсников, и за моей спиной находится чрезмерно старательный официант, который, когда я не вижу, постоянно подливает мне в бокал довольно приличный кларет, а теперь сотерн, когда мы перешли к десерту.

— Спасибо, вы очень любезны, — говорит Петра. — Я думала, скорее, о ваших планах после окончания колледжа.

— Ах, об этом. В жизни, вы имеете в виду? Право, не знаю, — говорю я задумчиво, даже изумленно, глядя в свою тарелку с фруктами. Виноград восхитителен — мускат, как кто-то сказал, — но у него толстая и горькая кожица, которую гораздо лучше не полениться и снять. — За исключением того, что, вне всякого сомнения, я хочу зарабатывать кучу денег. Я, конечно, понимаю, что этого никак не следовало рассказывать марксистке-феминистке…

— Это я марксистка-феминистка?

— А разве нет?

— Я не представляюсь таким образом, когда куда-либо прихожу.

— Но вы согласны, что несколько более подходите под это определение, чем я?

— Да, — говорит Петра, улыбаясь, — я полагаю, что мне следует с этим согласиться.

— Во всяком случае, я хотел сказать — как бы отвратительно это ни звучало, — что у меня есть ощущение, что я не останусь в бедности. Возьмем, к примеру, этот виноград. На мой взгляд, совершенно возмутительно — я уверен в этом, — что я должен сам снимать с него кожицу. И это одна из проблем, которые я решу, когда разбогатею. Я найму кого-нибудь, кто будет персонально для меня снимать кожицу с винограда.

Думаю, что я говорю таким образом в основном потому, что меня слушает определенная аудитория. Сью, еще большая, чем Петра, феминистка и марксистка; Дарий, высокий и загадочный старый итонец; даже мистер Курц и мистер Молдон, мой уважаемый и страшно застенчивый преподаватель староанглийского языка и по совместительству вербовщик МИ-5, который, кажется, не знает, как меня зовут, — все они начинают прислушиваться к нашему разговору.

— Вы считаете, что это излишество? — продолжаю я.

— Ничуть, — отвечает Петра. — Я бы сказала, что для человека вашей утонченности это просто необходимо.

— Если хотите, я мог бы устроить вам сейчас пробу. Петра, очищенную виноградину, пожалуйста. И поживее, — говорю я.

Тут оказывается, что у Петры на тарелке уже лежит почти очищенная виноградина. Она разрезает ее пополам, выгребает косточки и готовится отправить себе в рот. Внезапно ей приходит в голову мысль, и она, несколько неуверенно, протягивает виноградину мне.

Я раскрываю рот, как ждущая угощения собачка, и пальцем показываю, куда должна попасть виноградина.

Петра закидывает ее мне в рот.

— Здорово, — говорю я, чувствуя, как краснеют щеки, потому что не думал, что она это сделает, как, наверно, не думали ни она, ни те, кто за нами наблюдает, и внезапно я чувствую себя как самый непристойный эксгибиционист.

— Когда я разбогатею, эта работа будет ваша, — говорю я, заливаясь краской.

— Он вам рассказал, как вырядился на выпускной экзамен? — спрашивает мистер Курц с другого конца стола.

Петра отрицательно качает головой.

— Но я не сделал этого в итоге, — говорю я.

— Чего не сделал? — спрашивает Петра.

— У меня был план явиться на последний экзамен в женском платье, но потом я струсил.

— И очень осмотрительно, я уверена, — говорит Петра.

— Вы так полагаете? Я боюсь, что это было крупной ошибкой. Ведь правда, такую замечательную историю можно было бы рассказывать своим внукам? — говорю я.

— Да, но что, если бы вы провалили экзамен и никогда не разбогатели бы так, чтобы нанять личного чистильщика винограда? — говорит Петра.

— Бог мой, мне кажется, что результаты экзамена не столь важны. Или я не прав? Другое дело, конечно, если хочешь стать ученым, поступить на службу в Форин Офис и тому подобное.

— Мне очень жаль узнать, что вы не войдете в наш академический круг, — говорит мистер Курц.

— Ну, как будто такая возможность когда-либо существовала. А вот против Министерства иностранных дел я бы не возражал. Или МИ-5, если на то пошло, когда бы мистер Молдон не упустил блестящую возможность устроить меня туда, — говорю я, глядя через стол туда, где беспокойно ерзает мистер Молдон. — Бьюсь об заклад, от меня было бы много пользы, — говорю я, обращаясь к нему, — особенно в качестве наживки.

— Да, и тебе свойственны как раз необходимые скромность и желание держаться в тени, — добавляет Молли.

— Послушай, едва можешь связать два слова, а они все же… — Я собирался закончить словами «предложили тебе работу», но взял себя в руки и после паузы продолжил: — Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Прятаться в кустах и скрывать свою личность — это, вероятно, не мое призвание.

— Совсем напротив, — говорит мистер Курц. — Возможно, вам вообще не нужно искать работу. Возможно, вам следует нанять себе помощника по связям с общественностью и просто быть самим собой.

* * *

— Ты был в блестящей форме, — мрачно говорит Молли. Она наливает шампанское в два бокала и передает мне один из них.

— Ты сердишься на меня?

— Нет.

— Нет, сердишься. Ты злишься на меня за то, что я сказал про МИ-5.

— Это было несколько жестоко по отношению к мистеру Молдону. Бедняжка! Никто не должен знать, что он подбирает для них кадры, — говорит она.

— Но об этом знают все, — говорю я.

— Не в том дело. Просто есть вещи, о которых нельзя болтать на публике.

— Почему нельзя?

— Джош, дорогой мой, если ты не понял этого после трех лет пребывания в Крайст-Черче…

— Мне не нравится, что ты говоришь со мной свысока.

— Послушай, зачем ты сюда приехал? Чтобы научиться вести себя с умом и правильно поступать.

— О, господи, — говорю я, доставая сигареты, — ты сегодня действительно не в духе.

— Может быть, иногда ты можешь считаться с чувствами других людей, а не стараться произвести эффект?

— Я думаю, что мистер Молдон достаточно взрослый и переживет это.

— Я не имею в виду только мистера Молдона.

— Кого я еще задел? Петру? Ей понравилась игра с виноградом. Сью? Так ей и надо за ее левацкие замашки. Мистера Курца? Я ему нравлюсь. Он считает, что я должен быть в жизни самим собой.

— Боже милостивый! — стонет Молли. — Это никогда не кончится.

— Но согласись, что сказано было довольно круто.

— Ты больше нравился мне милым и неотесанным, каким ты был, когда мы встретились.

— Ты хочешь сказать, когда ты могла командовать мной?

— Я никогда не командовала тобой.

— Еще как командовала. Этим наполовину и объясняется то, каким я стал сейчас.

— Теперь ты меня пугаешь.

— Да, доктор Франкенштейн, проснитесь и приготовьтесь. Если бы ты так не издевалась надо мной, когда я проходил этап увлечения твидом и псовой охотой, я, возможно, так и остался бы тем мягким, вежливым, претендующим на щегольство, который показался тебе таким милым и привлекательным. — Я снова наполняю свой бокал. — Ну, мне что, одному приканчивать эту бутылку?

Молли допивает свой бокал и я наполняю его тоже.

— Когда я издевалась? — спрашивает она.

— Постоянно.

— Приведи хоть один пример.

— Пожалуйста. Мм… да. Когда приезжал мой брат, — я невольно делаю паузу. Мы с тех пор не обсуждали этот случай, и я жалею, что заговорил о нем сейчас. — Когда ты сказала, что он выглядит гораздо интереснее, чем я, во всей этой туземной одежде.

— И ты полностью сменил свой имидж лишь из-за меня? Какая прелесть!

— Я не сказал «лишь». Была куча других причин.

— Да, но ты сказал, что я была одной из главных причин.

— Ты совершенно неправильно все понимаешь.

Молли ликующе делает большой глоток шампанского. Я снова наполняю ее стакан.

— Ты хочешь меня напоить? — спрашивает она.

— У тебя и самой неплохо получается.

— Может быть, лучше остановиться, прежде чем мы сделаем что-нибудь опрометчивое, — говорит Молли, но ее слова звучат неискренне.

— Я думаю, что мы должны быть пьяны все время, — говорю я.

Молли поднимается, чтобы сменить пластинку. Снова Эдит Пиаф. Помимо Нины Симоне и Тома Уэйтса, которых, должно быть, всучил ей Маркус, это единственная популярная музыка, которая у нее есть. Мне кажется, что она не поняла моей литературной шутки, но, возвратившись, она говорит отчасти передразнивая, отчасти подстрекательски: — Ты своего Себастьяна Флайта не нашел.

— Наверно, потому что они все придурки.

— Он появился как выскочка, а ушел как борец за классовые интересы.

— И что только я делаю тогда с такими презренными сливками общества, как ты?

— Может быть, я — твой Себастьян, — говорит она.

— Себастьян должен быть красив и обаятелен.

— А разве Чарлз не должен быть полон сочувствия?

Еще раз наполняем бокалы. Мы уже выпили каждый по полбутылки, не считая того, что было принято за обедом, но я не испытываю желания остановиться, и Молли, кажется, тоже. Чем все это закончится? Слезами? Сексом? Кровопролитием? Явно чем-то в этом роде. В комнате возникло такое напряжение, что его энергией можно было бы осветить весь город. Но разгадать Молли пока не удается.

Я откупориваю следующую бутылку — с некоторым трудом, потому что у Mumm Cremant de Cramant особая пробка, которая чертовски тяжело извлекается, — и плещу немного в бокал Молли.

— Я рад, что у тебя поднялось настроение, — говорю я.

— Это у меня поднялось?

— Ну, не я же вышел из себя по поводу этого обеда, — говорю я.

— Не у меня же возникла такая обида из-за того, что я не так крута, как мой младший брат.

— Обида? Я всего лишь сказал…

— Обида! — повторяет она раздраженным и капризным голосом.

— Ты просто пьяна.

— Можно подумать, что ты не пьян!

— Достаточно трезв, чтобы понять истинную причину, из-за которой ты так разозлилась во время обеда. Все из-за этой истории с виноградом и Петрой.

— Мне было ужасно неловко, если хочешь знать.

— Слава богу, что не ревнуешь.

— С какой стати я должна ревновать к ней?

— И в самом деле, потому что если оставить в стороне те очевидные факты, что она слишком стара для меня и я ни в малейшей мере не увлечен ей, то остается еще одна маленькая деталь: мы с тобой не состоим в близких отношениях.

— Не переживай так сильно.

— Просто мне кажется, что наша дружба не дает тебе права ревновать меня по поводу каждого безобидного флирта.

— Говори что хочешь.

— Да?

— Не хотела говорить об этом, но не думай, что я не обратила внимания на то, как ты избегал меня весь последний год, — говорит она.

— Что? Да ты же все время торчала в этой чертовой библиотеке.

— Прежде это тебе не мешало.

— Послушай, но на последнем курсе по необходимости остается меньше времени для общения.

— Да неужто? Однако его оказывается достаточно, чтобы околачиваться у Маркуса почти каждый вечер.

— Просто мы живем в одном здании.

— И отправляться в Амстердам в свободные выходные.

— Ну и что? Если бы ты курила травку, может быть, я и с тобой ездил бы в Амстердам.

— Думаю, я правильно поняла, почему ты меня избегал, — говорит она.

Я смотрю на нее самым бесстыдным взглядом в надежде, что она не скажет того, что, как мне кажется, собирается сказать.

— Это из-за Дика, верно ведь?

— Нет.

— Потому что ты никогда не простил мне ту крохотную фразу, что Дик круче тебя.

Сука, хочется мне сказать. Хитрая сука. Но я молчу. Я просто холодно смотрю на нее, желая показать, как изумлен, что она может говорить такие вещи, не краснея. А она смотрит в ответ с трепетом и невинностью Бемби в глубоких серых глазах.

Я разжимаю кулак и берусь за бутылку. Она нас сюда завела, может быть, она же поможет и выбраться.

Наполнив наши бокалы, я снова смотрю на Молли и говорю со спокойствием, удивляющим меня самого:

— Ты спала с ним.

Молли так старательно изображает шокированность, что не сразу отвечает.

— Нет, — произносит она наконец.

— Молли, я был там тогда и видел. — И я рассказываю ей об обстоятельствах, при которых открыл их секрет.

— И ты, конечно, был в комнате и видел, как мы занимались любовью, да?

— Ладно, какова твоя версия? Ослепленная необычайным интеллектом моего брата, ты проговорила с ним полночи? Расскажи же, чтобы я наконец-то узнал истину!

— Господи, каким же садистом и уверенным в своей правоте ослом ты иногда бываешь, — говорит она.

— Я просто не люблю, когда мои друзья лгут мне.

— А я не люблю, когда я говорю им правду, а они не верят мне.

— И какова же твоя версия правды?

— Это не моя версия, а то, что произошло в действительности. Я столкнулась с твоим неотразимым донжуаном-братцем во дворе и позвала его к себе выпить стаканчик моего солодового виски, что он и сделал, после чего выпил еще стаканчик и еще, а затем благополучно уснул. Я подумала, не разбудить ли его, но потом решила не делать этого, потому что ты, наверно, еще не вернулся. Я не ложилась и немного почитала — «Отелло», как я припоминаю, что, как ты согласишься, мой дорогой Мавр, было чертовски к месту, — а потом поняла, какое уже позднее время, выпроводила твоего брата и легла в постель. Одна. А если ты мне не веришь, то, честно говоря, мне наплевать, потому что я, со своей стороны, считаю крайне оскорбительным, что ты принимаешь меня за особу, которая может переспать с младшим братом своего друга. Этого тебе достаточно?

Молли закуривает сигарету. Я тоже.

— Да, — говорю я наконец.

Молли молчит.

— Ну, тогда я должен извиниться, — говорю я.

По-прежнему никакой реакции.

— Я очень, очень, очень виноват, — говорю я.

Молли разглядывает меня с подозрением.

— Не просто виноват, — говорю я. — Решительно повержен раскаянием.

— Что-то не вижу коленопреклоненности, — говорит она.

Я опускаюсь на колени и тащусь к ней по полу, молитвенно сложив ладони. «Умоляю, прости меня», — говорю я, жалобно цепляясь за ее колени. Пока я в этой позе, у меня мелькает мысль о том, как хорошо было бы зарыться головой у нее между ног. Я пытаюсь прогнать эту мысль, пока она не завладела мной полностью.

— Достаточно, — говорит она, слегка отталкивая меня. — Ты прощен.

— Ох, — говорю я, снова садясь с ней рядом, но теперь немного ближе, чем раньше, — я испытал удовольствие.

— Удовольствия ты в данный момент заслуживаешь меньше всего, — говорит она.

— Досадно. Я как раз подумал, не откупорить ли еще одну бутылку. И провозгласить тост в честь того, что ты не распущенная девица, которой я тебя считал.

— Ты очаровательно выражаешься, — говорит она.

— Ну так как?

— Я уже выпила сверх всякой меры, а ты?

— Я тоже, но мне нравится мысль о том, чтобы сделать нечто такое, о чем мы будем жалеть.

— Тогда давай.

— Что давай? Открыть еще одну бутылку или сделать нечто такое, о чем мы будем жалеть? — говорю я.

— Что хочешь. То и другое. Мне все равно.

— Правда?

— Лишь бы ты перестал трястись, — говорит она.

В одно мгновение я преодолеваю остающееся между нами расстояние. Наши ноги касаются, а моя рука двусмысленно охватывает ее спину.

— Как тебе показалось — быстро?

— Ужасно быстро, сказала бы я. — Она рассматривает меня со странной нежностью.

Я для пробы целую ее в губы. Она раскрывает рот, но лишь слегка, так чтобы наши языки коснулись и я успел ощутить вкус настоящей Молли, заглушаемый табаком и шампанским. Мне и хочется проникнуть глубже, и в то же время я себя сдерживаю. Это почти как целовать собственную сестру.

Молли отстраняется от меня, но мягко.

— Ты, кажется, собирался открыть еще одну бутылку?

— Я решил, что тебе все равно.

— Но если ты хочешь, чтобы я сделала то, о чем могу пожалеть…

— А ты хочешь? — говорю я, осторожно беря ее за руку.

— Да. — Она сжимает мою руку. — Думаю, что да. Вот только…

— Что?

— С чего именно мы должны начать?

— Меня это тоже слегка озадачивает.

— Это не значит, что я не могу себе представить, что мы можем заниматься этим.

— Да, вполне. Я уверен, что все будет замечательно.

— Я тоже.

Это могло быть мне указанием на то, чтобы запустить свой язык до самого ее горла, засунуть одну руку под бюстгальтер, а другую в трусики. Вместо этого я никак не могу прекратить обмениваться с ней нежными, но глупыми улыбками.

— Как ты думаешь, косяк не поможет? — спрашивает она через некоторое время.

— Возможно. Но тебе может стать дурно с непривычки. Особенно после шампанского.

— Я уже пробовала такое раньше.

— И как?

— Мне показалось, что это очень расслабляет.

Для того, кто столько выпил, я сворачиваю косяк с изумительным проворством и скоростью. Но я оказываюсь слишком медлителен, чтобы успеть до перемены настроения. Молли встала, чтобы сменить пластинку и принести воды. Выпуклость у меня в штанах опала. Мы даже не сидим больше вплотную друг к другу. Мы уже почти снова лишь добрые друзья.

Из-за этого я решил сделать косяк — гашиш, к сожалению, не марихуана — очень крепким. И держу в себе как можно дольше три глубокие затяжки, прежде чем передать косяк Молли.

Молли возвращает его мне обратно. Я еще затягиваюсь. Удовольствие невелико — по сравнению с сладковатым колбасным вкусом, — но цель, я уверен, будет достигнута. В случае Молли так оно и есть, потому что она отрицательно качает головой, когда я хочу передать ей сигарету, и мечтательно расслабляется в моих объятиях.

Я смотрю на ее обращенное вверх лицо. Ее глаза закрыты. Я бы попробовал снова поцеловать ее, но слишком кружится голова. Пусть пройдет несколько минут. Подумай о том, что очень скоро произойдет, — это произойдет, потому что она уже сказала, что так же хочет этого, как и ты, и вы оба знаете, что все будет великолепно, поэтому некуда спешить сломя голову. Все скоро произойдет.

— Молли. — Я глажу ее волосы, чтобы успокоить не только ее, но и себя, потому что головокружение не ослабевает, а, наоборот, усиливается. Кажется, я собирался прибавить, что люблю ее, но мне не выговорить слова из-за тошнотворных позывов в груди.

— Джош!

— Мм?

— Мне кажется, меня сейчас вырвет, — говорит она, соскакивая с моих колен и нетвердыми шагами двигаясь к раковине.

Я решительно встаю, чтобы помочь ей, но пока я стою, дрожа и онемев, и тру ее по спине, запах из раковины достает и меня.

Вытерев свои лица, убрав грязь, выпив воды, мы смотрим друг на друга полуудивленно-полуиспуганно и внезапно протрезвев.

— Как ты думаешь, не хочет ли кто-то там наверху что-то нам сообщить? — спрашивает она.

— Думаю, что да, — говорю я со слабой улыбкой. — И должен сказать, что он поганый-поганый негодяй.

Моя блестящая карьера

После того как Уортхог отхватил себе работу лучше, чем у кого-либо еще, он пригласил некоторых из своих ближайших соперников погостить у его родителей в Хертфордшире, как делал это каждое лето все три последних года. Мы играем в шары на гравийной дорожке, в теннис на шершавых кортах за огородом и в мини-гольф и крокет на покатой лужайке с видом на пастбища, усеянные дубами и простирающиеся до западных склонов Мальвернских холмов. Вечером мы напиваемся настоящим элем в «Зеленом Драконе»; еще пьянее становимся от аперитивов в гостиной, где такой громадный камин, что можно стоять в любом месте, поместив голову в дымоход, ритмично покачиваясь под приглушенные звуки Гэрри Джеймса и его биг-бенда, которыми нас мучает Уортхог-старший; и уже мертвецки напиться в столовой, на потолке которой роза Тюдоров, упомянутая в справочниках Певзнера, и где Уортхог лукаво посмеивается над стряпней своей матери, а Уортхог-старший непрерывно подливает нам кларет и портвейн и рассказывает нескончаемые истории своей воинской службы и розыгрышей и проделок в кутящем обществе Лондона в те времена, когда он гулял в Челси с легендарной «бандой Ролингс-стрит». Это называется «показать стиль».

На следующий день все повторяется снова, только с большей головной болью и меньшей энергией. Вечером мы собираемся на ступеньках у лужайки, курим турецкие сигареты, поглощая неизбежные «белые леди», изготавливаемые Уортхогом-старшим, и глядя на флотилию воздушных шаров, проплывающих над Британским лагерем в лучах заходящего солнца.

Уортхог ерзает задом рядом со мной на испещренной лишайником плите и подталкивает под ребра.

— Не падай духом, плебей, — говорит он. Никто, кроме него, не называет меня так, и я привожу эти слова, только чтобы быть абсолютно точным.

— С чего ты решил, что я упал духом?

— А разве это не так? — говорит он с теплотой и симпатией, которых я у него давно не отмечал. Конечно, я грущу. Мы все грустим. Это же последнее лето нашей юности.

— Да, немного.

— Не нужно было пытаться крокировать меня, — говорит он.

— Сукин ты сын, ты же знаешь, что это не имеет отношения к крокету.

— Что такое — этот Девере все еще шумит по поводу крокета? — весело рокочет Уортхог-старший, направляясь к нам с кувшином, наполненным до краев вином.

— Это ваш сыночек никак не может наговориться о крокете. Ему что, редко случалось выигрывать?

Уортхог-старший смеется, наполняя наши стаканы. Поддразнивание — еще один признак «показа стиля».

— Должен вам сообщить, что я ни разу не проигрывал здесь в крокет с лета восемьдесят третьего года, — заявляет Уортхог.

— О да, и понятно почему, — говорит Дункан.

— Иди к черту, змей, — говорит Уортхог.

— Да, — говорю я, — потому что в тот момент, когда у кого-либо появляются шансы на успех, ты начинаешь мешать ему своими смехотворными «местными правилами» типа — что там было сегодня? — нельзя крокировать шар хозяина, если красный шар не лежит перпендикулярно к третьей ромашке справа от…

— Папа, защити меня.

— А также, — подкалывает Дункан, — игрокам запрещается колотить хозяина, если в названии месяца нет трех «R», исключая високосные, олимпийские и другие года, которые хозяин по своему разумению…

— Папа!

Но теперь уже собрались все. Уортхог-старший. Миссис Уортхог. Анна. Сюзанна. Маркус. Джонни. Дункан. Жаль, нет камеры, чтобы заснять это. Получилось бы, как те выцветшие черно-белые снимки 30-х годов, на которых изображены юные дарования с теннисными ракетками, проборами посередине и дурацкими выражениями лиц, развлекающиеся в роскошных поместьях. Смотришь на эту золотую молодежь, которая выглядит гораздо старше своего возраста, как все люди в то время, и размышляешь о том, кто из них кого соблазнил (или тогда было слишком строго с сексом?), многие ли пережили войну и догадывался ли кто-нибудь из них о том, что будет дальше — лишения, разрушения и смерти, а потом конец их общественного строя. Сомневаюсь. О таких вещах ведь не думаешь заранее. Кажется, что все будет длиться вечно: те, рядом с кем ты живешь, всегда будут твоими друзьями, вы вместе будете становиться старше, но никогда не состаритесь, у вас по-прежнему будут одинаковые интересы, вы останетесь теми же людьми, у вас будет одинаковый уровень доходов, вы будете жениться друг на друге и рожать детей, которые будут учиться в тех же самых школах и тех же самых колледжах в стране, которая выглядит все так же, где ценности неизменны, а время застыло в тот идеальный день того идеального английского лета, потому что жизнь будет идти так всегда, потому что ты молод и красив, и разве может быть иначе?

Жаль, что вы никогда не встречались с этими людьми. Они бы вам понравились. Элегантный и хитрый Снейк со своими байроническим кудрями и робкими манерами. Или Анна. В нее невозможно не влюбиться; у нее такое лицо — я думаю, что она так неправдоподобно красива, что даже о сексе с ней не задумываешься. По этой части, мне кажется, лучше подошла бы Мелисса. Не то чтобы я когда-нибудь попытался сам — слишком опытная, подавляющая, — но, чтоб мне провалиться, вы бы быстро освоились. И умная к тому же. Блистала успехами в каком-то необычном колледже, где училась, — в Мэнсфилде, что ли? Кажется, бисексуальна — если вас это интересует.

А вот Уортхог. О нем вы слышите сейчас в последний раз. У него впереди своя дорога, у меня — своя, хотя это не последний раз, когда мы видимся, отнюдь: мы еще не один год будем делить квартиру сначала у Хай-стрит Кен, а потом это будет весьма странное, напоминающее арабский гарем жилище около Бейкер-стрит, на которое вы сможете взглянуть в самом конце. Вам может показаться, что в таком случае слишком рано и несправедливо списывать его со счетов. Но таковы законы. Одних персонажей автор сохраняет и дальше, других раскрывает шире, а с третьими приходится кончать за недостатком места. Все как в жизни.

Смех понемногу стихает, и Уортхог-старший, глядя на сына, произносит:

— Какая отрада для сердца видеть, что человек пользуется таким уважением и любовью среди своих друзей.

— Ну, я могу это понять, — говорит Уортхог. — Чувство обиды, испытываемое теми, кто не смог найти работу.

Снейк ухмыляется. На прошлой неделе он принял предложение BZW со стартовым жалованьем 15 тысяч фунтов стерлингов в год.

— Утрись, — говорю я, — это ты и Снейк, кого мне жалко.

— Понятно, понятно. Все банкиры — жлобы, — говорит Маркус.

— Ну конечно, это теперь ты так запел, — говорит Уортхог.

— Да, ты думаешь, что, когда фирмачи ходят по университетам, подбирая себе кадры, это проходит для тебя бесследно, но это не так, — говорит Дункан. — Пока они не добрались до тебя, ты — какой-нибудь хиппи, который курит травку и поддерживает сандинистов, а через семестр они выплевывают тебя с портфельчиком и в костюме в полоску.

— С Джошем этого не случилось, — говорит Маркус.

— Может быть, у него оказалось для этого недостаточно личных достоинств, — говорит Уортхог.

— А может быть, он сам срывал свои интервью, потому что понял, какая куча идиотов вы все там в Сити. Может быть, он понял, что в жизни есть что-то другое, кроме как торговать своей индивидуальностью ради наживы, — говорю я.

— По-моему, это честный обмен, — говорит Уортхог.

— Бог мой, он и сам в этом признается, — говорит Маркус.

— Да, потому что не всем из нас посчастливилось иметь отца, в собственности которого находится пол-Радноршира, — говорит Уортхог.

— Я просто считаю, что в жизни должны быть более важные вещи, чем деньги, вот и все, — говорит Маркус. — Мелисса, Анна, как вы думаете?

— Ну да, сейчас они тебе честно ответят, — говорит Уортхог.

Мелисса отрывается от разговора с Анной о девичьем:

— А какой был вопрос?

— Что лучше: пенис или пенсия, — говорит Уортхог.

— И то, и другое. По обстоятельствам, — говорит Мелисса.

— Обязательно что-то выбрать? — говорит Анна.

— Мы говорили по поводу работы, — объясняет Маркус.

— Ладно, пока это не про нас, — говорит Мелисса, поворачиваясь назад к Анне.

— Правильно мыслят, — говорит Маркус.

— Только потому, что девушки могут обойтись без работы. Нужно лишь выйти замуж за того, у кого она есть, — говорит Уортхог.

— Или стать его содержанкой, — говорю я.

— Или вступить в игру, — говорит Уортхог.

— Да, а если они получат работу и сделают там какую-нибудь ошибку или их решат уволить, им нужно лишь поплакать, и все закончится прибавкой к жалованью, — говорю я.

— А наш оргазм продолжается в десять раз дольше, — доносится голос Мелиссы.

— Вот черт! Пожалуй, я изменю свой пол, — говорю я.

— Ты мог бы стать новой Джейн Моррис, — говорит Уортхог-старший.

— Что еще за Джейн Моррис?

— Писатель. Журналист. Прежнее имя — Джеймс Моррис, — говорит он. — Вот чем тебе следовало бы заняться.

— Чем? Отрезанием себе шариков?

— Писательством, дурень ты этакий. Правда, тебе это необходимо. Ты пишешь превосходные благодарственные письма.

— А может быть, у тебя найдется для него работа, отец, — в качестве персонального подхалима? — предлагает Уортхог.

— Журналистика — вот к чему тебе нужно стремиться.

— Вы так считаете?

— А почему ты так испугался?

— Нет, не в том дело, просто… Мне кажется, эта работа из тех, на которые действительно трудно попасть.

— В отличие от инвестиционных банков? — говорит Уортхог.

— Я хочу сказать, что для этого нужно было регулярно заниматься верховой ездой в районе Айсис и Чаруэлл, чтобы завязать как можно больше нужных знакомств.

— Если тебе нужны знакомства, то я с тобой поделюсь — у меня их тьма, — говорит Уортхог-старший.

— Это очень щедро с вашей стороны, но… разве не нужно к таким вещам чувствовать призвание? Придется мне, скажем, писать автобиографию. Получится какая-то чушь, если я, скажем, напишу: «Значит, так. Накачался я как-то „белыми леди“ у своего приятеля, и тут мне его старик говорит, что я пишу очень милые благодарственные письма, ну и смотрите, чем это кончилось в итоге!»

Обыкновенный жиголо

Иногда я печально вспоминаю свою жизнь и думаю: если бы открылась возможность начать все сначала, я прожил бы ее гораздо лучше.

Это относится и к тому году, когда я не учился (работал), а отправился на остров Спеце, где вы меня сейчас и найдете распростертым на пляжном полотенце под августовским солнцем в очках «рэй-бэн» и с полагающимся экземпляром «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Мне двадцать два года, и будущее кажется таким же прекрасным, как моя золотистая кожа. У меня отличное здоровье, мое тело находится в пике физической формы, я закончил учебу и получил хороший диплом, у меня нет финансовых обязательств, родители любят меня, и я могу заниматься черт-те чем, пока не надоест, потому что впервые в жизни я свободен.

Но, развалившись на купальном полотенце под идеально голубым небом, я не могу позволить себе подумать о том, как я счастлив, что развалился на купальном полотенце под идеально голубым небом, потому что в голову мне постоянно лезут неприятные посторонние мысли, которые часто не помнишь, когда по прошествии лет оглядываешься на свою золотую юность и сожалеешь, что не насладился ею дольше.

Прежде всего мешает неясное общее болезненное чувство протестантской вины: понимаешь, что все это должно кончиться, и лучше бы поскорее, потому что впереди много работы.

Затем сам Спеце. Я попал сюда, поскольку этот остров описан Джоном Фаулзом в «Волхве». Поэтому я рассчитывал найти здесь нечто таинственное и неиспорченное: крохотные белые домики возрастом не менее ста лет, живописную гавань с грубоватыми рыбаками-греками в выкрашенных в яркие цвета лодках и каких-то фантастических колдунов-миллионеров, которые приглашают тебя к себе в дом, и ты сталкиваешься там с таинственными прекрасными женщинами и видишь странные миражи с фашистскими солдатами.

Но Спеце оказался не таков. Это свалка для туристских групп. Я ужасно зол на свой справочник «Lonely Planet», который не постарался сделать это более ясным и не помог попасть на какой-нибудь из десятков других островов, которые до сих пор таинственны и не испорчены, где стоят крохотные белые домики возрастом не менее ста лет, и т. п. Я могу их все представить в своем воображении плывущими в винноцветных морях, дразнящими своей нетронутой прелестью. И всех людей, отправившихся туда и поздравляющих себя с тем, что у них хватило ума не поехать на Спеце.

Все дело в деньгах, конечно. О них нельзя забывать. Их не так много, и чем дольше здесь живешь, тем меньше их остается. Если не пытаться как-то подработать, но на той работе, которую ты мог бы делать — посудомойщика, официанта, сборщика винограда, — в таком месте, как Греция, ты не заработаешь ничего. Поэтому разговоры о том, что ты мог бы прожить здесь сколько хочешь, это, в сущности, чепуха.

Да и зачем вообще оставаться здесь дольше? Особого удовольствия ты не испытываешь. Не умеешь. Что ты, например, сделал, придя на пляж? Расположился рядом с молодой красоткой и попытался увлечь ее разговором? Нет, конечно. Слишком боялся. Ты ушел и уселся в километре от всех остальных, так что некого даже было попросить намазать кремом те места, куда тебе самому не достать. В результате ты теперь немного обгорел и вынужден прикрывать сгоревшие места футболкой. И будешь теперь делать это каждый день, лишив себя прекрасного, ровного загара, о котором всегда так мечтал, а такой благоприятной возможности приобрести его, возможно, больше никогда не представится.

А «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» — мура. Ты думал, что эта книга изменит твою жизнь — ничего подобного. Ты надеялся, что в ней не будет рассказываться об уходе за мотоциклом, и напрасно. Там об этом больше, чем нужно — даже для того, у кого есть мотоцикл. Кроме того, от чтения тошнит.

Чего бы хотелось, так это поплавать, но страшно оставить вещи без присмотра. Приходится оставлять их у бармена на другом конце пляжа. Но бармен не отпустит тебя, пока ты не купишь у него что-нибудь выпить. А ты уже не можешь позволить себе это, потому что денег осталось только на то, чтобы выпить что-нибудь холодненькое один раз в день, а ты уже отобедал три часа назад. На самом деле можно и не заказывать днем холодных напитков, потому что тогда можно позволить себе вечером два пива вместо одного и слегка прибалдеть, а не просто впасть в сонную фрустрацию, когда не можешь ни читать, ни писать открытки.

Достаешь бутылку из-под минеральной воды, смахиваешь песок с горлышка и окатываешь тепловатой жидкостью лицо вокруг рта. Стараешься, чтобы вода не попала в рот, потому что она, наверное, застоялась. Стоячая вода, забродившая на солнце. Утешает, что сэкономил денег.

Краем глаза замечаешь какое-то движение. Поворачиваешься и, щурясь от солнца, замечаешь двух приближающихся девушек. Загорелые, стройные и, возможно, вполне привлекательные, потому что из-за яркого света не разглядеть. Впрочем, это не важно, потому что близко они не подойдут. Незачем. Пляж полупустой. Места навалом.

Теперь они совсем близко, поэтому старательно смотришь в книгу, чтобы они не заметили, как ты их разглядываешь, и не испугались. Грек, испанец, итальянец или француз вел бы себя вызывающе и разглядывал их, пока они не ответили бы. У грека, испанца, итальянца или француза было бы гораздо больше шансов заняться сексом.

Смотришь в книгу, но не понимаешь ни слова. Как в кино, когда бежавший военнопленный прячется в канаве и слышит, как охранники подходят все ближе и ближе. Вот сапоги стучат уже в нескольких сантиметрах от его головы. Беглец весь сжимается в страхе и ужасе.

— Простите, пожалуйста…

Я поднимаю голову, как бы с удивлением. Надо мной стоят две девушки. Обе в ярких цветных бикини, с завязанными вокруг талий саронгами; обе держат в руках дешевые, имитирующие дорогие, пляжные сумки. Та, которая заговорила со мной, больше загорела, чем другая — как в рекламе Bergasol с двумя блондинками с заплетенными волосами, повернувшимися к вам спиной. На ней очки Lolita в розовой оправе, голос шикарный и хриплый.

— Вы не возражаете, если мы здесь расположимся? — Она указывает рукой на место поблизости.

— Э-э… нет, — говорю я, стараясь выдержать ее взгляд подольше, что мне не слишком удается. В предсмертный миг, перед тем как снова опустить глаза, я пытаюсь найти какие-нибудь дополнительные слова, которые покажут, что я совершенно не возражаю против того, чтобы они тут сели. Но все, на что я оказываюсь способен, прежде чем сделать вид, что снова погружен в книгу, которая мне даже не нравится, это: — Нет. Действуйте.

Девушки действуют.

Снова я все испортил. Ну что мне стоило продолжить чем-нибудь вроде «Вы тоже из Англии?» или «Как вам — не слишком жарко здесь?». Теперь момент упущен, и мне его уже не вернуть. Они перешли в режим «двух подруг на пляже, довольных обществом друг друга». А я — неспособный к общению одинокий книжный червь, на которого можно больше не обращать внимания. Если я попробую теперь заговорить с ними, это будет выглядеть неестественно и даже безрассудно. Самым разумным сейчас будет собрать вещи, пойти домой и заняться онанизмом. Оставаясь здесь, я только измучаю себя горькими мыслями о том, что все могло получиться иначе.

Но я остаюсь, чтобы мучить себя. В основном потому, что заслужил это; но отчасти потому, что какой-то тихий слабоумный внутренний голос нашептывает, что не все еще потеряно и возможны варианты.

«Да? И какие же?» — спрашиваю я его.

Голос не уверен. Может быть, девчонки забыли сигареты и попросят у меня.

Через несколько секунд та шикарная смуглая залезает в сумку и достает полную пачку «Мальборо» и предлагает ее своей подруге. Да, огонь у них тоже есть.

Я спрашиваю внутренний голос, какие у него есть еще умные мысли.

Что, если одна из них пойдет в уборную, а другая вдруг сообразит, что ей нужно намазать спину кремом?

Я говорю голосу, чтобы он заткнулся. И пытаюсь заглушить его словами Роберта М. Пирсига. «Качество, качество», — талдычит он без конца. Видимо, имеется в виду, что нужно долго и глубоко обдумывать вещи и делать их не спеша. Да наплевать мне на это. Это мне как-нибудь поможет подцепить этих пташек?

Я снова поднимаю глаза, и, можете не сомневаться, теперь та, которая смуглее, намазывает кремом спину той, которая посветлее. За этим следует ответная любезность. Наверно, можно уже пойти и заняться онанизмом. Пока вдохновение не прошло.

Мне приходит в голову, что если я буду так себя вести, то другого секса, кроме онанизма, у меня никогда в жизни и не будет. Если я хочу заниматься настоящим сексом, нужно быть решительным и не бояться получить отказ. Нужно придумать какой-нибудь хитрый способ возобновить разговор.

Первое, что мне приходит в голову, — время от времени громко демонстрировать раздражение, негодующе швырять книгу, а затем снова брать ее в руки с лицом, которое должно выражать: «Ну, дзэн и искусство долбаного ухода за мотоциклом, это ваш последний шанс». Возможно, кто-нибудь из них спросит: «Что, не нравится вам ваша книга?» Тут я и завяжу беседу.

Но либо я делаю это недостаточно нарочито, либо им неинтересно разговаривать о книгах. Либо они приняли меня за слабоумного — вот уж это скорее всего! — или думают, что у меня синдром Турета.

Вторая моя идея более удачна, но не более продуктивна. Я спрашиваю, не присмотрят ли они за моими вещами, пока я плаваю. Смуглая смотрит на меня поверх книги и произносит «Да, конечно», что не побуждает к продолжению разговора, поэтому я просто благодарю и направляюсь к морю. Поплавав, еще раз благодарю.

— Ноу проблем, — говорит смуглянка.

«Черт подери, — думаю я, — это был последний из моих приемов знакомства».

И тут происходит маленькое чудо. Та, что посветлее, спрашивает, не присмотрю ли я за их барахлом, пока они плавают, а та, что потемнее, отвечает ей: «Ну что ты, я посижу здесь, на берегу».

Так вдруг темнокожая и я оказываемся вдвоем. Действительно ли она самая красивая из них двоих, сказать не могу, потому что, как всегда, не решался смотреть на них, кроме как краем глаза или в краткие мгновения разговора. Я и сейчас не решаюсь на нее смотреть. Я просто собираюсь безрассудно атаковать, броситься на амбразуру вражеского пулемета, а захвачу я позиции врага или, изрешеченный пулями, повисну на колючей проволоке, уже не важно — во всяком случае, я выполнил свой долг.

Я решаю действовать не сразу, чтобы ей не показалось, что я ждал возможности застать ее врасплох, когда она останется одна. Но вдруг, словно под действием неодолимых стихийных сил, я вскакиваю на ноги и говорю:

— Извините меня…

И не имею никакого представления, что я скажу дальше.

Она читает, лежа на спине.

— Мм? — произносит она, почти не пошевелившись. Лишь слегка наклонив книгу, чтобы лучше разглядеть из своего укрытия стоящего перед ней типа.

— Я подумал, не будете ли вы так добры, чтобы нанести мне на спину чуточку крема. Мне никак не достать середину, и я боюсь сгореть, — говорю я.

Если бы она захотела меня уничтожить, то запросто могла это сделать. Достаточно было сказать: «Странно, что вы не попросили меня об этом раньше, когда здесь была моя подруга» или: «Может быть, тогда вам лучше надеть майку?»

Она садится, подтягивая под себя длинные загорелые ноги, и говорит:

— Хорошо, если только у вас таких мест не слишком много.

— Ну… э-э… нет, — говорю я, краснея, — я не думаю, что много.

— Да я шучу, — говорит она. — Подходите. Садитесь.

Я повинуюсь. Она принимает баночку крема, которую я протягиваю ей.

— Как же вы все-таки молоды, — говорит она, втирая крем мне в плечи и делая это, к моему облегчению, совсем не эротично, потому что тогда я не смог бы справиться со смущением, а, скорее, быстрыми и решительными профессиональными движениями, как это правильно делать с незнакомыми людьми в подобных ситуациях.

— Правда? — Я не напрашиваюсь на комплименты. Я искренне удивлен.

— Сара дала вам двадцать с небольшим. Я предположила, что не больше девятнадцати.

Незнакомые девушки разговаривают между собой обо мне. Здорово!

— Что ж, — говорю я с пересохшим горлом, — Сара была права, мне двадцать два.

— Двадцать два!

— Должен сказать, что вы обе выглядите не намного старше — я хочу сказать, если вы действительно старше.

— Надо непременно передать Саре ваши слова.

— Ну, так сколько же вам?

— А мама не объяснила вам, что интересоваться у женщины ее возрастом невежливо?

— Ладно. Но если вы и старше меня, то по вам этого не скажешь. Серьезно.

— Спасибо. — Она слегка хлопает меня по плечу. — Все. Готово. Поберегите эту свою серединку. Она выглядит розоватой.

— Хорошо. Спасибо. Кстати, меня зовут Джош.

— Шарлотта.

Я думаю, что сумел бы продолжить эту беседу. Но это уже спесь. Примерно как после секса с Мэг Райен заявить: «А не позвать ли теперь Джулию Робертс и продолжить втроем?»

Разве я не получил за несколько последних минут больше, чем можно было мечтать? В состоянии жуткого страха я приблизился к прекрасной незнакомке и вовлек ее в беседу; оказалось, что я настолько не противен ей, что она смогла намазать мне кремом спину; я выяснил, что они с подругой разговаривали обо мне; наконец, забирая назад свой крем, я настолько осмелел, что долго смотрел ей в глаза — секунды две, а не исключено, что и все три, — и теперь ее образ неизгладимо запечатлелся в моем мозгу.

Если мне и до этого было трудно читать «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», то теперь стало совсем невозможно. Я думаю лишь о том, каким сообразительным, смелым и мужественным я оказался. Я не шучу! Этих впечатлений мне хватит для фантазий во время онанирования на долгие-долгие месяцы!

А вот и Сара вернулась, и я знаю, о чем они говорят, потому что слышу: «Он правда так сказал?» — а затем звучит смех, и возникает головокружительно-чудесное (и, надо сказать, никогда ранее не испытанное) чувство, когда две красивые женщины смотрят на тебя и восхищаются твоей молодостью. Это уже слишком. Приходится перевернуться на живот.

Черт! Ужасно неудобно — вот так протыкать песок и не иметь возможности запустить руку в плавки и хоть как-то поправить положение. А если я не придумаю каких-то спасительных действий, то придется пролежать так весь день. Возможно, даже придется ждать, пока они уйдут. Что может вызвать неловкость. Что, если они подойдут попрощаться? Что, если…

— Джош!

Шит, фак, что делать, что делать?

— Н-да?

— Не хочешь с нами выпить?

— Э-э… — Лежать, Понто! Лежать! Ляг, ну пожалуйста! ЛЕЖАТЬ.

— Если ты не пойдешь, мы оставим здесь свои сумки.

— Да, хорошо…

Кого-нибудь когда-нибудь вот так губил его член?

Конечно, я хочу пойти выпить. КОНЕЧНО ХОЧУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ.

— Мм, — продолжаю мяться я.

Так неловко. Должно быть, я выгляжу очень странно, приклеившись к песку животом. Интересно, догадались ли они.

— М-да, конечно. Я присмотрю за вашими вещами, — говорю я.

— Спасибо. Мы скоро вернемся.

— Конечно.

Слава тебе, Господи. Большое спасибо. Глядя на уходящих девушек, я начинаю думать, что эта сцена будет преследовать меня месяцами, если только… чем-нибудь можно утихомирить эту непокорную кость. Попробовать вспомнить какой-нибудь скучнейший урок греческого в школе? Вообразить французский поцелуй со своей бабушкой? Постараться сконцентрироваться на страничке из «Дзен и искусства ухода за мотоциклом»?

Нужно попробовать.

Они путешествуют в сосновом лесу, и Пирсиг входит в подробные и неинтересные детали того, какие ощущения вызывают сосновые иголки, как выглядит лес и как…

Эврика!

* * *

Девушки сидят за круглым столиком, курят сигареты и с удовольствием разглядывают молодых официантов. Я сваливаю комплект их тяжелых пляжных принадлежностей у их ног.

— Дзен утомил? — спрашивает Шарлотта.

— Да, несколько, — отвечаю я, плюхаясь на стул напротив них.

— Что будешь пить? — спрашивает Сара.

— Э-э… спасибо. Кока-колу.

— Колу? — говорит Шарлотта презрительно. — Уже почти пять часов.

— Я знаю, но если я выпиваю до вечера, то просто засыпаю.

— Ну тогда самое время. Мы пьем узо. Ты любишь узо? — спрашивает Шарлотта.

— Да.

Шарлотта машет бармену. Показывает пальцами: три.

Сара пододвигает ко мне «Мальборо».

— Спасибо, у меня свои, — говорю я, доставая свою «Голден Виржиния». Нужно показать немножко независимости.

Шарлотта внезапно оживляется.

— Посмотри, дорогая, он полностью экипирован, — с хохотом говорит она Саре. — «Дзен и искусство», миленький браслет местных мастеров на лодыжке, табак для самокруток…

— Мне просто нравится его вкус.

— Надеюсь, ты не обижаешься, — говорит Шарлотта.

— Нисколько.

— Но я хочу тебя еще кое о чем спросить, — продолжает она. — У тебя там, в рюкзаке, нет еще случайно «Игрока в кости» или «Игры в бисер», а может быть, того и другого вместе?

— Ни того, ни другого.

— Черт! — говорит Шарлотта.

— Йес! — говорит Сара, ударяя кулаком воздух. — Твоя очередь платить, милая, — добавляет она, когда официант ставит на стол три бокала, кувшин воды и большую тарелку каламари.

— Чин-чин, — говорит Шарлотта, чокаясь бокалами.

— Посмотри на бедняжку, — обращается Сара к Шарлотте, жалостливо глядя на меня, — он совсем смутился.

Я обращаюсь за помощью сначала к сигарете, затем — к едва разбавленному узо.

— Мне совсем не нравится «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». По-моему, это чепуха. И по-моему, совершенно несправедливо записывать меня в стандартные евротуристы, когда вы ничего обо мне не знаете. Как знать, может быть, я очень умен и талантлив, только что окончил Оксфорд и вот-вот добьюсь славы и успеха.

— Это правда? — спрашивает Шарлотта.

— Во всяком случае в части, касающейся Оксфорда.

— Он прав, дорогая, — говорит Шарлотта Саре. — Мы были очень несправедливы.

— Не горюй, лучше съешь каламари, — говорит Сара.

— Да, попробуй каламари, — соглашается Шарлотта. — Это должно быть приятным разнообразием после помидоров и черствого хлеба. — Она поддразнивающе щиплет меня за руку.

— На самом деле вы правы, — говорю я. — Позволить себе здесь каламари я не могу.

— Милая, мы обязаны укрепить здоровье этого мальчика.

Назад в город мы возвращаемся автобусом. Шарлотта втискивается на соседнее со мной сиденье, и я не чувствую прежнего смущения, потому что теперь мы друзья, и я не жалкий мальчик в компании взрослых, а кроме того, я пьян.

Я раскрываю перед собой «Дзен» — не особенно вчитываясь, а просто чтобы куда-то смотреть, — а Шарлотта смотрит в свою книгу. Думаю, она тоже только делает вид, что читает. Как и у меня, у нее немного хриплый голос из-за того, что она много говорит и непрерывно курит. Мне кажется также, что она немного удручена. Мы неплохо поладили друг с другом, но после этой поездки на автобусе уже не увидимся. Завтра они улетают домой, а сегодня у них запланирован долгий ужин у местного богача.

— Слушай, а он умеет вызывать призраки немецких солдат и все такое прочее? — спрашиваю я.

— О, господи, и ты тоже из-за этого приехал?

— Боюсь, что да.

— По-моему, совет по туризму на Спеце в неоплатном долгу перед Джоном Фаулзом.

— По-моему, его можно привлечь к судебной ответственности за осуществление незарегистрированной в законе о профессиональных занятиях деятельностью.

Вот еще одна причина, по которой мне будет не хватать моих новых друзей. Они начитанны. Не приходится объяснять им мои шутки.

И обе они, как я могу теперь официально подтвердить, проведя с ними вместе добрых два часа и совершенно беззастенчиво разглядывая их во все глаза, очень привлекательны. Особенно Шарлотта. Шарлотта, длинная загорелая рука которой касается моего тела и слегка подталкивает в такт неровностям дороги. Чудесно. Даже слишком. Боюсь, что так мне может потребоваться снова сосредоточиться на «Дзене».

Проблема, однако, в том, что Шарлотта лишь усугубляет положение. Теперь она закрыла свою книгу, и ее рука как-то соскользнула вниз, к моему бедру, и улеглась на моей ноге чуть ниже шорт. Случайно она туда попала или умышленно — сказать трудно. Она не совершает никаких движений. Просто лежит там. И если она так хочет, то я не собираюсь ей препятствовать. Однако книжку придется прижать к себе поплотнее.

Теперь рука двинулась вверх. И снова так незаметно, почти неощутимо, что трудно поверить в осознанность этого движения. Иначе, мне кажется, оно могло бы шокировать хозяйку руки. Поскольку теперь рука зашла так далеко под шортами, что кончики пальцев коснулись нежной кожи с внутренней стороны бедер. Как я ни сопротивляюсь, но ничего не могу сделать: я вдруг сильно напрягаюсь. Рука отступает назад.

«ЧЕРТ! — мысленно кляну я себя. — Черт, черт, черт, черт, черт».

Я чувствую теплое дыхание у своего уха и мускусный запах табака, смешанного с алкоголем.

— Извини, я должна была спросить раньше, — шепчет Шарлотта. — Ты сильно будешь возражать, если я попытаюсь тебя соблазнить?

Я пытаюсь сглотнуть.

— Нет. Нисколько.

— Спасибо. — Она медленно наклоняется ко мне, нежно целует в уголок рта и, улыбаясь, отстраняется.

В блаженном состоянии я выхожу из автобуса. Мне все еще с трудом верится в происходящее. Время от времени я смотрю, чтобы убедиться, действительно ли это женская рука, которую я чувствую в своей, и не сбежала ли она с тех пор, как я проверял в последний раз.

Изумленный и послушный, я позволяю ей вести меня по улицам, мимо вертящих шеями владельцев кабачков, уже зазывающих на ужин, бледных толстых детишек, стаек грязных шлюх и загорелых парней, через узкие улочки, где в дверных проемах домов таятся мрачные старухи и тощие кошки рыщут в канавах.

Гостиница, где живут девушки, выглядит получше, чем развалина в нескольких кварталах отсюда, на крыше которой я сплю. Стены выбелены, небольшой дворик засажен кактусами, а в номерах — я это знаю, потому что сейчас в одном из них, в комнате Шарлотты, — большие двуспальные кровати и отдельные ванные комнаты.

И тут начинаются неприятности. Только я снимаю с нее бюстгальтер, как из шкафа выпрыгивает человек с фотоаппаратом. «Извини, — говорит она, одеваясь, — но мой муж будет настаивать на основаниях для развода».

Или я срываю с нее трусики и обнаруживаю под ними мужские гениталии. «Но я думала, что ты сам все понял», — говорит она, плача.

Или я только собираюсь трахать ее, как от ванны раздается шлепанье голых ног. «Ты не возражаешь, если Ставрос присоединится к нам?» — спрашивает она, а в это время смуглый сатир набрасывается на мою оттопыренную вверх задницу.

Она подводит меня к кровати, держа за кончики пальцев.

— Так, — говорит она.

Возможно, она собиралась сказать что-то еще, но было слишком поздно. Я запускаю язык ей глубоко в рот, я хочу съесть ее живьем, и я заваливаю ее на кровать, одной рукой забираясь под лифчик бикини, а другую запуская под саронг между ее ног.

Какое-то мгновение, когда я валю ее на кровать, она пытается сопротивляться. «Нет, погоди», — пытается она сказать и удержаться на ногах, но я не обращаю внимания: пусть у нее опыт, но у меня сила, и теперь я тут командую, а не она, и, по-моему, ей это нравится, потому что она больше не сопротивляется, она так же жадно набрасывается на мои губы, на мой язык, как я — на ее, и она трется промежностью о мои пальцы и отстраняется, чтобы расстегнуть бюстгальтер, из которого выскакивают ее груди.

Я ласкаю ее сосок, и она стонет, поэтому я достаю вторую руку, чтобы ухватить другой сосок. Такой груди я еще никогда не встречал — пусть у меня небольшой опыт, но такого не было. Плоть более мягкая, кожа вокруг сосков более пупырчатая и бугристая, но при этом и более чувствительная, если судить по ее тяжелому дыханию, когда я щекочу отвердевший сосок кончиком языка, потом обвожу языком по краю, завожу его в рот и сосу. Грудь немолодой женщины, самодовольно думаю я.

— Легче, — говорит она.

Я сосу осторожнее.

— Легче! — говорит она так резко, что я отстраняюсь.

Она гладит мои волосы, потом проводит тыльной стороной руки вниз по моей щеке.

— Какой нетерпеливый! — ворчит она.

Она собирается соскользнуть с кровати. Но я прижимаю ее на лопатки и покрываю поцелуями рот, потом груди. Моя рука прокрадывается в трусики бикини.

— Нет, погоди, — твердо говорит она, отстраняя мою руку.

Она выскальзывает из бикини, берет мою руку и кладет ее назад, где она была. «Здесь!» — говорит она. Я бесцельно шарю средним пальцем там, где она мне указала. «Нет, там. Ты чувствуешь?» — говорит она, на этот раз ведя мои пальцы между скользкими складками, пока я не чувствую, что это место действительно немного иное на ощупь, чем вокруг него — тверже, как жемчужина в устрице. И такое же неуловимое. Как только мне кажется, что я его нашел, оно снова исчезает, и ей приходится опять вести мои пальцы.

Почему бы ей просто не лечь на спину и не смириться с моей неопытностью, как всякой нормальной девушке?

Затем она усложняет задачу еще больше. Теперь уже недостаточно, чтобы я просто находил цель; теперь я должен приближаться к ней особым образом — не слишком осторожно, не слишком грубо, не слишком медленно, не слишком быстро, не слишком близко к кончику, не слишком далеко от него. Затем, когда ты думаешь, что почувствовал ритм, все правила меняются, и она хочет, чтобы ты делал это по-другому. Это не секс. Это какое-то обучение управлению вертолетом.

— Все хорошо, — говорит она, — ты все делаешь правильно. О да. Очень хорошо.

И потом:

— Очень, очень, очень хорошо.

И позднее:

— О, господи, ты хорош. Господи, как ты хорош.

И еще позднее:

— О, господи, возьми меня, пожалуйста. Возьми сейчас.

Но когда я пытаюсь начать трахать ее, у нее вдруг все меняется.

— Противный мальчишка. — Она спрыгивает с кровати. — Из-за тебя чуть не наделала глупостей.

Я скалюсь, как волк.

Вернувшись из ванной комнаты, Шарлотта приносит небольшую плоскую пластиковую коробочку, которую я принимаю за пудреницу.

— Ты умеешь вставлять колпачок?

— Не совсем.

— Тогда тебе нужно научиться. Смотри, сжимаешь край вот так. — Она показывает и передает мне. Напоминает штуку, через которую в цирке должны прорываться дрессированные песчанки. Я одновременно зачарован и испуган. С одной стороны, он выглядит очень несексуальным, каким-то медицинским и гинекологическим; с другой — это привилегия, когда тебе доверяют предмет, который десятки раз вставлялся во влагалище этой женщины. Может быть, и сотни. В связи с чем возникает вопрос, а сколько же разных пенисов в то или другое время разряжались в эту штуку, которую я держу в своих руках. В связи с чем напрашивается ответ: лучше не думать об этом.

Когда я сжимаю его за края, он выскакивает из моих рук и падает на кровать.

На Шарлотту это не производит впечатления. Я быстро снова беру его в руку и изображаю на лице готовность учиться дальше.

— Так, выжимаешь на него немного вот этого, — говорит она.

— Смазка? — спрашиваю я.

— Спермицидная, — говорит она.

Должен сказать, что все это становится немного отталкивающим. Скорее «Продолжайте, доктор», чем «Эммануэль III». То есть смотришь на вывернутые наружу женские ноги и не получаешь от этого никакого эротического удовольствия. Думаешь только о том, под каким углом его ввести, как это сделать, не причинив ей боли и не потеряв по дороге спермицидной смазки, не дав ему выскочить из рук, и что это вообще не мужская работа. В конце концов, это ее влагалище. Почему я должен им заниматься?

Однако, когда мне удается справиться с этим, я чувствую легкую гордость. Как если бы сам выгладил рубашку. Как у Энди Макнаба в конце «Браво два ноль», после того как иракцы морозили его, морили голодом, выбили зубы и замучили до полусмерти. Не хотелось бы делать это снова, но когда все кончено и ты доказал, что можешь это сделать, ты рад, что представилась возможность испытать себя.

— А теперь… — говорит она, нащупывая мой член, который, естественно, обмяк за время всех этих трудов. Без всякого перехода она опускает к нему лицо. Но не берет его в рот, как я предполагал, а делает быстрый дразнящий щелчок языком по кончику и перемещается к низу живота, внутренней части бедер и яичкам, которые нежно массирует, а мой член при этом увеличивается в размерах с такой скоростью, что, кажется, лопнет, как жарящаяся сосиска. Я хочу, чтобы она взяла его в рот, но она делает это не сразу. А когда делает, то я вынужден просить ее прекратить. Я слишком близок к оргазму — еще раз лизнуть, и я кончу.

Она проглатывает все до капли, мягко нажимая на мошонку, как будто доит корову.

Я пытаюсь лизнуть ее сиськи, но это ее не устраивает. Она прижимается своими губами к моим, заставляя меня почувствовать вкус остатков моей собственной спермы, хотя ее, наверно, осталось немного. Надеюсь, что немного и что во рту у нее в основном слюна, а капля семени почти незаметна, или я сделаю вид, что не заметил. (Соль? Рыба? Плесень?)

Но больше всего меня занимает тот неприятный факт, что я кончил, а она — нет, что она готова к действию, а у меня между ног лишь съежившийся соленый слизняк, что, несмотря на все эти поцелуи (и даже из-за них, особенно в части «попробуй на вкус собственную сперму»), перспективы новой эрекции в течение ближайшего получаса…

Черт, это еще что такое?

Проклятие, грязная, мерзкая шлюха, она засовывает свой палец мне в зад.

Однако чрезвычайно эффективно, потому что я воспламеняюсь через несколько секунд и снова готов. И я трахаю ее. И трахаю, и трахаю, и трахаю. У меня так хорошо получается, что я просто не узнаю себя. Это какой-то робот-насос; метафорический поезд из фильма Жана Ренуара; секс-машина, запущенная на полный ход. Я слышу, как где-то вдали она, задыхаясь, просит меня работать сильнее. У основания члена я чувствую ее пальцы, которыми она трет свой клитор, а мои яички ритмично шлепают по ее заду, и я проталкиваю в нее член, пока не чувствую его кончиком резину колпачка. Теперь она пронзительно кричит. Кричит, прося пощадить и прося еще, в экстазе раскачивая головой из стороны в сторону. Я не останавливаюсь.

Когда наконец я вытаскиваю, она представляет собой лишь какую-то груду обмякшей, потной и надушенной плоти.

Что в меня вселилось? Это был не я. Это был Арни; Джон «Кинг Дон» Холмз; Джеймс Браун; Барри Уайт.

Это не я и сейчас. Я хочу еще. Я хочу трахать эту девушку, пока она не превратится в расплавившееся масло.

— О, господи, — говорит она, когда я обращаю ее внимание на эту проблему.

— Я чувствую себя неловко, — говорю я.

— Тут не за что извиняться, — говорит она.

Потом мы лежим среди скомканных простыней, разбросанной одежды и мокрых пятен, прикуривая одну сигарету от другой, прикасаясь к липкой от пота коже измученного партнера, когда раздается стук в дверь. К этому моменту Шарлотта уже сообщила мне, сколько ей лет — тридцать шесть, и чем она зарабатывает себе на жизнь — читает лекции по социологии в лондонском университете. Я не знаю, что правильнее — чувствовать себя оскорбленным или гордиться. Оскорбленным, потому что скорее всего она занимается такими вещами постоянно: знает, что собой представляют студенты и как легко их соблазнить. Гордиться, потому что я вел себя так, как это и должен делать человек, вышедший из стен университета. Я переспал с женщиной, которая по возрасту годится мне в матери. Ну, теоретически: если бы она родила меня в четырнадцать лет. Меня соблазнила моя собственная миссис Робинсон; я приобрел опыт; я получил удовольствие; и хотя я говорю только за себя, но это было чертовски хорошо. Настолько хорошо, что я не прочь повторить, когда вернусь домой. Правда, когда я только что спросил у нее номер телефона, она не ответила. Возможно, не расслышала. Стук еще не прекратился, а я уже выскочил из постели и направился в ванную. Мне пришло в голову, что правильно поступить так.

— Вернись, — шипит она.

Она заставляет меня лечь, подкладывает мне под спину подушку и укладывает руки и ноги так, чтобы моя поза выглядела эстетично.

Она смотрит на меня как скульптор на свое творение. Потом она поправляет простыню так, чтобы она прикрывала только мой пах, оставляя все тело обнаженным.

Она удовлетворенно кивает и идет к двери.

— Надеюсь, я не помешала, — ухмыляется Сара.

— Нисколько, — говорит Шарлотта.

Сара делает мне дружеский приветственный жест рукой.

Я машу ей в ответ.

— Нам нужно идти, — говорит Сара. — Иоанну ждет нас через десять минут.

— Сейчас буду готова, — говорит Шарлотта. — Только заскочу в душ.

Направляясь к ванной комнате, она оборачивается ко мне, как будто в голову ей пришла мысль.

— Когда будешь готов, ты найдешь дорогу.

Шарлотта быстро одевается. Потом, без лишних разговоров, они обе уходят.

— Стойте! — хочется крикнуть им вслед. — И это все? Должно же быть что-то еще…

Но их шаги затихают, и я остаюсь на постели женщины, которая уже забыла о моем существовании. Я медленно курю сигарету, лежа на спине, глядя в потолок и не заботясь тем, куда падает пепел, потому что я невозмутим, я мужчина, я выше всего этого. Я пытаюсь вызвать в себе ощущение торжества, которое должно следовать за соитием, но это мне не удается. Я чувствую себя опустошенным и брошенным и думаю, как мне продлить почти ушедшее мгновение.

Может быть, думаю, порыться в ее вещах и поискать письма, фотографии, а еще лучше — дневник, чтобы проникнуть в ее мысли и создать для себя иллюзию, что она все еще со мной.

Или пойти в ванную и понюхать бикини, которое она только что сняла, пропитанное соками, выделившимися из-за вызванного мной возбуждения.

Но я не делаю этого — из-за инстинктивной стыдливости или понимая, что этим ее не вернешь: все равно что целовать труп.

Поэтому я моюсь в душе и, ограничившись прощальным пожатием брошенных на полу ее купальных трусов, закрываю за собой дверь гостиницы и ухожу в ночь.

Она меня использовала. Я был для нее всего лишь куском мяса. Член ходячий.

Эх, если бы только девушки обращались так со мной почаще!

Пусть понедельник потерян, но во вторник с утра улыбайся

— Сент-Полз-роуд — это приличное место? — спрашиваю я свою кузину, которая на самом деле не кузина мне и вообще не кровный родственник. Мы росли вместе, а в родстве оказались благодаря брачному союзу. А кузиной я называю ее только тогда, когда у нас с ней хорошие отношения, чего не скажешь относительно данного, конкретного телефонного разговора, потому что она делает вид, что оказывает мне огромную услугу, сдавая на полгода свою квартиру, тогда как мне известно, что ей просто нужен кто-то, чтобы платить арендную плату без субаренды.

— Пять минут от Хайбери Корнер — это хорошее место, — говорит она, как будто это должно произвести на меня впечатление.

— Ты уверена? — говорю я, чтобы завести ее, потому что очень забавно наблюдать у такого же выходца из Центральной Англии, как я, это поведение в стиле: «Боже, какая ты деревенщина — совершенно не знаешь Лондона!»

— Джо-ош! Это же самый центр Айлингтона.

— А Айлингтон — это хорошо?

— Ты не знаешь, где находится Айлингтон?

— Извини меня, дорогая, год назад ты тоже не знала.

— Верно. Но я это выяснила. Проявив предприимчивость.

— Я тоже проявляю свою предприимчивость. Я интересуюсь у самого квалифицированного на свете в этом вопросе человека, что мне предлагают — дворец в центре Лондона или дыру на окраине.

— Дыра, значит? Ну, если ты так считаешь, придется сдать квартиру кому-нибудь другому.

— Я не говорил, что…

— Тысячи людей ухватятся за такую возможность. Я обратилась к тебе только потому…

— Разумеется, я тебе благодарен. Я ценю это. — Нисколько не благодарен сука ты паршивая, ненавижу ненавижу и больше всего ненавижу что должен скрывать что ненавижу тебя ради возможности прожить проклятые полгода платя сверх меры за квартиру которую буду ненавидеть еще сильнее чем ненавижу тебя хотя сильнее трудно, мерзкая ты корова.

— Так ты берешь квартиру или нет?

— Да!

— Отлично. Я улетаю из Хитроу в воскресенье утром. Ключ под кирпичом справа от дорожки. Если кто-нибудь из жилищного управления станет что-нибудь выведывать, упаси тебя бог говорить, что ты снимаешь квартиру. Просто скажи, что ты друг. Хорошо? Увидимся через полгода.

Хотелось бы узнать, чей я друг. И много чего хотелось бы узнать. Но телефон умолк, а я побаиваюсь звонить ей. Злобная стерва может передумать.

К моему удивлению, квартира недурна. По крайней мере по меркам моих двадцати двух лет. Конечно, сегодня я воспринял бы ее иначе. Я ужаснулся бы тому, насколько она тесна: узкая комната, длиной примерно в полтора матраса, с крошечной отгороженной кухонной зоной, общими ванной и туалетом снаружи. Я обратил бы также внимание на высокие окна с подъемными рамами, неестественной высоты потолки и проклял бы того варвара, который поделил чудесный, гармоничный дом викторианской эпохи на тесные клетушки для обнищавших и доведенных до отчаяния людей.

Но, входя туда впервые, я все вижу иначе. Я вижу золотистые пылинки, танцующие в трех широких лучах солнечного света, освещающих африканскую резьбу по дереву, цветные индийские ткани, старые винные бутылки с потеками свечного воска и сочные крупные растения в горшках, за которыми, как следует из прислоненной к кастрюле записки, мне следует ухаживать, если я дорожу своей жизнью. Я вижу разложенный на полу матрас, как это часто бывает у молодых и свободных людей, активно занимающихся сексом. Вижу телефон на плетеном столике выше подушки: это мой телефон, я могу снять трубку, как только захочу позвонить своим друзьям, с его помощью я буду делать журналистские трюки и зарабатывать деньги, и когда он будет звонить, я буду брать трубку и знать, что звонят мне, потому что это мой телефон, я — взрослый. Я — лондонец.

Радостное волнение, однако, длится недолго. И уж точно проходит после того, как я обзваниваю всех своих лондонских друзей, сообщаю им свой новый номер телефона, и ни один из них не выражает ни малейших чувств по поводу того, что я стал одним из них, и тем более не говорит: «Слушай, нужно это отпраздновать! Я сейчас выезжаю…»

Распаковав свои немногочисленные вещи — единственная моя недвижимость, помимо одежды и нескольких кофейных чашек, это музыкальный центр hi-fi — и столкнувшись с типом чуть постарше меня, который живет в соседней квартире («Хай…» — говорю я. «Хай», — отвечает он мне, не обратив никакого внимания на «…» в конце моего приветствия), я хлопаюсь на матрас, разглядываю паутину и чувствую, как ко мне в душу медленно вползает разочарование.

— Я лондонец. Я лондонец. Я лондонец, — шепотом повторяю я себе. Но это только вызывает у меня смущение, как у какого-нибудь литературного персонажа, который только что переехал в Лондон.

Кроме того, будь я литературным персонажем, моя жизнь была бы гораздо интереснее. Происходили бы важные и символические события, долженствующие продемонстрировать огромное, жизненно важное значение переезда в великий город. Я бы знакомился с новыми людьми, заводил друзей, как Мэри-Энн в «Городских историях». Моя новая добрая и таинственная домохозяйка прикрепила бы к моей двери свеженькую сигарету с марихуаной.

Все, что оставила мне домохозяйка, это длинная и удручающая записка со словами типа «Вывоз мусора в СРЕДУ», или «НЕ пользоваться ванной после десяти вечера», или «Прошу СОХРАНИТЬ КВАРТИРУ В ТОМ СОСТОЯНИИ, В КОТОРОМ ОНА БЫЛА В МОМЕНТ ТВОЕГО ПЕРЕЕЗДА», или «Парикмахер Поль: сошлись на меня и можешь получить скидку». И на треть выпитую бутылку «Кампари». Что так удручает меня, что возникает соблазн выпить ее.

Хиповый матрас — это вампир жизненных сил. Он высасывает из меня все желания, кроме как полежать на нем, почитать, поонанировать или сделать что-либо еще, не требующее больших затрат сил. У меня закрываются глаза и возникают короткие периоды забытья — такие, в которые гибнут люди на шоссе, если не останавливаются вовремя на ближайшей заправке; наблюдаю за постепенным погружением в сон, все еще оставаясь в сознании; неохотно возвращаюсь к реальности, чувствуя, что погрузился опасно глубоко. Как поступают те, кто замерзает в снежном сугробе и слышит голоса сирен: «Спа-а-а-ть! Спа-а-а-ть!» Я часто размышлял: смог бы и я вот так бороться, бороться, бороться, пока не прибудут спасатели, а потом лежать на больничной койке с почерневшими обмороженными культями, обмотанными бинтами, и говорить корреспондентам: «Мне очень хотелось спать, но я знал, что этого нельзя делать, иначе мне конец»? Или я сказал бы себе: «Ну и черт с ним» — и благополучно уснул?

Естественно, я полагаю, желать оказаться в положении того, кто выжил. Но у меня возникают сомнения. Неужели я действительно хотел бы прожить оставшуюся жизнь с половиной пальцев на руках и на ногах? И вообще: хочу ли я на самом деле принадлежать к числу людей, которые устроены так, что могут выжить, оказавшись погребенными под снегом? Потому что эти люди не вполне свободны и подчиняются правилам. Они относятся к этакому сильному христианскому типу, находящему радость в борьбе и считающему жизнь божьим даром, а не вещью, с которой можно запросто расстаться. Такой человек не принимает наркотики, не курит сигареты и не напивается, потому что это плохо, и считает, что с соблазнами нужно бороться. Если же ты принадлежишь к тем, кто, услышав эти голоса сирен, заявляет: «Что? Вы хотите, чтобы я выбрал между а) жалкой дрожью с отваливанием конечностей и б) глубоким, блаженным, бесконечным сном? Да какие могут быть сомнения!» — и быстро сдается, то оказываешься очень приятным типом людей. В смысле, это очень круто и красиво — отдать всю жизнь за несколько лишних минут сна.

Что меня тревожит, так это опасение, что я принадлежу к строгому, пуританскому типу — к тем, кто выживает. На это указывает то, что, когда я играю в эту игру с почти-засыпанием, я никогда не засыпаю, потому что некий ханжеский внутренний голос напоминает: «Нельзя спать днем, потому что у тебя много дел, и враги могут подкрасться, и соперники опередят, и ты проснешься слабым и жалким». Как он это делает сейчас, например.

Вопрос в следующем: чем занимаются настоящие лондонцы? Я знаю, чем занимаются не лондонцы. Они толпятся около Хард-рок-кафе или музея мадам Тюссо, ходят по магазинам на Оксфорд-стрит, болтаются вдоль Кингс-роуд или балдеют на ипподроме — все это мной уже испробовано, исключая ипподром, для которого я недостаточно современен.

Но настоящие лондонцы? Чего они не делают, как я выясняю во время похода за «Тайм-аут», так это не уделяют друг другу ни малейшего внимания. Все, мимо кого я прохожу по дороге к газетному киоску; совершенно игнорируют меня, когда я пытаюсь встретиться с ними взглядом, — даже величественная пожилая дама с двумя черными мопсами, которая и не подозревает, чего она лишилась, потому что я люблю мопсов, они были у нас дома, и я вполне мог бы проболтать с ней несколько минут о таких мелочах, как их хвосты, которые раскручиваются, если мопс чем-то недоволен, а это смог бы далеко не каждый, потому что люди считают мопсов уродливыми и тупыми. А затем она, возможно, пригласила бы меня в свой роскошный викторианский особняк выпить чаю, потому что я такой милый молодой человек, и попросила бы меня остаться с мопсами, когда она уедет на зиму в Cap d’Antibes, иначе это не получится у нее в этом году из-за ужасных законов о карантине и ухода экономки… Я как раз дохожу до того момента, как получаю извещение о том, что мопсы и я — единственные наследники огромного имущества леди X., когда слышу, как она обращается ко мне.

Я круто оборачиваюсь к ней с улыбкой на лице.

— Джок! — повторяет она снова мопсу, остановившемуся понюхать экскременты. Она бросает в мою сторону взгляд, говорящий, что я хуже этих экскрементов. Я иду дальше.

У газетного киоска я преувеличенно вежлив с женщиной-пакистанкой, стоящей за прилавком, у которой улыбаясь и самым приветливым голосом прошу «Кэмэл» и «о, вон ту зажигалку, если можно, да, спасибо», снова благодаря ее, расплачиваясь, и опять благодаря, принимая сдачу. Отчасти это чувство расовой вины. Отчасти, чтобы она сказала мне: «Кажется, я вас раньше не видела». А я бы ответил: «Я только что сюда переехал». И она бы сказала: «Рада познакомиться. Надеюсь на сотрудничество с вами — вам оставлять газету утром?» Но этого не происходит.

Я верчусь около двери, театрально и неуклюжекомично, что должно характеризовать меня как очаровательно-легкомысленную личность.

— Да, молоко, — говорю я, поворачиваясь на каблуках к витрине-холодильнику. — Молоко, — повторяю я, держа в руках коробку и разглядывая этикетку, как будто это некое редкое вино, а затем оглядываясь на нее с улыбкой, чтобы проверить, смотрит ли она разыгрываемый мною спектакль. На ее лице отражаются скука и безразличие, и мне становится интересно, существует ли такой вопрос, задав который можно вызвать ее сочувствие и желание принять участие в игре. «А полужирное — это то же самое, что полуснятое? А что значит „гомогенизированное"?» Но время упущено. Она занята тощим небритым мужчиной в плаще.

Она продолжает смотреть на него через мое плечо, когда я протягиваю ей молоко.

— Знаете, я только что переехал в этот район, — говорю я.

Женщина кивает недоуменно и протягивает мне сдачу. Человек в плаще смотрит на меня с омерзением, как будто я только что объявил, что трахаю щенков.


«Тайм-аут» рекомендует посмотреть фильм «Уит-нэйл и я». Его показывают в этом претендующем на тонкий вкус «Зеленом кинотеатре», где у кассира длинные всклокоченные волосы, очки и степень доктора философии, а вместо попкорна и искусственного апельсинового сока продают сушеные ломтики натуральных бананов, самодельные сигары и никарагуанский кофе «по честной цене». Большинство публики имеет тот внешний вид, который я хотел бы приобрести: немного постарше, более растрепанный, модный и утонченный. Они все знакомы друг с другом, выкрикивают приветствия своим друзьям в дальних рядах, хлопают друг друга по ладоням и расцеловываются в проходах — как будто я случайно попал в модный дневной воскресный клуб.

Я располагаюсь рядом с компанией, состоящей из молодого человека примерно одного со мной возраста и трех возмутительно красивых девушек. Ну, не совсем рядом, потому что, когда я приближаюсь к ним, темноглазая девушка, которая ближе ко мне, поднимает на меня взгляд, и я не выдерживаю. Я сажусь через два сиденья от нее, что, на мой взгляд, довольно смело. Их разговор состоит по большей части из понятных только им шуток и сплетен о людях, которых я не знаю. Когда же я понимаю их шутки или начинают показывать рекламу, которую они ругают или хвалят, или, пуще того, они вспоминают отличную либо дрянную рекламу фильмов прошлых лет, я глупо улыбаюсь и бросаю в их сторону взгляды, которые должны сказать: «Слушайте, я не просто странный тип, сидящий в кинозале через два места от вас. Я такой же человек, как вы, с такими же чувством юмора и взглядами, и я уверен, что мы отлично поладили бы, если бы познакомились, так давайте станем друзьями, а?» Я как бы забрасываю наживку для рыбы.

Поняв, что на эту наживку они не клюют и, чего доброго, думают: «Что это за чудной тип сидит слева и все время ухмыляется?» — я проклинаю себя за то, что побоялся сесть немного ближе, — тогда скорее можно было ожидать, что они в какой-то мере сочтут меня членом своей компании. Может быть, еще не поздно пересесть: у меня появилась причина. Некто раздражающе высокий с взъерошенной шевелюрой уселся прямо впереди меня, и стоит мне успокоиться, когда он опускается вниз и я могу все видеть, не особенно вытягивая шею, как он вдруг снова распрямляется.

— Это место не занято? — обращается какой-то стоящий в проходе тип с вопросом к темноглазой девушке, рядом с которой бы я сел, если бы шевелился быстрее. Он даже не удосуживается спросить у меня. Неужели так очевидно, что у меня нет друзей?

— Оно ваше, — говорит девушка, улыбаясь, чем этот парень тут же пользуется и «к случаю» рассказывает, как он мечтал посмотреть этот фильм и как много хорошего о нем слышал. Девушка и остальная компания тут же дружелюбно ему отвечают и угощают солеными орешками. Затем они спрашивают его, что он будет делать потом — они собираются с друзьями устроить оргию, любит ли он наркотики, и понравилась ли ему какая-нибудь девушка особенно или он предпочел бы заняться сексом со всеми тремя?


После фильма я расстраиваюсь еще больше. Не из-за самой картины, которая сразу опередила «Brazil» в качестве моего официального самого любимого фильма, а из-за всего остального: идет дождь, противно шуршат по мокрой дороге шины машин, а я вышел без зонта; мне почему-то кажется, что уже вечер, хотя еще светло: бледно-серый свет воскресного дня; я живу в Лондоне, и у меня нет работы; и друзей нет; и женщины тоже нет…

Это угнетает больше всего. Все эти потрясающие диалоги, и некому пересказать их, путая слова, не с кем вспомнить самые яркие места типа «мы люди не местные», или когда дядя Монти пытается соблазнить Марвуда, или Дэнни-наркодилер — совсем не смешно, когда ты один. Нужен кто-то другой, кто ответит тебе: «Да, а как тебе то место, где…» — а ты его побьешь своим, еще лучшим куском.

Ясно, что справиться со всем эти можно, только если поскорее одуреть от наркотиков или алкоголя. Но где их добыть? Еще нет и пяти вечера — пабы и магазины, торгующие навынос, откроются только через два с лишним часа. У меня нет знакомого наркоторговца. У меня нет знакомых, которые знают, где найти наркоторговца. А если бы и были, то связываться с ними слишком долго, а мне нужно забыть реальность немедленно.

Переодевшись в сухое и обыскав все уголки карманов, рюкзака и чемодана — не завалялся ли где-нибудь кусочек гашиша, переживший предыдущий раз, когда я попадал в такую ситуацию, — я понимаю, что нужно принимать экстренные меры.

Я приглашу соседа зайти ко мне выпить… Нет, это невозможно. Мне нечего предложить ему сейчас, кроме «Кампари».

Я постучу в его дверь, представлюсь и между прочим выясню, нет ли у него лишнего косячка. И я не собираюсь сейчас размышлять о возможных последствиях такого вопроса, потому что тогда мне не заполучить никакого косяка, а так остается хоть какой-то шанс.

Так и сделаем.

Тук-тук.

Ответа нет. Но внутри слышно тихую музыку.

ТУК-ТУК.

Из приоткрывшейся двери испуганно выглядывает сонный сосед.

— Простите за беспокойство, но я подумал, что нужно познакомиться: я буду жить здесь, в квартире моей двоюродной сестры, несколько месяцев, стало быть, я ваш новый сосед.

— Ну да, хорошо. Привет.

Сзади его о чем-то спрашивает женский голос.

Сосед оборачивается и отвечает:

— Все в порядке, это малый из соседней квартиры. — Он снова поворачивается ко мне: — Во всяком случае, рад познакомиться, — говорит он, собираясь закрыть дверь.

— Еще один вопрос, — спешу я пробормотать, пока голос рассудка не остановил меня.

— Да?

— Наркотики.

— Что?

— Я хотел узнать, нет ли у вас наркотиков.

— Каких наркотиков?

— Тех, что курят. Марихуана. Что-нибудь в этом роде.

— Ты хочешь узнать, нет ли у меня наркотиков, которые я мог бы тебе продать?

— Да, пожалуй. Хотя, возможно, вы мне просто одолжите их.

— Извини, приятель, нет.

— A-а, ну ладно.

Вся эта сцена кажется настолько невероятной, что, вернувшись к себе, я пытаюсь убедить себя в том, что ничего этого не было. Но потом я слышу раскаты хохота из-за соседней двери.

Я даю себе клятву никогда больше не вести себя таким беззастенчивым образом. Но потом вспоминаю, что как раз отсутствие у меня беззастенчивости пару часов назад и привело меня к нынешнему положению, потому что, сядь я рядом с той девушкой, а не за два сиденья от нее, меня бы сейчас здесь не было: скорее всего, я бы вместе с ними принимал участие в оргии с сексом и наркотиками.

Теперь я доведен до отчаяния. Не настолько, чтобы наброситься на «Кампари», но настолько, чтобы проверить слухи, которые ходили в школе: если хочешь прибалдеть, можно покурить тертый мускатный орех или волоконца, которые тянутся вдоль мякоти банана.

Поразительно, но у меня есть то и другое. В ожидании, пока волокна от двух почерневших бананов, догнивавших на холодильнике, подсохнут на плите, я создаю себе соответствующее настроение, достав пластинку «Best of Jimi Hendrix» и прокручивая «All Along the Watchtower» снова и снова, потому что это единственная песня из фильма, которая у меня есть. Потом я выкладываю волоконца вдоль края моих трех листиков, сдабриваю таким же количеством мускатного ореха, как для косяка, и высыпаю туда же содержимое старой сигареты. Et voila.

Получается не так противно, как я опасался. Сладкий и пряный вкус. Ничего удивительного — благодаря мускатному ореху. Мой школьный рецепт догорает после нескольких быстрых глубоких затяжек. Сначала не чувствую ничего, кроме головокружения, вызванного табаком, но постепенно подступают тошнота, потеря ориентации и мучительная головная боль. С головной болью я справляюсь с помощью пары таблеток парацетамола; победить тошноту, которую я объясняю пустым желудком, я стараюсь с помощью остатков несъедобных бананов, извлеченных из мусорного ведра — все равно в таком состоянии я не пойду в магазин за продуктами; а затем я пытаюсь насладиться потерей ориентации, которая кажется многообещающей.

Или я просто выдаю желаемое за действительное?

Думаю, что нет, потому что неожиданно бутылка «Кампари» перестает быть такой непривлекательной, как за полчаса до того. Даже возникает интерес к ней.

Спотыкаясь, я добираюсь до бутылки, открываю крышку и принюхиваюсь к содержимому.

Да. Горько и противно. Совсем как в детстве, когда дедушка, пивший эту штуку, дал мне сделать глоток, и я изумился: «Как ты можешь пить такую гадость?» А он ответил: «К этому привязываешься».

Смотрю на часы на камине. Десять минут седьмого. Еще очень далеко до открытия пабов. Похоже, что выбора нет.

Я бы добавил в вино льда, содовой и лимонного сока, но у меня их нет, а кроме того, не хочется разбавлять эту штуку: нужно выпить ее как можно быстрее, чтобы у вкусовых бугорков не было времени среагировать на этот кошмар.

Буль.

Брр.

Буль буль буль буль.

Брррр.

БУЛЬ.

Уже легче.

БУЛЬ БУЛЬ БУЛЬБУЛЬБУЛЬ БУЛЬ.

Готово.

* * *

Что происходит дальше, не совсем понятно. Я падаю в единственное кресло, радуясь своей сообразительности — не просто сообразительности, но чертовской сообразительности, благодаря которой я одержал победу над темными силами трезвости и сумел действительно… Боже, я совершенно разбит, окоченел, все идет кругом перед глазами, и тут вдруг я чувствую прокисший вкус поднимающейся по горлу и ударяющей в нос блевоты, а в висках начинает жутко стучать. Когда я добираюсь до часов на кухне, отмечая по пути, что ноги плохо слушаются меня, а рубашка вся мокрая и вымазана кусочками пищи, я обнаруживаю, что уже больше одиннадцати часов. Это удар, потому что в паб идти уже поздно, а выпить мне сейчас очень не мешало бы.

Помню, что потом я моюсь в ванне и раздается громкий стук в дверь, который я сначала принимаю за стук в голове, но кто-то действительно стучит снаружи.

— Войдите, — говорю я автоматически.

Это тот тип, который так странно смотрел на меня в магазине.

— Так это ты, — говорит он раздраженно.

— Я.

— Стало быть, ты двоюродный брат Сьюзен.

— Да.

— А она тебя не предупреждала по поводу мытья после десяти часов? Я рано ухожу на работу, а когда гудят трубы, я не могу спать.

— A-а. Извини.

— И еще одна вещь, — говорит он. — Когда в следующий раз полезешь в ванну, подумай: может быть, стоит сначала раздеться.

Я смотрю на себя. Верное замечание.

В рифму к «шлюхе»

Сентябрь 1987

Кв. 3, Сент-Полз-роуд, 88,

Лондон N1

Дорогая Молли!

Как тебе в Йеле?

Но хватит о тебе, потому что поговорить мне хочется о самом себе, и раз никого из моих прочих так называемых друзей нисколько не волнуют мои захватывающие приключения в Лондиниуме, я решил рассказать о них тебе. Не подумай, что непомерная длина моего письма как-то связана с тем, что я пытаюсь написать свой чертов роман или что возникла острая потребность в передислокации.

Что раздражает, когда пишешь роман, так это невозможность просто сесть и быстро набросать его. Я начал писать и сочинил шесть глав, и там были неплохие шутки и хорошие диалоги, и герои были списаны исключительно с людей, которых мы знаем, включая и тебя, — надеюсь, у тебя не будет возражений: я просто рассказал о твоем доме и о тебе в общем плане, но не о твоих взглядах и чертах характера, а сексуальные сцены не слишком откровенны. Ну, если подумать, то, конечно, откровенны. Чертовски откровенны. Но может быть, они с пользой напомнят о том, какую страшную ошибку мы наверняка совершили бы, если бы осуществили свое намерение сделать что-то такое, о чем можно пожалеть.

Что касается той части моей карьеры, которая не связана с писательством, то ее начало выглядит еще хуже. Прежде всего, состоялась моя беседа с этим жутким снобом в «Харперз энд Куин», с которым ты, должно быть, близко знакома, поэтому не называю его имени. На нем был дорогущий костюм, и я представляю, как он, глядя на то, во что был одет я, думал: «Я полагал, что, окончивший Оксфорд и с фамилией как у графа Эссекского, этот Джош Девере окажется молодым щеголем, но вижу, что он — полная деревенщина». После чего он лишился чувств, и его отхаживал нюхательной солью какой-то клеврет в напудренном парике.

Последний гвоздь в мой гроб, видимо, забил ответ на его вопрос о моих пристрастиях в архитектуре. Как ты знаешь, я крупный эксперт в этой области и очень ей интересуюсь. Правильно, наверно, было бы выдать что-то вроде «ах, обожаю великолепные аркады моего несравненного Крайст-Черча». Вместо этого я начал что-то болтать о своем увлечении Латьенсом, о котором ничего не знал, пока в метро мне не попалась в «Ивнинг стэндард» статья о каких-то его постройках, и я решил, что таким способом покажу знакомство со злободневными темами. «А, Лутьенс», — произнес он презрительно, как будто я только что сообщил ему, что больше всего мне нравятся здания, построенные из дерьма. Я также заметил, что он произнес «лут», в рифму со «шлюхой», тогда как я говорил в рифму с «сажей», считая его голландцем.

Конечно, мне нужно было назвать георгианскую архитектуру. Это я теперь знаю, потому что когда пошел на свое второе интервью в «Спектэйтор», то там сзади на стенке был текст в рамочке, где говорилось о том, что георгианская архитектура — единственная правильная и подлинная форма для лондонских зданий. Или какая-то еще подобная чушь. Сути разговора я не помню, потому что после слов: «Вы понимаете, что у нас нет вакансий?» — я потерял интерес к беседе.

Впрочем, припоминаю самый конец. Он спросил, какие у меня есть идеи относительно возможных статей. Я ответил, что по моим сведениям журналистам-новичкам не рекомендуется делиться своими идеями с редакторами, потому что довольно часто те поручают писать эти статьи другим, более опытным журналистам. Мне казалось, что это было лучше, чем признаться в отсутствии каких-либо идей, а кроме того, я думал произвести на него впечатление прямотой и честностью. Ответом был его слабый смех. Как будто я оскорбил его лично.

Но последнее интервью прошло гораздо удачнее. Оно было с тем малым, который редактирует «Дневник лондонца» — как ты, может быть, знаешь, это колонка светской хроники в «Ивнинг стэндард», — и лучшее в нем то, что его не было. Он просто позвонил мне и сказал: «Приходи и отработай дневную смену». Это я и собираюсь сделать завтра, за что мне заплатят, как я полагаю, фунтов 60, что составило бы 15 тысяч фунтов в год — ничтожная сумма по твоим плутократическим меркам, но для такого скромного выходца из Центральной Англии, как я, это огромная сумма и, добавлю, даже больше, чем зарплата моих дрянных приятелей в коммерческих банках, в частности Уортхога, которому, полагаю, платят каких-нибудь 13 тысяч фунтов.

У меня сухой и озлобленный стиль? Moi? Возможно, это как-то связано с тем, что последние несколько месяцев (можно посчитать, но не хочу портить себе настроение еще больше) моя сексуальная активность была примерно столь же высокой, как у матери Терезы во время международного года целомудрия. Может быть, это из-за того, что я живу в Айлингтоне, который настолько удален от цивилизации, что с таким же успехом я мог жить в Лапландии. Может быть, Господь наказывает меня за высокомерие, с которым я решил, что тот поразительный случай, который произошел у меня с женщиной старшего возраста на море в Греции — и о котором я, может быть, расскажу тебе когда-нибудь, а может, и нет, — что такой моя сексуальная жизнь будет и дальше. Может быть, на самом деле я ужасный тролль, ничего не представляю собой как личность и не имею никаких шансов на новые победы.

Предполагается, что в этом месте ты должна возразить мне: «Ну, что ты — ты очень красив и один из самых интересных мужчин, которых я встречала, и если бы не наша сексуальная несовместимость, я бы, конечно, сошлась с таким сексуально привлекательным мужчиной, как ты». Можешь сказать об этом, но только так, чтобы я поверил в твою искренность.

Да, и если у тебя есть какая-то сексуальная жизнь в Йеле — в чем можно усомниться, — если ты действительно собралась прочесть книги из того списка, который показывала мне, то я не хочу ничего об этом знать, понятно?

Вот так.

Пожалуйста, ответь сразу, как получишь это письмо, потому что я редко пишу письма и мне нужна поддержка.

Твой до гроба,

Джош.

Только болван может писать не ради денег

Все, кроме меня, кто стоит на платформе в южную сторону на станции метро Хайбери и Айлингтон, выглядят неважно, и это можно понять. Как еще можно выглядеть в восемь утра в понедельник, когда предстоит очередная рабочая неделя. К несчастью, я не могу придать своему лицу должное выражение. Рот мой время от времени раздвигается в улыбке, а счастливые мысли дают о себе знать довольным сопением. Как я, должно быть, раздражаю всех. Я вижу это в глазах своих спутников, едущих на работу. «Черт бы тебя подрал, — говорят они. — Отстань от нас. Ты что, не знаешь — никогда и никому нельзя смотреть в глаза в метро?»

Знаю, конечно знаю. Я же не какая-нибудь деревенщина, впервые попавшая в подземку. Просто обычно я попадал в метро по выходным, или в середине дня, или поздно вечером. И никогда — в час пик. Я впервые официально еду на службу как полноправный представитель вносящего квартплату, делающего карьеру, двигающего экономику, платящего налоги класса.

Но белобрысый наци, сидящий за конторкой, не обращает на это внимания. Если бы перед ним вместо меня оказался грязный бродяга, клянчащий на бутылку пива, едва ли мне было продемонстрировано большее презрение. Я объясняю ему причину своего появления, и он снимает трубку телефона, устало качая головой. На том конце не отвечают целую вечность. Наци разглядывает меня с такой суровостью, будто виноват в этом я.

— Здесь пришел мистер Девере. Утверждает, что ему предложили поработать в дневную смену, — говорит он. — Что? Хорошо.

— Третий этаж, — ворчливо произносит он. — Кто-нибудь встретит вас у лифта.

Чем дальше в глубь здания, тем более убого оно выглядит. Грандиозный вход с Флит-стрит — фашистские портики тридцатых, каменная кладка, долженствующие напоминать о мощи и величии «четвертой власти». То же во внутреннем дворе, ведущем к помещениям для приемов в стиле арт-деко. Все это наводит меня на мысли, что я нашел подходящую работу: с хорошим жалованьем, щедрой оплатой расходов и отличными перспективами, с уважительным отношением и поездками первым классом.

Внутри же все изъедено бесконечными облезлыми серыми коридорами и коридорчиками, прихожими и закоулками, которые кишат жуткими гномиками, шипящими, когда спрашиваешь у них дорогу, и злобно посылающими тебя в неверном направлении. Поэтому, конечно, когда я выхожу из лифта — этакого старомодного жужжащего устройства с решеткой, которую нужно задвигать рукой, — никто меня не встречает, и после некоторого ожидания я вынужден искать дорогу самостоятельно.

Редактор номера Луциан Майлдмир выглядит не намного старше меня. У него небрежная прическа, гипнотизирующий взгляд и жесткий рот. Голос вкрадчивый и поставленный. Такой мог бы играть роль доброго следователя. Впоследствии обнаруживается, что он еще хуже, чем злой следователь.

— Раненько вы, — говорит он.

Сидящая рядом с ним за пишущей машинкой красивая женщина с любопытством отрывает голову от своей работы.

— Извините. Но я думал…

— Не важно, мы уже пошли в тираж, придется вам найти себе какое-нибудь занятие. — Он с тревогой смотрит в сторону одного из своих сотрудников, средних лет бородатого мужчины. — Том, мы уже завизировали текст этого Арчера? Да-да, я знаю, что он нам передал его, но не совсем уверен, как ему понравится то, что мы из него сделали.

Издав еще несколько руководящих указаний такого же рода, он замечает, что я все еще стою рядом.

— Послушайте, — говорит он, — у меня сейчас действительно нет времени. Постарайтесь найти для себя телефон и работайте над темами, с которыми пришли.

— Ага. Хорошо.

— У вас ведь есть какие-то темы?

— Ну, не то чтобы, но…

— Гермиона, будь милочкой — найди этому парню стол и какие-нибудь отраслевые газеты. Оказывается, он пришел без всяких тем.

Та молодая женщина выходит из-за пишущей машинки. Она плывет ко мне во всем своем очаровании. Она что-то объясняет, но я не вникаю. Я думаю о стихах Бетжемена. Я думаю, как вообще тут кому-нибудь удается что-нибудь делать.

Больше мне не удается ни с кем пообщаться до самого обеда. Как сцена в «Воздушных асах», где юный летчик, только что окончивший летную школу, входит в офицерскую столовую, где никто не обращает на него внимания — они не хотят лишний раз переживать, когда он погибнет.

Подняв голову, я обнаруживаю, что все ушли: Гермиона — секретарь, Том — бородатый заместитель, и еще трое, оставшиеся для меня безымянными, поскольку я все время провел погруженным в «Церковную газету», «Мотоциклетные новости», «Практическое рыбоводство», «Солдата удачи», «PR Уик», «Ариэля» и «Сцену».

— Ну? — спрашивает Луциан из-за моего плеча, что заставляет меня подскочить, так как я думал, что он ушел.

— Э-э, пока ничего.

— Тебе никто не рассказывал, в чем заключается эта работа?

— Конкретно — нет.

Он подвигает мне вырезку из газеты:

— Попробуй из этого что-нибудь сделать.

Я быстро пробегаю ее. Что-то про некий «дом Китса». Очевидно, идет скандал о его будущем. Наверно, у Луциана есть мысли о том, что делать с этой историей. Но он уже ушел.

— Все еще здесь? — слышу я через некоторое время другой голос. Это один из тех людей в отделе, чьих имен я не знаю. Молодой человек примерно моего возраста с хорошим произношением.

— А где я должен быть?

— Ну, только не здесь. Луциан очень не любит, когда кто-то остается на рабочем месте во время обеда. Очень дурной стиль для журналиста.

— И куда же мне идти?

— Если хочешь, пойдем выпьем со мной.

Мои глаза подергиваются влагой, что выглядит очень трогательно. Первое приятное слово, услышанное мной за весь день.

Уже в «Старом чеширском сыре» я узнаю, что его зовут Доминик и он занимается этими делами немногим дольше меня. Этот паб напоминает «Медведя» или «Торф» в Оксфорде, и тут прекрасно осведомлены о его известности. Ностальгические опилки, разбросанные по полу, и деревянная обшивка стен в лабиринте таких маленьких залов, что дохнешь — и прольешь чье-то пиво. Всюду роятся и гудят среднего возраста люди с красными лицами в светло-серых костюмах из синтетики. Журналисты — наверно, они ужасно довольны тем, что такие традиционные и хлещут пиво в известном старом притоне, где до них этим занимались целые поколения проспиртованных писак. Когда мы добираемся до стойки, сесть уже негде, и еда закончилась, так что нам приходится довольствоваться хрустящим картофелем с сыром и луком.

— И что — у тебя тоже так прошел здесь первый день? — спрашиваю я Доминика.

— Как «так»?

— Ну, ты понимаешь. Непонятно, чего от тебя хотят. Никто не обращает на тебя внимания.

— Я думаю, это не умышленно.

— Правда?

— Не стоит принимать это на свой личный счет. Просто здесь бывает столько молодых и многообещающих, что, если следить за пеленками каждого, не останется времени на выпуск колонки.

— Я не претендовал ни на что, кроме капли обычного человеческого внимания.

— Да, но оно разрушило бы творческое напряжение.

— Разрушило — что?

— Это, кажется, возникло в «Мейл», но теперь эту теорию переняли все. Она гласит, что чем более несчастливым чувствует себя человек, тем лучше он работает.

— Но это же чушь. Разве нет? У меня это вызывает только одно желание — никогда больше сюда не возвращаться.

— Может быть, на это и рассчитано. Может быть, они хотят сплавить тебя к кому-нибудь из своих конкурентов, где условия работы не такие напряженные.

— О’кей. И где же легче?

— Возможно, в «Гардиан», правда, зарплата отвратительная и не платится месяцами. В «Телеграф». Там по-прежнему обстановка как в клубе для джентльменов, а платят лучше, чем в «Таймс», где тоже нормально, если не считать влияния Мердока. В отличие от «Санди таймс», где явно хуже, потому что они еще больше озабочены творческим напряжением, чем в «Мейл». А в «Стэндард»… Слушай, мы можем успеть пропустить еще по одной.

Я чувствую себя уже достаточно окосевшим, но считаю своей обязанностью — как завзятого репортера — согласиться и заказать целую пинту, хотя мне за глаза хватило бы половины. Надеюсь, что еще четыре пакета хрустящего картофеля поглотят излишки алкоголя.

— Как вы все это выносите? — спрашиваю я Доминика.

— Гермиону?

— Значит, не я один?

— Ты встал в конец очень долгой очереди.

Я печально затягиваюсь сигаретой.

— Наверно, я просто полагался на слабую надежду, что вы все голубые.

— Ты так решил, потому что мы не пялим на нее глаза?

— Ну, меня это несколько удивило.

Голосом человека, раздавленного судьбой, Доминик произносит:

— Мы знаем, что разглядывать ее — это только мучить себя видом того, что нам недоступно.

— И никто из вас не попробовал?

— А ты бы попробовал?

— Ну, нет. Мы с ней неровня.

— С ней все неровня.

— Так зачем вы все здесь работаете?

На мгновение Доминик задумывается.

— Из-за денег, наверное, — говорит он.

— Денег?

— Не нужно делать такой удивленный вид. Ты же знаешь, что сказал об этом доктор Джонсон.

— Да, знаю. Но нет ли каких-нибудь более важных соображений?

— Например?

— Ну, не знаю. Например, возможность писать то, что хочешь, не превращая все в желтую прессу. Вырабатывать стиль.

— Боже милостивый! Ты уверен, что правильно выбрал для себя профессию?

Когда мы возвращаемся в офис, все уже на своих местах — кричат что-то по телефону или с остервенением стучат по клавишам пишущих машинок. Луциан бросает на нас многозначительный взгляд.

Я беру газетную вырезку о доме Китса и долго смотрю на нее невидящим взглядом, после чего начинаю понимать, что пьян сильнее, чем мне казалось. В пабе я чувствовал себя готовым выдержать любое творческое напряжение, которое мне попытаются навязать Луциан и его приспешники, и способным сесть и тут же сочинить статью об этом доме Китса, да таким изящным и остроумным стилем, что все сразу начнут восхищаться мной и стремиться познакомиться поближе. Но теперь, когда я вернулся на рабочее место, мои расчеты не оправдываются. Газетная статья кажется еще более тупой и скучной, чем раньше. И я боюсь спрашивать у кого-нибудь, какова должна быть моя точка зрения, чтобы мне не оторвали голову.

Время от времени я выкуриваю сигарету или выпиваю еще одну чашку кофе. При этом каждый раз я убеждаю себя, что вот после этой сигареты или чашки кофе синапсы в моей голове сработают нужным образом и покажут путь из трясины, в которую попал. Однако ничего, кроме дрожи и усиливающейся головной боли, я не добиваюсь.

То же самое происходит с телефоном. Еще один звонок — убеждаю я себя, — и я доберусь до того, кто все мне объяснит. Но вместо этого я получаю новую информацию. А у меня нет для нее места. Мне выделено всего три абзаца, которые должны быть заполнены шутками, ядовитыми ремарками, ехидными предположениями и злобными выводами, а не скучными сведениями о внушительном количестве посетителей дома Китса или прочей пропагандой, распространяемой человеком, которому я только что позвонил.

Еще хуже, что, не имея предшествующего опыта сочинения в таких сжатых пространственных рамках, я не представляю себе, в какой мере могу позволить себе красноречие.

Сначала в моих набросках полно намеков на литературную образованность и личных данных, указывающих, что автор — весьма талантливый молодой человек, изучавший Китса не где-нибудь, а явно в Оксфорде или Кембридже. Но после подсчета количества слов обнаруживается, что я втрое превысил объем, еще не добравшись до существа статьи.

Делаю ряд сокращений, но и их оказывается недостаточно.

Тогда я безжалостно вырезаю все шутки, аллюзии и привлекательные антитезы, за исключением абсолютно необходимых. Все равно текст вдвое длиннее, чем нужно. И никакой интересной позиции.

Тогда я передвигаю в начало тот абзац, которым намеревался завершить статью, в надежде, что это поможет. Не помогает. Отсутствует главная мысль, а объем все равно слишком велик. Однако второе предложение мне нравится.

Оставляю второе предложение и выкидываю первое. Теперь заданный объем превышен всего на 180 слов, а не на 200. Правда, у меня пока еще нет места для самой темы.

— Как дела? — спрашивает Луциан.

— Почти готово.

Что было бы недалеко от истины, работай мы с помощью текстовых процессоров. Увы, мы застряли в эпохе пишущих машинок. Всякий раз, когда нужно написать заново — практически всякий раз, когда хочешь написать новый абзац, потому что бумага маленького формата, а печатаешь в три интервала, — ты не можешь выделить и удалить или переместить текст, а вынужден заряжать новую порцию бумаги. Вставить бумагу не так-то просто, потому что это особая бумага для журналистов, толстая пачка секспликатов, или, как там называют, шесть листов бумаги, на которых печатают, чтобы разные отделы, о которых я не знаю и знать не хочу, получили каждый по своему экземпляру. А после того, как бумага выровнена и прокручена валиком, нужно напечатать сверху свою фамилию и отдел, а также тему статьи и номер страницы. Так что, прежде чем начать писать, нужно потратить на все это минут пять.

— Ты уверен, что создан для занятия такого рода деятельностью? — говорит вкрадчивый голос.

Я моргаю, чтобы лучше видеть. Я увлекся настолько, что потерял всякое представление о пространстве и времени.

— Не знаю, — ворчу я, внезапно обнаруживая, что в редакции пусто. За окном темно.

— Покажи, что ты написал, — говорит Луциан.

Я колеблюсь. Потом протягиваю ему самый приличный из вариантов.

— Тема не раскрыта, — говорит он.

— Нет.

— Поезжай-ка ты лучше домой.

Возвращаясь обратно на метро, я уже не выделяюсь среди потрепанных, угрюмых и изможденных лиц других пассажиров. Никто не заглядывает мне в глаза, да оно и к лучшему. Наверно, я бы убил того, кто так сделал.

В заднице у Кристофера Биггинза

Декабрь

Сент-Полз-роуд и т. д.

Дражайшая Молли!

Я добился успеха. Чтобы доказать тебе, в какой мере, перечислю некоторых из тех, с кем познакомился с тех пор, как стал работать в хронике: Дженни Сигроув, Майкл Уиннер, Гэрет Хант, Дарси Бассел, Вера Линн, Рэг Варни, Сью Поллард, Оберон Во и Кристофер Биггинз. Да, в какой-то мере я стал обожателем звезд. Не в буквальном смысле, как, наверно, в случае Кристофера Биггинза, но что сказать о Дарси Бассел, этой многообещающей балерине, очень соблазнительной с ее зачесанными назад и туго завязанными волосами, а мне уж пора спать со знаменитыми женщинами — как ты считаешь?

Бог мой. Я подумал, что у тебя нет никого понятия о том, насколько знамениты эти люди. О’кей. Объяснять, кто такая Вера Линн, наверно, не нужно, потому что, зная твои вкусы, можно предположить, что добрая половина ее записей у тебя есть. И, если я не ошибаюсь, Брон Во — твой крестный отец или близко к тому, так? Лучше бы я не вспоминал о нем, потому что теперь ты запоешь что-то вроде «Просто мечтаю снова увидеть Брона». Милочка, Брона знают все, но я боюсь, что ты не обратишь внимания на остальную часть моего списка, хотя она того заслуживает.

Поехали дальше. Дженни Сигроув — актриса известного типа «английской красавицы», игравшая роль невесты оборотня или вампира в великолепном сериале «Дом ужасов Хаммера», который шел во времена нашей юности и которого ты, возможно, не видела, поскольку в то время читала Пруста. Майкл Уиннер — режиссер трех моих любимых фильмов с Чарлзом Бронсоном «Желание смерти I», II и III, которые твой тайный любовник Дик и я смотрели не меньше десятка раз на видео. Рэг Варни — тот веселый малый в ситкоме семидесятых «В автобусах», которого, наверно, посмотрели в Англии все, кроме тебя. Сью Поллард — из такого же классического ситкома восьмидесятых «Хай-ди-хай». Чем знаменит Кристофер Биггинз, я точно не могу сказать, но есть неплохая игра на эрудицию под названием «Задница Кристофера Биггинза», в которой один игрок говорит «я был в заднице Кристофера Биггинза и нашел там банан», а другой продолжает: «я был в заднице Кристофера Биггинза и нашел там банан и любимого хомячка Ричарда Гира» — и так далее, каждый раз что-нибудь добавляя, пока кто-нибудь не пропустит что-нибудь в списке и не проиграет.

Наверно, ты умираешь от желания узнать, как я оказался в такой внушительной компании. Ну, мне приходится делать следующее. В пятницу днем я звоню в отдел светской хроники, и, просмотрев все свои приглашения, они сообщают мне, на какие мероприятия им некого послать, — туда я и отправляюсь. Это может быть что угодно: рекламная кампания новой книги, открытие ресторана или, лучше всего, премьера, на которую можно прийти только послушать сплетни знаменитостей на последующем банкете и получить пару бесплатных билетов (обычно хороших; если когда-нибудь приедешь, стоит сходить: куча бесплатной выпивки и т. п.), чтобы посмотреть и саму постановку. Смысл в том, чтобы подходить ко всем, кто имеет известность, и пытаться выжать из них что-нибудь, имеющее хоть какой-то интерес. После того как заготовлено достаточно цитат, можно в оставшееся время жрать бутерброды и накачиваться даровым шампанским.

Возможно, я выгляжу сейчас пресыщенным, но поначалу я ужасно боялся. Ты просто не представляешь себе, как страшно войти в комнату, где полно людей, которых ты не знаешь и которые, в большинстве своем, не хотят знать тебя. Еще хуже, если там нет никаких знаменитостей, потому что тогда не о чем писать и не получишь никаких денег. Поэтому мне ужасно повезло с первой вечеринкой — оргией в оранжерее Голландского парка, которую с непонятными для меня целями организовал «Лейтс», — когда, уже отчаявшись поговорить с кем-нибудь стоящим, я обнаружил самого Майкла Уиннера и его подружку Дженни Сигроув, которую всегда считал крайне привлекательной.

Суть в том, что я не рассчитывал на внимание ко мне людей такого уровня знаменитости. Но они оказались очень любезны со мной. Позволили процитировать некоторые свои высказывания. Сообщили, что всегда были в хороших отношениях со светской хроникой «Лондонца». Как будто им требовалась реклама, во что я не могу поверить, несмотря на то что именно это сказал некий циник в редакции, с которым я разговаривал, когда позвонил, чтобы узнать, пойдет ли мой материал в номер. Я думаю, что они говорят такие вещи, только чтобы позлить нас, новичков (как нас называют в книжках, хотя в действительности я никогда не слышал такого слова). И из всего этого я извлек ценный урок: не бойся знаменитостей, потому что в глубине своей они совершенно такие же, как ты сам.

Между тем — вообще-то я не собирался рассказывать тебе, но раз ты там страдаешь по этому йельскому мальчишке Дейлу, у которого ужасное произношение (Дейл! ну и имечко!), то это будет справедливо — я трагично и безнадежно влюбился в недосягаемую красавицу по имени Гермиона. Она работает в редакции «Лондонской хроники», где меня все ненавидят, кроме моего приятеля Доминика, поэтому мне редко удается видеть ее — лишь тогда, когда страсть настолько овладевает мной, что я выхожу в дневную смену. Дневные смены — это ужас, и я не знаю, зачем в них выхожу — ну, знаю, конечно, но ты меня понимаешь… Единственное, что позволяет их вытерпеть — исключая восхитительную близость Прекрасной Дамы (на которую никому не позволено смотреть, как при дворе Короля-Солнца), — это Доминик Барсфорд, который сидит рядом со мной и непрерывно цинично издевается, потому что ненавидит эту работу еще сильнее, чем я. Не так давно, чтобы помучить меня, он стал рассказывать о том, что Гермиона собирается уйти с работы и, возможно, навсегда уехать за границу. Если она это сделает, мне, конечно, придется покончить с собой.

Я скажу тебе, о чем напоминает мне Гермиона: о стихотворении Бетжемена, в котором говорится: «Как прелестна она, возлюбленная, с ее широко посаженными серо-зелеными глазами…» Ты наверняка помнишь эти слова, потому что они есть на замечательном альбоме «Banana Blush», где стихотворения Бетжемена положены на изящную музыку, которая даже тебе должна была бы понравиться. Мое любимое место — «Звук ее голоса такой же богатый и глубокий, как у тенорового колокола в Крайст-Черче». Потому что, знаешь, теперь, выбравшись из этого болота, я с нежностью вспоминаю о нем.

Шли побольше интересных писем о пороках американской системы высшего образования. Возможно, ты порадуешь меня известием об ужасной травме члена, полученной твоим дружком Дейлом при посвящении в члены студенческого братства «Фи-дельта-каппа».

И спасибо за подсказку о Босвелле. Мечтаю добраться до него. Если он действительно так похож на меня, как ты говоришь, его, должно быть, стоит почитать.

Черт, пора идти. На прием в «Савое», где должен быть Джон Миллз, и нужно быть в черном галстуке, а я еще не одет и потерял приглашение, будь оно неладно…

С большой любовью,

Джош.

Знаменитости — суки

— Суки, — говорю я.

— Долбаные суки, — соглашается Дик.

— Долбаные, безмозглые суки, — говорю я.

— Ублюдочные, долбаные, безмозглые суки, — говорит он.

— Это правда? Мы не преувеличиваем?

— Нет, — говорит он, — все так и есть.

Мы с Диком сидим у меня на квартире в Айлингтоне и утешаем себя бутылкой Jack Daniel после невероятно паршивого вечера.

Я делаю еще один глоток.

— Думаю, что где-то в глубине души мы всегда это знали, — говорю я.

— Ты так считаешь?

— А вспомни тот случай с Родом Халлом!

Дик не помнит, и это странно, потому что он там был. Надо полагать, то, что на одного человека производит глубокое впечатление, для другого проходит незамеченным.

Во всяком случае, речь идет о том, что в середине семидесятых, когда мне было одиннадцать, а Дику, наверно, девять, мы стояли в очереди у служебного выхода театра в Бирмингеме, чтобы получить автограф известного кукольника-перчаточника Рода Халла.

Это имя мало кто помнит сейчас, тем более если вы американец, или немец, или итальянец — короче, не британец, и лучше, если вы читаете эту книгу в переводе, потому что меня еще не переводили, а это было бы здорово, — но в свое время он пользовался грандиозным успехом. Возможно, он был самой известной фигурой в Англии, особенно после знаменитого случая, когда он напал на второго в стране по известности человека, ведущего телешоу Майкла Паркинсона, с помощью кукольного эму, прикрепленного к его руке.

В те времена люди были простодушнее и было легче доставить им удовольствие. Посудите сами — столько шумного веселья из-за того, что какой-то немолодой взъерошенный человек засовывает руку в задницу куклы и старается таким способом изобразить некий персонаж.

И вот мы оба стоим у театра. Холодно, непогода, начинается дождь и хочется домой, но мы не можем уйти, как и другие собравшиеся вокруг и решительно настроенные дети. Я же специально взял с собой книгу для автографов.

Раньше она принадлежала отцу. Никаких особенных знаменитостей здесь нет — в основном всякие семейные вещи, стишки, карикатуры, за одним исключением. На отдельной странице красуется роспись гонщика-рекордсмена Малькольма Кэмпбелла. Я ужасно горжусь ей, и с тех пор, как отец отдал мне книгу, я показываю ее всем, кто интересуется (и многим, кому она не интересна), и вот, когда появится Род, я протяну ему книгу, открытую на этой особой странице, и он скажет:

— О! У тебя есть автограф Малькольма Кэмпбелла. Ты действительно хочешь, чтобы я написал свое скромное имя рядом с его?

А я скажу:

— Да, Род. Потому что вы тоже знамениты.

Но, судя по всему, получить автограф мне вовсе не удастся. Род, выглядящий как больной голубь и гораздо более измученный, чем было заметно на ТВ, явно не намерен задерживаться. «Всё, последние», — говорит он, сгорбленный, сердитый, рассеянно что-то царапая. В толпе охотников за автографами поднимается паника. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он высматривает путь к выходу. «Всё», — говорит Род, но я успеваю сунуть свою книгу ему в руку. Ту самую руку, на которой полчаса назад сидел эму.

Он смотрит на страницу с автографом Малькольма Кэмпбелла, ворчит и говорит: «Не годится. Мне нужна чистая страница». Он настолько оскорблен, что намеревается вернуть мне книгу, но потом, покачивая головой, как бы в знак высшей мудрости и щедрости, снисходит до того, чтобы осчастливить этого заморыша, перелистывает тетрадь до чистой страницы и ставит на ней свою закорючку, которую с тех пор я не могу видеть без содроганий, вспоминая, как она мне досталась.

— А знаешь, почему я действительно ненавижу эту историю? — спрашиваю я Дика.

— Ну, почему же?

— Все это время я считал, что сам виноват, а не Род. Я клял себя за глупость и наивность, из-за которых не поискал чистую страницу, где мог бы расписаться такой занятой и важный человек. Вот как сейчас в глубине души ругаю себя за то, что прервал разговор этих сук, и думаю, не были ли они правы и не был ли я назойлив.

— Я же все видел, — говорит Дик. — Они просто суки, Джош. Наглые суки.

* * *

С суками мы столкнулись на рекламной акции, посвященной фильму «Поток из задницы». Название я изменил из юридических соображений, но по моим намекам можно будет понять, о чем идет речь. Это одна из крепких и стоящих исторических драм, с хорошей игрой и неплохо снятых, но совершенно бессмысленных — такие делали у нас в Англии, пока не выяснилось, что больше прибыли приносят слезоточивые драматические комедии о страданиях людей на севере в эпоху Тэтчер. Можно сказать, что речь идет о вспышке дизентерии во время отступления из Кабула. Многообещающий Бен Чикбоунз играет главную мужскую роль, юного лейтенанта-идеалиста. Играющий роли ливерпульцев Дейв Чипп изображает жуликоватого военного врача.

Прием происходит у поставщиков товаров для мужчин Gieves & Hawkes на Сэвайл-Роу (там прототипы персонажей покупали свои шлемы и стеки), и к этому времени я неплохо освоил свою работу. Приходишь, благоразумно спрятав блокнот в карман, стараешься подобраться поближе к тем, кто сколько-нибудь известен, и вытягиваешь из них скучные анекдоты типа «как я перевернул утром сапог и из него вывалился скорпион» или «как я входил в роль, специально заразившись амебной дизентерией». Это симбиоз: им нужно проталкивать свой последний проект, тебе нужно статью для завтрашнего номера хроники. Вот так и действует реклама.

Все это я объясняю Дику, который съежился возле стола с напитками от страха за меня и мне предстоящее.

— Не волнуйся, через некоторое время это почти начинает нравиться, — говорю я.

— Тебе это правда нравится? — спрашивает он.

— На самом деле нет, — отвечаю я, затягиваясь уже третьей по счету сигаретой за последние несколько минут.

Мой прием состоит в том, чтобы начать потихоньку с второстепенных персонажей, перемещаясь потом к сценаристу, режиссеру и продюсеру, оставив звезд напоследок. Благодаря этому, когда доберешься до громких имен, уже не испытываешь такого ужаса, от которого теряется дар речи. Со мной такое однажды приключилось в присутствии Роджера Мура, что странно, поскольку я не большой его поклонник. Просто в реальной жизни Роджер Мур настолько удивительно и абсурдно похож на Роджера Мура с экрана, с его удивленно поднятыми бровями, что возникает мысль, не мошенник ли это. Как если бы внезапно ожил манекен у мадам Тюссо.

Никто бы не подумал, что такие проблемы могут возникнуть с Чиппом и Чикбоунзом. Они крепко сидят в списке «Б» или в перспективных фигурах списка «В», но никак не принадлежат к суперзвездам списка «А». Но когда я пытаюсь втереться в их кружок — они беседуют с худым элегантно одетым лысым мужчиной, который говорит жеманным голосом и, по-видимому, давно с ними знаком, — они делают вид, что не замечают меня. Похоже на игру. Посмотрим, как долго мы сможем совершенно игнорировать этого человека.

Дик наблюдает за мной с безопасного расстояния. Я объяснил ему раньше, что если ты подошел близко, то трусить уже нельзя. Так что я жду, жду и жду своего выхода на сцену.

Чипп, Чикбоунз и лысый болтают о каких-то актерских делах. Я стараюсь принять вид, который должен одновременно выражать как мой восхищенный интеллектуальный интерес к их удивительно смешному, умному и увлекательному разговору, так и то, что я не слышу ни одного слова из их разговора, потому что прислушиваться без их разрешения было бы невежливо. Я поворачиваю свои нетерпеливые щенячьи ушки к тому, кто говорит в данный момент. «Пожалуйста, я должен вам понравиться, — говорит выражение моего лица. — Я такой милый и не причиню вам никакого вреда, просто посмотрите, как я виляю хвостиком».

Но они не любят щенков. Даже таких, которые немедленно протягивают зажигалку в своей милой пушистой лапке, когда кто-то из них ищет огня. Огонь принят, но не просьба щенка присоединиться. «Хрен с вами», — думает щенок.

— Мне очень жаль прерывать вас… — говорю я самым простодушным и очаровательным тоном, который должен вызвать расположение ко мне, а глаза мои при этом описывают круги, уделяя каждому 33,33 процента внимания, чтобы никто не почувствовал себя обделенным.

— Тогда зачем же ты это делаешь? — сволочится франтоватый лысик. Назовем его Главной Сукой.

С такого рода обращением я уже сталкивался, когда звонил раздражительному старому писателю во время его послеобеденного сна. Я несколько часов не мог оправиться от его грубости. Но когда такие вещи говорят тебе в лицо, это гораздо неприятнее. Все происходит так быстро, резко и неожиданно, как будто внезапно наталкиваешься на дерево. Ты на мгновение падаешь духом и думаешь: действительно то, что произошло тогда, было так ужасно? И еще больше падаешь духом, когда понимаешь: да, черт возьми, так и было.

Тогда нужно как можно быстрее скорчить на лице какое-то подобие усмешки. Челюсть дрожит от отчаянного усилия. Только ни в коем случае нельзя отвечать Главной Суке в его же стиле, потому что тогда у него будет больше причин делать то, что он и так собирается делать, то есть игнорировать тебя полностью.

— Да проваливай и оставь нас в покое. У нас частная беседа на частной вечеринке, — говорит Чипп.

— Не столь уж и частной, — говорю я, стараясь сопроводить свои слова веселым смехом.

Чипп смотрит на меня так, как Калигула мог смотреть на нахального раба перед тем, как бросить его на съедение крокодилам.

— Именно частная. Это частный прием в связи с выходом «Потока из задницы», — говорит Чипп.

— Да, я был утром на просмотре; действительно хороший фильм, — говорю я.

— Мы вас об этом не спрашивали, — говорит Главная Сука.

— А кто вы такой? Журналист или что-нибудь в этом роде? — спрашивает Чипп.

— Да, я пишу для «Лондонской хроники». В «Ивнинг стэндард».

— Мы знаем, что такое «Лондонская хроника». Однажды они выкинули с тобой номер — да, Бен? — говорит Главная Сука.

Чикбоунз кивает:

— И больше это у них не получится.

— Вы слышали, мистер Лондонец? Они уже дали свои интервью и не собираются делать новые, — говорит Главная Сука.

— Мне не нужно интервью. Мне просто нужны несколько веселых высказываний для продвижения фильма.

— Он все еще здесь? — говорит Чипп Главной Суке.

— Наверно, он не понимает намеков, — отвечает Главная Сука.

Чикбоунз мне слабо улыбается.

— На вашем месте я бы удалился, — говорит он без особой сердечности.

— Слушай, проваливай, — говорит Чипп.

— Хорошо, но сначала скажите мне одну вещь.

— Нет, — говорит Чипп.

— Какую? — спрашивает Главная Сука.

— Почему вы так плохо относитесь ко мне?

Главная Сука заливается смехом и всем видом изображает веселье. Чипп, подумав, присоединяется к нему. Чикбоунз качает головой.

— Ничего смешнее я за сегодняшний день не слышал, — говорит Главная Сука своим приятелям. — Журналист, который задает такие вопросы.

— Я думаю, что мы слишком легко его отпустили, — говорит Чипп.

— По нему этого не скажешь. Смотрите, кажется, он сейчас заплачет, — говорит Главная Сука. — Мы плохо вели себя с вами? Мы довели вас до слез?

Я кусаю себе губы.

— Уходи, приятель, — говорит Чикбоунз. — Не ввязывайся.

Я оборачиваюсь к нему умоляюще:

— Но вы же должны понимать. Хоть каплю. Если бы с вами так обращались, разве вы не попытались бы постоять за себя?

— С ним так обращались. Один журналист, — говорит Главная Сука.

— Вы же знаете, что не все мы плохие люди.

— Это вторая по степени забавности вещь, которую я сегодня слышу, — говорит ГС.

— Но ведь на самом деле.

— Паразиты — вот вы кто. Паразиты. Живете неприятностями других людей, — говорит Чипп.

— Но ведь мы делаем и хорошие вещи. Вам же приятно получать хорошие рецензии?

— Не читаю рецензий. Полный вздор, — говорит Чипп.

— Ну, тут ты сильно врешь, — говорит Главная Сука.

— Нечего помогать ему выкручиваться! — говорит Чипп.

— Нам бы хотелось донести до вас, мистер Лондонец, что, если вам не нравится, когда люди плохо к вам относятся, не нужно быть журналистом.

— Разве вы никогда не читаете газет?

— Моя личная жизнь касается только меня, — говорит Главная Сука.

— Ему этого не понять. Он же журналист, — говорит Чипп.

— Я хочу сказать, что будет некоторым лицемерием… — говорю я.

— Замечательно, теперь мы еще и лицемеры. Чудесно. Сначала он вмешивается в наш частный разговор. Затем он начинает нас оскорблять, — говорит ГС.

— Если ему нужно с кем-то обменяться оскорблениями, то он не на того напал, — говорит Чипп.

— Послушайте, я пришел сюда не для споров, я просто выполняю свою работу.

— Именно это говорили охранники в Освенциме, — говорит ГС.

— Ну вот, теперь вы пытаетесь вывернуть все наизнанку, — говорю я.

— Как журналисту вам должно быть хорошо известно, как это делается, — говорит ГС.

Я отползаю к Дику, смятый и окровавленный, как ежик, врезавшийся в мебельный фургон. Я избегаю его взгляда, потому что если я уловлю в нем какое-то сочувствие, то могу расплакаться, чего совсем нельзя делать перед младшим братом.

Он сует мне в руку бокал шампанского. Я осушаю его почти одним глотком.

* * *

Потом мы с ним соглашаемся, что нет смысла дольше рассуждать об этом, и я завожу «Strangeways Here We Come», сразу с пятой вещи.

— Ну да, это нас подбодрит, — говорит Дик то ли саркастически, то ли искренне, потому что у этих The Smiths звучит такая непревзойденная жалость, что остается только приободриться самому.

Я жестом показываю ему, чтобы он не шумел. Мрачное, минорное вступление в «Останови меня, если тебе кажется, что уже слышал это» — моя любимая вещь на всем альбоме, особенно в том месте, где перед вступлением вокала меняется тональность. Я замечаю, что веду себя как меломаны в экстазе, когда они закусывают нижнюю губу передними зубами и, как во сне, рывками головы сопровождают ритм. Я смущенно оглядываюсь — не заметил ли Дик? — и обнаруживаю, что он делает то же самое.

— Нравится? — спрашиваю я.

— А как же, все время завожу, — говорит он.

— Что? — спрашиваю я с некоторым возмущением. — Когда ты ее купил?

— Неделю или дней десять назад. После выхода той серии «South Bank Show».

— Надо же, и я тоже. Грустно, да?

— Почему?

— Ну потому, что какой-то старый хрыч, вроде Мелвина Брэгга, объясняет нам, что круто, а что — нет. Я хочу сказать, что мы и без него должны были уже знать, что такое The Smiths.

— Наверно, — говорит Дик.

— На самом деле мне досаднее всего то, что я в какой-то мере уже оценил их. Когда я путешествовал по Африке, у этой сумасшедшей Аманды был их первый альбом, который мне очень понравился. А было это в 84-м, то есть в самом начале, когда о них еще никто не знал. И вдруг оказывается, что они уже разваливаются и мы опоздали.

— Правда разваливаются? — спрашивает Дик.

— Да, черт возьми, поэтому я так злюсь. Вспоминаю, сколько раз мог бы увидеть их, но пропустил. Они же приезжали выступать в Оксфорд. Нортон их видел, а я — нет.

— Кстати, как дела у Нортона?

— Бедствует, сражается. Как всегда. Поселился в пустующем доме в Брикстоне, куда старается затащить и меня, устраивает выставки с этими резкими типами из Южного Лондона. Но не совсем понятно, какой в этом смысл. Если бы он представлял собой что-нибудь стоящее, наверно, о нем бы уже знали.

— Сколько ему? Двадцать два? Двадцать три? — спрашивает Дик.

— Он родился в шестьдесят четвертом, на год раньше меня. И в один год со Стивеном Конроем.

— Ты слышал о Стивене Конрое? — говорит Дик с почтительным удивлением.

— Я же завистлив. А с тобой такого разве не происходит — все время сравниваешь себя с одногодками или людьми примерно твоего возраста и думаешь: у меня еще год в запасе, чтобы стать таким же знаменитым, как Стивен Конрой.

— Я думаю, это твоя личная проблема.

— Тебя это тоже должно касаться. Правда, Дик, разве можно добиться чего-нибудь в жизни, если тебя не снедает самоотвращение из-за того, что ты сделал меньше, чем твои сверстники? Возьми, к примеру, Китса. Ведь в моем возрасте у него уже была написана половина из его великих стихотворений. Или Мартин Эймис. К моменту выхода «Досье Рейчел» ему было двадцать два. Значит, он начат писать еще в университете. И секса у него было побольше, чем у нас. И наркотиков.

— Вот это уже тревожит меня.

— Еще бы не тревожило! Я представляю, что с нами будет через двадцать лет: мы так и не попробуем ни кокаина, ни героина, ни ЛСД, будем несчастливо женаты, мучиться с закладными и детьми, ломать голову над тем, куда ушла молодость и почему мы пропустили все крутые новые течения. Ты вспомни, как мы оказались слишком молоды для панка, недостаточно накурившимися для New Romantics и недостаточно мрачными или леваками или северянами, когда появились New Order и Smiths!

— А потом оказалось слишком поздно.

— Да, а когда возникнет что-то новое, окажется, что мы слишком стары. Я уже слишком стар. Двадцать два. Уму непостижимо! Это выходит за всякие рамки, если речь идет о какой-нибудь молодежной моде.

— Ты так считаешь?

— Это самое досадное. Ты помнишь наши ощущения, когда нам было шестнадцать, или семнадцать, или восемнадцать, или какой там должен быть правильный возраст для всяких молодежных направлений?

— Казалось, слишком молоды.

— Совершенно верно! Мы думали, что все еще слишком молоды и жизнь начнется, когда мы станем постарше. И вот мы стали старше, и что же происходит? Оказывается, что все время нам нужно было быть моложе.

— Боже мой, ты наводишь тоску.

— Тогда скажи мне, что я ошибаюсь.

— То и удручает, что ты прав.

Фактор Макса

Дражайшая Молли!

Нет, меня, конечно, не радует, что Дейл оказался такой дрянью, и, конечно, я не думаю, что ты такая шлюха, что спала с моим братом, или, принадлежа к богатым классам, настолько далека от жизни и невежественна, что незнакома ни с какими событиями поп-культуры после 1950 года. Если я намекаю на такие вещи, это не значит, что я всерьез так считаю, и ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать это. Кроме того, напомню тебе, что, если ты лично несчастлива, это не значит, что вокруг нет еще более несчастливых людей. Взять, к примеру, меня.

В самом деле, у меня столько дрянных новостей, что неизвестно, с чего начать. Сказать, что Доминик не врал и Гермиона действительно уезжает за границу? Что поздние приемы и непрерывное потребление канапе и шампанского довели меня до настоящей болезни, так что мне пришлось пойти к врачу и выяснять — я это или какая-нибудь дрянь, которую я подцепил в Африке, и что он мне сказал? «Попробуйте поменьше пить, курить и раньше ложиться спать!» А я не могу иначе, потому что мне очень нужны деньги, а того, что я зарабатываю, ни на что не хватает (25 фунтов за обычную статью и 75 за заглавную много не дадут, когда в лучшем случае набирается три статьи в неделю). И возможно, что у меня вообще не будет выбора, потому что после того, что произошло на той неделе, мне могут больше не дать никакой работы в хронике. Да, с этого, пожалуй, и начну.

Это случилось в так называемом Винтнерз-Холле, принадлежащем, как ты, возможно, знаешь, одной из городских гильдий, и это такое шикарное место, что этот тип у входа не хотел меня пускать, потому что на приглашениях было написано «пиджачная пара», и я был не так одет. В итоге меня спасает жуткая женщина из отдела PR, которая смотрит на меня с осуждением, и оказывается, что я единственный из присутствующих журналистов, который не какой-нибудь известный обозреватель, вроде Оберона Во, или редактор центральной газеты, вроде Чарли Уилсона, Эндрю Нила или Андреаса Уитэма Смита. И мне становится ясно, что никаких сплетен я не получу, потому что не подойдешь же к редактору газеты и не скажешь: «Привет! Я из „Лондонской хроники“. Есть что-нибудь интересненькое?» Даже если есть, не станут же они отдавать материал своему конкуренту? Но не могу же я стоять там, как неприкаянный! Я подхожу к Брону, твоему крестному отцу, и говорю:

— Извините, вы Оберон Во?

— Да, — отвечает он. — Спасибо, — и продолжает разговор с высоким мужчиной в очках, который, как до меня вдруг доходит, является редактором «Телеграфа».

Очевидно, мне срочно требуется что-то для поднятия боевого духа, и я обнаруживаю на одном из столиков у стены серебряный поднос с шестью бокалами чего-то похожего на шерри. Хватаю стакан и осушаю его залпом, как, по-моему, и полагается с шерри для аперитива, вот только по вкусу не похоже на шерри для аперитива — нечто липкое и сладкое, и когда я собираюсь схватить еще один бокал, раздается сдавленный крик этого типа во всех регалиях Винтнерз-Холла, который бросается ко мне со словами:

— Это для наших VIP-гостей.

— Пардон, — говорю я.

Тут он замечает пустой бокал и говорит: — Боже мой, вы уже выпили один?

И я говорю:

— Похоже, что так.

На что он мне отвечает:

— А вы знаете, что только что израсходовали одну шестую часть мировых запасов Имперского токая урожая 1782 года?

А тут ко мне подходит жуткая PR-женщина и шипит:

— Это приглашение было для редактора «Лондонской хроники» лично и не подлежало передаче другому лицу.

— Извините, — говорю, — чего вы теперь от меня хотите?

— Я рассчитываю, что вы напишете очень, очень, очень хорошую статью об этом мероприятии.

Я обещаю это сделать. И намереваюсь. Чего я не учел, однако, так это фактора алкоголя. Честно говоря, я измучен шампанским, потому что на всех этих мероприятиях для прессы неизменно подают дешевую шипучку, которая разъедает эмаль на зубах, обжигает горло, повышает кислотность желудка и надувает газом так, что приходится постоянно зажигать сигарету и бежать в какой-нибудь дальний угол, чтобы пукнуть. Но когда я вижу, что здесь подают Bollinger NV, я решаю сделать для них исключение.

Когда через некоторое время я решаю сбавить темп, начинают подавать выдержанный Bollinger. Очевидно, я не хочу упустить такой случай и беру бокал — всего один и последний, и тут обнаруживаю, что это урожай 1950-х. Ну разве когда-нибудь еще посчастливится попить бесплатно выдержанный Bollinger урожая пятидесятых?

Едва ли не последнее, что я помню, это как я отливал в эти замечательные писсуары. С восхищением разглядываю фарфор и блестящие медные трубы, пытаясь достать струей до самого верха (совершенно невозможно из-за их гигантских размеров), и обнаруживаю, что кто-то стоит рядом. Ну, на этой стадии уже установилось братство всех напившихся вместе людей с падением возрастных, классовых и служебных барьеров — или, по крайней мере, мне так кажется, поэтому я говорю этому малому: «Ну, просто изумительные писсуары, правда?» Он бормочет что-то, принимаемое мной за согласие, я поворачиваю голову посмотреть на него и обнаруживаю, что это Макс Хастингз, освободитель Фолклендов и редактор «Дейли телеграф». Тут я думаю: «Черт! То ли я сделал большую бестактность, то ли просто проявил общительность». Выяснить это можно только одним способом — продолжить разговор. К счастью, он начал писать позднее меня, и пока он в середине процесса, я могу придумать что-то уместное и не слишком раболепное. Поэтому «мистер Хастингз, не могу выразить, как я восхищаюсь тем, что вы делали на Фолклендах» исключается. Но «наверно, в Порт-Стэнли санитарные удобства были попроще, да?» может сойти, если только удастся сказать это с должной степенью грубоватого простодушия, озорства и тщательного, но не слишком скрытого подхалимажа.

Исполнить такую вещь очень нелегко, когда ты настолько пьян, что едва способен членораздельно изъясниться. «Раз уж мы оказались здесь вместе, не будете ли вы так любезны дать мне совет, каким образом я мог бы приобрести какой-нибудь опыт работы в „Дейли телеграф"?»

«Не вести себя как идиот в общественном туалете», — грубо отвечает он. Затем обещает рассказать все моему редактору, а если я попытаюсь устроиться на какую-нибудь работу в «Дейли телеграф», то он лично позаботится, чтобы меня не взяли.

Н-да. У меня так испортилось настроение, пока я все это тебе описывал, что даже не знаю, стоит ли сообщать, что меня вырвало на PR-женщину, когда она впихивала меня потом в такси. Пожалуй, не буду.

Вспомнил одну хорошую вещь. Ты была совершенно права: Босвелл — мой новый герой, и я в восторге от него. Читаешь — и как будто эти мысли написаны вчера, а не двести лет назад, весь мой взгляд на восемнадцатый век переменился. Раньше казалось, что в эту более жестокую и примитивную эпоху люди думали и чувствовали иначе, так нет — они были такими же, как мы, и жаль, что я не был знаком с ним, когда мы учились в Оксфорде, потому что это могло бы помочь мне получить степень с отличием первого класса. Другое расстройство произошло — и ты нехорошо поступила, не предупредив меня об этом, — когда я начал отождествлять себя с ним и думать, что если бы мог стать той исторической личностью, которой хочу, то выбрал бы Босвелла, и тут я обнаружил, какой несчастной была его жизнь, что он остался бедным и нереализовавшимся и все, кроме доктора Джонсона, считали его шутом. И тут мне пришло в голову: черт, а может быть, и меня люди воспринимают так же — как полного шута и фигляра. А что, если и я тоже умру бедным и неосуществившимся? Проклятье!

Вот видишь? Твои проблемы — сущая ерунда по сравнению с моими. Так что немедленно приободрись, похитительница колыбелей с чужими братьями, зазнавшаяся, высокомерная и блудливая представительница имущих классов, а то будет худо.

Отвечай скорее.

С любовью,

Джош.


Р.S. В конце этого месяца у меня будет новый адрес: 89, Хэзлбери-роуд, Лондон SW6. Это в Фулхеме — достойном районе, как меня уверили.

Тема Лары

— Может, лучше пойдем, — говорю я, — пока окончательно не расстроились.

— Знаю одно местечко в Челси, — говорит Доминик. — Можно выпить и постараться забыть.

— Забыть? Стыдись, старик! Разве можно когда-нибудь забыть?

Мы оба с тоской смотрим на Гермиону или то, что можно видеть от нее сквозь окружившую ее толпу журналистов и администраторов мужского пола, соперничающих друг с другом в надежде на прощальное совокупление. Вы просто не поверите, сколько народу пришло к ней на вечеринку. Ну, поверите, но все равно удивительно много. Часто ли вы видите секретаршу, которая устраивает отвальную в обеденном зале для руководства? Многих из них удостаивают посещением владелец и председатель правления? А для скольких прощальную речь произносит главный редактор?

Все вьются вокруг нее. Те, кто счастливо женат, те, кто дал обет безбрачия, и даже гомосексуалисты. Как в «Добрых сердцах и венцах»: если бы всех, кто оказался впереди тебя благодаря своему богатству, власти, связям или внешности, нужно было убить, то в живых не осталось бы никого.

— Ты только посмотри на нее, Дом! Ты встречал когда-нибудь такую…

— Очаровательную?

— Да, можно сказать так. Потому что ее не назовешь потрясающей красавицей, согласен? Обычный человек может пройти мимо нее на улице, не обратив внимания.

— Ты так думаешь? Я с тобой не согласен, — говорит Доминик.

— Обаятельна — вот правильное слово. Гермиона — это само обаяние.

Доминик играет с этим словом — «обая-а-ание».

— И ты прав. Мимо нее не пройдешь на улице. Это как девушки, которые гораздо привлекательнее, когда одеты, чем когда раздеты, согласен?

— Нет.

— Но ты понял, что я хочу сказать. Вот это есть в Гермионе. Она выглядит очень скромно, в стиле сороковых, и почти строго, но ты знаешь, что если бы тебе случилось вплотную прижаться к этим губам…

— Или прелестным грудям…

Вдруг я чувствую, что Гермиона смотрит прямо на меня.

— Я лучше уйду, а то я сейчас кончу, — говорю я Доминику.

— И ты не попрощаешься?

— Слишком мучительно.

По дороге я захожу пописать. Туалеты для мужчин сломаны, поэтому приходится зайти в женский, что меня смущает. Особенно когда я слышу, что кто-то ждет снаружи, из-за чего в рассеянности капаю на пол. Стыдливо вытираю пол шваброй.

— A-а, это ты описал весь пол, да? — спрашивает Гермиона. Ну, на самом деле она говорит: — Доминик сказал, что ты ушел.

— Да, уже почти.

— И ты не собирался попрощаться?

— Извини. Я всегда так ухожу с вечеринок.

— А тебе не кажется, что это довольно невежливо?

— Я не хотел быть невежливым. Совсем напротив. Если кому-то хорошо, ему меньше всего нужно, чтобы кто-нибудь подошел и напомнил, что всему есть предел.

— А если не очень хорошо?

— Тогда он поступает, как я.

Гермиона качает головой. Она хочет войти в уборную, но потом останавливается и спрашивает:

— Ты думаешь, мне стоит улизнуть?

— А почему бы нет?

— Они ужасно рассердятся. Они заказали нам столик у Симпсонов на Стрэнде. А потом мы собирались в клуб Луциана.

— Тебе хочется поехать в клуб Луциана?

Гермиона на мгновение задумывается.

— Мне понадобится твоя помощь, — говорит она.

Не знаю, какой приз меня ожидает — наверно, вечная благодарность Гермионы, а может быть, даже ее номер телефона, — но поручение, которое я собираюсь выполнить, одно из самых деликатных и важных в моей жизни. Я должен снова пробраться в обеденный зал руководства и из-под самого носа врага выкрасть сумочку Гермионы и ее шляпку и пальто из искусственного меха. Благодаря им она похожа на Лару из «Доктора Живаго».

— Девере!

— Тихо, тихо, тихо, Барсфорд, меня здесь нет, — произношу я, не раскрывая рта. — У меня секретное задание.

— Прекрасно. В чем оно состоит?

— Это секрет, и лучше не смотри в мою сторону, потому что тогда ты все поймешь.

Но я вижу, что до него уже дошло, потому что на его лице появляется выражение ужаса, возмущения и зависти.

Я утешающе похлопываю его по руке.

— Обещаю, Дом, если все получится, ты первый об этом узнаешь.

— Именно этого я и боюсь.

Но я не думаю, что дойдет до этого — очень сомневаюсь. Слишком много препятствий нужно преодолеть. Вот, скажем, Роджер, бородатый второй номер хроники, который едва ли парой слов обмолвился со мной с тех пор, как я появился в редакции, но внезапно он расточает мне улыбки и интересуется, действительно ли я облевал сотрудницу PR на вечеринке в Винтнерз-Холл. Пока я это отрицаю, вклиниваются еще два хроникера и интересуются, правда ли, что я попросился на работу к Максу Хастингсу во время его процесса мочеиспускания. И как только мне удается от них избавиться, на меня обрушивается Луциан.

— Ты еще здесь? — спрашивает он.

— Не совсем.

— Как и всегда, по-моему? — говорит он, что меня радует, потому что, придумывая новые оскорбления, он может не заметить, что я ухожу с женской сумочкой, шубкой и шляпкой. Слава Богу, что не замечает, потому что все это время я тщетно пытаюсь придумать что-нибудь удовлетворительное на случай, если кто-нибудь это заметит.

Я уже почти в дверях, когда слышу сзади голос:

— Это же вещи Гермионы!

Я продолжаю движение, делая вид, что ничего не слышал.

Но кто-то хлопает меня по плечу. Это бородатый Роджер.

— Зачем ты взял вещи Гермионы?

— Она попросила меня принести их ей.

— Бог ты мой, Гермиона уходит?

— Нет, по-моему. Просто она…

Луциан внимательно слушает наш разговор.

— Роджер решил, что я хочу стащить шубу Гермионы, — объясняю я.

— А как на самом деле? — говорит Луциан.

— Ну-у, так и есть, мне очень идет мех.

— Ну и куда же ты ее несешь? — спрашивает он.

— Гермионе.

— Она уходит?

— Она просто хотела взять свои сигареты.

— Она же не курит.

— Курит. Но когда ты не видишь. Знает, что ты это не одобряешь.

— Глупая девушка. Скажи, чтобы она возвращалась и курила столько, сколько хочет. Нет. Я сам скажу ей об этом. — Он решительно шагает вперед. — Где она?

— Она вышла наружу. Где-то на улице. Трудно сказать точно. Я лучше пойду.

Он смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Скажи ей, чтобы она не задерживалась, — говорит он.

Гермиона прячется в уборной.

Я стучу в дверь три раза.

— Все в порядке? — спрашивает Гермиона.

— Да. То есть нет, подожди.

Кто-то стоит сзади. Я оборачиваюсь.

Это Доминик, сияющий и показывающий мне нелепые, поднятые вверх большие пальцы.

— Пошел к черту, — отчетливо произношу я.

Он кивает, подмигивает и продолжает показывать большие пальцы.

Я прощально машу ему рукой. Он уходит, хихикая.

Мы с Гермионой незамеченными пробираемся к лифтам. Но когда мы ждем, чтобы двери лифта закрылись, слышатся приближающиеся голоса.

«Боже милосердный, сделай так, чтобы двери лифта закрылись, и я сделаю все, что ты пожелаешь — не знаю что, но что-нибудь хорошее», — думаю я про себя по мере приближения голосов, в одном из которых я узнаю бородатого Роджера, и жму большим пальцем кнопку закрытия дверей, хоть и читал где-то, что она ничего не делает в действительности и размещается чисто для психологического комфорта.

Должно быть, у Гермионы аналогичные мысли, потому что, когда дверь закрывается и лифт вне всяких сомнений начинает двигаться вниз, она издает долгий и мелодичный вздох. Я думаю: «Боже, наверно, примерно такой звук она издает, когда к…» — но замечаю, что она смотрит на меня и, возможно, читает мои мысли, и, чтобы скрыть свое смущение, произношу самые успокаивающие и лишенные эротизма слова, которые могу придумать:

— Ну и ну, близко было!

— Да, это было близко.

«Это было» произносится после некоторой паузы, в течение которой она явно пыталась продолжить данную тему разговора и поняла, что это невозможно. Я напрягаю мозги, пытаясь придумать слова, которые могли оказаться более удачными, типа: А помнишь эту сцену в „Роковой страсти"?..»

Но время ушло. Она невозмутимо смотрит поверх двери на мелькающие номера этажей, что дает мне возможность взглянуть в зеркало, где я сначала разглядываю свою торжествующую ухмылку, затем проверяю, не висят ли сопли и нет ли прыщей в складках носа, потом снова торжествующе ухмыляюсь и наконец разглядываю отражение Гермионы, которое так близко к моему, и поражаюсь нереальности происходящего.

Реальность возникнет, когда Гермиона скажет: «Спасибо, что помог мне выбраться из этого затруднения», — чмокнет меня в щеку и сядет в такси, которое отвезет ее домой. Поэтому я не спешу спрашивать у нее о том, что она собирается теперь делать. Поэтому, пока это возможно, я доставляю себе удовольствие мыслями о маловероятной, но в принципе реальной возможности, что она примет мое предложение выпить со мной. Или даже пообедать. Да нет, это уже превосходит всякие границы возможного.

Мне кажется, я должен предельно ясно объяснить, что это за девушка, о которой мы говорим. Если я стану слишком подробно описывать ее прерафаэлитскую внешность, вы решите, что она не в вашем стиле, и не заинтересуетесь ею, и это будет ошибкой, потому что она в вашем стиле, она в чьем угодно стиле, а если вы — женщина, она сделает из вас лесбиянку. Эта девушка настолько восхитительно прекрасная, настолько ошеломительно утонченная, настолько недостижимая и совершенная во всех отношениях, что, если бы произошло невероятное и она позволила вам находиться поблизости от ее постели хотя бы в течение одной ночи, вы благодарили бы судьбу всю свою оставшуюся жизнь. Вы были бы как Гай Ричи, когда он впервые договорился о свидании с Мадонной. Вы думали бы: «Боже, я перед тобой в неоплатном долгу».

Поэтому, когда дверь лифта открывается, я наношу упреждающий удар словами: «Боже, я благодарен тебе за то, как закрылась дверь лифта, но не окажешь ли ты мне еще одну милость? Когда я приглашу ее выпить со мной, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть она согласится! Если ты сделаешь это, я в твоем распоряжении. Я сделаю все, что ты захочешь. В разумных пределах, конечно. То есть я не обещаю родиться заново. Но ты увидишь, что я буду блюсти твои заповеди».

А вот и такси с горящим оранжевым огоньком, поэтому мне нельзя терять времени, но что, если она откажет? Это ужасно! И что, если я попрошу не так, как следует, что, если…

— Что ты теперь собираешься делать?

Это не я задаю вопрос.

— Ну… Может быть, выпьем? — говорю я.

— Пожалуй, мне не стоит. Я уже выпила довольно много шампанского. Где ты живешь? — спрашивает она.

— В Айлингтоне.

— Примерно в мою сторону. Может быть, поедем туда выпить кофе или еще что-нибудь придумаем?

Еще что-нибудь?

Я чувствую ее мягкую ладонь, когда помогаю ей сесть в такси. Чувствую себя неким галантным кавалером из фильмов сороковых.

Конечно, будь я действительно галантен, я воспользовался бы этими драгоценными первыми секундами, чтобы проскользнуть по обшивке из искусственной кожи и расположиться вплотную к ней, как если бы кто-то третий должен был сесть рядом с нами на заднем сиденье. Но это же я, и веду я себя так, будто у нее сибирская язва, и чопорно прижимаюсь к дальнему окну.

Боюсь что-нибудь произнести. Боюсь даже посмотреть на нее, чтобы она не обнаружила вдруг, что рядом с ней сижу я, а не Том Круз. Вместо этого делаю вид, что очень интересуюсь рекламными предложениями на перегородке передо мной, и шарю в карманах в поисках успокоительной сигареты, обдумывая тем временем, как лучше пересечь широкую бесплодную пустыню, которая нас разделяет.

Мне кажется, что неплохо будет воспользоваться движением машины и, когда она внезапно повернет, якобы случайно подвинуться, пока — о, господи! — мы не коснемся локтями друг друга, я и Гермиона, и — нет, боюсь — моя правая рука переметнется через твое плечо, а пальцы будут нежно поглаживать сзади твою шею.

Прежде чем я приступаю к осуществлению своего плана, такси резко поворачивает вправо, и я чувствую всю тяжесть одетого в меха тела Гермионы, прижимающегося к моей руке. Я замираю. Она остается в том положении, в котором очутилась. Я жду некоторое время, чтобы окончательно убедиться, что это не случайность. Потом, с медленной и недоверчивой неловкостью единственного оставшегося в живых пассажира разбившегося самолета, рывком хватаю ее за плечо и крепко прижимаю к себе.

Она удобно устраивает свою головку на моем плече.

Я чувствую запах ее волос, ее теплую кожу и следы какого-то очень тонкого аромата, столь редкого и совершенного, что у него нет названия.

Мне хочется поцеловать ее. Хочется спросить: «Почему я?» Но я парализован от страха, что в любой момент проснусь и все это закончится.

«Боже, пожалуйста! Я знаю, что тебе не очень нравятся добрачные половые сношения, но если ты найдешь какой-то способ разрешить это нам, то я твой навеки. Я обязательно пойду в церковь на Пасху. Даже в следующее воскресенье, если хочешь. Я пожертвую десятку на благотворительность. Я буду читать молитвы каждый вечер весь следующий месяц. Послушай, если это для тебя так важно, я даже женюсь на этой девушке, если она захочет. Но пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне достичь моей цели».

Споткнувшись, я вылезаю из такси, чувствуя кружение в голове от предшествующего сексу адреналина. Водитель получает огромные чаевые. «Удачи тебе, приятель», — говорит он, подмигивая мне.

Уже почти стемнело. Я провожу Гермиону через ворота и по слабо освещенной дорожке к убогому боковому входу. Меня тревожит липкость, которую я ощущаю у себя в штанах. Надеюсь, что это просто предварительная смазка.

— Ну вот, — хрипло говорю я, справившись с замком.

— Мм.

Взявшись за руки, мы поднимаемся по лестнице.

Это чудесное мгновение. В этот момент ты с полной уверенностью знаешь, что через какие-то мгновения увидишь женщину, о которой так долго мечтал, обнаженной. И что она мечтает об этом так же, как и ты.

Вынимаешь ключ, чтобы открыть дверь…

И вдруг обнаруживаешь…

Она уже открыта.

Грабители.

Тебя ограбили.

Ну, не стоит впадать в панику. Красть у тебя нечего, и если они не сделали ничего действительно ужасного — например, не нагадили тебе в постель, — можешь продолжать действовать по плану без особых хлопот.

Если, конечно, они уже ушли.

Но нет. Слышно, как они там возятся.

Черт!

— Стой сзади, — говорю я Гермионе.

Я стучу в дверь.

— Эй, там! — кричу я.

Дверь открывается, и на пороге появляется загорелая молодая женщина в желтых резиновых перчатках.

— Ну, ты вовремя, — говорит она. — Поможешь мне выгрести остатки грязи, с которой я вожусь уже полдня. Ты загубил цветы, ты рассердил соседей, ты выпил мое «Кампари»…

— Э-э, Гермиона, это моя двоюродная сестра Сьюзен. Сьюзен, Гермиона.

— Ты прожил здесь шесть месяцев и ни разу не удосужился прибраться? На подоконниках целый дюйм пыли! А плита — тебе придется убирать сверху весь этот нагар. Потому что я не смогла, как ни пыталась. Но сначала я хочу, чтобы ты…

— Пожалуй, я лучше… — говорит Гермиона.

— Нет. Давай поужинаем, — говорю я.

— Если ты думаешь свалить ужинать… — рявкает Сьюзен.

— Ты знаешь, я устала. Мне действительно пора домой, — говорит Гермиона. Она чмокает меня в щеку. — И спасибо. За все.

Долгое время я не могу сдвинуться с места, настолько поразила меня безжалостность моей несчастной судьбы. А когда наконец я прихожу в себя и бросаюсь вниз по лестнице и выбегаю через ворота на улицу, я обнаруживаю, что ее уже нет, и нечто еще худшее: я даже не взял у нее номер телефона.

Я не взял у нее номер телефона, черт его возьми!

Короче, в воскресенье в церковь я не пойду.

И в Пасху тоже.

И на Рождество не пойду!

Шляпа Хью Массингберда

Милая и дражайшая Моллинька!

Извини, что долго не писал, но много чего интересного произошло, в том числе — я, возможно, получу настоящую работу.

Я говорю о «Дейли телеграф», которую ты, наверно, не уважаешь, как и я до недавнего времени, считая, что ее не читает никто, кроме отставных полковников, шрифт мелкий и готический, и что там интересного, кроме третьей страницы с судебными отчетами, где можно лучше узнать подробности сексуального насилия и убийств, чем из таблоидов. Но на самом деле мне кажется, что их старомодность — большой плюс, поскольку все эти администраторы вымирают быстрее, чем удается их заменять, и они отчаянно нуждаются в молодых читателях, и им кажется, что их можно заполучить с помощью молодых писателей, а тут на сцене появляюсь я.

Все произошло после того обеда, на котором был этот специалист по трупам, которого зовут Смерть-Эванс, работающий в отделе некрологов. Я не был знаком с ним. Я также не испытываю желания оставшуюся жизнь писать о мертвецах. Это просто товарищ моего товарища, сказавшего: «Почему бы тебе не позвонить ему? Он очень мил и мог бы помочь твоей карьере».

Обед был замечателен. Он происходил в ресторане на реке, и мы напились. Напились после двух бутылок, чего для меня достаточно. Я был весьма удивлен, потому что ждал серьезных вопросов типа: «А какие особые качества, как вам кажется, вы могли бы привнести в раздел некрологов „Дейли телеграф“?» (У меня даже был заготовлен ответ: «Так боюсь смерти, что сопереживаю тем, кто уже умер».) На самом деле мы говорили об Оксфорде (Смерть-Эванс учился там примерно на десять лет раньше нас), как мы там напивались и какие наркотики принимали. Потом я, конечно, понял — это он брал у меня интервью. Примерно как те тесты за обедом, когда нужно показать, что ты можешь снять кожуру с грейпфрута правильным ножом или что ты не будешь говорить о политике или о ее величестве королеве, пока третий преподаватель слева от президента не будет оштрафован. Похоже, я прошел испытание.

Моя работа заключается в том, чтобы находить интересных людей, которые, наверно, скоро умрут, и писать их биографию в стиле «Кратких жизнеописаний» Обри (то есть выбирать все странные и дурацкие их особенности, по возможности раздувать и не обращать внимания на то, что пишут в других газетах). Я начал с Фредди Меркьюри, потому что вряд ли они ведут досье на людей из рок-н-ролла и потому что, по слухам, у него СПИД. Я надеюсь, что это так, потому что, если он умрет через пятьдесят лет своей смертью, мне конец. Однако на всякий случай я описал нескольких стариков, которые должны соответствовать вкусам наших читателей: Барбару Вудхауз (собаки), Нормана Паркинсона (снобизм) и Саймона Рейвена (крикет, выпивка и мужеложство).

Я мог бы работать дома, но с удовольствием езжу в редакцию — огромное здание голубого стекла в Доклендз с отвратительной открытой планировкой, куда нужно добираться этой дерьмовой железной дорогой, на которой вечно происходят поломки. Но зато не нужно платить за свет, отопление, телефонные звонки, канцпринадлежности, и компания вполне приличная. Сомневаюсь, что в других отделах «Телеграф» такая же обстановка, но некрологи — вотчина замечательного малого по имени Хью Монтгомери Массингберд. В «Частном сыщике» ему дали прозвище Массивсноб, что очень несправедливо, потому что, несмотря на свою одержимость генеалогией, это один из наименее подверженных снобизму людей из всех, кого я когда-либо встречал. (Хотя он безусловно заметил, что Девере — фамилия графов Эссекских.) Хью считает, что необходимость работать ради заработка — ужасная несправедливость, и постоянно стремится делать вид, что это всего лишь наше хобби. Скажем, когда ты вручаешь ему очередной некролог, он ведет себя так, будто ты оказал ему огромную личную услугу. Он дал мне поносить свою старую фетровую шляпу со своими инициалами на ленте. Не пойму, как я в ней выгляжу — беспутником или жлобом. Похоже, тем и другим одновременно.

О той работе, о которой я упоминал. Похоже, что это будет в Питерборо, то есть типа детского сада, который «Телеграф» держит для молодых выпускников университетов. К несчастью, это тоже хроника, и мне придется заниматься тем же дерьмом, что и в «Стэндард». Но при годовом жалованье 18 тысяч фунтов какая разница, чем заниматься? Хоть выкалывать глаза котятам или вилами выгружать младенцев из грузовиков — мне все равно.

Зачем мне деньги? Видишь ли, у меня появились некоторые дорогостоящие пороки. В ближайший выходной я собираюсь впервые принять таблетку экстази, а они стоят по 35 фунтов, что, конечно, дорого, но их не везде достанешь, а эти специально привезены из Калифорнии и должны быть такого качества, что можно было бы и вдвое дороже заплатить.

Здорово то, что никто из моих знакомых еще не пробовал его. Даже тот, кто мне их продает, — он снабжает меня кокаином. (Точнее, этот тип продал моему другу грамм кокаина, и я вошел с ним в долю — говорю, чтобы у тебя не создалось ложного впечатления о моей искушенности в области наркотиков.)

Может быть, мое предложение покажется тебе чрезмерным, но если ты серьезно писала мне о том, что устала чувствовать себя синим чулком, я бы хотел тебе помочь. В том новом доме в Фулхеме, где я снимаю жилье, полно сдающихся квартир, поэтому можешь остановиться здесь, когда приедешь в следующий раз, и мы побалуемся какой-нибудь наркотой. Можем даже пойти в клуб. Я тут нашел один на днях, под названием «Enter the Dragon». Я пошел туда по служебной надобности, потому что писал статью для «Тэтлера» о юных наркоманах с Кингз-роуд, а потом решил расширить рамки, включив Хай-стрит Кенсингтон. Но у меня осталось очень хорошее впечатление: все сосут леденцы на палочках и улыбаются, музыка чрезвычайно приятная — такая неземная, космическая и пульсирующая.

Но, зная мою удачливость, я боюсь, что это место превратится в дерьмо через месяц и все начнут стыдиться, что когда-то увлекались им. Все-таки непрерывно улыбаться и сосать леденцы как-то не совмещается с панк-роком.

Так что, пожалуйста, когда приедешь в следующий раз, сразу найди меня. Желательно до того, как мое мертвенно-бледное, накачанное наркотиками тело будет найдено в луже блевоты.

С большой любовью,

Джош.

Благословляя искусителей

Я просматриваю, как обычно, полученную мной в редакции почту и нахожу все нестерпимо скучным — пресс-релизы о мероприятиях, на которые я никогда не пойду, ворчливые письма недовольных читателей и счета от сумасшедших авторов за присланные ими статьи, которые не пошли в дело, — оставляя напоследок заманчиво выглядящий розовый конверт.

Все, кто находится в редакции, исподтишка подглядывают за мной, потому что им все известно. Наверно, их предупредила Виолетта, наша секретарша, опекающая нас, как наседка, которой наверняка приятно обнаружить хоть какое-то свидетельство того, что хотя бы один из ее мальчиков может оказаться гетеросексуалом, хотя по нашему внешнему виду этого не скажешь — по-моему во всяком случае. Потому что я в стадии Вероники Лейк — как скажет однажды одна восторженная дама на одном из приемов для воротил шоу-бизнеса, — что означает, что я ношу на голове «хвост». В сочетании с моим все еще мальчишеским видом, любовью к широким пестрым галстукам — в то время они считались экстравагантными, но через два года их будут носить все — и моим крайне гейским черным шерстяным Венециановым костюмом с высокими округлыми лацканами, расширенными плечами, зауженной талией и открывающей зад шлицей, положительно взывающей к немедленному введению в анус, нужно признать, что слова «традиционная ориентация» едва ли будут первыми, пришедшими в голову увидевшего меня постороннего человека.

Когда я поднимаю глаза, все сразу утыкаются в свои экраны, а потом снова начинают поглядывать на меня, но я уже спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

— Ой, Джош! Разве ты не откроешь его? — взвизгивает Миллисент, секретарша соседнего с нашим отдела писем.

— Извини, Милли. Это частное письмо, — говорю я. И тут же понимаю, как самодовольно я выгляжу.

— Знаешь, Джош, по-моему, это очень нечестно, — говорит Виолетта. — Мы все утро ждем.

— С каких это пор моя частная жизнь стала общественным достоянием?

— Наверно, с тех самых, как ты стал во всех подробностях описывать ее в своей колонке? — высказывает свое предположение Криспин.

— А может быть, с тех пор, как ты стал так долго рассказывать про себя каждой встреченной тобой знаменитости, что у тебя не остается времени узнать что-нибудь о них? — высказывается Чарлз.

— Послушай, Девере. Вчера ты вернулся из Caprice лишь в четыре часа. И тут же отправился на празднество с участием суперзвезд, куда потребовалось срочно отправить тебя, потому что только ты в близких отношениях с таким гигантским числом из них. Ну и где байки, которых я жду от тебя? — орет мой редактор, которому столько же лет, сколько и мне, но ведет он себя так, будто ему пятьдесят. Мы прозвали его Ротвейлером.

— Хорошо, хорошо, я открою его, — говорю я, вытаскивая конверт из кармана. — Не знаю только, как вы сможете жить дальше, сгорая от стыда, что вы такие похотливые подонки.

— Нам как ведущим светскую хронику это, конечно, будет нелегко, — говорит Криспин.

На открытке изображен слащавый мишка, держащий в лапах большое красное сердце. Внутри просто текст «Будь моей Вален ганкой», под которым от руки написаны X и «?».

— Кажется, я знаю этот почерк, — давится от смеха Квентин, ведущий городской хроники. — Это же Робин, из буфета.

Все хохочут. Робин известен всем как «лидер в шляпе», потому что он носит шляпу как у геев, а поскольку говорит сладким голосом и любит оперу, то, несомненно, пассивный гомосексуалист.

— Больше похоже на трясущуюся руку Хильды, — говорит Луциан, кивая в сторону близорукой старой карги, пишущей про суды и социальные проблемы.

— Фу, гадкие, — говорит Виолетта. — Я уверена, что это от какой-то очаровательной особы.

Несколькими днями позже со мной в лифте заговаривает девушка, которой я раньше не встречал. У нее темные глаза, и она очень мила, несмотря на сильный эссекский акцент, немодную стрижку и одежду, подозрительно похожую на купленную в «Top Shop». Я думаю: «Черт, если это она, мне повезло».

— Привет, — говорит она.

— Привет. — Мысленно я уже раздеваю ее и беру прямо здесь, прислонив к стене лифта, держа одним пальцем нажатой кнопку «закрытие дверей», а двери грохочут, как бывает, когда кто-то снаружи пытается войти.

— Ты получил открытку?

— Да. Получил. Спасибо. — Возбуждаюсь при мысли о нашем первом свидании — в ночном клубе Джинглз или Тиффани где-нибудь в Ромфорде, где все будут меня разглядывать, потому что я оригинально одет и веду оригинальные разговоры, но все хорошо, потому что она вся в белом, как Мэнди Смит, отправляющаяся в Марбелу, выглядит распущенной и готовой к последующему, а сейчас нужно выпить и потом ехать к ней…

— …не получила.

— Извини? — говорю я.

— Я про Кэрол.

— Кого?

— Сам знаешь. Кэрол! — говорит она.

Она все еще хихикает над тем, что показалось ей моей шуткой, когда открываются двери и входит Квентин из городской хроники.

— Вверх? — спрашивает Квентин сладким голосом.

Я не могу сейчас выйти, хотя это мой этаж, потому что тогда я могу никогда не узнать правду.

Проходит целая вечность смущенного молчания, пока дверь закрывается, и столько же длятся мои муки, пока Квентин дразнит меня из-за плеча девушки разными неприличными жестами, которые могут означать: «Круто! Какая красотка» или «Нормально, старик. Решил побаловаться с девушками попроще?» — пока Квентин не выходит на своем этаже и можно снова говорить.

— Так что, — спрашивает девушка, — ты еще долго будешь делать вид, что ничего не понимаешь?

«Это сильно зависит от того, кто такая Кэрол и не стошнит ли меня от ее вида», — первое, что приходит мне на ум. Вместо этого я произношу:

— Я даже не знаю, какой у нее… внутренний номер.

— Семь-семь-два-три. Значит, позвонишь ей? — спрашивает она.

— Но что, если она страхолюдина? — спрашиваю я у Виолетты в столовой во время обеда.

— Джош, как можно говорить такие слова о прелестной юной девушке!

— Виолетта, если она красива, я не стану употреблять таких слов.

— Просто пригласи ее выпить. Что в этом страшного?

Что страшного? Можно было бы попытаться объяснить ей, но она не поймет. Люди в возрасте не понимают. Начиная с какого-то возраста так бывает со всеми: их больше ничего не смущает. Если хочешь чего-то, сделай это. Приближаясь к могиле, чувствуешь, что другого такого шанса может уже не выдаться.

Но если тебе двадцать с небольшим, то у тебя будет другой шанс. И третий, и четвертый, а может быть, и пятый. Поэтому не стоит бояться совершать ошибки. Но почему-то происходит не так. Ты бы хотел быть безрассудным и импульсивным. Тебе всегда объясняют, что таковы молодые люди. Но те, кто так говорит, — пожилые люди, которым нельзя верить. Их воспоминания о том, что чувствует человек в молодости, искажены тоской по прошлому. Или они просто стараются, чтобы ты вел себя как полный идиот, потому что они так вели себя сами в молодости и хотят за это расквитаться.

Но ты лучше разбираешься. Ты знаешь, что любое решение, принимаемое тобой, когда тебе двадцать лет, может коренным образом повлиять на твою жизнь. Особенно если это такое деликатное дело, как роман с коллегой по работе. Все твои действия становятся известны каждому. Каждому! Если назначенное свидание не имеет последствий, тебя навсегда запомнят как бесполого скрытого гея. Если ты начинаешь с ней спать, то становишься для всех подлецом. Если ты начинаешь с ней встречаться, все твои интимные тайны распространяются по работе, как лесной пожар — начиная от размеров твоего члена и кончая тем, как часто и противно ты пукаешь, когда спишь, — вся твоя жизнь становится сюжетом какой-то жуткой мыльной оперы, происходящей в офисе. Если ты ничего не будешь делать… Да. Это единственный разумный ответ.

— За нами следят, — говорит Виолетта.

— Что? — Я оглядываюсь назад. — О, боже, это она.

— Которая? — спрашивает Виолетта.

— А я откуда знаю?

— Они довольно милые, все три. Особенно брюнетка, — говорит Виолетта.

— Это как раз подруга, а не она сама.

— Даже если так, остальные… — говорит Виолетта.

— Ты уверена? Та, которая поскромнее, показалась довольно неотесанной.

— Ну, ты же всего секунду ее выдел. А если открытку тебе послала ее блондинистая красавица-подруга…

— А если нет? Посмотри-ка снова на эту скромную, пожалуйста. Действительно страхолюдина?

— Хелло! — Виолетта улыбается, пока девушки единой шеренгой проходят мимо нашего сиденья.

Я демонстрирую внезапный сильный интерес к тому, что осталось от обеда, и не поднимаю головы. Пока девушки почти не исчезли. Но я все же успеваю заметить скромную и очень милую улыбку, которой одаривает меня блондинка.

— Черт, ты видела?

— Вот и ответ, пожалуй, — сияет Виолетта.

— Да, но ты же понимаешь… Наверняка она слишком глупа или простушка. Скорее всего то и другое вместе.

— Малодушные никогда не добивались любви прекрасной девы, — говорит Виолетта.

— Девы? Единственное, в чем можно быть уверенным: это не про нее.

Все же нужно принять дополнительные меры предосторожности. На всякий случай я посылаю наверх Виолетту, дав ей пару важных заданий. Сначала она должна определить, где примерно находится добавочный 7723. Затем она должна находиться поблизости, когда в обговоренное время я позвоню снизу. Таким образом мы узнаем, что та девушка, которая поднимет трубку, и есть Кэрол.

Оба задания выполнены успешно. Виолетта уверяет, что трубку подняла та девушка, которая мне понравилась. И, как дополнительный результат, голос, который я слышу на другом конце линии перед тем, как быстро положить трубку, явно принадлежит культурному человеку. Если, конечно, можно это определить по трем четвертям слова «хелло».

Позднее, в неловком телефонном разговоре с заминками и паузами, мы договариваемся встретиться недалеко от работы, в одном из прибрежных пабов на Нэрроу-стрит, в течение недели. Можно было договориться на более ранний день, и жаль, что я этого не сделал — хотя бы для того, чтобы не вредить своему члену, на который я набросился в пылком предварительном онанизме. Но мне не хотелось показывать свое действительное отчаяние. А оно очень, очень и очень сильное. У меня не было сексуальных отношений бог весть как долго, а это свидание уже так близко к стопроцентно вероятному, как только можно мечтать.

Тревогу вызывают, как мне кажется, лишь малозначительные детали, например: пользоваться одеколоном или нет, какой костюм надеть и брать ли машину. Последний вопрос особенно сложен. Если не брать, можно больше выпить, что придаст мне храбрости и побудит ее тоже напиться, а если что-нибудь потом не получится, можно во всем обвинить алкоголь. С другой стороны, если я возьму машину, можно смело предложить отвезти ее домой и избавиться от неловкого момента в конце вечера, когда вызываешь ей такси и она должна быстро принять болезненное решение, приглашать тебя на кофе или нет. Выбор второго варианта будет свидетельствовать о моей уверенности в себе.

Однако у Кэрол такой уверенности, очевидно, нет, потому что, приехав, я обнаруживаю, что для моральной поддержки она пригласила одну из своих подруг. Та улыбается мне от стойки бара, и я улыбаюсь ей в ответ, показывая, что узнал ее, довольный самим собой, потому что встречал ее раньше лишь один раз — тогда, в столовой. Перед тем как подойти к ней, меня вдруг охватывает ужасное и смутное сомнение. Но оно тут же проходит, и я пытаюсь сосредоточиться на текущей задаче, а именно: показать этой девушке, что я — милый парень, с которым не страшно остаться в такси, и что она со спокойной совестью может отваливать домой и предоставить свою прелестную подругу-блондинку моим нежным заботам.

— Ну, — говорю я после того, как мы заказали выпивку, — Кэрол все еще не видать?

Сначала она молчит. Но недобрый взгляд, который она на меня бросает, содержит в себе столько смысла — обвинение, страх, отчаяние, вина, смущение, — что ей не нужно ничего говорить.

— Кэрол — это я.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой — в отчаянной необходимости и чтобы выиграть время. Что у меня есть? В лучшем случае пара секунд, в течение которых я должен придумать оправдательный ответ. Задержись я дольше, и она поймет, что я лгу.

Конечно, если есть необходимость лгать.

А зачем мне лгать?

Почему бы искренне не сказать ей, что мне очень жаль, но произошла крупная ошибка: я увлекся не ей, а ее подругой? А потом мы просто выпьем, пойдем каждый своей дорогой и избавим себя от долгого неприятного вечера, в течение которого будем выяснять, насколько мы несовместимы. ПОЧЕМУ?

— Конечно, я знаю, кто ты, — говорю я, округляя рог в улыбке. — Я хотел узнать, что случилось с той Кэрол, которую я видел на днях в столовой? Ты очень сильно изменилась, ты стала…

О, господи. Если я скажу «настолько красивее», она решит, что, когда я увидел ее впервые, она показалась мне совершенным страшилищем, и расстроится, подумав, что я пришел только из чувства долга.

Но если я не проявлю достаточного воодушевления, она поймет, что я говорю неискренне, и сама потеряет интерес, а в результате совместный вечер станет скучным, и оставшиеся шансы на яростный сексуальный контакт, о котором я мечтал на прошлой неделе, сведутся к нулю. По первым впечатлениям это не то, к чему я очень стремлюсь. Никогда нельзя знать наверное. Не стоит сжигать свои корабли.

— Стало быть, ты понимаешь! — говорю я, как будто моя необъятная улыбка может выразить больше, чем какие-то жалкие слова.

Непохоже, чтобы она понимала. Она моргает глазами так, что кажется, будто она сейчас расплачется, но голос звучит неожиданно твердо.

— Если хочешь, мы сейчас все прекратим, и у меня не будет к тебе претензий.

— Что? Почему ты решила, что я этого хочу?

Ее голубые глаза полны слез. Напоминает Кэрри. У Сисси Спейсек тоже влажные голубые глаза? Не знаю. Но ее призрак бросает меня в дрожь.

— Я просто хочу, чтобы мы были честны друг с другом, вот и все.

Я смотрю ей в глаза и отчетливо произношу каждое слово:

— Я хочу остаться.

— Очень любезно с твоей стороны, но ты можешь изменить свое решение. Пожалуйста…

— Я не собираюсь изменять свое решение, — говорю я, надеясь, что если буду разглядывать ее достаточно пристально, то найду в ней что-нибудь привлекательное. — Я пришел сюда, чтобы провести с тобой приятный вечер, и не отказываюсь от своего намерения. Давай за это выпьем, хорошо?

Я чокаюсь с ней бокалами.

— За прекрасный вечер, — говорит она.

— По-моему, звук какой-то слабый, — говорю я.

Мы снова чокаемся.

— За великолепный вечер.

— Отлично.

Погода не слишком располагает к нахождению под открытым небом, но я все же предлагаю выйти на балкон, выдающийся над рекой. Там найдется какая-нибудь тема для разговора и меньше вероятность, что нас увидит кто-нибудь с работы. И будет темнее, чтобы я не мог слишком хорошо разглядеть ее.

Нельзя сказать, что она совершенно уродлива. Не сомневаюсь, что при правильном освещении, правильно одетая и с правильной косметикой она выглядела бы вполне прилично. К несчастью, в данный момент не соблюдается ни одно из этих условий. Если не считать ее глаз — второго ее достоинства при условии, что вы сможете не обращать внимания на злополучный эффект Кэрри, — самой бросающейся в глаза ее привлекательной чертой станут блестящие волосы. А если лучшее, что вы можете сказать о девушке, пришедшей на свидание с вами, это ее блестящие волосы, то…

Нет, мне очень нравится и как она одета. Толстые черные колготки, черные водолазка и жакет и в тон им юбка в бледно-серую клетку. Так же, как миллионы торговых агентов, бухгалтеров и секретарш солидных фирм. Но мне это нравится. Когда я смотрю на нее и мысленно отделяю голову, то могу представить себя с кем-нибудь из более красивых так же одетых девушек, которых когда-то встречал.

Мы обменялись обычными банальными сведениями друг о друге — ей двадцать два, изучала социологию в Манчестере, работает в маркетинге, живет в Кэмбервелле, не курит, не интересуется наркотиками — рухнула еще одна надежда, что создастся ситуация, при которой мы не сможем отвечать за свои действия, — и после этого говорим банальности о том, что видим вокруг.

«О, смотри, полицейский катер! Что он там кружит — тело ищут?» Как будто, если найдут тело, наша встреча пройдет удачно.

Кэрол не уверена.

Хорошо, на наши отношения это вряд ли повлияет, но разве вам, когда вы видите что-то плывущее по реке, не хочется, чтобы это оказалось мертвым телом? Нет? А мне хочется, хотя предпочтительно, чтобы оно было достаточно свежим, потому что со временем они сильно раздуваются и начинают вонять, и все в таких морщинках, что отпечатки пальцев слезли, и опознание делают по зубам. А вонь — проставляешь себе эту вонь?

Кэрол не хочет представлять.

А я часто размышляю об этом. Допустим, ты хочешь покончить с собой и бросаешься в Темзу, а потом передумываешь топиться — как считаешь, удастся выбраться или течение такое сильное, что ничего не выйдет? Или, когда ныряешь на пари, иногда возникает соблазн. Это похоже на то головокружение, которое чувствуешь, когда стоишь на краю скалы и тянет подойти еще ближе — не замечала? Может быть, это свойственно только мальчикам. Странно, иногда желание бывает такое сильное, вот как сейчас.

Кэрол считает, что этого не следует делать.

Извини, я тебя напугал? Не хотел. Видишь вон тот дом? Там живет Йэн Маккеллен, однажды был у него на вечеринке — у него сад на самом берегу, или я путаю его с Дэвидом Лином; на самом деле я и из дома не выходил. Какое о нем осталось впечатление? Очень милый, если ты молодой мужчина и он не знает, что ты не гей, что в моем случае, конечно…

Кэрол доверительно сообщает, что многие ее подруги подозревают, что я все-таки гей.

О, боже (содрогаюсь при мысли, что она разговаривает обо мне с подругами; все, что я сегодня сделаю, немедленно станет им известно), да знаю, знаю — иногда я и сам не уверен.

Не уверен?

Ну, положим, я преувеличиваю. Но как это узнать, как вообще об этом узнают? У тебя, например, никогда не возникала мысль о сексе с другой женщиной?

Я понимаю, что происходит: я всегда, если мне не удается справиться с ситуацией нормальным образом, превращаю себя в какого-то другого человека и как бы не сам ощущаю все, а через этого другого. Я превратился в наглого, противного, карикатурного, самовлюбленного типа, который, как я надеюсь, не должен ей понравиться, и тогда я не буду вынужден оскорбить ее чувства, потому что она сама решит отвергнуть меня, а не наоборот. По крайней мере так ей будет казаться.

Теперь последует неизбежное продолжение о том, как мне хотелось бы быть лесбиянкой и как замечательно быть женщиной и иметь собственную пару титек, которые можно ласкать, и чем более противен я становлюсь самому себе, тем более губительно непристойным мне нужно стать, чтобы наказать себя за такое ужасное поведение, и, таким образом, эта спираль самоотвращения становится все страшнее, но тут я замечаю, что она дрожит от холода, и, наверно, уже давно.

— Извини, — говорю я. Что, конечно, слабо сказано, потому что в конце концов я понимаю, как по-скотски себя веду. Она нисколько не виновата в том, что я не испытываю к ней влечения, к тому же несколько раз давала мне возможность выйти из игры, так что же я отношусь к ней как к кровожадной людоедке, заманившей меня в ловушку? — Ты, кажется, замерзла. Пойдем внутрь?

Я предлагаю ей еще выпить, но она отказывается: ей уже пора, большое спасибо за угощение, приятно было поговорить со мной. Она только сходит в туалет, и тогда мы попрощаемся.

Глядя вслед ее плотно прилегающей, покачивающейся клетчатой юбке, я не могу удержаться, чтобы не представить себе ее голую попку и голые ноги под черными шерстяными колготками. И заставляю себя перестать думать об этом, пока мысли не зашли дальше, потому что сейчас самый удачный момент: все устроилось отлично, можно спокойно расстаться, без тяжелого чувства — просто у нас ничего не вышло. Когда она вернется, я расцелую ее в обе щеки и пробормочу какие-нибудь извинения за свои грубые манеры — мне их уже куча пришла в голову, — и закончим неопределенным «до встречи».

Вот она возвращается, не глядя на меня, с несколько упавшим настроением, но об этом уже можно не беспокоиться: я знаю, что нужно делать, и не стану усугублять положение.

— Как ты поедешь домой? — спрашиваю я.

— Ну я думаю, что легко найду такси, — отвечает она.

— Давай я тебя довезу. Наверно, это не слишком в стороне от меня.

— Тебе это совсем не по пути, — ворчит она, и впервые за вечер на ее лице появляется улыбка.

— Поехали. Я тебя замучил скукой и заморозил до полусмерти. Хоть этим возмещу твои страдания.

Меньше чем за двадцать минут мы доезжаем из Доклендз в Кэмбервелл, но мне этого вполне хватает, чтобы подумать об идиотизме своего предложения. Я пытаюсь отвлечься с помощью быстрой езды, но явный страх, испытываемый Кэрол, только усиливает напряжение. Включаю погромче радио, чтобы не пришлось разговаривать, но, поскольку она чувствует себя обязанной сказать что-то еще, приходится держать руль одной рукой, а другой постоянно делать громкость то меньше, то больше. От этого Кэрол еще сильнее напрягается. Время от времени, когда она этого не видит, я бросаю на нее искоса взгляд, проверяя, не похорошела ли она за последнее время. И каждый раз снова чувствую вину и раскаяние. Во время одного из таких приступов у меня вырывается:

— Может быть, где-нибудь перекусим?

— Нет, не стоит, — говорит она.

— Ты не проголодалась?

— Немного, но…

— Отлично. Куда хочешь пойти?

Наш разговор во время долгого ожидания пиццы еще более нарочито формален, чем прежние рассказы о семье и образовании. Повсюду кругом за столиками с зажженными свечами сидят парочки, рвущиеся к тому, чтобы заняться сексом. А мы тут беседуем о том, каким маршрутом добираемся до работы, обсуждаем медленность доклендской железной дороги и качество еды в буфете. Которая, как мы выясняем, не всегда противная.

— Черт, это смешно, — говорю я, поднимая вверх руку. Я имею в виду не сервис. Мне подумалось: я доведен до отчаяния, она доступна, и если притушить свет…

Я заказываю бутылку вина, ее приносят задолго до пиццы, и я предлагаю, чтобы мы сразу быстро осушили по бокалу.

— Нужно немного расслабиться, — объясняю я.

— Возможно, — говорит она. С напряжением.

Теперь нужно увеличивать ставки. Можно пойти очевидным путем и спросить, есть ли у нее мальчик. Но нельзя так сразу, неожиданно. Сразу будет ясно, куда я мечу. Лучше подождать, пока она скажет что-нибудь, касающееся личных отношений. Тогда можно будет плавно перейти к этой теме, сказав: «А что, у тебя нет мальчика?» Или: «А ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?» Или: «А скажи, пожалуйста, у тебя есть спутник жизни?» Или: «По-моему, гораздо легче жить одному, тебе не кажется?» Или…

Но если она и говорит что-нибудь касающееся личных отношений, то я этого не слышу, потому что занят перебором вариантов своего ответа. И чем дольше я размышляю, тем сложнее становится. То, что вначале казалось вполне невинным интересом к текущему состоянию ее личной жизни, теперь кажется почти равносильным вопросу: «Ну ты будешь трахаться, или как?»

Похоже на то, как стоишь жарким летним днем на краю мельничного пруда. Знаешь, что, когда окунешься, вода покажется замечательной, и знаешь, что все равно нужно прыгать, потому что иначе потом будешь жалеть. И все равно тянешь и тянешь до последнего момента. Думаешь, как обожжет холодом, когда прыгнешь. А что, если окажется мелко? Что, если там щуки? Или пиявки?

В очередной раз долго разбегаюсь и все равно останавливаюсь в последний момент. Наконец выпаливаю:

— У тебя есть приятель?

И внезапно понимаю, что прервал какой-то очень личный и грустный ее рассказ о любимой покойной тете.

Поэтому, наверно, она долго молчит, прежде чем ответить:

— Нет. А у тебя?

— Нет, пожалуй, и мне в данный момент не хотелось бы иметь постоянную связь. Во всяком случае серьезную. Моя жизнь сейчас развивается очень бурно, и я думаю, что было бы нечестно ставить кого-то в такое положение, когда он вправе ожидать от меня того, что я не в состоянии ему дать.

— Выполнения обязательств?

— Ну, можно сказать так. Ты считаешь, что это признак незрелости?

— Да. — Она смотрит на меня тяжелым, многозначительным взглядом. — Но я не стала бы винить тебя. Честно говоря, у меня самой сейчас совершенно такие же чувства.

— Да ну? — произношу я, избегая встречи глазами с ней. Конечно, она может иметь в виду, что избегает любых отношений, включая одноразовые. Но есть в этом неестественно голубом взгляде что-то такое животное и хищное, что подсказывает моему опьяневшему мозгу прямо противоположное. «Полижи меня, трахни меня, сделай со мной все, что ты хочешь» — вот что мне в нем видится. «Плевать на завтра, плевать на то, что мы больше никогда не встретимся. Займемся этим сейчас».

Я поднимаю на нее глаза, чтобы проверить свое ощущение, и вижу в них то же самое. Я теряю силы, снедаемый желанием, ноги отказываются слушаться. Я хочу сказать ей: «Черт с ней, с пиццей. Едем к тебе домой немедленно», — но нужно сначала прочистить комок в горле, и тут…

— Одна пицца с помидорами. Одна горячая американская, — объявляет официант, размахивая огромной мельницей для перца над тарелкой Кэрол.

И все волшебство пропало. Очарование исчезло. Как будто во время разгула врывается полиция и мы изумленно отвечаем: «Кто — мы? Да вы что! Мы просто ужинаем!»

Мы молча жуем пиццу.

— Пожалуй, слишком острая. А у тебя?

На короткое мгновение мы встречаемся взглядом. «Да, едва не свершилось», — видится каждому из нас. Только непонятно — с сожалением или с большим облегчением.

Так же непонятным это остается, когда я стою внизу бетонной лестницы, изъеденной мочой и разукрашенной граффити, которая ведет к ее квартире, и думаю, принять ли мне приглашение подняться на чашечку кофе.

И по-прежнему непонятно, когда я уже поднялся и сижу, держа в ладонях чашку отвратительного растворимого кофе и пытаясь устроиться на громадном мешке, который из всей ее обстановки больше всего напоминает кресло. Кэрол сидит на полу напротив меня, целомудренно скрестив ноги, и ничто в ее поведении не говорит, что она пригласила меня за чем-то иным, кроме как выпить чашку тонизирующего напитка с кофеином и после вежливо распрощаться. Это досадно, потому что, будь она немного развязней, я решил бы свое затруднение.

С одной стороны, я изголодался по сексу, ни в кого не влюблен и неожиданно оказался наедине с молодой женщиной, которая, судя по всему, не станет активно возражать, если я предприму в отношении нее активные действия.

С другой стороны, я должен подумать о своей репутации. Почти наверняка все мои действия станут во всей красе известны всем ее подругам, а стало быть, и каждому сотруднику газеты. Кроме того, она мне не нравится. И существует вероятность, что она рассчитывает на длительные отношения; что она не собирается расстаться после первого свидания; что сближение с ней обрекает меня на новые встречи. Мне этого совсем не нужно.

А нужно мне…

— Можно тебя кое о чем спросить? — говорит она.

— Конечно.

— Зачем ты сюда приехал?

— Что? Ну… я думал, тебе это приятнее, чем возвращаться домой на такси.

— И все?

— Ну… я подумал, что мы сможем лучше узнать друг друга, и все такое прочее.

— И все прочее?

Я вяло киваю и ищу сигарету.

— Скажи, зачем ты на самом деле приехал? — говорит она. Я вижу, что она дрожит, как будто пытаясь побороть свою естественную сдержанность.

— Ты в самом деле хочешь это знать? — говорю я, зажигая сигарету и глубоко затягиваясь.

— Да.

— Не могу сказать. Слишком смущаюсь.

Она наклоняется ко мне, отводя волосы от уха. Милое ушко.

— Тогда скажи на ухо, шепотом.

— Не могу.

— Ты не можешь мне сказать?

— Да. Нет, наверно.

— Тогда попробуй написать. Сможешь?

— Не уверен.

— Попробуем.

Она легко поднимается с пола в приятном, плавном гимнастическом движении, которое меня озадачивает: то ли она более гибка, чем я себе представлял, то ли от желания у меня мозги повредились.

Она возвращается с ручкой и несколькими листами бумаги.

— О, боже, — говорю я, краснея, — может, не нужно?

— Делай как хочешь.

— Но я не знаю, что писать, — говорю я.

Конечно, я надеюсь, что она скажет что-то безопасное и предсказуемое, типа «но ты же журналист», напряжение пройдет, и все войдет в норму. И в то же время я хочу не этого. Хочу более острых ощущений.

— Напиши, чего ты больше всего хочешь. Со мной. Здесь. Сейчас, — говорит она.

«Я ХОЧУ…», — пишу я и останавливаюсь, не в силах продолжить. Поднимаю взгляд, глупо ухмыляясь.

— Может быть, сначала написать «Дорогой Санта-Клаус»?

Она не отвечает. Выражение ее лица почти презрительно.

«ТРАХНУТЬ ТЕБЯ», — быстро дописываю я, как будто скорость может убавить неловкость ощущения.

Я протягиваю ей записку. Она держит ее перед собой, и я вижу, как дрожит ее рука. Она избегает моего взгляда.

Она пишет свою записку.

«КОГДА?» — сказано в ней.

«НЕ… — пишу я. Думаю написать „немедленно", но вдруг понимаю, что соотношение сил изменилось, что меня радует, и добавляю: — СЕЙЧАС».

Моя сигарета догорает до фильтра. Я тушу ее в пепельнице и закуриваю новую, спокойно и садистски наблюдая за Кэрол с высоты своего трона.

Она все еще сидит передо мной на полу, выпрямив спину, скрестив ноги и опустив глаза, — в какой-то позе йоги. Я смотрю на нее и жду, когда она сломается и поднимет глаза, чтобы увидеть по ним, хочет ли она меня так же сильно, как я ее. Потому что она знает, и я знаю — а я постараюсь подольше продлить это восхитительное ожидание, — что очень скоро я буду ее трахать очень страстно, или очень нежно, или… Я глубже утопаю в своем мягком кресле, томно переводя взгляд то на губы, то на грудь, то на промежность и с наслаждением представляя себе миллионы способов, которыми можно ее трахнуть.

Она по-прежнему не поднимает глаз.

Я тушу сигарету и тянусь к ручке с бумагой. После секундного раздумья я пишу: «СНИМИ КОЛГОТКИ».

Она читает записку и с некоторым нежеланием стягивает их с себя. Она стыдливо скрещивает ноги, но я успеваю заметить очертания мокрого пятна, выступившего на ее белых трусиках.

«СНИМИ ТРУСИКИ», — пишу я.

Она бросает на меня короткий обвиняющий взгляд. Потом делает то, о чем я прошу, но поджимает к себе колени, целомудренно охватив их руками. Я позволяю ей так сидеть и смотрю, как она дрожит. С интересом ее разглядываю.

Она не выдерживает и пишет на бумаге: «СЕЙЧАС!»

Я отрицательно качаю головой.

«ВСТАНЬ», — пишу я.

Когда она встает, я беру ее за руку и приближаю к себе, так что ее лобок оказывается рядом с моим носом. Я чувствую запах влагалища, и мне хочется зарыться туда всем лицом, но я сдерживаю себя, и когда она шепчет: «Ну давай, пожалуйста, сейчас!» — я беру бумагу и пишу: «ТОЛЬКО В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ». Прочтя, она скулит от разочарования.

Но теперь настала ее очередь поиздеваться надо мной, потому что она не опускается на колени, чтобы взять бумагу, а поворачивается кругом, так что ее зад оказывается около моего лица, а затем медленно и намеренно наклоняется в поясе, чтобы дразнить меня, постепенно открывая во всей неприкрытой наготе те сладко пахнущие места, которые мне так хотелось бы облизывать, изучать и войти в них. Но когда я собираюсь схватить ее за бедра, она, снова выпрямившись, поворачивается ко мне лицом, на котором торжествующая улыбка.

«СЕЙЧАС?» — пишет она.

«СЕЙЧАС!» — пишу я.

Она кивает, и я, взяв ее за бедра, осторожно поворачиваю, и она знает, что нужно делать.

— Нет, — шепчет она не из-за нежелания, потому что желание ее переполняет, а, скорее, не веря, что сейчас произойдет что-то крайне непристойное. И правда, у меня такое же чувство, когда я раздвигаю шире ее ягодицы для лучшего доступа к глубокому мокрому разрезу, который становится все мокрее каждый раз, когда я поглубже запускаю в него язык, чувствуя смешанный запах влагалища, пота и кала — благоухание, вызывающее во мне исступленное желание, мне всего мало, я хочу еще, я хочу всю ее забрать своим ртом, я лижу эту щель, а она кричит, что хочет еще и еще…

Наконец я достаю свой разгоряченный твердый член, и он проскальзывает внутрь без всякого затруднения.

Затем вывожу его и снова ввожу, и работаю, работаю…

— Господи, еще…

Я вхожу еще глубже, и мои бедра плотно прижимаются к ее ягодицам.

— Да! Да! Да! Ты великолепен. Как хорошо, господи, как хорошо!

Возможно, и было бы так хорошо, если бы это действительно произошло. Конечно, ничего этого не было — такие вещи всегда срываются. После выпитого в напряжении кофе, когда я все медлил, а она все скромничала и мы позволили вечеру так безуспешно завершиться, не воспользовавшись выдавшимся случаем, мы тепло пожелали друг другу доброй ночи и пообещали встретиться вновь.

Что мы сделали и продолжаем делать. Но лишь в моем воображении — когда я перебираю в памяти прежние времена, как какой-то древний мастурбатор с повязанным вокруг шеи гнилым платком, повторяющий одну и ту же старую историю, которая каждый раз становится все грубее, по мере того как слабеет память, а немногие реальные факты требуют такой дополнительной работы фантазии, что от правды уже ничего не остается.

Под кайфом

Маленький клуб в Челтенхеме — скорее, просто кафе с акустической системой, — где мой брат Дик, его новая девушка Сэффрон и я танцуем, как сумасшедшие, под не слишком подходящую для танцев музыку. Возможно, она вообще не танцевальная, а близкая к фругу-инди, но нас это не особенно волнует, потому что мы все под экстази, а так как это конец восьмидесятых и качество экстази еще не слишком упало, то таблетки достаточно сильные, чтобы можно было не обращать внимания на музыку.

На мне пурпурного цвета «тай-дай» свитер с капюшоном из тонкой, обтягивающей хлопчатобумажной ткани, который приятно прилипает к рукам, так что выглядишь в нем тощим, как скелет. Спереди орнамент в виде лунного серпа.

В магазине (мы уже были нагружены индийскими ситцами, декоративными мундштуками и всякими принадлежностями для оргий) произошел такой разговор:

Я. Как ты считаешь — солнце или луна?

Дик. Луна.

Сэффрон. Да, луна.

Я. Но тебе не кажется, что оранжевое солнце выглядит веселее?

Дик. Зачем тогда спрашиваешь?

Я. Значит, ты твердо считаешь, что луна лучше?

Дик (переглянувшись с Сэффрон). Если тебе нравится оранжевый.

Я. Да. Но в твоих словах есть смысл. Луна несколько интимнее. В ней больше… лиричности.

Дик (девушке-продавщице, которой происходящее кажется смешным). Вот к чему приводят три года учебы в Оксфорде.

Я (уже на улице). Не вижу в «лиричности» ничего специфичного для Оксфорда.

И мне до сих пор кажется, что лучше было взять оранжевый.

На самом деле мне кажется, что ни тот, ни другой не нужно было брать, потому что я уже староват для таких вещей. Двадцать четыре. Почти средних лет. А всей этой малышне вокруг меня двадцать, двадцать один, от силы двадцать два.

Но эта тревожная мысль пришла мне в голову и тут же ушла — как и все тревожные мысли, когда ты под действием экстази, и, глядя вокруг, я думаю: «Все чудесно, действительно чудесно. Люди замечательные. Атмосфера отличная. Музыка классная — ну, может, и дерьмо, но какая разница, если я на экстази».

Я смотрю на лица окружающих, пытаясь определить, кто еще здесь под дурью, но это не так просто, потому что экстази сейчас достать легко и народ глотает его как орешки. Я улыбаюсь Сэффрон, улыбаюсь брату, улыбаюсь остальным, про которых знаю, что они брани таблетки из той же партии, что и мы, хотя не могу вспомнить, как их зовут, но они очень милые, и улыбаюсь той девушке, которая не была в нашей компании, но теперь танцует с нами, больше со мной, и она улыбается мне так же, как я улыбаюсь ей. Точно под кайфом, не иначе.

Теперь она манит меня к себе, как какая-то чародейка, как юная прекрасная чародейка, и я не буду сопротивляться — зачем? Она молода, красива и очаровательна. И она явно хочет меня. Я вижу ее мысли насквозь, это как телепатия: ее мысли лучатся из ее глаз и прямо попадают в мои.

«Я хочу тебя», — говорят они.

И я не вижу особого смысла во всяких предварительных действиях. Мы уже давно их прошли. Поэтому я говорю — не без труда, потому что я все еще под сильным кайфом:

— Хочешь, пойдем в другое место.

— Если хочешь, можем поехать ко мне, — говорит она.

Брат, Сэффрон и остальные из нашей балдеющей компании грустно смотрят, когда я сообщаю о своем уходе, потому что было бы гораздо лучше, если бы мы все остались вместе навсегда. Но их взгляд выражает понимание. Когда ты под экстази, то понимаешь все.

Итак, я в комнате этой девушки, но я не буду рассказывать, что произошло дальше, потому что это было бы преждевременно. Сначала я хочу обрисовать контекст.

* * *

Итак.

Стоит ноябрь 1987 года, я слоняюсь по своему убогому жилищу в Айлингтоне, как вдруг звонит Мартин — торгующий кокаином знакомый моего оксфордского приятеля. Мартин говорит:

— Я обещал связаться с тобой, когда возникнет очередная партия, так вот, она будет в пятницу; и если тебя это интересует, то давай.

Меня интересует. В то время эта штука «Е» была еще мало распространена, пожалуй, мы и называли ее не «Е», а MDMA или экстази. Но я достаточно прочел о ней к тому моменту; чтобы решить, что это то, что мне нужно, и я ужасно хочу попробовать ее, прежде чем примут против нее какие-то строгие меры или она выйдет из моды.

Вечеринка должна состояться дома у Мартина, на унылой улице в Сэндз-Энд — той части Фулхема, в которой скоро резко взлетят цены и которую заселят юппи, как и весь остальной район, где пока обитают преимущественно белые представители рабочего класса. Одно из исключений — соседняя семья из среднего класса, глава которой — крупный торговец кокаином (никак не связанный, как ни странно, с Мартином). Через несколько месяцев после нашей вечеринки у него возникнут неприятности с колумбийским картелем из-за неуплаты долга, но у него хватит сообразительности сбежать за границу. Его жене и детям не так повезет. В скором времени они исчезнут навсегда.

Существенное отличие моего первого знакомства с экстази от того, которое происходило у большинства людей, заключается в том, что в то время никто не знал, что нужно делать. Культуры экстази еще не существует. «Дэнс мьюзик» только появляется. Поэтому вместо того, чтобы заглотать таблетки в клубе, показывать всем свои перекошенные лица и танцевать до умопомрачения под гимны типа «Four to the Floor», а потом доходить в специальном помещении для охлаждения и возвращаться домой, где ждут марихуана, круговое стерео и галлюциногенные рейв-фильмы, созданные специально для мозгов, обработанных экстази, мы обращаемся с ним как ученые-экспериментаторы, отваживающиеся вступить в мир неизведанного.

Этим, наверно, и объясняется атмосфера, которую я обнаруживаю, приехав туда. На первый взгляд — обычная пати: одни толкаются за выпивкой на кухне, другие тянут косяк на лестнице, третьи ждут, когда освободится туалет, курят, треплются. Но, присмотревшись, замечаешь, что тут сколько нормальных людей, столько и других, которые обалдело скрежещут зубами, безучастно смотрят огромными мертвыми черными зрачками, напрягаются, будто их вырвет, или медленно и изумленно трясут головой. В воздухе чувствуется напряжение, сдерживаемая истерия — волнующая и страшная одновременно.

— И что нужно делать? — спрашиваю я Мартина, разглядывая капсулу.

Моя ладонь горячая и липкая. Меня охватывает дрожь. Хочется поехать домой и забыть, как будто ничего не было. Не будь мне жалко 35 фунтов, я так и сделал бы, наверно.

— Просто проглотить. — Он ободряюще улыбается, но похоже, что ему нужно уйти — поговорить с кем-то, продать еще наркоты.

— Просто проглотить, и ничего больше?

— Лучше не есть перед этим. Сильнее действует.

— Да, знаю, я и не ел.

— Вперед! — Он еще шире улыбается и разворачивается уходить.

— Запить водой?

Он оборачивается.

— Запить, — подтверждает он.

— А потом что?

— Ты ничего не заметишь в течение часа. Или даже дольше в первый раз.

— А как я узнаю, что подействовало?

— Узнаешь.

— Но как?

— Почувствуешь кайф.

— Какой кайф?

— Ну, не знаю. Как от героина, может быть.

— Черт, это как героин?

— Нет. Не волнуйся. Это совсем не как героин.

— А как что?

Он кладет руки мне на плечи.

— Просто проглоти. Все будет хорошо. Если возникнут проблемы, спроси у него. Он знает, что к чему.

Мартин указывает кивком на высокого человека с хвостом волос и запавшими щеками. Он действительно похож на человека, который знает, что к чему.

Я киваю и проглатываю таблетку.

Через час, в течение которого я ежеминутно проверяю время по своим черно-желтым часам Swatch, я чувствую одновременно облегчение и озабоченность, потому что не замечаю никаких изменений. Если не считать разные мини-галлюцинации — плывущее изображение, некоторое головокружение, ощущение какого-то непорядка, — испытываемые мной в это время. Мне кажется, это просто психосоматические симптомы моего страха перед тем, что может произойти.

В те минуты, когда я не разглядываю время на часах или не испытываю мнимые галлюцинации, я пытаюсь с кем-нибудь заговорить, как на обычной РВАВ-парти. Но я ни с кем, кроме Мартина, не знаком, а ему моя назойливость, похоже, обременительна. И народ более нервный и отстраненный, чем обычно, — либо ждут старта, когда подействуют таблетки, либо думали, что будет обычная РВАВ-парти, и слегка прибалдели от странной обстановки.

Ну и наконец, есть люди, на которых таблетки уже подействовали, и они хуже всех. Видели эти кошмары, в которых идешь в полночь по кладбищу, а покойники хватают тебя за ноги? Ну, здесь такое же впечатление. Странные люди с пустыми глазами, двигающимися, как у саранчи, челюстями и белой липкой жидкостью в уголках рта — они хотят вести с вами многозначительные разговоры, страстно привязываются к вам и гладят ваши руки своими, липкими и теплыми — брр. Хочется побыстрее уйти прочь.

Ну, не совсем так. Как ни отталкивающи эти липкие монстры, каким-то странным образом испытываешь к ним влечение, отчасти благодаря зловещему обаянию, но в основном из эгоистического интереса. Ведь через несколько минут или часов ты будешь в таком же состоянии, как они, и станешь отчаянно стремиться пообщаться с незнакомыми людьми, а если у этих людей будет возникать только одна мысль — бежать, не очень-то это приятно.

В итоге я оказываюсь в таком промежуточном положении, сидя на кровати, где развалилась эта жертва экстази, но не слишком вовлеченный в общение с ним. Он, впрочем, вполне счастлив после массажа ног, сделанного ему знатоком наркотиков с желтоватыми щеками и хвостом на голове, который оказывается американцем и сообщает, что массаж очень полезен, когда принимаешь экстази.

— Мм, — звучит голос жертвы экстази.

— Значит, ты уже не первый раз? — спрашиваю я американца.

— Да, — говорит он, не повернув головы и продолжая растирать ноги. Затем, почувствовав обидность своей немногословности, он поднимает голову и добавляет: — Неоднократно.

— И сегодня тоже? — говорю я.

— Нет. Сегодня мне достаточно того, что я смотрю, как другие в первый раз получают от него удовольствие. Первый раз — он совершенно особенный.

Одна моя половина думает: жалкий хиппи. Другая половина думает: душечка.

— У тебя это первый раз? — спрашивает он.

— Да. Нет. Я хочу сказать, что принял таблетку. Просто я не уверен — не может так быть, что в партии попадаются фальшивые?

— Тебе, наверно, кажется, что не подействует, да?

— Пожалуй.

— Она подействует.

— Будем надеяться.

— Когда ты принял?

— Час и… четырнадцать минут назад.

— Теперь уже скоро. Тебе мешает только твой страх, что она не подействует.

— А может быть, она уже действует, а я этого просто не замечаю? — высказываю я свое предположение.

— Когда подействует, ты заметишь.

С кровати доносится подтверждающий голос жертвы:

— Когда подействует, ты узнаешь.

— Но как я… — О, что-то в этот момент произошло. — Ты думаешь, что… — Я чувствую, как мой рот раздвигается в невероятной улыбке, а из желудка поднимается желчь. — Мне кажется… — Теперь у меня действительно рвотные корчи. Улыбка такая, что разрывает лицо. Весь позвоночник и затылок онемели и покалывают. Я улетаю, удаляюсь, парю в пространстве. И эти ощущения непрерывно усиливаются. Я хочу обо всем этом рассказать американцу, но не могу, потому что зубы сжимаются все плотнее и плотнее, и слишком сильно ударило в голову, и я едва удерживаю внутри содержимое своего желудка.

Вот оно, значит, как происходит — думает какая-то небольшая часть меня. Совсем небольшая, потому что основная часть моего мозга улетела уже слишком далеко, чтобы быть в состоянии что-либо анализировать. Она просто существует. И я просто существую.

Но та, очень маленькая часть, которой хочется анализировать, упорно сопротивляется. Потому что, в конце концов, я же журналист, а журналист всегда стоит в некотором удалении от действительности, наблюдая и анализируя ее, никогда не будучи полноценным участником. А разве можно не анализировать, когда с тобой происходит нечто столь невероятное? У меня нет сомнений, что неисследованная жизнь — непрожитая жизнь. И я знаю, что там этот хиппи…

Он мне улыбается.

Я улыбаюсь в ответ — что еще я могу сделать при таком оральном эквиваленте неуправляемой эрекции.

Я знаю, что он хочет сказать. Он хочет сказать: «Не сопротивляйся. Плыви по воле волн». Я знаю, потому что слышал, как он говорил это другим. Но я — не такой, как…

О да. О да. О да. Теперь я знаю, что такое кайф.

Прекрати анализировать. Плыви по воле волн.

«По воле волн» — какая замечательная мысль. «Воле» — с этим прекрасным округлым звуком «О». И «волн» — с этим прекрасным округлым звуком «О». В рифму. Абсолютно рифмуется. Более совершенной рифмы не существует. А может быть, и существует. Все рифмы совершенны, не так разве? Кроме тех, которые не совершенны. Как… нет, слишком трудно. Но это нормально. Вообще все нормально. Плыви мой челн по воле волн. Снова рифма, еще одна совершенная рифма. Он умен этот человек это так умно сказать мне что нужно плыть по воле волн когда ты под экстази потому что я отдаюсь волнам я плыву и вздымаюсь как огромная волна вот еще одна.

У-у-у! Как будто желудок высасывают до дна через рот. Виски и затылок парализованы. Но я укутан, мерцаю, разгорячен и…

Нет! Слишком. Это уже слишком.

Все больше и больше. Думать невозможно. Просто чувствовать.

Чувствую себя прекрасно.

Боже, я чувствую себя прекрасно.

Если бы так чувствовать себя всегда.

Всегда.

Всегда.

Всегда.

Всегда.

ВСЕГДА.

И все это благодаря наркотику. Одной маленькой таблетке. Одной маленькой таблетке, которую я обожаю, она такая замечательная, что я хочу рассказать о ней всему миру, чтобы все могли чувствовать себя такими же счастливыми, как я. Разве это не было бы прекрасно? Если бы мы принимали эти таблетки все время, каждый день! И мы все смеялись бы. Никогда больше не было бы войн. Всюду — мир и любовь.

Правда, экономика несколько пострадала бы. Если бы народ только слонялся без дела, улыбался и занимался любовью.

Так, если в голову приходят такие мысли, значит, действие наркотика ослабло.

И такие мысли тоже лучше гнать, потому что если начинаешь думать, что наркотик стал действовать хуже, чем раньше, то это означает, что он стал действовать хуже, чем раньше, потому что, если ты в состоянии это объяснить, это значит, что…

Джош. Я тебя очень люблю, ты замечательный человек, и я никем другим не хотел бы быть сейчас не сейчас никогда — слушай, ты совершенно запутался, Лучше расслабься и…

Плыви по воле волн, как сказал человек — тот, который смотрит сейчас на тебя и говорит:

— Сделать тебе массаж ног?

— Да, пожалуйста. Если не трудно. Если ты уверен, что тебе это не трудно.

Мой голос звучит нерешительно, мило, невероятно вежливо, как у хорошо воспитанного ребенка, который только что овладел даром речи. Все кажется каким-то расплывчатым и далеким, как будто я смотрю на мир через перевернутый бинокль.

С большой неловкостью я снимаю туфли. Координация нарушена, но самое большое препятствие составляют невероятно извивающиеся шнурки, которые скользят и вьются в дырочках, как змейки. И прикосновение кожи. Она такая… кожаная. Почему раньше я никогда не замечал, какая кожаная кожа? Гибкая и тягучая, как крылья летучей мыши, и в то же время прочная, как воловья шкура — смешно, потому что это и есть воловья или бычья шкура. И это только начало. Потому что не менее изумительна тягучесть и шерстистость моих носков, которые с грубым шершавым ощущением соскальзывают с холодных влажных ног, как… э-э, шерсть с голого тела, но только острее.

— Ты очень милый, — говорю я ему, пока он массирует мои ступни. Массаж очень приятен, но еще приятнее физический контакт с другим человеческим существом.

— Ты тоже.

— Правда? Ты так думаешь?

— Все очень милые, — подтверждает он.

Я оглядываю комнату. Очень, очень медленно, как через те старые тяжелые панорамные устройства на смотровых площадках, в которые нужно бросить монетку. И я вижу, что он прав. Все люди исключительно милые, у каждого теплая, блаженная улыбка и прекрасное лицо, излучающее счастье.

— Вот только… — Это нехорошая мысль, и я останавливаю себя. Но не могу, потому что наркотик заставляет меня говорить правду. — Вот только тебе не кажется, что все выглядело бы не так, если бы мы не приняли наркотик?

— Может быть, то, что ты видишь благодаря наркотику, и есть истина.

— Точно! — Я соглашаюсь без размышлений, потому что это то, что я и хочу услышать. — Да, ты прав — как тебя зовут?

— Аарон.

— Прекрасное имя. Как у мавра в «Тите Андронике». Читал? Замечательная пьеса. Все погибают ужасной смертью. Печально. Просто ужасно. И все из-за Аарона. Но ты совсем на него не похож. Ты — милый Аарон.

Я хочу пожать его руку. Обнять его. Я наклоняюсь вперед и так и делаю.

— Просто замечательный Аарон, — говорю я, наслаждаясь его щетинистым лицом, его худощавостью, его запахом мужчины.

Я отодвигаюсь, внезапно почувствовав беспокойство.

— Ты не против того, что я так веду себя?

— Нет. Это можно.

— Несмотря на то, что ты не под экстази?

— Обо мне не беспокойся. Просто делай то, что тебе нравится.

— Ты действительно нравишься мне. Как будто мы всегда были знакомы. Почти так, будто между нами любовь.

Аарон кивает.

— Я не гей и никогда им не был, — говорю я.

— Я знаю, — говорит он.

— Хотя у меня нет ничего против геев. Они мне даже нравятся. Некоторые из лучших моих знакомых — геи. Иногда мне хотелось узнать, не гей ли я. Особенно в приготовительной школе. У вас, в Америке, есть приготовительные школы? Типа интернатов?

— Да, у нас есть интернаты. Но они не так распространены, как здесь.

— Я, наверно, слишком много болтаю. Если не хочешь, я не буду тебя здесь задерживать. Хотя мне бы хотелось, чтобы ты остался, потому что — ведь это находит волнами, верно? Некоторое время назад мне стало немного… ну, почти грустно. Показалось, что все кончилось. А мне не хотелось, чтобы кончалось.

— Это еще не конец.

— Но когда это кончится — со мной все будет в порядке?

— С тобой все будет в порядке.

— А новые подъемы еще будут?

— Еще будут.

— Хорошо.

— Да.

— Я хотел сказать, мне кажется, опять начинается…

И конечно, это повторяется еще много раз. Еще четыре часа, когда я улетаю, держу кого-то за руку, поглаживаю и говорю о вечных истинах, с нетвердыми перерывами спуска, делающими ощущения под экстази такими непрочными и мучительными.

Лично я предпочел бы обойтись без них. Так же как лучше было бы без смерти. Я пожаловался на это однажды моему другу Тиму и сказал: «Ну почему мы должны умереть, почему? Это так ужасно несправедливо». А Тим ответил: «Если бы не было смерти, мы бы так не любили жизнь. Смерть придает значение нашей жизни и заставляет заниматься вещами, которые иначе были бы бессмысленны, такими как искусство, чтобы попытаться побороть ее». (Тим, конечно, не выражается столь высокопарно — я просто передаю суть.)

Короче, то, чем замечателен экстази, делает его и таким ужасным — это присущее ему затухание. В тот момент, когда ты понимаешь, что чувствуешь кайф, ты начинаешь чувствовать, что действие наркотика начинает слабеть.

Все происходит примерно так:

Едва замаскированная автобиография

И хотя после первого (и самого мощного, самого головоломного) улета ты знаешь, что у тебя впереди еще несколько таких приступов наслаждения, ты знаешь также, что все лучшее уже в прошлом и в целом начался спуск с горы.

Более того, ты знаешь, что, сколько бы ты в будущем ни принял таблеток, ни одна из них не даст таких волшебных ощущений, как первая. И это еще одна из мерзких особенностей экстази. Закон убывания плодородия.

Должен сказать, что выход не кажется мне таким ужасным, как все говорят. Может быть, если вечером в субботу класть одну на другую, то в среду действительно будет худо. Но часто следующий после экстази день дает очень приятные ощущения. Чувствуешь себя спокойным, благожелательным, защищенным от действительности.

Есть удивительный побочный эффект — потребность слушать повторяющиеся ритмы. В данное время ее легко удовлетворить, потому что встречаешь их везде — в магазинах, на радио, в детских телепередачах. Но в 1987 году приходилось довольствоваться полицейскими сиренами и пневматическими дрелями.

Теперь перенесемся на полгода вперед и посмотрим, что изменилось.

Сейчас середина 1988 года, и я стою перед клубом «Wag» в Сохо в ожидании впуска на вечеринку «эсид хауз» под названием «Love» — не таким крутым местом, как «Shoom» Дэнни Рэмплинга, где вы просто обязаны были побывать, если увлекались этой музыкой, но мы еще доберемся до него.

На улице слишком холодно для того, во что я одет: пара обтягивающих белых велосипедных трусов с Мадонной в промежности, купленных в «Бой» на Кингз-роуд, и футболка со смайликом, которую я тогда достал с большим трудом, а через несколько месяцев они будут на каждом углу и совершенно устареют. Я взял также большой красный шарф в горошек, который собираюсь надеть вместо шейного платка. Но надену я его, только попав в клуб. Здесь, на улице, я стесняюсь.

Пока я шел от метро к клубу, меня разглядывали встречавшиеся в этот пятничный вечер люди — пожилые, вышедшие в ресторан или в театр, парочки среднего возраста и даже молодежь моего или более юного возраста. Они читали в газетах про таких типов, как я: ужасные истории о новом наркотике designer, который мы все принимаем, и этой музыке «эсид хауз», которую мы слушаем. Никогда еще на меня так не смотрели — будто я представляю собой необычную, новую угрозу для общества. Из-за этого я испытываю некоторое смущение. И ужасное самодовольство. Теперь я понимаю, как чувствовали себя в 1976 году панки со своими английскими булавками и кожаными штанами. Правда, я не чувствую себя участником какой-нибудь революции. Я не хочу изменить мир. Я просто хочу, чтобы все жили так же, как я.

И я старался, в самом деле. Вот так, наверно, было с апостолами после того, как Иисус воскрес из мертвых. Слышишь невероятное известие: Господь вознесся, Он приходил, чтобы искупить ваши грехи. И никому это не интересно, потому что незаметно никаких изменений: та же работа, живешь в том же доме с теми же людьми, секса сколько было, столько и осталось — так в чем же разница? Как знать — может быть, ты лишь проповедуешь очередной странный культ, который сегодня есть, а завтра исчезнет без следа?

Мои соседи так и считают. Они смотрят на этот «эсид хауз», который я так расхваливаю, как на какое-нибудь объявление гражданской войны или лайндэнс: вполне приемлемое занятие для тех, кому оно нравится, но это не то, что всегда будет в моде.

Иногда, правда, находятся люди, которые ко мне прислушиваются. Сегодня я завербовал Молли и ее приятеля Тома, с которым она познакомилась, кажется, в «Таймс», где теперь работает. Да, я так же удивился, как и вы, что она согласилась, но это, видимо, благодаря Тому. Я думал, что возненавижу его, особенно когда узнал, что это опять какой-то чертов итонец — это что, закон в высшем обществе, по которому такие, как Молли, обязательно должны встречаться с итонцами? — но он оказался довольно современным. Слушает правильную музыку, и волосы пострижены как у меня. Так что я не ревную. Просто чувствую отеческое волнение, собираясь познакомить с экстази двух новообращенных.

— Позвольте угостить вас выпивкой, — говорит Том после того, как мы сдаем плащи.

В очереди Молли немного волновалась. Кажется, она не бывала раньше ни в каких клубах, кроме «Annabel’s», но это не в счет. Теперь нас троих распирает это чувство — «слушайте, мы прошли швейцара, мы действительно попали в клуб, и мы отлично проведем время», мы разглядываем лица, суету, танцевальную площадку, которая пока почти пуста, потому что экстази еще ни до кого не дошел.

— Что будем пить?

— «Корону», — говорит Том.

— Мне шприцер, пожалуйста, — говорит Молли.

— Угу. Будешь «Корону», — говорит Том.

Жидкость очень полезна перед приемом экстази, и пусть я становлюсь пуристом, но предварительная сигарета не идет ни в какое сравнение с ледяным пивом и долькой лайма.

— Ладно, и мне то же самое, — говорю я. Мне нужно немного алкоголя, чтобы успокоить нервы. Покоя не будет, пока я не найду «человека» и не добуду несколько таблеток. Я только что глянул и не обнаружил его на обычном месте — в затемненном алькове у левой звуковой колонки.

Для разнообразия поднимаемся на следующий этаж, который меньше по размеру; там больше пьют и болтают, чем на главном. Молли и Том пытаются со мной разговаривать, но я мысленно не с ними, я думаю только о том, как достать наркотик. Время от времени я покидаю их и подхожу к кому-нибудь, хоть отдаленно похожему, и говорю: «Не знаешь, где достать „Е“?» Но слышу лишь ответы типа «извини, приятель, мы пришли со своими», или «нет, приятель, мы здесь впервые», или «да был тут один тип, часа полтора назад, около танцплощадки, с сумкой как у кенгуру».

Эти сумки как у кенгуру — не знаю, как их правильно называть, но в 1987-м их носили все клубные дилеры, почти хвастливо, как полицейские значки, поэтому последняя подсказка бесполезна. Напомню, что это было время до ввода строгих мер против экстази, и дилеры могли тогда продавать таблетки почти в открытую, как бармен — пиво, и проблем с качеством не было, потому что круг потребителей еще слишком мал, атмосфера добропорядочная, и вороватые торговцы, продающие таблетки от глистов у кошек по 15 фунтов за штуку, еще не нахлынули. Но все равно никогда нельзя быть полностью уверенным, что добудешь наркотик. Предложение ограничено. В этом клубе девяносто девять человек из ста так же, как и я, мучаются, что не могут найти таблетки. Что, если они меня опередят? Что, если, боже упаси, все в этом клубе помешались на экстази и тебе придется довольствоваться алкоголем и никотином?

Ну, где же он, где же он, где же он?

Молли и Том начинают волноваться. Каждый раз, возвращаясь из неудачного похода за наркотиками, я пытаюсь уверить их, что все совершенно нормально, что еще слишком рано, что проблем не будет. Но мне всегда плохо удавалось скрывать свои чувства, особенно если дело касается таких важных вещей, как наркотики, и они глядят на меня как маленькие дети, начавшие задумываться над тем, как Дед Мороз протиснется в камин, если дымоход такое узкий, а внизу еще горит огонь, и зачем ты, папа, рассказываешь нам небылицы?

Но вдруг он появляется, как по волшебству. Не помню, как он выглядит, поэтому звоню брату, чтобы уточнить.

— Привет, брат, я пытаюсь уточнить некоторые факты для книги, которую пишу. Ты помнишь, когда впервые попробовал экстази?

— Вместе с тобой, я думаю. Тогда в Фулхеме, вместе с твоими оксфордскими друзьями.

— Ага. Значит, тогда. Я не пишу о том случае.

В основном потому, что особо писать не о чем. Собрались я, мой брат, его подружка и две красивые девушки, которых я знал по Оксфорду — Карина и Саманта, и мы провели весь вечер в моей грязной гостиной в нижнем этаже, миловались, обменивались поцелуйчиками, но ничего более серьезного, потом завершили дело несколькими сигаретами с марихуаной и отправились спать. И почему мы не занялись сексом? Непонятно. Ужасно досадно. Запомнился только жуткий эпизод в начале, когда Саманта начала тужиться и давиться, и показалось, что она сейчас умрет. На нас уже подействовали таблетки, и это было совершенно не к месту — думать о вызове врачей и сочинять небылицы, если возникнет полиция, тогда как таблетка ясно говорит тебе «don’t worry be happy». Начинаешь понимать, как скверно бывает ребятам на вечеринках, когда кто-нибудь возьмет и помрет от экстази. Плохо для жертвы, еще хуже для родителей, но больше всего мне жалко тех друзей, которые доставали таблетки. Ведь, покупая экстази, ты никогда не делаешь этого в одиночку. То есть кто-то один все организует, собрав с каждого и сложив вместе деньги, и в результате формально становится наркодилером категории «А», могущим получить большой тюремный срок, но этим каждую субботу занимаются тысячи людей, законопослушных во всех других отношениях. Но что происходит при несчастном случае: у тебя на совести оказывается смерть твоего товарища; его родители клеймят тебя убийцей; о тебе с негодованием пишут все газеты, и почти наверняка ты попадешь в тюрьму. Плюс ко всему твой сеанс экстази полетел к черту. И все из-за чего? Из-за того, что твой наглый и ничтожный приятель решил заиметь встречающуюся в одном случае на миллион реакцию на этот наркотик, от которого по статистике гибнет меньше людей, чем от арахисовых орехов. Вот бакалейщика, который продал роковой пакетик орешков, почему-то никогда не объявят убийцей!

— Я пишу о клубе «Wag». Ты когда-нибудь был там со мной? — спрашиваю я.

— Кажется, был. Да, был. Шэрон из Стэйнз, — говорит Дик.

— Отлично. Что-то начинаю припоминать. Но к сожалению, я про тот случай не пишу. Но все равно ты тут по всей книге.

— Знаю. Это меня и тревожит.

— На самом деле вот что я хотел выяснить: как выглядел тот дилер?

— На нем была белая шапка. Как феска. Белая феска.

— Белая феска? Это круто. Это нужно будет вставить. Спасибо.

Итак, на том дилере, которого я нашел, была белая феска.

— Сколько? — спрашивает он.

— Три, — говорю я. У меня уже наготове 45 фунтов, и я пытаюсь просунуть пачку денег ему в руку так, чтобы это демонстрировало мою осторожность и большой опыт в покупке наркотиков, но на самом деле показывает мою неуклюжесть, потому что делаю я это крайне неловко. Всякий, кто следит за нами, поймет, что это не рукопожатие двух старых друзей, встретившихся в клубе, или какое-нибудь другое невероятное действие, которое мы якобы совершаем. Над головой у него можно нарисовать баллон, в котором будет написана мысль: «идет наркосделка». Когда наши руки касаются, мне не удается передача — деньги, тягостно заметные со стороны, прилипают к моей ладони; переход в мои руки таблеток проходит почти так же неловко. Он ворчит, когда я слишком долго разглядываю их на свету, а потом недовольно уходит в тень. Это всегда так у дилеров — стремление показать, что делают тебе большое одолжение?

Том и Молли смотрят на меня, когда я направляюсь к ним. Я пытаюсь придать печальное выражение лицу, чтобы подразнить их, но не выдерживаю.

— Ну? — говорит Том.

— И что теперь? — спрашивает Молли.

— Я бы заглотал прямо сейчас, — говорю я. Возможно, правда, вместо «заглотал» я употребил другое слово, скажем «принял».

— А ты сам? — спрашивает Молли.

— Я откладываю на полчаса. Если принимаешь не в первый раз, кайф наступает быстрее. Я хочу начать улыбаться одновременно с вами.

— Очень мило.

— Это милый наркотик.

Нервно поглядывая по сторонам, как все новички с экстази, Молли и Том осторожно бросают таблетки в рот. Они запивают их пивом.

— Назад возврата нет, — говорит Молли весело, как будто стараясь убедить себя в том, что сделала хорошее дело.

— Не совсем так, — говорю я, не в силах сказать что-нибудь более умное. Со мной так всегда перед приемом экстази. Я не могу сосредоточиться, постоянно вздрагиваю не потому, что страшно вспомнить Лию Беттс. Это просто от ожидания, когда знаешь, что в твоем мозгу скоро произойдет колоссальный трансцендентный сдвиг, и хочется поскорее достичь его, а не терпеть это бессмысленное тошнотворное ожидание.

Следующий час мы пропустим, потому что ничего интересного в это время не произошло: я заглотил свою таблетку, скрипел зубами и выкурил множество сигарет — и перейдем к тому моменту, когда Молли испытывает острую боль, а Тому тоже кажется, что он что-то чувствует, но он не уверен.

— Лучше спуститься на танцевальную площадку. Немного разогреться, — говорю я. Но, сказав это, я вижу по удивленному оскалу зубов Молли — как будто счастливый снаряд разорвался в ее мозгу — и по тому, как взгляд Тома выразительно переносится то на меня, то на Молли, что разогреваться уже не нужно — ничего больше не нужно.

— Мы — можем — просто — посидеть — здесь — немного? — говорит Молли.

— Тебе больше понравится танцевать, — говорю я. И конечно, я говорю правду, но не скрою, что у меня был тайный мотив. Если я не подвигаюсь и не ускорю свой обмен веществ, то, когда я еще буду идти вверх, они уже начнут спуск, а это не очень приятно. С отключками так же, как с оргазмами: лучше, когда они одновременны.

Молли выглядит объятой ужасом. Насколько можно выглядеть объятым ужасом и одновременно испытывать самое большое счастье в жизни.

Я беру ее руки в свои, и она благодарно сжимает их. Том, который, естественно, не хочет остаться в стороне, соединяет свои руки с нашими, и наш жест «один за всех, и все за одного»…

Кажется, Том даже произносит вслух: «Ну, мы как три мушкетера».

…превращается во взаимное объятие.

— Вот так и нужно остаться, — говорит Том.

Ничего страшного, думаю я, потому что, в отличие от них, я полностью сохраняю свои способности. А одна из этих способностей — возможность испытывать смущение, из-за чего я смотрю, не следит ли кто-нибудь за нами. (Оказывается, никто, во всяком случае намеренно.) Кроме того, у меня присутствует чувство честной игры, которое говорит мне: они получают удовольствие, а я — нет, и о них беспокоиться нечего, потому что они везде будут счастливы, а вот о моих потребностях следует подумать.

— Идем со мной на танцевальную площадку, — говорю я.

Я чувствую сопротивление Молли.

— Обещаю, что будет лучше, — говорю я.

— Молли, он прав. Он наш экскурсовод по экстази, — говорит Том, превратившийся из апатичного итонца в маленького мальчика Томми.

Молли и Томми хотят в таком взаимном объятии и двигаться до танцплощадки, но, по правде, это невозможно. Шестиногой машине любви не протолкнуться в тесном клубе. Поэтому я беру Молли за руку, а Молли берет за руку Томми, и, тесно прильнув друг к другу…

— Ты не отпустишь?

— Я не отпущу, Молли. Можешь поверить мне.

…мы растягиваемся, как вырезанная из бумаги фигурка, и петляем в толчее посетителей клуба, которые делают примерно то же, что и мы: тайно разглядывают таблетки и потом глотают их, прикуривают одну сигарету от другой, целыми группами клянутся в вечной дружбе и так далее. Иногда толпа становится очень плотной, особенно у лестничного колодца, когда мы пытаемся пробиться вниз, а другие компании, тоже взявшись за руки — тут все передвигаются, взявшись за руки, — пытаются пробиться наверх. Никто не проявляет раздражения, пока мы пытаемся разминуться. Еще не наступили времена, когда все станут умнее и циничнее, потому что еще стоит весна 1988, предшествующая Лету Любви, и все одинаково под кайфом, каждый хочет быть счастливым и, что важно, хочет, чтобы все другие были счастливыми, в этом и суть. Смотришь на лицо каждого, мимо кого проходишь, особенно на зрачки, и обмениваешься понимающим взглядом: «не волнуйся, приятель, я под кайфом» или «не волнуйся, приятель, я скоро прибуду».

Одним словом, все с наркотиками.

Разобраться с этой толпой, находящейся в обалделом и плавающем состоянии, чтобы добраться до танцевальной площадки, отнимает у нас впятеро больше времени, чем следовало бы. Теперь уже все, что находится внизу, приобрело новые формы. Тут ужасно жарко и большая влажность. Пустых пространств не осталось, и вся площадка занята дергающимися, вспотевшими и поймавшими кайф посетителями. В шейных платках. С голым торсом. В шортах и брюках для серфинга ядовито-розового, ядовито-желтого и ядовито-зеленого цвета. В футболках со смайликами. Со свистками на шее. Изнемогающие от жары. В их поте можно варить яйца.

А музыка…

Басы бухают под ногами, эфемерные мелодии мерцают и порхают в мозгу, как райские птицы — такой музыки ты никогда не слышал. Ну, с прошлого раза. Она сверкает, пульсирует, вселяет энергию, вдохновляет — как будто квинтэссенцию счастья, горячую и приятную, закачивают тебе в вены, и она проходит по твоим рукам в ладони, ладони с удивительными пальцами, такими извивающимися, ловкими, чудесной формы…

Эта сосредоточенность на ладонях — это хорошо, очень хорошо, потому что, если только я не заблуждаюсь очень сильно — а это возможно, это может быть рудиментарная память от прежних приемов экстази, оживленная музыкой, — но если это не так, то у меня тайное и крайне приятное подозрение, что может быть, да, возможно, я…

Молли поймала мой взгляд. Сначала просто застенчивый, пробный взгляд, как бы спрашивающий: «Ты?..»

Галлюцинирую.

«Думаю, что да», — отвечаю я. Конечно, телепатически, потому что мы общаемся исключительно с помощью глаз, засасывая друг друга в пучину своих зрачков.

Она широко улыбается, и я тоже.

И я вдруг понимаю, как ошеломительно, удивительно и поразительно она красива. Хотя очевидно, что я понял это в какой-то момент раньше, но со временем перестаешь замечать такие вещи. Внезапно я замечаю каждую деталь: стриженые каштановые волосы, широкий лоб, густо-серые глаза, аристократическую бледность кожи. Сказать ей, как она ослепительно красива? Не смутит ли это ее? Не будет ли это неприличным в присутствии Томми?

Она что-то говорит, но я не понимаю смысла, только чувствую, что это чудесно. Она произносит это с сумасшедшей улыбкой.

— Что?

Она произносит это снова. Я опять ничего не слышу.

Она охватывает мое плечо и притягивает мое ухо к своему рту.

У нее горячее дыхание и низкий голос.

— Спасибо.

— За что? — кричу я в ответ.

— За это, — она обводит зал рукой.

— С нашим удовольствием.

Ей это кажется очень смешным.

— Ваше удовольствие! — говорит она и все улыбается, улыбается, улыбается.

Я улыбаюсь.

Томми улыбается.

Все улыбаются. Достаточно встретиться с кем-то взглядом, и получаешь в ответ признательную улыбку. Я под кайфом. Ты под кайфом. Мы все под кайфом.

А диджей? Этот парень великолепен или этот парень великолепен? Он великолепен. Он — бог. Вполне может быть, что он — Бог. Потому что здесь как в церкви. Пусть не внешне, но по атмосфере. Здесь атмосфера огромного собора с готическими сводами и раскатами духового органа, как в «Капитане Немо», от которого мурашки бегут по спине, а мозг взмывает к небу. И колокола. Церковные колокола. Записи — сэмплы, как их называют — церковных колоколов Ибицы. «Балеарик» саунд.

Бом бом бом бом бом бом бом бом бом бом.

Эту я знаю. А эта совершенно необычна. Знать названия всех этих безымянных вещей безымянных групп, которые играет безымянный диджей.

«De Testimony», Fini Tribe.

Мне бы хотелось поделиться этой интереснейшей информацией с Томми и Молли. Но я нем. Я все еще балдею и могу думать только об этом.

Колокола! Колокола! Звонящие колокола!

И улыбаюсь, когда диджей начинает вставлять куски другой мелодии, которую я знаю.

Но он играет нами, этот диджей. Как кошка с мышонком.

Иногда темп замедляется, когда он делает передышку. И делает это — хотя ты можешь не знать об этом и просто подумать, отчего мне стало не так хорошо, как десять минут назад, — подражая химическим процессам в твоем мозгу, волнообразным приступам эйфории. Если перед этим у тебя был кайф, то теперь уже нет, и хотя какая-то твоя часть по-прежнему находится в этом уютном закрытом отсеке головы под воздействием таблетки, но другая часть смутно чувствует непорядок. К тебе возвращается сознание, и понимаешь, что находишься в клубе, под действием таблетки экстази, и знаешь по опыту, что она дает взлеты и падения, и хочешь, чтобы этот провал скорее закончился и тебя снова вынесло наверх. Если ты провел какое-то время в танце или действие таблетки приближается к концу, то в такой период предлагаешь друзьям пойти всем вместе в зал для охлаждения. Но всегда находится кто-нибудь, еще не достигший твоей стадии. Он все еще гудит. Он хочет остаться. И тогда начинается отчаянный спор, кому идти, а кому оставаться: «Ты согласен? Ты уверен, что не против? Я пойду, если тебе так хочется, просто…» — потому что все хотят, чтобы все остальные делали то же самое, что и ты, чтобы быть такой же одной большой счастливой семьей, как вначале.

К счастью, я еще не дошел до этого. Я на той великолепной стадии, когда ты достаточно одурел, чтобы не следить за своими действиями, но не настолько одурел, чтобы быть не в состоянии принимать разумные решения типа:

«У меня обезвожен организм. Пойду возьму выпивки для всей компании, а по дороге пописаю, и это будет очень весело, как всегда, когда идешь в туалет под экстази, и я подружусь со многими людьми и вернусь под бурный восторг своей семьи как раз к тому моменту, когда музыка снова начнет набирать обороты, и буду наслаждаться еще одной высокой волной в полной уверенности, что перерыв прошел не зря и теперь мы затоварились важными вещами, такими как вода. Или жвачка».

Жвачка — это очень существенно. В клубах это редкий и ценный товар, потому что у всех здесь одна проблема: неотвязная потребность жевать и жевать, отчего на следующий день могут болеть челюсти, да и зубы можно повредить из-за того, что сводит челюсти. Но за стойкой резинку не продают. Или продают, но она давно кончилась, поэтому ты ставишь себе еще одно задание — хорошо иметь задания, когда ты под экстази. Это дает чувство цели, а потом чувство удовлетворения. Достать резинку.

Первая остановка — у бара, взять воды. Те, кто работает в баре, всегда выглядят обозленными. Или у меня гиперчувствительность от экстази. Нет, вряд ли. Причина, думаю, в том, что они все трезвые, а клиенты все съехавшие, и барменам это кажется несправедливым. Кроме того, на чаевые надеяться не приходится. Все покупают только воду, но не будешь же давать чаевые за воду?

Бармен, который ближе всего ко мне — молодой, светловолосый, коротко стриженный, типа серфера из Австралии, — прислонился спиной к холодильнику во всю стену с множеством банок «Red Stripe», которые он не продал, скрестил руки на груди и намеренно не смотрит в мою сторону.

Я хочу показать, что симпатизирую его тяжелой доле — не потому, что нажрался дурацкого наркотика и теперь во все стороны излучаю мир и любовь и не сделал бы исключения для Гитлера, если бы встретил его, а потому, что действительно сочувствую ему.

Лучше всего при этом, как мне кажется, сделать вид, что я не на экстази.

Я протягиваю в его сторону руку с зажатой между пальцами десяткой. Я не хочу звать его или как-то привлекать внимание. Просто буду ждать, пока он подойдет.

Кто-то еще подходит к стойке рядом со мной — выше меня ростом и не похожий на рейвера. Одет он так, как обычно одеваются люди по пятницам — брюки со складками и рубашка с узорами.

Я не разглядываю его лицо, но, наверно, просто не сознаю, что делаю это, потому что он быстро косится на меня и спрашивает: «Все в порядке?» — как осторожно обращаются к полоумному.

— Да-а-а. — Не столько речь, сколько выдох.

Он поворачивается к бармену:

— Две «Red Stripe», пожалуйста.

Бармен мгновенно оживает.

— Ой, извини, дружище, наверно, сейчас тебя обслуживали? — спрашивает нормальный человек.

— Нет еще.

— Ну, дружище. — Он зовет бармена: — Может быть, сначала этого парня обслужите?

— Гм… три…

— Минералки, — говорит бармен, беря деньги, всовывая бутылки мне в руку и давая сдачу, что показалось мне одним быстрым движением.

— Спасибо, — говорю я этому приятному человеку. — Очень мило с твоей стороны. Ты ведь не на экстази?

— Нет, дружище. А вот ты — да.

— Угу, — признаюсь я с широкой небрежной ухмылкой.

— Ну и хорошо. Удачи тебе.

Приятный разговор. Но не такой приятный, как тот, которого я на самом деле хотел, когда встречаешь совершенно незнакомого человека и через пять минут вы клянетесь друг другу в вечной дружбе. Которая, впрочем оказывается недолгой. Это закон.

По пути в гальюн я проглатываю одну из бутылок минералки. Этот путь не так прост, потому что под экстази ты не идешь — ты плывешь, дрожишь и вибрируешь, как некое прозрачное подводное создание, вроде медузы. Медуза на пружинистых желейных ногах, которая подпрыгивает в такт ритму. То есть совсем не как медуза. Скорее как… а, черт его знает. В общем, ощущение феноменальное. И вид тоже. Все эти гримасы. Совершенно изумительные лица. Чистая кожа, сияющие глаза, белоснежные зубы — как будто ты попал на райский остров, где живут охотники с Баунти. И все — мои друзья. Включая прелестных девушек. Эти девушки — действительно из разряда моделей — настолько выше меня классом, что в обычной обстановке я не осмелился бы даже смотреть на них, а сейчас я могу смотреть на них, разговаривать с ними, поглаживать и, может быть, даже поцеловать, и они не станут возражать, потому что мы все друзья. Впрочем, я не буду этого делать. Достаточно того, что я знаю, что могу это сделать.

Что мне нравится в туалетах клубов, так это резкая смена обстановки: от темноты и шума к тишине и яркому свету. Нельзя сказать, что это тихое убежище: противное, мерцающее, желтое флуоресцентное освещение; твердые поверхности, из-за которых все звуки — шшшп кранов, скрип и свист и движение дурно пахнущего воздуха распахивающихся дверей, щелчки замков на дверях кабинок — становятся резкими и раздраженными; непрерывный поток одуревших от наркотиков людей, наполняющих водой бутылки, ополаскивающих лица, втягивающих дорожки кокаина, опорожняющих расслабленный экстази кишечник, писающих, болтающих, пытающихся вспомнить, за чем из перечисленного они сюда пришли. Но тут можно приостановить вечер, подумать над тем, откуда ты и куда, заметить свои расширившиеся зрачки, изможденность, бледность и улыбчивость своего отражения в зеркале, измученность всех остальных.

Из всех кранов холодной воды исправен только один, и около него образовалась очередь. Крепко сложенная и коротко постриженная личность, похожая на строительного рабочего, объявила себя официальным распределителем воды: передаешь ему бутылку, а он наполняет ее для тебя водой.

Когда доходит очередь до меня, я говорю: «Значит, ты официальный раздатчик воды».

Он говорит: «Ну?»

Его сильный лондонский акцент, телосложение, скорость ответа и наклон головы при этом несколько путают, и не будь я столь невинен и доверчив благодаря наркотику, я, наверно, не стал бы повторять дважды. Но поскольку я под наркотиком, я говорю это снова.

— Верно, приятель, — говорит он с некоторым воодушевлением. — Да, я раздатчик воды. Как тебя зовут?

— Джош.

— Хорошее имя. Джош. Хорошее. А меня зовут Энди.

Он пожимает мне руку, а потом, внезапно наклонившись вперед, развивает свое движение и обнимает меня.

— Ты хороший парень, — говорит он. Он весь сияет и смотрит на мои зрачки.

— Ты тоже, приятель.

— Свой!

— А как же!

Заходит кто-то еще с пустой бутылкой и направляется к другому крану с холодной водой.

— Они все сломаны, приятель, — говорит Энди. — Давай ее сюда.

Человек неуверенно смотрит на Энди.

— Это официальный раздатчик воды, — объясняю я.

Энди наполняет его бутылку.

— Славный малый, — говорит человек.

— Славный малый, — говорит Энди.

— Слушай, Энди, — говорю я.

— Да, дружище? Извини, дружище. Забыл, как тебя зовут.

— Джош.

— Да, Джош. Извини, приятель. Джош.

— У тебя нет жвачки случаем?

— He-а, дружище, извини. Можешь взять от этой, если хочешь. Все, что у меня есть.

Он достает изо рта кусок белой и очень пережеванной резинки и отделяет мне половину. Помню, когда кто-то впервые сделал такое для меня, я был в шоке. Но не настолько в шоке, чтобы не взять и не начать жевать, потому что под экстази брезгливость в отношении гигиены рта значительно утрачивается. Но достаточно изумлен, чтобы не отметить совершенную непонятность того, что берешь противный кусок старой жвачки, которая в течение последнего часа втиралась в зубы и плавала в слюне того, кто вполне мог быть носителем всех бактерий мира.

— Отлично. — Я засовываю ее себе в рот.

— Мощная эта штука, верно?

— По челюстям точно действует.

— Наверно, из одной партии. Ты здесь брал?

— Да.

— Белую с пятнышками?

— Да. Но они ведь все похожи?

— Да. Да, ты прав, дружище. Джош. Джош — правильно?

— Да. А ты — Энди, верно?

— Верно. Вообще-то меня послали за водой для моей компании. Хочешь познакомиться с моей компанией? Они тебе понравятся, ручаюсь. Ужасно милые, все как один. Как ты, Джош, дружище. Может быть, у них есть резинка.

— Да. Конечно. Какие вопросы? С удовольствием познакомлюсь, Энди.

Компания Энди в баре наверху, они сидят кружком на полу у дальней стены. Они встречают возвратившегося героя обращенными вверх лицами и теплыми улыбками. Энди садится на корточки, чтобы раздавать воду, и при этом обнимает каждого, кто оказывается рядом с ним.

— Знакомьтесь все — это Джош! — объявляет Энди. — Джош — Триш, Марк, Дэррен, Кельв, Бек. — Во время представления приветственно поднимаются руки, сверкают зубы, кивают головы.

Мы с Энди сидим между двух девушек.

— Хай, — говорю я своей соседке. Блондинка, естественно, красивая.

— Хай, — говорит она.

— Часто здесь бываешь?

— В первый раз. А ты?

Я пытаюсь придумать ловкий и умный ответ, который не выглядел бы хвастливым, заносчивым и нечестным, но свидетельствовал, что да, уже бывал здесь, а теперь даже выступаю вожаком. К сожалению, я еще сильно под кайфом, и получается раздраженно и с придыханием: «Не впервой».

Один из ребят обращается к Энди:

— Сколько у тебя еще осталось таблеток?

— Три. Нет, две. Хочешь половинку?

— Ага.

Энди со своим приятелем делят таблетку, а в это время происходят бессвязные переговоры относительно последней оставшейся. В конце концов ее делят на четыре части, в результате чего подкрепление получают все, кроме меня и девушки рядом со мной. Но она слишком под дурью, чтобы переживать.

— Извини, дружище, — говорит Энди.

— Все в порядке, — говорю я, — я еще не отошел от первой.

— Я тоже. Но хорошо, когда есть гарантия.

— Да, я тебя понимаю. Просто нужно что-то для — как они называются, эти периоды ослабевания, которые находят волнами?

— Не знаю, дружище.

— Но ты понимаешь, о чем я. Нужно что-то, чтобы заполнить — во, провалы, точно. Провалы.

— Да.

— Но иногда мне казалось, что если заполнить провалы, то пики будут не такими. Может быть, будешь возвращаться в норму.

— Да.

— Поэтому, может быть, на самом деле нужно рассчитать так, чтобы вторая таблетка вступала в действие в тот момент, когда первая достигает пика, и получится двойной пик. Это будет значить, что провал тоже будет вдвое глубже. И тогда нужно принять еще одну таблетку, которая будет поднимать тебя как раз тогда, когда остальные опускают. И так далее, и так далее.

— Да.

— Или я несу чушь?

— Нет, дружище.

— Ты это не просто так говоришь? Я ведь… ты действительно нравишься мне. Меньше всего мне хотелось бы утомить тебя, говоря всякие глупости.

— Дружище, ты великолепен. Даже если ты будешь говорить глупости, я могу весь вечер просидеть здесь, слушая тебя.

— Значит, все-таки я говорю глупости?

— Дружище… — Он кладет свою руку мне на плечо, притягивает меня к себе и какое-то время держит в крепких объятиях. Я чувствую, как моя паранойя отпускает меня.

Я стискиваю его руки своими. Они большие и грубые. Рабочие руки. Я с обожанием вглядываюсь в его огромные зрачки.

— Энди! Чертов классный тип!

— Ты тоже, дружище, ты тоже. А где тебя научили так говорить? — спрашивает Энди.

— Как — так?

— Шикарно.

— Не знаю. В школе, может быть.

— Ты учился в какой-то из этих «паблик скул»?

— Да.

— Тогда понятно.

— Тебя это как-то тревожит?

— Дружище, меня ничто не тревожит. Дело не в том. Я подумал: вот ты и я; в обычной обстановке нам никогда не пришлось бы разговаривать, правда?

— Не знаю. Смотря что ты делаешь.

— Делаю?

— По работе.

— A-а! Ясно. Я водопроводчик.

— Ну, вот. Тогда ясно. Ты мог прийти ко мне домой, чтобы починить — ну, водопровод.

— Да, дружище. Но я думал про разговор, настоящий разговор. Как у нас сейчас.

— Да. Все дело в наркотике, верно?

— Да.

— Чертовски здорово, правда? До чего же замечательное изобретение. Таблетка, которая всех объединяет, всех делает друзьями. Как ты думаешь, может быть, нам нужно все время, черт возьми, их принимать?

— Все время, черт возьми.

— И это… очевидно, что это оказывает удивительное влияние на общество. Я чувствую это, потому что я журналист, и на трибунах стадионов…

— Ты что, вправду журналист?

— В общем, да.

— И где?

— Мм. В «Телеграф» в основном.

— Алло, ребята, слушайте. Вот мой друг — Джош, да? — так он журналист в «Телеграф»!

На всех это производит впечатление.

— Значит, ты пишешь статью? — спрашивает кто-то.

— Что? В таком состоянии?

Раздается хохот.

— Так ты говорил… — напоминает Энди.

— О чем?

— О трибунах стадионов, — говорит он.

— А, да. Ну, дело в следующем. Просто на трибунах сейчас гораздо более дружественная обстановка, как мне говорили. Потому что все увлечены экстази, а не насилием.

— Как я.

— Да, и я тоже.

— Не-ет. Я говорю о насилии. Я в этом поучаствовал.

— Что ты имеешь в виду — драки кулаками и все такое?

— На «Стэнли» в основном.

— Не может быть.

— Успокойся, дружище.

— Но ведь это… ужасно?

— Что делать, дружище. Если противник ужасен, ты должен быть еще ужаснее, разве не так?

— Наверно.

— Вот след ножа, — говорит он. Он оттягивает вниз воротник своей футболки и показывает длинный глубокий белый шрам. — Дюймом ниже — и я покойник. Так мне сказали в больнице.

— Боже мой, — говорю я.

— Все нормально, дружище. Ты бы видел, как я разделал того парня.

— Могу себе представить.

— Но зря я стал рассказывать об этом. Это было давно, и я не хочу, чтобы ты думал, что я таким и остался.

— Нет. Все нормально. Просто подумал, как странно. Разговариваю с настоящим футбольным хулиганом. Бывшим.

— А я — с тобой, из «Телеграф». Просто не верится.

— И все благодаря одной маленькой белой таблетке с пятнышками.

— Трем с половиной.

— Ты принял три с половиной? Черт! Почему ты не танцуешь?

* * *

Взявшись за руки, я и мой новый друг-хулиган протискиваемся в то место танцплощадки, где я оставил Молли и Томми. К моему ужасу, их там не оказалось. Весь мир рушится, когда с опозданием я понимаю, что девушка с каштановыми волосами в платье с голой спиной и талией, которая раскачивается передо мной и несколько напоминает Молли, и есть в действительности Молли. Я просто не узнал ее без кофты, которую она повязала вокруг пояса. За время моего отсутствия она превратилась в настоящего рейвера. Ее тело поблескивает от пота, она излучает желание, она научилась всем ловким подергивающимся движениям, которые умеют делать только рейверы, и каждую новую мелодию она встречает так, будто слышала ее еще от бабушки, когда та баюкала ее на коленях. Я ужасно горд тем, что эта трансформация произошла благодаря моей таблетке. Как отец в день свадьбы своей дочери.

Я касаюсь блестящего плеча Молли. Она оборачивается. В ее глазах сверкает буйная радость. Если бы это было нашей первой встречей после того, как кто-нибудь из нас полгода пропадал в джунглях Амазонки, и тогда удовольствие видеть друг друга не могло быть больше.

— А где?.. — Я стараюсь перекрыть музыку, которая стала такой громкой, что слов не слышно. Диджей накручивает атмосферу для очередной большой волны.

Но Томми уже прыгает на меня с предупреждающими объятиями — в мокрой от пота рубашке и с горящим лицом, с которого капает. Я, в свою очередь, обнимаю его с мыслями «брр, липкий» и «ему срочно нужно воды». Такие практичные мысли показывают, что я с ними на разных стадиях. Они поддерживали свой кайф с помощью танцев. Мне нужно немного поработать над моим.

Я без слов знакомлю Энди с Томми и Молли. Они сразу с готовностью принимают его в наш кружок. Он приветствует их поднятыми вверх большими пальцами.

Я не могу удержаться от того, чтобы не оттянуть футболку Энди и показать Томми и Молли его шрам.

«Зачем мне это?» — показывает Молли взглядом.

«Потому что это интересно и забавно», — отвечаю я поднятыми большими пальцами.

Улыбаясь, Энди крутит указательным пальцем у виска.

Я ухмыляюсь. Теперь, когда я стал танцевать, кайф снова возвращается.

Я все правильно рассчитал. Диджей дошел до той стадии, когда происходит некоторое замедление, и народ начинает это замечать. Те, кто не уходил с площадки, начинают нервничать. Те, кто вернулся из туалетов или бара, хотят узнать, почему ничего не происходит. Начинают свистеть. С надеждой выкрикивают «эсиид». Напряжение явно ощутимо. И вдруг — или нам это показалось? Или диджей бросил сэмпл всем нам знакомого гимна, одной из тех великих мелодий, от которых снова начинаешь балдеть и от которых у всех крыша едет?

Опять напряжение, опять работают челюсти, опять свист, выкрики. Если эти предварительные ласки еще продлятся, мы все сойдем с ума.

Но погодите, вот снова были эти звуки. Сэмпл вокала. И теперь еще несколько знакомых ритмов, которые диджей микширует с текущим треком, перескакивает то туда, то обратно, и каждый раз дразнит нас, добавляя еще кусочек.

Теперь мы все смотрим в сторону сияющей будки диджея, вытянув руки с повернутыми вверх ладонями, делая ими подталкивающие вверх движения, которые должны означать: «Заводи, мистер Диджей», — или манящие жесты, означающие «Иди к нам, хорошая музыка, иди к нам!».

И она приходит.

Она обрушивается на нас огненной лавиной.

Толпа на площадке вздымается вверх в едином порыве. Свист достигает пронзительного фортиссимо.

— Эсиииииид, — запевает кто-то.

— Эсиииииид, — отвечает ему хор.

И, как будто вызываемая каким-то исключительно заразным вирусом счастья, по площадке разносится улыбка, переходя с одного лица на другое.

По мере того как крепнет музыка, моя таблетка начинает действовать снова, и действовать сильно. Лишь пару минут назад я тщательно строил свои движения в танце — не слишком ли я двигаю ногами? как заставить качаться бедра? что бы еще такое выделывать руками? — теперь же мне совершенно безразлично, я весь растворился в музыке, я больше не отдельная личность, а часть некоего огромного гайянского целого, лучезарного вибрирующего организма, в котором все счастливы, все движутся в едином ритме и все в единой стадии кайфа.

В те редкие мгновения, когда я обретаю себя, например когда Молли встречается со мной взглядом и начинает танцевать только для меня — боже, как я люблю Молли, она мой самый лучший друг, — и я хочу в ответ танцевать перед ней и показать, что я с ней, я замечаю, что стопы мои приклеились к полу и я танцую только коленями, бедрами и руками, совершая все эти искусные, извивающиеся культовые движения, которые могут обозначать плодородие и любовь и лучи света и выглядят особенно потрясающе, как я замечаю, в замедленном показе при стробоскопическом освещении. Мне нравится то, что мы делаем. Очень нравится. Так же как это нравится Молли, Томми, Энди и еще двум красивым девушкам, танцевавшим рядом с нами еще минуту назад, а теперь их засосала в наш кружок та атмосфера огромной любви, которую мы создаем вокруг себя, и теперь они танцуют с нами, улыбаются нам, подражают нашим движениям, пьют нашу воду, угощают резинкой, как будто мы были знакомы вечно. Нам всем это очень, очень, очень нравится, и если так будет продолжаться вечно, мы не имеем ничего против.

Но вечно это длиться не может. Совсем не так долго, как хотелось бы, длится это замечательное состояние, и хотя нам удается ценой больших усилий продержаться на танце во время следующего спада и получить некоторое удовольствие — потому что он не идет в сравнение с предыдущими — от следующего пика, но когда диджей начинает снова замедлять темп, мы знаем, что нет смысла ждать, когда он начнет следующий подъем. Без новой таблетки это не пойдет. Мы уходим.

Энди возвращается к своим. Мы с Томми стоим в очереди за пальто, а Молли стоит в очереди в туалет. Мы все еще расплывчато видим контуры, у нас скрипят зубы, очень хочется пожевать резинку и желательно выкурить крепкий косяк, но лучшая часть действия таблетки позади, и клуб начинает пустеть.

Косяк дома у Томми и Молли? Соблазнительно, конечно. Когда выходишь из кайфа, очень нужна хорошая компания, да и крепкая травка, и я люблю эти разговоры после экстази. Но Томми живет в Кэмдене, что совершенно в противоположной от меня стороне, а кроме того, они — пара, и им сейчас есть чем заняться вместо разговоров, и я этому рад, не ревную, я так люблю их обоих, что желаю им только счастья. Поговорим как-нибудь в другой раз.

— Как-нибудь в другой раз, — говорит Молли. — С удовольствием.

Надо сказать, что в последующие несколько недель мы часто видим друг друга по разным причинам. И каждый раз мы вспоминаем, как мы великолепно провели время в тот вечер и что нужно обязательно это повторить.

* * *

Но вы, наверно, хотите узнать, что стало с той девушкой, в комнате которой я себя обнаружил после принятой таблетки, когда навешал своего брата в Челтенхеме.

Ну, все достаточно просто.

Мы занимаемся сексом.

Типичный секс на одну ночь в неубранной комнате студенческого общежития, и я вспоминаю здесь об этом лишь по двум причинам. Во-первых, оказывается, что эта девушка не на экстази. Она просто коллекционирует Девере. Она уже спала с моим братом и теперь воспользовалась моим беспомощным состоянием под экстази, чтобы соблазнить меня. Но я не имею ничего против.

Во-вторых, хотя она милая девушка и все такое, но после получаса упорного всовывания я вынужден оторваться от нее и сказать: «Послушай, мне очень жаль, но в моем теперешнем состоянии это будет продолжаться вечно. А в результате нам будет очень больно, потому что я просто не могу кончить».

Надо полагать, это не то, что привыкли слышать девушки. И не то, что я привык говорить в возрасте двадцати с лишком лет. Совершенно не привык.

Но это еще одна особенность экстази. Отрава остается на всю ночь.

Рассказ юноши о себе

Глядя на эту фотографию, мне хочется плакать: зернистая, черно-белая, с особым освещением и претензией на художественность — это я сам, снятый крупным планом в середине своего третьего десятилетия для строки с именем автора в колонке, которую я вел в те времена, когда был молодым человеком не самой дурной наружности, хотя эта фотография никогда там не стояла.

Самое печальное в этой фотографии то, что этот юноша пользуется гораздо более дурной репутацией, чем я могу себе позволить, и красив, как я никогда не буду, но он не знает, как сильно ему повезло.

К этому времени он уже почти два года в штате «Телеграф», и если он продолжит развиваться в том же направлении (чего не произойдет, хотя он этого еще не знает), то очень скоро почти достигнет известности и успеха, которых требуют его непомерные амбиции.

Помимо излишне высоко оплачиваемой работы в питерборской хронике, которая в основном состоит в том, чтобы сплетничать, шутить и сидеть, развалившись в фатовской манере, пока его коллеги работают, он получил еще две колонки, чего трудно было ожидать для неопытного человека двадцати с чем-то лет. Одна из них — радиокритика в «Санди телеграф», а другая — еженедельная хроника, для которой он ходит на вечеринки, устраиваемые шоу-бизнесом, по-идиотски ведет себя на них, а потом забавно и самоуничижающе описывает это. Все вместе дает ему доход более 30 тысяч фунтов в год, которые он тратит на шампанское, наркотики «designer» и светло-зеленые костюмы Джаспера Конрана, с зауженными талиями, накладными карманами и огромными плечами в стиле конца восьмидесятых.

Он считает это нормальным, но это вовсе не нормально, когда ты, лишь тремя годами ранее выйдя из университета, зарабатываешь больше своих сверстников в юриспруденции и банковском деле, которые трудятся в десять раз больше, получая лишь долю твоей зарплаты и никаких льгот.

Но в том-то и дело. Вместо того чтобы радоваться настоящему, этот малый думает только о том, насколько будет лучше через несколько лет, когда у него будет колонка побольше, или зарплата посолиднее, или достойная подружка, или хоть какая-нибудь подружка, или появится смелость бросить работу и написать роман, или произойдет нечто иное, после чего он сможет наслаждаться жизнью, — непонятно что, но он уверен, что в тот момент все складывается у него не вполне удачно.

«Может быть, — думает этот парень, — мне так кажется, может быть, сегодняшний день все изменит. Я приду на работу за полчаса до начала, напишу обозрение, мое первое рок-обозрение, а потом — ну, не знаю, стану делать то, что полагается делать рок-критику. Ходить на концерты. Проводить время с рок-звездами. Принимать наркотики. Заканчивать с их лишними „групи“, может быть».

Редакция в это время суток выглядит необычно. Настолько необычно, что почти все время, которое я выиграл, приехав рано, я трачу, глазея на то, что происходит кругом: уборщики еще раз протирают столы и щиты; секретарши из разных отделов собираются посплетничать до прихода своих начальников; одержимые спортом идут в зал; трудоголик с трубкой — наверно, из отдела образования — уже сидит за столом и пыхтит. Напоминает подводные документальные съемки, показывающие жизнь кораллового рифа после того, как рыбы отправились спать, или когда выходишь из клуба в пять утра и обнаруживаешь всяких молочников, таксистов, дворников и лоточников, для которых быть на ногах в такой час — обычное дело.

Затем я замечаю, что прошло двадцать минут, а я еще ни с места не сдвинулся с этой работой, возможно, самой важной в моей карьере. Я смотрю в свою записную книжку. Красно-зеленый, записано в ней. Желто-голубой. Фиолетово-пенистый? Пуэрильный? Наверно, должен быть пурпурный, хотя какой смысл, если оба цвета так близки? Должно быть что-то более контрастное. Возможно, я в своем воодушевлении случайно описал один и тот же цвет дважды. Какая разница.

Нет, решаю я, возвращаясь с кружкой канцерогенного сока с запахом кофе от автомата Girovend, разницы нет. А если и есть, думаю я, засовывая в рот вторую сигарету, то нет разницы в данный момент. В данный момент мне нужно захватывающее введение. Фрагмент об изменяющихся цветах пригодится, чтобы вставить его в середину. Если соображу, я даже сочиню какую-нибудь шутку по поводу цвета, который служит названием их нового альбома.

Итак, введение. Захватывающее и толковое введение. Которое произведет такое впечатление на редактора раздела рок-музыки, что он станет посылать меня на новые и новые концерты. Которое нельзя испортить, потому что если я испорчу его — ну, это все, занавес, моя карьера рок-рецензента закончится, не успев начаться.

Черт. Конечно, я не придумаю хорошего введения, если у меня будут такие мысли. И дело не в ощущаемой ответственности. Действует тишина. Я не привык работать, когда в редакции так тихо. Хоть бы кто-нибудь еще приехал, телефоны стали звонить, тогда, наверное, я мог бы сконцентрироваться.

Динь-динь. Динь-динь. Динь-динь. Динь-динь.

Кто-нибудь собирается взять трубку?

Динь-динь. Динь-динь. Динь-динь.

Черт бы вас подрал.

— Здравствуй, дорогой. Ты сегодня ужасно рано, — говорит Виолетта, снимая пальто.

— Да, что делать. Должен же я написать эту чертову рецензию о роке!

— Об этом концерте? Да. И как он тебе понравился?

— Отличный. По моему мнению.

Несколько испортило впечатление то, что я был там в качестве критика, а не просто фаната. Я отчетливо помню, как моя фанатская часть чувствовала трепет и возбуждение, когда они исполняли свои ранние вещи, вроде «Perfect Circle», и мой любимый трек с их нового альбома. Но более ярко я помню те вещи, которые связаны с моей ролью рецензента. Например, мне было очень стыдно держать в руках блокнот, отчасти побуждая людей говорить: «О, так ты критик!»; отчасти желая, чтобы никто этого не заметил и не подумал, что я придурок, старательно записывающий новые сочетания цветов при каждой смене освещения; пытаясь сделать какое-то толковое техническое наблюдение, скажем, об ударных Билла Берри и басах Майка Миллза, понимая, что я недостаточно подготовлен для этого, и переживая по этой причине; спрашивая у соседа название песни; получая на повторный мой вопрос ответ: «Мне что, написать обзор вместо тебя?»; ужасно желая выкурить косяк, но не осмеливаясь, потому что трудно незаметно покурить на концерте в Хэммер-смит Одеон, когда все места сидячие — можно представить себе заголовки: «Критик „Телеграф“ задержан за курение марихуаны»; стремясь пораньше уйти, чтобы поймать кайф, но не имея возможности сделать это — вдруг Майкл Стайп умрет или объявит, что он гей, или еще что-нибудь такое; совершенно не выспавшись из-за страха, что не смогу написать хорошее обозрение.

— На самом деле, Виолетта, боюсь, что он был мне отвратителен.

— Ничего страшного. Больше тебе не потребуется этим заниматься.

— Но в том-то и ужас. Я хочу этим заниматься еще. Очень хочу.

— Чем это ты хочешь заниматься еще и еще? — спрашивает Ротвейлер, бросая на стол свой портфель. Он закуривает сигарету и жестами показывает Виолетте, чтобы она быстрее сделала кофе.

— Ничем.

— Это у тебя всегда хорошо получалось, — говорит он.

— Ты в этом не разбираешься — я имею в виду популярную музыку и довольно удивительную бит-группу, которую вчера видел, — говорю я.

— Ах да. REO Speedwagon.

— Примерно так. Если заменить О на М и убрать Speedwagon.

— Чтоб ты не слишком зазнавался: перед тобой человек, у которого есть пластинка REM.

— В самом деле?

— «The End of the World as we Know It». Это ведь их? — говорит он.

— Да, один из их синглов, — говорю я.

— А, понимаю: теперь, когда мы профессиональный рок-критик, учитываются только альбомы.

— Ну, едва ли меня можно так называть.

— Достаточно профессионален, чтобы написать рецензию до моего прихода. Неплохо.

— Роберт, мне казалось, на самом деле…

— Нет.

— Пожалуйста.

— Мм гм-м гм-м. — Ротвейлер начинает мурлыкать «Clair de Lune», что всегда делает, застукав кого-нибудь из своих за работой на другие отделы газеты.

— Но если я не сдам ее до двенадцати…

— Мне нужно что-то помещать в отдел хроники, а в данный момент у меня нет никаких статей. Ну, какие сплетни ты приготовил мне?

— Я все еще разбираюсь с этой историей о Генеральном синоде и женщинах-священниках, — говорю я.

— Ах да, той, по поводу которой больше всего зевали вчера на совещании. Что-нибудь еще?

— Гм…

— Кстати, где все, Виолетта?

— Леди Уотерз только что звонила и сообщила, что Клитемнестра может немного опоздать.

— Опять слишком ветрено?

— Что-то по поводу примерки нового платья.

— Ладно, если это не какой-нибудь пустяк, которым она могла заняться в любое время… Криспин, наконец-то. Что у тебя есть для совещания?

— Я думаю, что Генеральный синод собирается…

— Никаких женщин-священников, — говорит Ротвейлер.

— Это главный вопрос, — говорит Криспин.

— Объясняю: я не собираюсь больше помещать никаких статей об этих чертовых женщинах-священниках. Они мне не интересны. И нашим читателям они не интересны. Хорошо, может быть, интересны, но если нас будет заботить, что думают читатели, то мы будем вечно писать о креслах-лифтах и рамах для ходьбы инвалидов, а также посылать группы специально подготовленных пчел-убийц, чтобы они навели порядок в колониях. Макдугал, где вас черт носил?

— Ох, доклендская дорога совершенно…

— Доклендская пародия на дорогу — это не оправдание. Сами знаете, что она вечно ломается, выходить нужно раньше. Теперь, попрошу. Дайте мне приличный материал для совещания или я вас тут всех поувольняю.

— Я подумал, что можно заняться этой историей с разрешением принимать в «Muthaiga» женщин.

— А, «Muthaiga» — это тот безвестный клуб, который никому не интересен, кроме нескольких старых полковников? — спрашивает Ротвейлер.

— Тогда подойдет для питерборской хроники, — замечает Криспин.

— Он был в «Белом зле», — говорю я. — Может быть, вставить какую-нибудь ссылку на бюст Греты Скаччи?

Ротвейлер хмурится. Все хихикают, но прекращают, когда громадная и устрашающая фигура редактора иностранного отдела вырисовывается над плечом Ротвейлера.

— Чем я могу тебе помочь, Сидней? — спрашивает он.

Тот что-то шепчет ему на ухо.

— Правда? — спрашивает Ротвейлер, бросая взгляд в мою сторону и быстро отводя его. Он встает, и вместе с редактором международного отдела они отходят, так чтобы их не было слышно.

— Что его сегодня гложет? — спрашивает Криспин.

— Цирроз, наверно, — говорю я.

Вернувшийся Ротвейлер плюхается в свое кресло.

— Ну и чем ты занимался вчера вечером? — спрашивает он нахмуренно.

— Вы же знаете, что я делал.

— Очевидно, не все. Если верить Сиднею.

— А что он сказал?

— Бородатые мужчины в коже о чем-нибудь напоминают?

— ??

— Постараюсь выдавить из него другие подробности после совещания. Возможно, он тебя с кем-то спутал. Еще раз, как называется этот клуб?

— «Muthaiga», — говорит Макдугал.

— Это в Найроби. Я там был, — говорю я.

— Это не единственное экзотическое место, где ты бывал, правда, дорогуша?

— Отстань, Криспин.

Пока Ротвейлер на совещании, я пытаюсь набросать свое рок-обозрение. Им нужно 350 слов, но писать кратко труднее, чем пространно. Места для чепухи нет. Мешает и то, что каждые несколько секунд на экране появляется сигнал о поступлении новой почты. В основном она от Криспина.

«Ну?» — говорится в первом сообщении.

«Давай, мне ты можешь рассказать», — говорится во втором.

«Тогда и от меня не узнаешь никаких секретов», — говорится в третьем.

«Никогда», — говорится в четвертом.

«Только что получил интересное сообщение от Годфри. Об „эфебе с небрежной челкой, сидящем не столь далеко от тебя“», — говорится в пятом.

Годфри официально считается в «Телеграф» гомосексуалистом. Он работал в «Гей таймс», что было правильно.

«Какое?» — отвечаю я.

«Я покажу тебе, что у меня, если ты покажешь, что у тебя», — получаю я в ответ.

Я поднимаю голову и вижу ухмыляющегося Криспина.

— Перешли его мне, Криспин, или тебе конец, — говорю я.

Опять мигает сигнал поступившей почты.

Это от Годфри: «Добро пожаловать к нам. Что так долго тянул?»

Не задумываясь, пишу ответ: «Я НЕ ГЕЙ».

Теперь сообщения идут пачками.

От Джулии из отдела мод: «Скажи мне, что слухи ложные. Строжайшая конфиденциальность ответа гарантируется».

От Квентина из городской хроники: «Старик, не позволяй этим ублюдкам мучить себя. Если хочешь утешиться выпивкой в обед, я к твоим услугам. (К услугам в смысле жратвы и выпивки, имеется в виду. А не…)»

От Годфри: «Понимаю твое смущение. Ряду моих друзей очень помогли на горячей линии по телефону номер…»

От Криспина: «На автостоянке вчера вечером? Длинноволосый молодой человек в темном костюме? Другой в коже? Замечены охранником? Записано камерой наблюдения? Джош, пожалуйста, хватит отпираться. Расскажи все дядюшке Криспину!»

— Ну, хватит с меня, черт возьми, — возвещаю я, вставая со стула.

— Джош, дорогой, что случилось? — спрашивает Виолетта.

— Думаю, Криспин объяснит. Если понадоблюсь Ротвейлеру скажите, что я в спортивном отделе.

Свободный стол около спортивного отдела — это место, куда все идут, когда нужно написать статью, чтобы тебе при этом не мешали. Заходишь на компьютер как гость-фрилансер, и никакая почта тебя не беспокоит. В спортивной редакции, конечно, сидят звери. Когда появляешься там, приходится потерпеть их сарказмы о раскатывании красной ковровой дорожки, прибытия лорда Фаунтлероя и т. д. Потом они обычно устают и оставляют тебя в покое. Сегодня, однако, они даже не замечают моего прихода. Они собрались вокруг телевизора и смотрят какой-то низкого качества пиратский фильм. Наверно, про школьниц и осликов. Или подлинную запись убийства, где показывают, как расстреливают журналиста в Никарагуа?

Я пытаюсь разглядеть, что там на экране, но оставил очки в своей редакции, а подходить ближе и привлекать этим к себе внимание мне не хочется. Похоже, там какой-то мужчина без брюк стоит около багажника своей машины. Он что-то ищет. Потом съемка с другой точки показывает человека на водительском сиденье. Рядом с ним одетый в кожаное человек с бородой. Он кажется мне очень знакомым. Теперь писаки начинают гоготать, потому что водитель исчез. Время от времени видна его голова, качающаяся вверх-вниз над коленями пассажира.

«Проклятие», — думаю я и инстинктивно хочу подойти к толпе и посмотреть поближе.

«ПРОКЛЯТИЕ!» — снова думаю я. На этот раз потому, что понял, кто эти действующие лица.

— Эй! — слышу чей-то голос рядом. — Эй, смотрите, вот он!

— В чем дело, гейлорд? Или мы все не в твоем вкусе?

— На, гейлорд, вот десятка. Ты же сделаешь мне за десятку?

Я бросаюсь к своему столу, красный и разъяренный. «Вот оно что, вот оно что!» — говорю я, давя на кнопку «Прочесть почту» и сразу уничтожая семь или восемь новых сообщений.

— Ой, Джош, что происходит? Криспин так жеманится!

— Да он в восторге, потому что думает, что я такая же грязная проститутка, как он сам, вот почему.

— Но многие исторические личности были бисексуалами, ты же сам знаешь, — говорит Клитемнестра.

— Послушай, Клитти, — говорю я. (Это я дал ей такое прозвище. Ей оно не нравится.) — У меня хватит способностей стать великим, не прибегая к гомосексуализму.

— Так ее! — визжит Криспин, изображая царапающие когти.

— Хорошо. Мне надоела эта глупость, и я расскажу вам, что было на самом деле. Тот человек на видео…

— Каком видео?

— О, боже, Клитти, какая ты… На записи видеонаблюдения, где якобы заснято, как я делаю блоу-джоб мужчине…

— Спокойно! — говорит Виолетта.

— Это был мой брат. Как вы все прекрасно знаете, потому что все с ним знакомы, он носит бороду и он любит одеваться в кожу, потому что ездит на мотоцикле. Вчера на концерт я ходил с ним, что вы тоже знаете, потому что помните, как позвонили с вахты и сказали, что он пришел.

— Не помню ничего такого; а ты, Виолетта? — говорит Криспин.

— Не шали, Криспин. Человек очень расстроен.

— Да, ярость Калибана, увидевшего себя в зеркале, — говорит Макдугал.

— Брюки я снял, чтобы надеть на концерт джинсы…

— Надо сказать, что альтернативная версия звучит гораздо правдоподобнее, — говорит Криспин.

— А голова прыгала там у меня вверх-вниз, потому что я искал на полу кассету REM, чтобы войти в их музыку по дороге на концерт.

— Так, — отрывисто говорит мне Ротвейлер, вновь появившийся в своем кресле. — Я узнал некоторые подробности. Может быть, обсудим это без посторонних?

— Да что там, мы уже все знаем, — говорит Клитемнестра.

— Выяснилось, — говорит Криспин голосом, источающим скептицизм и веселье, — что это был его брат.

* * *

Однако чудеса продолжаются. Через пару дней начинается лондонская неделя моды, и я попадаю на банкет после показа, который Линн Фрэнкс устраивает в банях на Маршалл-стрит для Катарины Хэмнетт. Полное сходство с «Ab Fab», но никто этого не знает, потому что этот комедийный сериал еще не сочинили.

Все присутствующие молоды, красивы или хотя бы чрезвычайно следят за модой; напитки текут рекой, «Silk Cuts» прикуривают одну от другой, очередь в туалет растянулась на милю, музыку крутят самые известные диджеи на маленькой, тесной площадке, где на каком-то этапе оказывается, что я танцую рядом или даже вместе с Нене Черри, а рядом происходит множество изящных дополнительных шоу — например, помещение, где парты викторианской школы превращены в педальные машины, которые должны сталкиваться друг с другом, и никто не знает толком, как следует ездить на них — в шутку, или всерьез.

А вот и сама Катарина Хэмнетт. С нее можно взять несколько занимательных цитат.

Итак, подкатываюсь к ней, чтобы прервать важный разговор, который она ведет с другой моделью женского пола и среднего возраста, и похвалить аттракцион с машинами, сделанными из парт.

— Кто бы такой? — спрашивает она.

Я представляюсь ей.

— Понятно. Не соблаговолите ли вы убраться к черту?

Я убираюсь к черту, задетый, но в какой-то мере утешившийся тем, что теперь я могу написать о том, как Катарина Хэмнетт послала меня к черту.

Женщина, которая беседовала с Катариной Хэмнетт, догоняет меня.

— Кто вы такой? — спрашивает она.

Я представляюсь ей.

— У вас есть приглашение?

— Да.

— Можно на него взглянуть?

— Здесь что, нацистская Германия?

— Я Линн Фрэнкс, агент Катарины по рекламе.

— Вот как. Тогда, может быть, вы объясните ей, что, когда кто-нибудь приходит, чтобы написать милую, банальную и напыщенную статью о ее вечеринке, не стоит говорить ему «фак офф».

— Послушайте, вы должны понять, что неделя показа мод — очень напряженное время для дизайнеров. Для них эти вечеринки — единственная возможность расслабиться. Это закрытые мероприятия. Меньше всего им хочется, чтобы к ним приставали журналисты.

— Зачем тогда приглашать журналистов?

Я чувствую определенный триумф, хотя я не уверен, что в действительности мной были сказаны те слова, которые, согласно моему пересказу тут, якобы были мной сказаны. Думаю, что на самом деле я отвечал в гораздо более примирительном духе, который более соответствует человеку двадцати с небольшим лет. Ты еще не совсем понимаешь свое место в общем порядке вещей, каковы твои права и когда к тебе относятся недостойно. И потому позволяешь другим хамить тебе.

Но все это лишь описание декораций, а существо составляет разговор, который должен произойти с неким ирландским фотографом, которого я не встречал последнее время. Его зовут Терри Гроган, и я сотрудничал с ним во время работы над одной из моих ранних статей, писавшейся для «Тэтлера» о Кингзроуд и никогда не напечатанной — довольно глупо, как выяснилось, потому что она могла стать одной из первых статей о новом явлении — «эсид хауз».

Мы с Терри разговариваем в неестественном стиле о том-сем, в том ли же месте я живу, как дела на работе, о каких вечеринках я уже написал, что собираюсь делать сегодня вечером.

— Поболтаюсь здесь и попробую кого-нибудь снять, наверно, — говорю я.

— Мальчика или девочку? — спрашивает Терри.

— Э-э… девочку.

Терри пристально смотрит мне в глаза. Моя прическа с хвостиком, полосатая матроска, мой земляничный полотняный пиджак «Всемирной службы» и мои серые бумажного джерси брюки «палаццо», такие мешковатые, что похожи на юбку, — все это, как говорит его взгляд хитрого ирландца, которого не проведешь, не самые яркие свидетельства моей безудержной гетеросексуальности.

— В самом деле? — В его голосе слышится достаточно агрессивная резкость.

— А что в этом необычного? — говорю я не столь уверенно.

— Ты же все-таки гей. — Для пущего эффекта представьте себе, что это говорится с насмешливым акцентированием в стиле Боно. Он и выглядит как Боно в ранние годы U2: черные, как уголь, волосы, щетина, кожаный пиджак байкера, задумчивое выражение лица, очень пиктский вид.

— A-а, не думаю. У меня пристрастие к девочкам, — говорю я. Нетвердо. Он снова смотрит на меня своим испытующим — «не надо меня дурить» — взглядом, и его голос возвышается с тем поэтическим резонансом, который ирландцы включают, словно повернув кран, и используют как дубинку.

— Но о ком ты думаешь, когда один лежишь в постели? О ком ты мечтаешь? Кого видишь в своих фантазиях? Скажешь, о девочках? Я знаю, что нет. Загляни себе в сердце, Джош, и скажи правду. Ты гей, Джош. Ты гей.

Тут я говорю, что мне нужно поболтаться кругом. Я ускользаю, а вслед мне глядит его жуткая, шакалья ухмылка.

— Фак! — говорю я себе, когда он уже не может меня видеть. — Фак!

Я закуриваю сигарету. Я трясусь. Явно от шока. Или от ярости, может быть. А может быть, даже от оживления.

А что, почему бы и нет? Может быть, я дрожу от возбуждения мужчины, который наконец-то узнал свою сокровенную тайну. Да, это штамп. Но штампы таковыми и являются, поскольку встречаются так часто. Разве нельзя объездить весь белый свет в поисках того, что в тебе самом?

Впервые — или не впервые, если я бессознательно всегда делал это — я пытаюсь обратить свое внимание на находящихся кругом мужчин, а не на женщин. Это весьма обнадеживает, потому что все они крайне довольны обстановкой, что характерно для геев на вечеринках. Они гораздо лучше себя чувствуют, чем когда-либо удавалось себя чувствовать мне на вечеринках. Но может быть, это связано с моим самоотречением в прошлом. Может быть, если я его преодолею, все изменится.

Вот только никто из них мне не привлекателен. Ни здоровые, тренированные мужчины, ни стройные, грациозные юноши и уж явно ни визгливые, феминизированные, кошачьего типа. Будь я геем, хотя бы одна из этих категорий должна была показаться привлекательной для меня. Ведь эти ребята — модели. Лучше, чем они, геи выглядеть не могут.

Но погодите. Может быть, мне не привлекательны другие мужчины, потому что я внушил себе это? Случается читать про многих мужчин, которые женятся, растят детей и только в конце среднего возраста сознают свою гомосексуальность. Очевидно, что паршиво открыть это в таком возрасте. Обнаружить, что ты гей, лучше тогда, когда ты молод и привлекателен. Гомосексуализм очень чувствителен к возрасту. Так говорят все мои гомосексуальные друзья.

Есть еще один серьезный намек. Почему среди моих друзей так много геев? Почему на парти шоу-бизнеса меня всегда тянет к гомосексуальным знаменитостям, таким как Стивен Фрай, Йэн Маккеллен, Саймон Кэлоу? И почему они относятся ко мне с такой симпатией? Потому что они видят родственную душу, вот почему. Вот я и считал себя гетеросексуалом, заигрывающим с гомосексуальностью, тогда как на самом деле я — гомик, пытающийся внушить себе, что он нормальный.

А если…

Ох, хватит вилять: ты гей, ты гей, как тебе и сказано, ты знаешь, что ты гей.

Хорошо. Но вот эти модели. Почему мне гораздо больше хочется спать с девочками, чем с мальчиками?

Мы это уже проходили. Потому что из отвращения к своей природе ты внушил себе, что предпочитаешь женщин.

Хорошо, но если так сложилось, разве нельзя по-прежнему придерживаться женщин? Тогда не нужно будет менять образ жизни, делать неприятные признания родителям и врать бабушке, бояться потерять друзей, меньше шансы заболеть СПИДом, можно продолжать спать с девушками, которые гораздо мягче, более округлы и в делом лучше подходят для секса, чем шишковатые, костистые мужчины.

Можно. Но ты никогда не будешь счастлив.

Неужели выбор стоит так жестко?

Да.

Ты уверен?

Да.

Откуда ты знаешь?

Ты гей ты гей ты гей ты гей ты гей.

Досадно, что нет какого-нибудь «Комплекта для определения сексуальной ориентации», который можно было бы просто купить в магазине. От каких страданий были бы избавлены многие запутавшиеся молодые мужчины! Промучившись несколько дней, я обращаюсь за советом к Криспину.

— Ты не гей, — говорит он.

— Тогда почему этот малый так уверен в обратном?

— Потому что он гей.

— Почему ты считаешь, что он гей?

— А разве не так?

— Так.

— Послушай, ничто не доставляет старому педику такого удовольствия, как сообщить красивому юноше, что тот гей. Не считая возможности убедить его в этом.

— Он не пытался затащить меня в постель. Я — не его тип.

— Значит, он говорил тебе это по доброте душевной?

— Криспин, если бы ты знал его, ты бы понял. Ты бы даже не догадался, что он гей.

— Джош, он — сука.

— А мне от этого легче?

— То, что он сука, доказывает, что я прав, а он — нет. Серьезно, только сука скажет тебе такие вещи. Даже если ты гей, ему не следовало ничего говорить, потому что решать нужно тебе, а не ему.

— Значит, возможно, что я гей.

— Ты ощущаешь себя геем?

— Не совсем.

— Значит, ты не гей.

— Все так просто?

— Да.

В тот вечер в ванной я решил окончательно проверить себя. Я попробовал кончить с помощью гомосексуальных фантазий. Плюс немного фрикций, конечно. Я подумал, что если мне окажется достаточно одних гомосексуальных фантазий, то можно не проводить больше экспериментов для выяснения того, гей я или нет.

После долгого бесполезного трения я мошенничаю и начинаю думать о девушках. После наступления эрекции я снова переключаюсь на мужчин, пытаясь представить себе ситуации, в которых я занимаюсь с ними сексом. Это не просто. Последний раз меня возбуждал парень, когда мне было тринадцать, в приготовительной школе, а в том возрасте мальчики более красивы, женственны и привлекательны, чем по достижении половой зрелости. Я пытаюсь представить себе всех мальчиков, которых мастурбировал, и решить, кто из них самый привлекательный. Но по прошествии такого времени они все на одно лицо. И вообще это какое-то педофильство — мастурбировать, думая о двенадцати- или тринадцатилетних мальчиках.

Только снова начав думать о голых девушках, которые хотят, чтобы я глубоко вошел в них — у-у, как они хотят, чтобы я прямо сейчас ввел им, — я достигаю эрекции, достаточной, чтобы еще раз попробовать думать о мужчинах. Я пытаюсь представить себе свой идеал мужчины. Он получается совершенно похожим на красивую девушку, с той лишь разницей, что он не девушка. Как прекрасное создание, которое я однажды встретил в Африке. Кажется, в Центрально-Африканской Республике. На пограничном посту.

Мы ждали в какой-то кривой лачуге, пока коррумпированные чиновники, желающие получить взятку, отдадут нам наши паспорта. Ждали очень долго. После полудня к нам присоединились средних лет бельгиец, явно потрепанный малярией, и находящаяся на его попечении юная девушка, едва достигшая половой зрелости, со светлыми пушистыми волосами, гладкой, как у ребенка, кожей и таким ангельски прелестным личиком, каких я никогда не встречал. У меня уже давно не было секса. (Так давно, что у меня уже прекратились поллюции во сне. По прошествии какого-то времени засыхаешь.) Я воспламенился мгновенно.

И не я один. Я ловил взгляды других мужчин из моей группы, которые, высунув язык, изумленно глазели на это чудо, когда им казалось, что никто за ними не наблюдает. Либо же их глаза как бы рассеянно бродили по внутренностям этого таможенного помещения, но на этом светловолосом великолепии они задерживались чуть дольше, чем предполагало бы бесцельное, случайное блуждание. Либо они смотрели явно в ее направлении, но слегка слева или справа от нее, как будто не ее рассматривали, а очаровательный самодельный шлагбаум на дороге или совершенно восхитительного караульного, спавшего под деревом. Я думаю, мы все понимали, что в нашем отношении к этому созданию есть нечто хищное и нездоровое. Этой девушке — если она действительно была девушкой, потому что наверняка у каждого из нас были некоторые сомнения, — могло быть не более тринадцати лет. Приманка для тюрьмы. При этом ангелоподобная, невинно выглядящая приманка.

Но как же мне подъехать к ней? Сложностей быть не должно. Мы здесь в совершенной глуши, единственные белые люди на многие мили вокруг, сидим в помещении таможни и ждем, когда проштампуют наши паспорта. Довольно много общего, скажете вы, чтобы установить знакомство. Так мы и поступили бы, если б этот тощий, изнуренный болезнью бельгиец не излучал такие недружелюбные флюиды. Естественно, что, войдя, он быстро кивнул нам и проворчал какое-то приветствие: если бы он этого не сделал, то привлек бы к себе больше внимания, которого он явно не хотел. Однако он решительно не собирался подробнее представляться и сообщать, кто он, чем занимается и что это за миловидное пушистое существо рядом с ним — то, которое теперь мило улыбается мне с другого конца комнаты, с большими наивно-голубыми глазами, как будто желая подружиться со мной, несмотря на своего угрюмого опекуна.

Самым разумным, решил я, будет завоевать доверие опекуна. Поэтому, набравшись храбрости, я с тропической вялостью неуверенно пересек комнату и сказал бельгийцу:

— Salut. Ça va? Vous êtes en Afrique depuis longtemps?

Да, ответил он. Он уже довольно долго в Африке. Потом изобразил едва заметную улыбку и уставился в середину комнаты.

В обычной обстановке я принял бы намек к сведению. Но мое любопытство было ненасытно. Я начал рассказывать ему обо всех наших приключениях: о гражданской войне, из-за которой мы были вынуждены сделать крюк длиной тысячу миль через Центрально-Африканскую Республику, о самолете повстанцев, бомбившем Хартум в день нашего приезда, о голодающих селянах на западе, которые навязали нам тощего цыпленка, об офицерах суданской армии, предлагавших нам поохотиться с «калашниковым» на газелей в пустыне…

— Ah, la chasse. Moi, j’aime bien la chasse, — пропищал компаньон голосом, который не дал подсказки о том, кому он принадлежит — мужчине или женщине. И, не обращая внимания на осуждающие взгляды своего опекуна, оно начало рассказывать мне, что лично ему очень хотелось бы поохотиться на обезьян с пигмеями, которые якобы живут в этих краях.

Когда оно поинтересовалось, как пользоваться духовыми трубками для пуска стрел, я ответил, что, как мне кажется, здесь пользуются не духовыми трубками — это делают в Южной Америке, — а луком и стрелами. Ну, если лук и стрелы, тогда это просто: у него дома, в Бельгии, есть лук — сказало прелестное создание, добавив, что ужасно скучно здесь сидеть, и предложив прогуляться с ним снаружи.

Я не возражал.

Бельгиец проворчал что-то о том, чтобы мы не забредали слишком далеко.

Снаружи, под поразительно ярким синим небом, прекрасное создание стало еще более ослепительным. Его светлые волосы были окружены сверкающим ореолом, загорелые щеки светились, прелестные маленькие зубки сияли белизной.

И конечно, выяснилось то, чего я боялся.

Мальчик.

Его звали Франсуа, а бельгиец, которого он звал дядя Жак, был на самом деле не дядей, а другом его отца, согласившимся выступить в роли опекуна, пока его родители утрясали какую-то неназванную проблему, возникшую дома. Он путешествовал по Африке «в образовательных целях».

В его голосе не чувствовалось обмана, и это могло означать, что он говорит правду. Или он создал эту историю своим извращенным воображением и убедил себя, что она правдива. А может быть, долгие месяцы вранья превратили его в искусного лжеца. А может быть, он потерял всякие моральные принципы.

В моменты оптимизма я убеждаю себя, что его отношения с больным бельгийцем действительно такие невинные, какими он их изображает. Когда меня охватывает цинизм, я мучаю себя видениями того, чем они занимаются в своем фургоне, который они поставили на краю нашего лагеря.

Они продолжали путешествовать вместе с нами в течение нескольких дней. Дороги были плохие, мы двигались в одном направлении, а в опасных странах всегда лучше передвигаться в конвое. Обычно они ели и спали отдельно от всех остальных. Но порой Франсуа забредал к нашему лагерному костру, чтобы поболтать и выпить чашку чая. Он садился рядом со мной, часто так близко, что мы касались друг друга голыми ногами, и пока он болтал, я мечтал о том, как мы сбежим вдвоем ночью и вместе начнем новую жизнь. Потому что мне казалось совершенно возмутительным, что этот грязный старик единолично распоряжается такой юной красотой.

Когда я учился в подготовительной школе и мастурбировал своих приятелей, то всегда потом отвратительно чувствовал себя из-за этого. Я помню, как однажды приехал домой на выходные и моя мама рассказала, что у ее подруги сын учится со мной в одной школе и он сказал ей, что гомосексуализм весьма распространен. «Ты никогда не занимался такими вещами? — спросила меня мама. — Потому что, дорогой, если да, то я все равно буду тебя любить». — «Нет», — сказал я, молясь, чтобы не видно было, как пылают мои щеки.

Я ненавидел всех. Я ненавидел этого ублюдка, который рассказал своей матери то, что никакой мальчик не должен рассказывать своим родителям. Я ненавидел свою мать за ее неделикатность и за безоговорочную любовь и всепрощение, из-за которых я стал чувствовать себя хуже, чем до того. Больше всего я ненавидел себя за то, что я ужасный и отвратительный извращенец, который обречен провести оставшуюся жизнь парией. Педиком.

Но вышло иначе. Я не стану делать вид, что мне не нравилось делать эти вещи в приготовительной школе или что я не увлекся этим бельгийским мальчиком. Но в последующие годы я никогда не испытывал желания вступить в сексуальную связь с другим мужчиной. И дело не в том, что сама идея меня отталкивает — что может быть круче и раскрепощенней? — я просто наконец осознал, что меня не влечет к мужчинам и, пожалуй, никогда не влекло.

Эти мальчики в приготовительной школе и Франсуа — фактически это были не мужчины, а переодетые девушки. Меня влекла к ним их красота, их женственность, а не грязные руки мальчиков, не нечистые мальчишеские запахи и их жалкие, маленькие писюльки. И так случилось, faute de mieux, что они были сексуально доступны.

Однако вот что печально. Достигнув возраста, когда у меня нет неясности относительно моей сексуальности, я жалею о том времени, когда она была. Возможно, жизнь была более суровой и тревожной, но возможности были гораздо интереснее.

Раз, два, три с Ант и Би

Есть масса вещей, которые нужно попробовать к тридцати годам, и одна из них — это секс втроем. Но раздражает, что, когда обсуждаешь этот вопрос с девушками, они неизменно говорят: «Отлично, кто будет вторым?»

А я им не верю. Я сомневаюсь, что им действительно хочется заниматься сексом с двумя мужчинами, просто это хитрая стратегия, чтобы отразить твой удар и одновременно показать свою раскрепощенность. Потому что ты неизбежно говоришь: «Брр. Я не собираюсь заниматься сексом вместе с другим мужчиной». Что позволяет им сказать: «А почему ты думал, что я захочу заниматься сексом вместе с другой женщиной?»

Но это не главная причина. Главная причина в том, что женщины хотят, чтобы секс был чем-то исключительным, особым моментом в отношениях двух людей, а не развратной оргией с одновременным проникновением во все дырки. Если женщина занимается с мужчиной любовью, то ей нужно убедиться, что он никого, кроме нее, не замечает, потому что таково их биологическое предназначение — найти одинокого самца, соблазнить его, а затем заарканить, чтобы он стал заботиться о будущем приплоде.

Мужчины устроены иначе.

Поэтому вполне естественно, что когда во время летнего отпуска я оказываюсь на юге Франции и две юные девушки дают понять, что хотят заняться со мной любовью втроем, я прикуриваю новую сигарету и говорю: «Хорошо. Отлично. Я согласен».

Такой ответ на такое щедрое предложение может показаться слишком небрежным. Но меньше всего мне хочется показывать свое воодушевление, чтобы девушки не подумали: «Стоп. Во что это мы тут ввязываемся?» Нужно, чтобы они решили, что для меня это так же естественно, как съесть круассан с абрикосовым вареньем; обмакнуть булочку в чашку с горячим шоколадом; разбавить пастис водой — проблемы одного порядка.

Здесь, на юге Франции, я этим занимаюсь постоянно. Я живу в старинной каменной прованской mas, которая принадлежит богатой бабушке Молли и Маркуса, и в этой жаре нечего делать, кроме как есть, валяться около бассейна и напиваться.

Пьянство начинается с обеда или раньше, если особенно тяжелое похмелье, а поскольку Молли нет, только я и Маркус, можно заниматься им всерьез. Маркус весьма увлекся розовой недобродившей мочой, которую под названием «Vin du Pays Rose» соседний кооператив продает в пластиковых коробках, я же считаю, что пастис позволяет быстрее достичь результата и не так жестоко действует на мозга.

Мы живем там дня два-три, может быть четыре, когда неизвестно откуда появляются эти девицы. Как обычно, мы бездельничаем в саду, пытаясь уловить ускользающий смысл слов на странице, перечитываемой заново и заново, когда на травке материализуются они — в темных очках, с полотенцами и нездоровой кожей английских школьниц.

— Привет, вот и мы. Не знаете, какую комнату нам отвели? — спрашивает одна из них.

Маркус едва поднимает глаза над книгой:

— Берите любую, если она покажется свободной, я бы поступил так.

После их ухода я бросаю взгляд на Маркуса. Если бы я мог научиться у него такой небрежности в обращении с девушками, то, наверно, имел не меньше сексуальных отношений, чем он.

— Их приезда ждали? — спрашиваю я.

— Кажется, да.

— А подробнее?

— Это просто подруги моей младшей сестры. Кажется, «Интеррейлом» путешествуют по Европе.

— Мог бы сказать мне раньше.

— В чем дело?

— Я бы получше подготовился. Какова ситуация с ними? У них есть приятели? Их можно клеить?

— Джош, — ворчит Маркус, который за те четыре года, что я его знаю, трахнул больше девчонок, чем я это сделаю за всю свою жизнь.

— Что?

— Побойся бога, из друзей у них только Поппи. Они еще школьницы. Им не больше семнадцати.

— Ну ладно, — говорю я. Не хватало мне еще этих проблем.

Я не умею вести себя с девушками, и так было всегда. Нетрудно объяснить это тем, что я десять лет проучился в школах только для мальчиков, но ведь и Маркус тоже, однако не скажешь, что его способности к обольщению от этого заметно пострадали.

На самом деле, как мне кажется, причина лежит в классовом происхождении. Я принадлежу к средним, а Маркус — к высшим классам, и в результате я постоянно колеблюсь между желанием выглядеть шикарно и стремлением к более пролетарской, уличной моде, в то время как он никогда не сомневался относительно своего общественного положения. Он с рождения смотрел на мир как на нечто принадлежащее ему по праву. Включая всех женщин в этом мире.

Можно предположить, что такое высокомерие собственника должно отталкивать женщин, но в действительности ничего похожего — напротив, оно их очень привлекает. Оно свидетельствует о силе, харизме и превосходном качестве семени. Это значит, что если он и разлюбит тебя, то, во всяком случае, достойно о тебе позаботится. И если по какой-то счастливой случайности ты сумеешь удержать его интерес дольше, чем на одну ночь, то можешь от души и порадоваться. Тебе удалось поймать в свои сети мужчину того типа, о котором должна мечтать девушка: он станет исправным производителем, будет приносить домой куски мамонта и отгонять своим могучим копьем динозавров.

Во всяком случае, так, как мне кажется, должны думать девушки. Я уверен, что именно так они сейчас и думают — Беатриса и Антония, — снова появившись из дома и демонстрируя себя в бикини равнодушному Маркусу.

Я тоже стараюсь не показывать интереса, но это нелегко делать, когда перед тобой обнажается вся эта цветущая плоть, невиданная до сих пор. Еще труднее это, когда ты уже несколько раз приложился и, как обычно, несколько недель живешь без секса.

Но я знаю, что смотреть на них нельзя. Нельзя, нельзя смотреть. Если они перехватят мой взгляд, в котором будет хоть капля сладострастия, а не одно вежливое любопытство, они для меня потеряны — так уж устроены девушки. Особенно девушки-подростки. Им нужно только то, что кажется им недоступным.

Например, Маркус, который с сознанием долга встает, целует каждую в обе щеки, расспрашивает об их братьях — которые, конечно, учились вместе с ним в Итоне — и информирует о семейных новостях, которые упустила Поппи. При этом я вспоминаю еще об одной особенности высших классов, которая вызывает зависть и отчуждение: ленивой непринужденности в отношениях между ними, учившимися в одних и тех же школах, знакомыми с одними и теми же людьми, владеющими домами в одних и тех же местах, посещающими те же вечеринки, вместе проводящими отпуск и спящими друг с другом — почти как если бы обычный мир, не мир высшего класса, а тот, в котором обычно, кроме таких исключений, как сейчас, обитаю я, просто не существовал.

— Вы знакомы с Джошем? — спрашивает их Маркус.

— Хай! — произносят они, повернувшись ко мне и разглядывая меня ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прокрутить в своих банках памяти бесчисленные приемлемые социальные связи, к которым я могу иметь отношение, и убедиться, что нет, я не «один из них».

— Хай, — отвечаю я, небрежно махнув рукой, чем и следовало ограничиться, но если я не сделаю чего-либо, что вызовет у них хоть малейший интерес, вполне возможно, что они уже никогда не обратят на меня внимания. — Я как раз иду еще чего-нибудь выпить. У вас есть какие-нибудь желания?

Это предложение — ошибка. Оно дает им возможность отказаться, что будет означать: а) я безоговорочно забракован, и б) мне придется умерить употребление алкоголя до вечера, иначе я поставлю под угрозу свои шансы выпить с ними позднее.

Необходимо внести ясность в то, о чем здесь идет речь. Не знаю, как вы, но когда я читаю выражение «девушка-тинейджер», то немедленно представляю себе голубые глаза, высокие скулы, торчащие груди, гибкие загорелые ноги, растущие из-под мышек, но эти две не вполне подходят под такой тип. Это просто миловидные девушки-англичанки, принадлежащие к высшему классу.

Это некоторым образом осложняет положение. Если бы они были совершенно не из моей весовой категории, я бы так не усердствовал. Но в данном случае я стараюсь изо всех сил.

Например, в обед я решаю, что неплохо бы удивить их своими кулинарными способностями. Ничего сверхсложного, простое спагетти all’amatriciana с зеленым салатом, но всем понравилось, и Антония спрашивает, как я это приготовил.

Я рассказываю ей, что нужно поджарить чили с чесноком, чтобы раскрыть его аромат, что хорошо взять панчетту, но можно обойтись и беконом, закопченным по вкусу, хотя гурманы настаивают на зелени, и что обычно я откладываю бекон или панчетту, когда они готовы, и только в конце выкладываю их вместе с помидорами, иначе все станет сырым, и что это одно из тех полезных блюд из макарон, в которых не нужен пармезан, потому что и без него получается вкусно.

Все это время, пока мы сидим под виноградной лозой при свете полной луны чудесным летним прованским вечером, девушки кажутся мне вполне заинтересованными — как будто внезапно они обнаружили, что я существую.

Потом возникает небольшая заминка, которую Беатрис пытается заполнить словами: «Твой соус к салату тоже прекрасен. Как ты его делаешь?»

И я объясняю — вероятно, слишком детально, потому что в середине моего рассказа Антония рассеянно крутит головой в поисках чирикающей где-то рядом цикады, и хотя я обрываю себя со словами «вот так примерно», Маркус продолжает мучение, добавляя: «Да. Когда мы жили вместе в Оксфорде — пятеро парней, и Джош был у нас поваром, — все наши матери стали жаловаться, что у нас совершенно изменились пристрастия в еде, потому что Джош готовил значительно лучше, чем они».

Я пытаюсь скорее похоронить эту тему:

— Ну, никаких деликатесов. Просто жареное или тушеное мясо и запеканки.

— Вообще-то здорово, когда мужчина умеет готовить, — говорит Антония.

— Да, это приятное разнообразие, — говорит Беатрис, глядя на Маркуса. — Готова поспорить, что ты не сможешь даже блин перевернуть.

— Совершенно верно, — соглашается Маркус, — абсолютно безнадежен.

Похоже, что мои лавры превращаются в прах, потому что девушки явно решили, что мой интерес к кулинарии очень мил, но я могу засунуть его себе в задницу, потому что это не занятие для настоящего мужчины. Настоящий мужчина должен делать то, чем занимался Маркус, пока я возился на кухне: слоняться по двору со стаканом кира и сигаретой, нисколько не смущаясь, петь своим скрипучим голосом песни под гитару, смешить их и заставлять еще сильнее желать переспать с ним, к чему они уже были готовы. А что я — педик с кулинарными наклонностями.

Но могло быть и хуже. Во всяком случае, обе они сейчас со мной разговаривают, привыкают к выпивке и ведут себя менее сдержанно, чем днем. А позднее, когда я больше рассказываю им о своей работе, их интерес снова растет. Особенно когда я начинаю говорить — замечаю, как Маркус вращает глазами — обо всех знаменитостях, с которыми встречался, и описываю, каковы они в реальной жизни.

— Это побьет рассказы об Алжире, — говорит Маркус, который совсем недавно оттуда вернулся и, очевидно, горит желанием рассказать историю о том, как на восточном базаре за ним погналась толпа сторонников ФИС и, размахивая кинжалами, загнала его в какой-то тупик, и лишь в последний момент некая добрая душа спасла его, затащив в дверной проем.

К несчастью для Маркуса, девушки не очень интересуются Алжиром и почти наверняка не имеют понятия, за что борется ФИС или что означает этот акроним. Они хотят услышать о Робе Ньюмене, о Тони Слэттери, о Майке Эдвардсе из «Jesus Jones».

Я точно не помню, как мне удается перевести разговор на секс и тройки. Может быть, какая-то тонкая связь с «Бонни и Клайдом»?

«Бонни и Клайд» — в версии Сержа Гинсбура и Брижит Бардо — одна из трех пластинок, имеющихся в доме. Остальные две — это альбом под названием «Песни для веселых собачек», на котором слащавый франт тридцатых годов по имени Пэдди Робертс мурлычет песенки вроде «Ах, дорогая, что случилось» и «Не пользуйтесь WC во время стоянки поезда», и сингл Yardbirds «For Your Love».

Естественно, что, поскольку танцевать можно только под «Бонни и Клайд» и Yardbirds, мы их заводим очень часто. Особенно поздно вечером в пьяном состоянии — как сейчас.

В «Бонни и Клайд» мне особенно нравится, когда юная Брижит секс-кошечкой вопит на заднем плане.

— Черт, этому Сержу сильно повезло, — кричу я Маркусу, стараясь перекричать пластинку, которую мы пятый или шестой раз заводим на полную громкость. — Должно быть, в то время она была чрезвычайно сексапильна.

— Явно гораздо привлекательнее, чем сейчас, — отзывается Маркус.

— Да. Верно. Старая, сморщенная спасительница щенков.

— Хребта не было, вот в чем ее проблема, — говорит Антония, танцующая рядом со мной.

Так, думаю. Девушка, которая может поддержать сексистский мужской разговор.

— В отличие от Сержа, — говорит Беатрис. — Серж с возрастом становился только привлекательнее.

— Вот поэтому мужчине обязательно нужно курить, — говорю я, улыбаясь и помахивая сигаретой в такт музыке. — Благодаря сигарете становишься более похож на Сержа.

— Чтобы стать таким, как Серж, одних сигарет недостаточно, — говорит Маркус.

— Маркус, дружок! По сравнению со мной Серж Гинсбур — жалкий евнух.

— Правда? Расскажи поподробнее, — говорит Беатрис.

— Да, пожалуй, — соглашается Антония.

В обычных условиях я со смехом постарался бы избежать продолжения. К счастью, я уже изрядно нагрузился пастисом.

— Позднее вы все поймете, — говорю я.

— Как — мы обе? — хихикает Антония.

— Обычно четверо для меня — минимальная норма.

— Отлично, у нас есть Маркус, — говорит Беатрис.

— Меня в это не вмешивайте, — говорит Маркус.

— Я имел в виду трех девушек, — говорю я.

— Но может быть, ты хоть раз сделаешь исключение — для нас? — говорит Антония.

— Хорошо. Только для вас.

Чего я не выяснил к этому моменту, так это серьезно ли кто-либо из нас это говорит. Думаю, что и они тоже. Но я пытаюсь держать накал страстей на должном уровне, предлагая понырять голышом при лунном освещении.

Маркус не проявляет к этому интереса. Девушки согласны, но только без лифчиков, не раздеваясь целиком.

— Ладно, — говорю я, — тогда мы тоже с голой грудью.

— Так нечестно, — говорит Антония. — Если мы снимем бюстгальтеры, вы снимете свои плавки.

— Надеюсь, вы не хотите сказать этим, что моя восхитительная грудь не так существенна, как ваша, — говорю я.

— Если вы не снимете низ, мы не снимем верх, — говорит Беатрис.

— Ну и ладно. Не все ли равно? Давайте просто поплаваем, — говорит Маркус.

После этого вечер как-то выдыхается. Мы плаваем. Я нахально снимаю с себя плавки, потому что люблю, когда вода щекочет яички. Потом, под большой визг, помогаю девушкам снять лифчики. Но довольно скоро всем становится холодно. Мы бежим, дрожа и босиком, через лужайку к дому. По последней сигарете и по рюмочке на ночь. Потом все отправляемся спать.

К счастью, у нас одна ванная комната, благодаря чему можно поприставать к Беатрис и Антонии, пока я жду за ними своей очереди почистить зубы.

— Ну, что, девочки, вы готовы?

— О, черт, это про нашу тройку, — говорит Беатрис.

— Вы еще не передумали?

— Мы не передумали? — спрашивает Беатрис Антонию.

— Надо полагать, — говорит Антония.

— Дай нам пять минут, — говорит мне Беатрис.

Проходит гораздо больше, чем пять минут, я сижу в кровати с раскрытой книгой и пытаюсь не уснуть в слабой надежде, что они все-таки поступят так, как сказали. Хотя нельзя утверждать, что есть многообещающие предзнаменования. Например, тон, которым Антония произнесла «надо полагать». Это не прозвучало как неистовое желание созревшей молодой девушки заняться горячим нетрадиционным сексом с мужчиной старшего возраста. Скорее это было похоже на то, как недовольного, но послушного ребенка тащат в дом престарелых, где он получит конфетки и липкие поцелуи девяностосемилетней прабабушки.

И, честно говоря, я не чувствую себя особенно возбужденным. Я пытаюсь себе представить дикие картины того, как пара молодых девушек стонет, лаская друг друга, когда одна из них сидит верхом на моем языке, а другая отчаянно подпрыгивает, сидя на моем могучем органе. Но как-то это кажется нереальным. Отсталые английские девушки с бледной кожей и смешливыми голосами учениц паблик скул не вяжутся с таким поведением.

Вдруг дверь открывается, и в комнату входят они, в одних трусиках и прикрывающих грудь небрежно застегнутых блузках.

— Извини, что так поздно, — говорит Антония.

Правильнее всего было бы ответить: «Нагнитесь обе, и я вас хорошенько отшлепаю». Но вместо этого я говорю:

— Привет, заходите.

Девушки усаживаются на кровать по обе стороны моих ног, закрытых простынями.

— Ну, с чего начнем? — говорит Беатрис.

— Гм, не знаю. Может быть, вы снимете свои рубашки?

— Не при горящем свете, — говорит Антония.

— Ну, тогда при выключенном свете, — говорю я.

Беатрис выключает свет.

— Так, — говорю я, расстегивая рубашку Антонии, — теперь лучше, верно?

— А я? Что я должна делать? — говорит Беатрис.

— Дай мне поиграть несколько минут с грудью Антонии, а потом я займусь твоей.

— Займется моей? У него очень сексуальный способ выражаться, тебе не кажется, Ант? — говорит Беатрис.

— Хорошо — буду ласкать, гладить, э-э… щекотать. Каких слов ты хочешь?

— Только не щекотать, — говорит Антония. — Это явно неэротично.

— Все что угодно, только чтобы я не сидела тут как третья лишняя, — говорит Беатрис.

— Извини, Антония, одну минуту, — говорю я, переключая свое внимание на грудь Беатрис.

— Но ты даже не начал, — возмущается Антония.

— Но послушай, Беатрис почувствовала себя покинутой, так ведь? — говорю я.

— Не нужно представлять это как мою вину. Ты — мужчина. И твоя задача сделать так, чтобы мы обе были довольны, — говорит Беатрис.

— Послушай, у меня только две руки. Я не могу быть всюду одновременно. Займитесь сами своим верхом, а я займусь вашим низом.

Девушки переглядываются.

— Тебе нельзя этого делать, — говорит Беатрис.

— Почему?

— А как ты сам думаешь? — спрашивает Антония.

— Не знаю. Может быть, вы не хотите идти до конца в первую же встречу?

— У нас месячные, — произносят Беатрис и Антония одновременно.

— Не может быть! — говорю я.

— Мы думали, ты понял, — говорит Беатрис. — Иначе почему мы не снимали трусы в бассейне.

— Это ужасно досадно.

— Извини, — говорит Антония.

— Но… но… как же вы собирались заниматься сексом, если у вас месячные?

— Ну, мы всегда можем… сделать тебе, — предлагает Беатрис.

— Но вам-то это не доставит удовольствия.

— Доставит, — говорит Антония.

— Да, мы не против, — говорит Беатрис.

— Ну, хорошо. Если я возбужусь, то хочу, чтобы вы тоже возбудились.

— Мы возбудимся, немного, — говорит Антония.

— Да, но не очень сильно, — говорю я.

— Мы можем все же попробовать. Раз уж мы начали, — говорит Беатрис.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Я возьму одну грудь у каждой. Согласны?

— Это честно, — говорит Беатрис.

Пока я держу по груди в каждой руке — очень забавно, потому что одна большая и хлюпающая, а другая гораздо меньше и тверже, — я чувствую, как руки девушек с обеих сторон от меня забираются под одеяло и движутся в сторону промежности. Встретившись, руки испуганно отскакивают. Девушки начинают хихикать. Их руки снова встречаются, на этот раз нападая друг на друга, как сражающиеся тарантулы.

— Ты не против?

Девицы хихикают еще пуще.

— Может, оставим это? — говорю я.

Судя по состоянию их сосков, ни та, ни другая не возбудилась ни в малейшей степени.

— Ладно, мы будем серьезными, да, Беа? — говорит Антония.

— Да, очень серьезными, — говорит Беатрис.

Их руки снова пробираются к низу моего живота. На этот раз одна из них добирается до кончика члена, зажимает крайнюю плоть вместе с лобковыми волосами и начинает неуклюже дергать. Вторая рука ищет, за что можно ухватиться, и, обнаружив, что на члене места не осталось, довольствуется тем, что вцепляется мне в яички.

— Мы что-нибудь не так делаем? — говорит Антония.

— Меня возбудит, если возбудитесь вы. Вы уверены, что у нас нет никакого выхода?

— Бесполезно. Началось только сегодня утром, — говорит Антония.

— Может быть, убрать простыни, чтобы мы видели, что мы делаем? — спрашивает Беатрис.

— Конечно, если вы думаете, что это поможет, — говорю я, стягивая простыни.

Обе они внимательно склоняются над моим членом.

— Ты хочешь первая? — спрашивает Антония.

— Мне все равно, — говорит Беатрис.

— Какой прелестный. Не могу понять — он обрезанный или нет?

— По-моему, необрезанный. Видишь, сколько крайней плоти? Потяни.

— Здорово, правда? Гораздо лучше, чем когда без. Есть за что ухватиться.

— Слушайте девушки, вы меня извините, но так не пойдет.

— Беа только хотела похвалить.

— Да, не сомневаюсь. Но я чувствую себя как лягушка на уроке биологии.

— Может быть, мы возьмем его в рот? — предлагает Беатрис.

— С удовольствием, но только не сегодня. Может быть, когда у вас кончатся месячные.

— Но мы уедем раньше.

— Тогда боюсь, что это конец нашей тройки.

— Черт, это несправедливо. Мы никогда раньше не участвовали в тройке.

— Да. И я тоже.

* * *

— Послушай, Маркус, — говорю я за завтраком, — ты ведь ничего не расскажешь Молли, правда?

Мистер Мигарета украл мою душу

Все происходит в одной из тех деревушек с каменными домами и названиями из двух слов, которые лежат посередине между Челтенхемом и Оксфордом, но я не совсем уверен в деталях по причинам, которые вскоре станут ясны. Того, кто организовал вечеринку, зовут Сол; у него борода, красные щеки, он занимается чем-то связанным с возведением строительных лесов; паб напротив называется «Красный дракон» или как-то иначе (скорее иначе, потому что это было бы слишком большим совпадением).

Но есть другие подробности, запавшие мне в память. Такие, как грязно-желтый шаткий замок, где началось это безумие, паутина и мускусный запах в красной телефонной будке, дешевая современная мебель и дешевый ковер во всю комнату, где мы смотрели «Дугал и голубой кот» на дорогом телевизоре, узкий коридор у черного входа с бойлером, плащами, сапогами и раковиной, над которой я проглотил пинту соленой воды, пытаясь вызвать у себя рвоту.

Начнем с паба. Там мы — я, мой брат Дик, его подружка Сэффрон и еще два-три человека, назовем их Дженна, Дейв и Пит, — решаем съесть промокашку, запивая деревенским элем. Так мы пытаемся убедить себя в том, что это обычный пятничный вечер, в который мы выбрались немного выпить с друзьями. А не ночь фантастического разгула, развязности, безумного хохота и страха, в которую, как мы все знаем, он может превратиться — в зависимости от настроения и взаимодействия с психоделическими веществами, которые мы собираемся принять.

Они называются «красные драконы», поэтому у меня и возникли сомнения относительно названия паба. Однако это не обычные «красные драконы», а двойной обработки, из-за чего предполагается, что они вдвое крепче. Мы знаем много подробностей об этих вещах, или нам так кажется. Бэтмены (с картинкой Бэтмена или Джокера) такие слабые, что можно принимать их на вечеринке со своими родителями. Пурпурные омы (на которых изображен пурпурный значок ома) дают гарантированный пятичасовой кайф. Красные драконы вышибают мозги так, что нужно прятать ножи, запирать окна и ничего не планировать на уикенд.

Поэтому если нас немного подташнивает, когда мы съедаем кусочки промокательной бумаги вместе с глотками пива, то это потому, что знаем: назад дороги нет. С этого момента и до той поры, когда ковры закружатся в водовороте и зашепчутся занавески, мы принуждены ждать. Это как сцена в «Gallipoli», когда все готовятся идти в атаку: офицер в блиндаже слушает на граммофоне «Au Fond Du Temple Saint», солдаты курят последние сигареты, пишут письма домой и прикрепляют к стенам траншей своим штыками: каждый действует по-своему при ужасной мысли, что осталось совсем мало времени до свистка, по которому нужно будет карабкаться по лестнице, ведущей к неминуемой гибели. Хотя, конечно, наше положение не такое мучительное и опасное для жизни.

— Еще кружку? — спрашивает Дик.

— Не знаю, — говорю я. — Ты как считаешь?

— Я считаю — почему ты не можешь сказать «да» или «нет», как все другие? — говорит Дик и смотрит, какое впечатление он произвел на остальных.

— Может быть, тебе следовало объяснить, чем это будет хорошо или плохо для меня, — говорю я.

— Хорошо. Еще одно пиво сделает тебя менее напряженным, но ты можешь напиться в результате. Если не пить больше пива, то не случится ни того, ни другого.

— Гм. И как ты считаешь, что мне следует сделать?

— Я не знаю, что происходит у тебя в голове.

— У тебя должно быть некоторое представление — ты же все-таки мой брат.

— О, боже. Я забыл тебе сказать. Мне на днях звонила мама и сказала, что в больнице все перепутали. Оказалось, что ты — сын совершенно невротического профессора, который часами все анализирует, не в состоянии принимать решения и не может просто получать удовольствие, не задавая всех этих сложных вопросов о том, в чем сущность удовольствия, и т. п.

— Здорово. Теперь все становится понятным.

— Так будешь ты пить пиво или нет?

— Не знаю.

Начинают появляться постоянные посетители. Входя, они осматривают зал, останавливаются взглядом на нашей нише ровно настолько, чтобы показать, что видели нас, а потом устраиваются рядом с такими же завсегдатаями у стойки или у стола для игры с бросанием монет. Они здороваются, говоря с сильным акцентом. Иногда они с нарочитой медлительностью оглядываются через плечо и произносят что-то, неизменно встречаемое недобрым смехом.

— Я вдруг понял, почему не хочу больше пива, — говорю я.

Ник начинает крутить головой, пытаясь выяснить, куда я смотрю.

— Не нужно. Они поймут.

— Ты еще не поплыл?

— Я вполне могу быть параноиком без всяких наркотиков.

— Что там о паранойе? — спрашивает Сэффрон.

— Джош поплыл, — говорит Дик.

— Нет, я не поплыл. Меня просто тревожит, что будет, когда мы поплывем. Я хочу сказать, что паб — это не лучшее место.

— Ты боишься, что конская сбруя начнет слезать со стен, у ручек пивных кружек вырастут головы и доска для дротиков окажется космическим вихрем? — говорит Дик.

— Не подсказывай ему, — говорит Сэффрон. Она смотрит на меня то ли с симпатией, то ли с неодобрением. — Ты хочешь пойти в другое место?

— Если все остальные тоже захотят.

— Вот ты всегда так, — говорит Дик. — Сначала ты заставляешь всех делать то, что тебе хочется, а потом делаешь вид, что поступаешь как все.

— Нет. Я только хочу, чтобы мы двигались все вместе, только и всего.

— Да, конечно, если все двигаются так, как ты.

— Забудем. Остаемся здесь. Я хочу напомнить конец «Беспечного ездока», которого вы все видели.

— А, прекрасная сцена. На кладбище, да? — говорит Пит. — Самые лучшие кадры, показывающие действие кислоты.

— Значит, ты балдеешь по черно-белому и в замедленном темпе? Очень любопытно, — говорит Дейв саркастически.

— Я думаю, что он имеет в виду самый конец, — говорит Дик. — Когда наркоманов мочат деревенские.

Все как один поворачиваются в сторону бара.

Все деревенские, как один, поворачиваются в нашу сторону.

В доме обстановка не намного лучше. Сол решил устроить одновременно две вечеринки: одну с бочонками пива, ящиками вина и закусками из «Маркса и Спенсера» для простых людей в футболках для регби или безвкусной одежде, которые, судя по разговорам, могут быть стажерами-младшими администраторами, банковскими клерками, бухгалтерами, ценными клиентами или старшими коллегами в его отрасли, явно прибывшими с намерением поговорить друг с другом до того, как они наберутся настолько, чтобы отправиться в диско-зал, где будут отплясывать, теряя совесть, под хиты трехлетней давности, надеясь соблазнить каких-нибудь представительниц противоположного пола, с кем можно будет пообниматься или даже трахнуться где-нибудь в кустах или в комнате на верхнем этаже, если найдется такая, которой не завладели наркоманы; другая вечеринка для Нас.

Поскольку Их команда уже захватила кухню и центральную комнату с музыкальной аппаратурой, Нашей команде пришлось занять единственную оставшуюся на первом этаже дальнюю комнату с телевизором. Там мы уселись на подушки, стали набивать сигареты, смотреть на видео «Дугал и синий кот» и ждать, что произойдет, когда то, чего мы ждали, стало происходить. Настолько незаметно, что, когда мы начинаем понимать, что нечто происходит, мы уже не в состоянии воспринимать это объективно. Мы просто существуем.

Я в этот момент — персонаж «Волшебной карусели». В какие-то моменты я — все персонажи, кроме улитки Брайана, который мне почему-то очень неприятен. Забавно, я раньше думал, что это просто картонные фигуры — хорошо, фигуры из дерева, шерсти, фетра, папье-маше, если быть точным, — а теперь я стал отождествлять себя с ними. Я чувствую их страдания.

Дугал, к примеру. Он действительно в стрессе. Он параноик. Его мех гораздо противнее, чем тот, который у него был, когда ты видел его ребенком. А под этим мехом одна кожа и кости. Я думаю, что он сидит на кокаине. Я бы на его месте забеспокоился. Иногда я и есть на его месте.

Если я в это время не Флоренс. У Флоренс большие проблемы с волосами. Они вьющиеся и непокорные, с заметной рыжиной. Все, что она может сделать, это завязать их сзади лентой и надеяться. Дугал, конечно, влюблен в нее, но не думаю, что он ей подходит, с учетом того, что он — пес. Флоренс — довольно строгая девочка, но я думаю, что она будет готова принимать наркотики, если это станут делать все остальные. Потом она будет плакать, потому что это все плохо кончится, и вы пожалеете, что не приложили больше усилий, чтобы отговорить ее.

Главный торговец наркотиками в Волшебном саду — мистер Расти. Это видно по его диким глазам и цилиндру, в каких в разгар шестидесятых ходили претенциозно одевавшиеся бедные распространители экзотических растений и запрещенных химикалий. Его прикрытие — музыкальный ящик на колесах с изогнутой ручкой, дающий ему прекрасный предлог болтаться около мест развлечений и выполняющий вторую функцию мобильного тайника для наркотиков. Детишки собираются вокруг его ящика и отходят, широко улыбаясь. Мы любим мистера Расти.

Дилан — любитель травки и прожигатель жизни, но мне почему-то не так легко проникнуться его чувствами. То, как он сидит под деревом, ничего не соображая, несколько антиобщественно. Я таких встречал. Он напоминает многочисленных глотателей пилюль, которые принимают их еще и еще, а потом в одиночестве идут танцевать, в то время как все остальные на той стадии, когда хочется быть вместе и дозревать.

Зебеди. Я никогда не осмелюсь быть Зебеди. Он слишком могуществен и силен. Он тот deus ex machina, который руководит твоим полетом. «Пора спать», — говорит он. И ты пошел. Ну, что же, он милостив.

Брайан. Что такого есть в Брайане, что он мне так не нравится? Его медлительность? Розовые щечки и острый носик? Его шапка? Его голосок деревенского сплетника? Его…

— Привет. Триша. Пойдем посмотрим, что на ТВ.

Еще не слыша его голоса, я почувствовал его присутствие, внезапное изменение энергии и равновесия в комнате. До того все было замкнуто, герметично, надежно, как в большой удобной коробке. Теперь эта успокаивающая прочность нарушена. В одной из боковых стенок пробоина. Кто-то вошел. Кто-то, кого здесь быть не должно.

Я стараюсь не смотреть. Погрузившись в мир «Волшебной карусели», в котором цвета гораздо ярче, сюжет увлекательнее, люди реальнее, я не хочу возвращаться в тот, другой мир, где все бежевое, мрачное и неопределенное.

— Надо же! «Волшебная карусель»! Не видела с детства.

— Боинг! Пора спать. Боинг. Пора спать.

— Тсс. Они подглядывают.

Этот разговор, этот назойливый разговор, кажется, все происходит на расстоянии одного шага, как мучительный внешний шум, который проникает в твой сон и становится непрошеной частью сюжета.

— Ты думаешь, они под наркотиками?

— Джейсон!

— Некоторые из них — явно. ЛСД. Они, наверно, даже не понимают, что мы здесь находимся. Наверно, они принимают меня за гигантского паука или еще за что-нибудь такое.

— Джейсон, ты пьян.

— Пойдем. Оставим этих психов с их детским фильмом.

— Изз-вините, — говорит девушка всем, карикатурно улыбаясь и маша рукой.

Во время этого краткого проблеска сознания, когда мне становится понятно, что я — не персонаж «Волшебной карусели», а сижу в комнате и смотрю ее на экране, я замечаю еще несколько человек, оказавшихся в таком же затруднении. Один из них — мой брат. Я совершенно забыл, что он сидит рядом со мной.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать.

Потом закрываю его. У Дика оранжево-зеленая кожа. Зрачки — как черные блюдца.

— Да, — говорит он.

— Я что-то сказал?

— Что?

— То, что я собирался сказать?

— Что ты собирался сказать?

— Гм…

Мое внимание привлекает яркое голубое пульсирующее сияние телеэкрана, и, глядя на него, я чувствую, что меня опять затягивает в мир Дугала…

«Продолжай», — должен был я сказать Дику, но крошечная часть моего мозга, еще связанная с ним и ожидающая конца предложения, просто не обладает достаточной силой.

…где все гораздо разумнее, проблемы очерчены яснее, а цвета — сочный голубой и желтый, и красный, и зеленый, и розовый, пока не появляется эта проклятая кошка, да, кошка, голубая кошка, я уже видел это, скоро станет очень страшно — настолько интенсивнее, что мне непонятно, почему я уходил из этого мира некоторое время назад или когда-то еще, или мне только померещилось, нет, вряд ли, потому что я помню что-то досадное, очень досадное, что-то, на что не нужно обращать внимания, но я обращаю внимание хорошо постараюсь не обращать ОК я постараюсь я сосредоточусь на происходящем что происходит? Дугал пытается что-то сказать Брайану, а Брайан, конечно, эта чертова противная краснощекая в дурацкой шляпе с острым носом улитка, то есть Брайан. Брайан похож на тех, кто заходил в комнату, надоедливые обычные люди. Они.

С некоторым усилием я отворачиваюсь от мира Дугала и изгибаюсь, чтобы заглянуть в лицо брата.

Он смотрит на меня. Его лицо все еще зеленооранжевое, зрачки стали еще чернее.

— Они, — говорю я.

— Да, — отвечает он.

— Те люди.

— Да.

— Мне показалось или они действительно были ужасны?

— Действительно ужасны.

— Тебе не кажется, что нам нужно бежать?

— Я думаю, мы здесь в безопасности.

— А что, если они вернутся?

Дик поворачивается к Сэффрон:

— Что, если они вернутся?

— Нам нечего бояться, — говорит она.

— Но скоро будет очень страшно, — говорю я.

— Скоро будет очень страшно, — говорит Дик Сэффрон.

— Почему страшно? — спрашивает Сэффрон.

— Почему? — спрашивает Дик.

— Там. «Дугал и синяя кошка». Сцена с голова ми, помнишь?

— Сцена с головами, — говорит Дик.

— Верно, — говорит Сэффрон.

— Оставайся, если хочешь, здесь, а мы, я думаю, должны пойти и проверить, — говорю я.

— Я думаю, должны, — соглашается Дик.

— Что проверить? — говорит Сэффрон.

— Просто проверить, понимаешь, — говорю я, — на всякий случай.

— Мы вернемся, — говорит Дик.

— Обязательно, — говорю я.

На улице под ногами скрипит снег, которого, конечно, не видно, поскольку уже стоит теплый конец весны. Но ты его ощущаешь, как ощущаешь вид, которого нет, на белые поля и живые изгороди, ведущие к церкви, а на воротном столбе уселась малиновка, напоминая об идеальном Рождестве в детские годы, которое смутно помнишь, хотя его никогда не было и это все взято с открытки.

Вот лавровая изгородь, а за ней движение чего-то живого. Слышны шорох, шепот; может быть, это обнимающаяся парочка, может быть, идут такие же люди, как ты, зачем мне знать это, зачем? А может быть, нужно?

Что Дик делает? Дик идет со своими мыслями.

Теперь под ногами гравий, скверный гравий, старый гравий, истоптанный в грязь, и рядом машина, запаркованная машина с еще теплым двигателем, и чувствуется запах двигателя, слабый. Но достаточный, чтобы задуматься о путешествии, тыловом снабжении, механике, возвращении домой, нам нужно ехать домой, когда это все кончится, мы не поедем домой, ни за что, не в таком состоянии, когда оно кончится, это состояние, не скоро, еще очень не скоро.

Уходим с гравия и от машины, нам не нравятся гравий и машина, мы хотим роз, травы, выпивки, ярких летних воспоминаний. Загорелый Нортон, новая музыка, это лучше, гораздо лучше.

Крик.

О-о-о. Мы это не любим.

Новый крик.

Может быть, все в порядке — это крик радости.

Теперь мы видим, откуда крики. Надувной дворец. Здорово. Тут есть надувной дворец. Круто. Нужно посмотреть на надувной дворец.

Парочка в надувном дворце смотрит на нас, они хотят что-то сказать, когда оглядываются друг на друга и неловко улыбаются, не глядя на нас, они соскальзывают и обувают туфли.

— Что мы сделали? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Дик.

Телепатически.

С надувным дворцом оказывается гораздо сложнее, чем, насколько я помню, бывало раньше. И то же касается снятия ботинок. Как будто ты не сам это делаешь, а кто-то совершенно неумелый захватил твое тело и делает это вместо тебя, а твой мозг просто наблюдает откуда-то сверху. То ли воздуха в нем недостаточно, то ли мы слишком большие, но когда пытаешься встать, ноги глубоко вязнут, и почти сразу падаешь. Но нужно снова пытаться встать, потому что тогда ты упадешь, а это забавно — это плюханье на подушку, когда стукаешься о резиновый пол, и приятно-неприятное движение застоявшегося резинового воздуха, выходящего от удара через вентиляционные отверстия. Когда у нас уже нет больше сил, мы смотрим вверх, на звезды. Ночь ясная, прекрасная, ясная ночь с тысячами звезд, которых слишком много, чтобы управиться с ними в таком состоянии. Так много на самом деле, что смешно, просто смех разбирает. Посмотри на них. Это просто абсурдно. Посмотри на них, это шутка, это штамп, ты балдеешь, потеряв голову, а тут столько звезд это…

Хахахахахахахахахахахахахахахахахахахаха.

Дик тоже хохочет.

Хахахахахахахахахахахахахаха.

— Надо сказать Сэффрон, — поворачивается он. — Пойдем расскажем Сэффрон.

— Да, Сэфхахахахахахахахахаха.

— Идем. Расскажем ей.

* * *

В телевизионной комнате Сэффрон нет. Там никого нет. Ее захватили Они. Но зато теперь спокойно в музыкальной комнате — вместо хитов из списка популярных пластинок правильная дэнс-мьюзик, которую крутит на деках правильный диджей; мне так кажется, но я не уверен — может быть, мне хочется, чтобы так было, — я видел краем глаза, как кто-то наклонился над проигрывателем, и решил, что это диджей, но, может быть, кто-то просто ставит пластинку, и я не хочу уточнять, потому что лучше не знать, но как бы то ни было…

…Сэффрон здесь.

Она улыбается и жестом манит нас к себе, что-то хочет нам показать. Там этот человек. У него борода и всклокоченные волосы, он стоит перед ней и что-то ей показывает. Я думаю, это колдун. Явно в каком-то роде колдун. Это чувствуется по излучаемой им эманации. К тому же борода.

— Вы колдун? — спрашиваю я.

Он скалит зубы, сверкает дикими глазами и смеется.

— Да, именно так. Я колдун.

— Это заметно, — говорю я.

— Смотрите, что у него есть, — говорит Сэффрон.

Колдун закрывает ладонь, в которой лежит то, что он ей показывал.

— А они поймут это? — говорит колдун, оценивая меня и Дика взглядом проницательных блестящих глаз, посаженных на лице — просто копии какого-то сухопарого сказочного персонажа, — таком фантастическом, что, кажется, сейчас у него начнет расти подбородок, заострится и покроется бородавками нос, вырастет щетина, и станет ясно, что он не настоящий, а явился из какой-то сказки братьев Гримм, чтобы устроить нам испытание, как если бы мы искали грааль, а он был вудву[4], как в «Гавейне», дикий лесной человек.

— Думаю, что да, — говорит Сэффрон. — Такие вещи они смогут оценить.

— Да, сможем, — говорю я. — Уверен, что сможем.

Колдун/вудву разжимает пальцы — медленно, как будто выпуская паука, что мне сначала и показалось, но когда его руки раскрываются, я вижу, что это…

Я не очень понимаю, что это такое, но это одна из самых невероятных вещей, которые мне доводилось видеть. Она сияет, мерцает, искрится калейдоскопическими цветами, которые вырываются наружу, как метеориты. Чем дольше смотришь на нее, тем больше хочется смотреть, она засасывает внутрь, как будто твой мозг попал в ловушку внутри этой прекрасной сияющей вещицы, чем бы она ни была — кристаллом, мистическим амулетом, компьютерной трехмерной графикой, каким-то техническим устройством. Не все ли равно, она просто…

— Здорово!

— Здорово! — говорит Дик.

Мы смотрим, не отрывая взгляда. Вероятно, очень долго.

— Что это значит?

— Значит? — говорит колдун.

— Это мой брат, — говорит Дик. — Ему нужно это знать.

— А, значит, это он? — говорит колдун хитро, как какой-нибудь подземный гоблин, охраняющий сокровища, касаясь сбоку своего бородавчатого носа. Он стал говорить совсем на кокни. Похоже, он гораздо лучше нас знает всю программу действий. Я ему не доверяю. И не доверял с самого начала.

— Вы тоже путешествуете?

— Твой брат очень любопытен, — говорит колдун.

— Это его особенность, — говорит Дик.

— Да или нет? — спрашиваю я его.

— Слишком любопытен, — добавляет колдун, и мне становится неприятно, я чувствую, что меня критикуют, наезжают на меня за то, что я такой, какой я есть.

— Он тоже, посмотри на его глаза, — говорит Сэффрон.

— Ты думаешь, это разумно? — говорю я.

— Это Повелитель мух, — говорит Дик в тот самый момент, когда мои зрачки встречаются с зрачками колдуна, и я вижу…

Глаза в желтую крапинку, как у козла, со зловещей черной линией, затягивающие меня в бесконечный вихрь чистого зла. Я вижу страдание, отчаяние. Я вижу смерть. Я вижу страх. Я вижу безумие.

— Это тебе наука, — хихикает колдун.

— Можно еще раз взглянуть на эту Вещь? — говорит Дик.

— Нам нужно идти, — говорю я.

— Но можно просто еще раз взглянуть на эту Вещь? — говорит Дик.

— Нам нужно идти, — говорю я.

— Пусть идет, — говорит колдун.

— Он с нами, — говорит Дик.

— Ненадолго, — звучит голос колдуна мне вслед, когда я открываю дверь и выхожу в сад.

* * *

— Тебе лучше? — спрашивает Сэффрон, и горячий пот у меня на спине превращается в лед, а листья в вышине хрустят, как пакеты с чипсами.

— Черт!

— Ты выглядишь ужасно, — говорит она. — Что случилось?

— Разве ты не видела? Это был дьявол.

— Я подумал, что это колдун, — говорит Дик.

— Сначала — да. Но потом он изменился. Это было зло!

— Я думаю, он был немного съехавшим, вот и все, — говорит Сэффрон.

— Мне понравилась его Штука, — говорит Дик.

— Это была приманка. Заманить нас. И поймать в ловушку.

— Ты уверен? — говорит Дик.

— Это просто друг Сола. Немного со странностями. Он не хотел нам зла, — говорит Сэффрон.

— Ты бы так не говорила, если бы видела то, что увидел я.

— Ладно, но теперь все в порядке, — говорит она.

— Ты так считаешь? — спрашиваю я. — Не уверен, что смогу дольше выдерживать это. Как ты думаешь, скоро это кончится?

— Еще довольно долго, — говорит Сэффрон.

— Похоже, ты права.

Она делает неопределенное движение ладонью:

— Находит волнами.

— Да, — говорю я. — Вот только пики все выше и выше. И если станет еще сильнее, то не думаю…

— Надувной дворец, — говорит Дик.

* * *

На пружинящей резине все снова становится лучше. Когда лежишь на спине, окруженный звездами, кажется, что дьявола-колдуна с козлиными глазами никогда не было, похоже на прошлый раз, когда я здесь был, и при всем желании я не мог чувствовать себя более счастливым. Эти улеты — что там про них рассказывают? Что ты чувствуешь свою связь со Вселенной? Видишь Бога? В каком-то роде это со мной и происходит сейчас. Но если я скажу себе, что это происходит со мной, это не будет происходить, потому что кислота предполагает, чтобы ты отпустил свой разум, дал ему воспарить к звездам в вышине, к бархатному мерцающему небосводу; ты их видишь, видишь все, так много звезд, больших и ярких, мерцающих — возможно, это планеты, — маленьких и скромных, отходящих на задний план, когда пытаешься сосредоточить на них внимание, затягивающих тебя дальше и дальше в бесконечную картину все меньших и меньших звезд, таких крошечных, но таких многочисленных, что они сливаются вместе в единый молочный свет, да, как молоко, как Млечный Путь, вот почему это называется Млечным Путем, а ты не понимал раньше, считая это одним из устойчивых словосочетаний, но теперь ты понимаешь, ты понимаешь Все. А звезд так много — да, ты был здесь раньше, ты был, ты был, — так много звезд, что нельзя не рассмеяться, потому что это такой штамп — видеть звезды под кислотой, это как шутка, лучшая шутка, какую тебе когда-либо рассказывали, нет, еще смешнее…

Теперь ты смеешься, действительно смеешься, это чувствуется по тому, как бесшумно поднимается и опускается твое тело, и по дрожи вибрации в горле, смех изливается из тебя, как вода из лопнувшей трубы. Но ты не слышишь себя, внутри твоего тела тихо, как в гробу, обитом изнутри белым шелковым плюшем, с углублениями, как ловушки для пауков. Весь шум снаружи. Шум снаружи ужасен. Сумасшедший. Безудержный. Почти нечеловеческий. Хоть бы они прекратили, это хуже, чем вой собак, чем кошачьи крики, как будто в кого-то вселились демоны, кто бы им приказал прекратить.

— Прекрати, — говорит Дик.

Я бы и сам сказал им, но мой рот широко раскрыт, и все это бьет струей вверх, прямо в необъятность пространства, в котором находится моя голова, где мой мозг слился со Вселенной.

— Джош, замолчи.

Глупый, это не я, я — созвездие. Это он. Я видел его, на нем высокая черная шляпа.

— Ты всем мешаешь. Если ты не прекратишь, мы уйдем.

— Джош, ты нас слышишь?

Где-то на расстоянии миллионов миль рука того тела, которое мне когда-то принадлежало, чувствует, как ее сжимают.

— Оставим его, он меня измучил.

«Не уходите. Пожалуйста, не уходите. Я хочу, чтобы вы были со мной в этот момент, разделили мое счастье. Если вы уйдете, это уже не будет наш общий полет, у вас будут свои приключения, а я хочу, чтобы у нас у всех были общие приключения», — сказал бы я, если бы мог управлять своим бывшим телом, чего я совершенно не в состоянии делать. Это досадно, потому что место, где я сейчас нахожусь, это хорошее место, по крайней мере интересное: у меня пикник под звездами на этой полотняной скатерти вместе с человеком в шляпе, который мне напоминает…

— С ним ничего не случится?

— Нет, конечно, но он успеет испортить впечатление всем остальным. Он ужасно эгоистичен.

— Джош, мы уходим. Ты понял? Мы уходим. До встречи.

Когда смех прекращается, их уже нет. Я один и мне страшно, но когда я пытаюсь сдвинуться, тело не слушается меня. Я торчу в том же самом положении, глядя на звезды, но они перестали быть смешными, и я отделился от них, они сердито смотрят на меня и высмеивают за то, что я принял их за некое утешение, они смотрят на меня сверху холодно, беспощадно и безучастно. Я просто ничтожная частица, я — ничто. Слабый голос советует мне не идти этим путем, это паранойя, это нереально, с этим можно бороться. Но я не чувствую в себе сил бороться. Я потерял надежду. Я сокрушен. И хотя мое безжизненное тело начинает восстанавливать чувствительность — я могу поднять свинцовую ногу, пошевелить пальцами, повернуть голову, чтобы посмотреть, как слезть оттуда, где я лежу, — я не чувствую, что это мое тело, это какая-то скорлупа.

Но на самом деле меня пугает вот что: какая-то крошечная часть моего мозга, очень и очень маленькая, которая знает, как должно быть и что в данный момент происходит нечто очень и очень нехорошее. Но она беспомощна. Основную часть моего мозга захватил этот сумасшедший. Его не волнуют правила. Его ничто не волнует. Он — как обезьяна, которую оставили в машине, и она крутит во все стороны руль, переключает передачи, жмет на газ или отпускает его по своей прихоти. Я нажал бы на тормоза, но кто-то перерезал провода.

Хочу сигарету. На самом деле я не хочу сигарету, но вот почему она мне нужна? Потому что я курил бы сигарету, если бы этого не случилось. Если я попытаюсь делать то, что делал, пока это не случилось, я, может быть, снова стану тем, кем я был.

Но боже, как тяжело, это так тяжело. Как можно что-то делать, когда синапсы срабатывают как лампы вспышки: блям! БЛЯМ! БЛЯМ! блям! БЛЯМ! Как можно думать, как можно слышать, как можно видеть, когда ты ослеплен и оглушен этими камерами, с чего начать?

Карман. В карманах джинсов, но они так туго натянуты, что палец не просунешь. И они разбухли от множества вещей. Гладких вещей, неровных вещей, бумажных вещей, твердых вещей, которые звякают одна о другую и врезаются в кожу, а теперь все вываливается, наполовину вывалилось, наполовину пристало к прядям усиков, которые тянутся изнутри ужасной тугой щели, и нужно засунуть их обратно, ведь это могут быть нужные вещи, есть важные вещи среди тех, что ты хранишь в карманах.

Остановись и отдышись. Вспомни о своей задаче. Тебе нужно выкурить сигарету; ты не хочешь курить сигарету, но должен, потому что тогда у тебя будет цель. Иначе ты знаешь, чем это кончится?

ТЫ ЗНАЕШЬ?

Теперь уже близко. Ну, загляни. Что, глубоко? По сравнению с громадностью скал, круто уходящих вниз, ты крохотное пятнышко, блоха на слоне. Отсюда туда — лишь маленький шаг, и ты знаешь, что там, внизу, уже можешь разглядеть людей в увозящей тебя машине «скорой помощи», себя под одеялом, они в белой одежде? конечно, в белой, потому что вот так, с тобой все кончено, приятель, таким ты останешься навсегда.

Навсегда.

Это так несправедливо, что хочется плакать; как могут случаться такие вещи, разве может положение становиться из хорошего плохим столь быстро? Я был таким хорошим мальчиком у меня так хорошо шли дела, я никогда не признавался себе в этом, но это так у меня была хорошая зарплата замечательная зарплата для того кому нет даже двадцати семи и работа какая великолепная у меня была работа где платят за то что пьешь шампанское со старлетками и красуешься на премьерах на лучших местах и торчишь за кулисами на концертах и берешь интервью у идолов и развлекаешь воображаемых знакомых в немыслимых ресторанах на казенный счет и приходишь на работу не раньше полдесятого и пишешь всякую чушь которая придет в голову и ее публикуют в центральной газете с твоим именем большими буквами и иногда фотографией, и за все это я никогда не чувствовал благодарности, ни за карьеру, ни за семью, любовь и поддержка которой сделали ее возможной, ни за друзей всех замечательных друзей которые любят меня за то какой я есть или скорее каким я был потому что я уже не тот и никогда больше не буду тем вот что печально ты начинаешь ценить то что имел только тогда когда ты все потерял сколько я мог бы сделать книга которую я никогда не напишу девушка на которой я никогда не женюсь потому что никто не выйдет за сумасшедшего посмотрите на бедного Сида на его чердаке в Кембридже что у него было то он продул и я тоже и это несправедливо я не заслужил этого, я хочу заплакать и заплакал бы если бы управлял своим телом если бы им не завладел этот дьявол…

— Это будет тебе наука.

…кто со мной говорит, Боже, я ненавижу его, ненавижу, мне нужна сигарета, если бы только я мог выкурить сигарету.

Попробуй еще раз. Второй карман. Если с ним не получится, то я не уверен, что смогу сделать что-нибудь еще. Дави, дави, хлопковая ткань ни к черту, ха! — что-то вязкое, металл с бумагой, это оно, тащи и — йес! Табак в ладони, в левой ладони, теперь найти бумагу. Снова вниз, вниз, глубоко, как пропасть, в которую я смотрел. Нет, только не пропасть, не думай о пропасти, вниз, крошки под ногтями, пальцам не проникнуть, полоска, полоска блестящего картона. Бумажки.

Распухшие обмороженные пальцы сжимают и упускают, сжимают и упускают, пока наконец не достают бумажку. Улетела. Унес жестокий ветер.

Еще раз. Внимательнее в этот раз. Возьми бумажку и сжимай, сжимай до боли, чтобы никто не смог украсть.

Теперь табак, неловкие сгибы металлической бумаги, которую так трудно цеплять и поднимать отекшим указательным пальцем. И пружинистые коричневые нити, слишком влажные, все торчат, когда выкладываешь щепотку на неряшливо измятую бумагу, сложенную чашечкой в мертвой левой руке. Пытаешься завернуть ее, но кончики пальцев не слушаются, но все равно подносишь к пересохшему рту и обнаруживаешь, проведя воспаленным языком по краю бумаги, что влаги нет, по крайней мере на языке, теперь испещренном отвратительными горькими коричневыми частицами, но ее достаточно от свежего табака или влажности рук, чтобы клейкая полоска прилипла к пальцам, но все равно ничего не получилось бы, потому что ты положил бумагу не той стороной вверх.

Но получиться должно.

Обезумев и отчаявшись, давишь, и плющишь, и гнешь сопротивляющийся набухший бумажный конверт то с одного конца, то с другого, и все больше табака вываливается, хоть кричи, хоть плачь, когда же кончится этот ад?

— Ты здесь в порядке?

— А-а!

— Хочешь настоящую сигарету?

В моей руке оказывается ровная сигарета. Откуда?

— Лучше прикури ему. Он в хламе.

— Держи.

В моей руке опять пусто. Я чувствую цилиндр, засунутый между губ.

Вспышка серы; обжигающий рев; едкое химическое зловоние, вцепившееся в заднюю стенку глотки.

— Осторожнее, приятель.

Пляшущие горящие мушки на сетчатке. Жар под моим носом то ближе, то дальше, то ближе, то дальше. Это моя рука автоматически приближает сигарету к губам и уносит ее. Я курю. Я не совсем понимаю, как это получилось, но это так, и даже если это неприятно, это правильно.

Этот жар! Серый, как пепел, и рассыпающийся, или оранжевый, расплавленный и горячий, как вулкан. Вот только видно, что это продолжение сигареты, что этот раскаленный кончик совершенно цилиндрический. Вот только этот человечек на конце. Всего его не видно — только голову, высокую шляпу и трубку, которую он курит. Я сразу с абсолютной уверенностью понимаю, кто этот человек и что он сделал. Мистер Мигарета украл мою душу.

Я стряхиваю кончик, но мистер Мигарета остается. Высокая шляпа. Трубка. Такой же, как прежде, но теперь насмешлив, улыбается моему затруднению.

Я пробираюсь вперед сквозь темноту. Я потерял зрение. Был какой-то ручей недалеко, нужно пойти к нему. Я опущу в него голову — может быть, это поможет. Утоплюсь, как Офелия. Все что угодно, чтобы прекратить это.

Сад. Помню эту сцену. Т. С. Элиот. Невидимый смех. Приходил сюда, когда я еще был нормальным, ну пусть не нормальным, но не таким, как сейчас. Гравий под ногами. Плохой гравий, раздавленный в пыль. И машина. Двигатель уже остыл, лучше бы он был теплым, это значило бы, что я ближе к тому времени, когда все было гораздо лучше. Я должен вернуть свою жизнь. Я должен вернуть свою прежнюю жизнь. Поговорить бы с кем-нибудь, кто меня поймет…

У красных телефонных будок тяжелые двери, которые трудно открывать, а потом, когда закрываешь их, они пахнут, пахнут тысячами, сотнями тысяч людей, которые были здесь до тебя и дышали в трубку. Неужели здесь не делают дезинфекцию? Хоть иногда? Нет, никогда, ты видишь желтый налет их отвердевшего дыхания, забивший маленькие дырочки, не смотри, набирай номер. Трясущийся палец целится в шаткие металлические цифры, не получится, ничего не получится, я слишком плох, чтобы набрать правильный номер.

— Алло? — говорит раздраженный голос. Шикарный, мужской. Он сразу противен мне.

— Кто это? — спрашиваю я.

— А кто говорит? — спрашивает голос.

— Я первый спросил.

— Джейк, — говорит голос.

— Молли дома?

— И что ей сказать — кто звонит?

— Это важно.

Я жду. Слышен приглушенный разговор.

— Алло?

— Молли, это я.

— Джош? С тобой все в порядке?

— Молли, это ужасно. Там этот ублюдок на конце сигареты, его зовут мистер Мигарета, и он украл мою душу.

Заминка.

— Дорогой, уже очень поздно.

— Но ты можешь сделать хоть что-нибудь?

— На конце твоей сигареты какой-то человек?

— Да. Он просто сидит там, курит трубку и хихикает. И его никак не стряхнуть, он все равно остается. Вместе со своей шляпой.

— Милый…

— Он похож… Ты помнишь картину Ван Эйка, где парочка на фоне круглого зеркала и на мужчине высокая шляпа?

— Да.

— Вот на нем такая шляпа. Или как у бардов на фестивале в Уэльсе. Во всяком случае, она высокая и черная и как-то связана с пикниками. Я все время вижу эти клетчатые скатерти, хотя и не вижу их, ты знаешь, как это происходит под кислотой, ну не знаешь, но это картина у меня в мозгу, которая гораздо реальнее, чем вещи, которые ты видишь.

— Милый, если ты принимаешь кислоту, то действительно не так много…

— Молли, я никогда в жизни так не боялся, мне кажется, что я схожу с ума.

— Нет, конечно, этого не случится.

— Ты не представляешь себе, что происходит в моей голове.

— По тебе не скажешь, что ты сошел с ума.

— В том-то и дело. Одна часть меня спокойна и рассудительна, но управляет мной не она, а этот проклятый безумец.

— Мистер Мигарета?

— Я думаю, что он просто украл мою душу. Командует ей кто-то другой, может быть, не один. Как отсеки внутри в головы в той кинокомедии. Как в комиксах «Намскаллз».

— Ты один и с тобой никого нет?

— Они меня бросили. Из-за того, что я слишком смеялся в надувном дворце.

— Тогда тебе нужно пойти найти их и сказать, чтобы они присмотрели за тобой.

— Они не станут. Они злые.

На том конце линии что-то бормочет мужской голос. «Да, я знаю», — говорит Молли.

— Милый, пойми, — говорит она мне, — я в Лондоне, ты — неизвестно где, уже ужасно поздно и…

— Ты бы так не разговаривала, если бы его там рядом не было.

— Джош, мне в самом деле нужно идти.

— Молли, он урод. Он злой. Могла бы найти кого-нибудь получше. Он…

Биииииииииииииииииип.

* * *

Когда я найду своего брата? Через час? Через три? Кажется, что время одновременно растянулось и сжалось, и я не иду его искать, мне не нужна ничья жалость, мне уже никто не поможет. Иногда я оказываюсь на улице в темноте. Иногда — в помещении, прохожу мимо чем-то занятых людей, не стараясь выяснить чем, не встречаясь с ними взглядом, просто крадусь мимо, опустив голову, как будто я невидимка. Потом я оказываюсь наверху, в комнате без потолка, просто загнутые края крыши и матрас на полу, развалившиеся и сидящие люди, которые курят и что-то рассказывают. Я слушаю их рассказы, не понимая, потому что, дослушав до середины, я не помню начала, а дослушав до конца, не помню ни того, ни другого. Иногда мне протягивают сигарету с марихуаной, иногда — нет, в любом случае мне безразлично, потому что это происходит не со мной, а с кем-то другим. Иногда на меня смотрят с раздражением; я думаю, они боятся отсутствия жизни, пустоты в глазах, как у контуженного взрывом солдата на фотографии вьетнамской войны.

Потом, без всякой причины, я спускаюсь вниз. Я хочу что-нибудь почувствовать, все равно что, даже если оно плохое. Хочу почувствовать какую-нибудь связь между своим мозгом и своим телом. В буфете я обнаруживаю пакетик соли. Я высыпаю половину его в поллитровый стакан и наливаю в него тепленькой водички над раковиной в коридоре, не в кухне, там, где висят пальто и стоит водогрей, где разговаривают люди в футболках для регби, не принимавшие наркотиков и с любопытством поглядывающие на меня, но мне все равно. Я размешиваю соль пальцем. Потом я выпиваю залпом треть стакана — выпил бы больше, но меня тошнит, и я давлюсь над раковиной. Почти ничего не выходит наружу.

Я вынимаю спичку из коробка, оставленного кем-то на буфете. Я зажигаю ее, беспощадно подношу пылающую головку к ладони и держу там, пока не чувствую слабое жжение и странный запах, и кто-то говорит: «Прекрати!»

И я прекращаю.

— Утром ты пожалеешь об этом, — упрекает меня девушка.

Я смотрю на нее и вижу, как она отшатывается от пустоты моего взгляда. Потом она собирается с духом и сует мою руку под кран с холодной водой.

— Кто-нибудь знает его? — спрашивает она.

— Наверно, это кто-то из тех, кто на кислоте, — говорит футболка для регби.

— Это я и так поняла, — говорит девушка.

— Вот Сол, я спрошу Сола. Сол! Подойди на минутку. Тут парень, ему нужна твоя помощь.

Красные щеки Сола. Борода Сола. Странные полные губы Сола. Глаза Сола смотрят на меня.

— Хреново ты выглядишь, парень.

Я киваю.

А я — Дерек Элмз

За этим столом в закрытом обеденном зале клуба «Groucho» собралось — не стану точно считать, скажем, двадцать человек, и по крайней мере у одного из них, меня, явно самый скучный в его жизни вечер.

Досадно, потому что я рассчитывал, что празднование двадцатипятилетия одной из лучших моих подруг будет веселым. И это несмотря на то, что grand cru течет рекой и еда восхитительна благодаря финансированию всего мероприятия старшим братом моей подруги — большим гурманом и любителем вин.

Ну, во всяком случае похмелье после такого вина будет не очень тяжелым. И, во всяком случае, если придется блевать, то изрыгаемая тонкая кухня оставит во рту несколько менее отвратительный вкус, чем, скажем, кебаб по-оксфордски с соусом чили. И во всяком случае — нет, хватит всяких случаев. Больше оправданий нет.

Кейт. Возможно, это всего лишь принятие желаемого за действительность, но в какой-то момент, когда наши глаза встретились, мне показалось, что я уловил некий проблеск сочувствия. Эмпатии. Даже намек на превосходство ее страданий. Типа: «Думаешь, тебе плохо? А ты поставь себя на мое место, место человека, чей день рождения отмечают!»

Я тянусь за белым, Chassagne-Montrachet — если я ни с чем не буду его мешать, все будет в порядке, — и в это момент мужчина из пары, сидящей слева от меня, на которую я стараюсь не обращать внимания после того, как их задели мои замечания о Нортхемптоншире, как будто я виноват в том, что они живут в такой дыре, что-то говорит.

— Ох, виноват, сначала вам, — говорю я, наполняя его бокал или пытаясь сделать это, но он закрывает его рукой — довольно подчеркнуто, как мне кажется.

— Я спросил, как вы познакомились с Кейт, — говорит он. То есть, надо понимать, где такая милая девушка, как Кейт, могла познакомиться с таким засранцем, как я.

— А, вот вы о чем, — говорю я.

Подруга этого человека, в вечернем платье из тафты, которое подошло бы женщине вдвое старшей, чем она, наклоняется вперед:

— Вы познакомились с ней здесь, в Лондоне? — При этом она так произносит «Лондон», будто это безнравственный иноземный город, вроде Вавилона.

— Да, в Лондоне. Разве я похож на ее приятелей из Дэвентри?

Я намеревался пошутить над собой, типа «таких, как я, они там не потерпели бы», но получается не совсем то, что я хотел, скорее что-то вроде «надеюсь, вы не подумали, что я такой же жалкий провинциал, как вы». Следует неловкое молчание, поэтому мне приходится добавить:

— Да, на вечеринке. Через Джулиана. Я писал о вечеринке по поводу премьеры пьесы, в которой он был занят, и мы разговорились. Кейт была вместе с ним, и мы действительно подружились. А с вами это как произошло?

— Мы познакомились через Орландо, — говорит девушка. Орландо — да, это существенно — это муж Кейт, ученый и правительственный консультант, который больше времени проводит по делам за границей.

— А, Орландо, — говорю я.

— Вы с ним знакомы? — спрашивает мужчина.

— Не очень хорошо. Мы встречались только однажды. Но я уверен, что он прекрасный малый. Иначе Кейт не вышла бы за него.

Девушка и ее приятель обмениваются многозначительным взглядом.

— Да, он славный малый. Он бы вам понравился, — говорит девушка.

— Я уверен. Вот только, кажется, он не так часто бывает в Лондоне.

Следует новый обмен взглядами.

— То же можно сказать относительно Кейт и Нортхемптоншира, — говорит девушка.

— Бог мой, какие-то проблемы? — говорю я.

— Нет, это не проблема, нет, — поспешно говорит девушка. Выражение лица ее приятеля свидетельствует о том, что она слишком несдержанна. — Просто…

Но тут встает брат Кейт, который собирается произнести речь.

Точно выдерживая комический ритм, Джулиан звенит своим бокалом, чтобы привлечь общее внимание, при этом его бокал звенит так элегантно и смешно, как никогда не звенел никакой другой бокал для вина, а потом останавливает звон со всем щегольством неожиданно и блестяще сделанного кульминационного момента. Джулиан уже проделывал такое раньше.

— Леди и джентльмены, — начинает Джулиан тем игривым и хорошо поставленным голосом, благодаря которому даже такие слова, как «леди» и «джентльмены», звучат как «парик для лобка» и «дилдо». Раздается хохот. Хохот усиливается, когда он продолжает, глядя на находящегося в комнате мужчину с по-женски длинными волосами, то есть на меня: — И те, кто еще не определился…

Я тоже смеюсь. Конечно, я более, чем многие из присутствующих, пресыщен остроумием и умом телевизионщика Джулиана Трента, наблюдаемыми живьем, лично, закрыто и всего в нескольких шагах от себя, потому что часто имел такую возможность. И все равно я изумлен, поражен и трогательно благодарен, что действительно знаком с этим человеком.

И дальше продолжается эта речь. Гораздо более умная, чем я мог бы написать. Или хотя бы запомнить. Перемежается шутками. С теплотой, но без слащавости отдается дань любимой младшей сестре Кейт. В конце Джулиан зачитывает телеграмму мужа Кейт, в которой говорится, как тот сожалеет, что вынужден консультировать министра на этой международной встрече, вместо того чтобы быть со своей дорогой Кейт, которую будет любить вечно, и т. д. Затем он интересуется, не хотят ли соучастники празднества внести свой вклад, сделав собственные мини-заявления.

После десяти минут запинающихся, нечленораздельных, бессвязных речей Джулиан, несомненно, начинает жалеть о своем предложении. Мы все тоже. Никто не слушает ни слова из скучных историй, рассказываемых другими. Все слишком заняты подготовкой своих выступлений, когда до них дойдет очередь.

Вне сомнений, мудрым и достойным ответом на это предложение участвовать в конкурсе на самого большого зануду должен быть отказ. Но я пьян, а когда человек пьян, он выбирает не самые разумные варианты. Он встает со своего места, как это делаю я, и очень громким голосом произносит:

— И что мне нравится в Кейт…

Небольшая задержка, пока я вспоминаю, что мне нравится в Кейт.

— …так это ее преданность и добродетельность…

И если до сих пор ничьих выступлений не слушали, то на мое явно обращают внимание. Я вижу, как они все смотрят на меня, которого никто, кроме Кейт и Джулиана, совершенно не знает. «Что это за малый? — думают они. — Какое право у этого самозванца говорить о нашей подруге? Какую роль он тут играет? И что он хочет сказать о сексуальных нравах жены нашего лучшего друга?»

К сожалению, на этом этапе уже поздно отступать. Я продолжаю:

— Потому что, когда Кейт, Джулиан и я в прошлом месяце ездили на Эдинбургский фестиваль, там не хватило кроватей. Кейт и мне пришлось вместе воспользоваться одной…

В комнате становится еще тише, если таковое возможно.

— …И вы знаете? Она даже не попыталась заняться со мной сексом.

Во время последовавшего устрашающего молчания мне приходит в голову, что, даже если бы я рассказал эту историю хорошо, а я это сделал плохо, все равно она осталась бы убогой. Вместо того чтобы уверить этих людей в верности Кейт своему мужу, я неумышленно убедил их в прямо противоположном. Что она — самая настоящая шлюха, которая, не раздумывая, прыгнет в постель к любому развратному длинноволосому лондонцу, встретившемуся ей на вечеринке у своего хилого братца-гомосексуалиста.

Я ищу ободрения у Кейт, которая улыбается мне в ответ. Весьма слабо. Затем у Джулиана, который возвещает голосом, сочетающим в себе высокопарность строгого директора школы с жестким сарказмом сатирика и стервозностью педераста:

— Спасибо, Джош. Разумеется, мы не только благодарны за этот краткий очерк, но и поражены известием, что где-то нашлась женщина, которая смогла противостоять желанию совокупиться с мужчиной, столь привлекательным, как ты.

Снаружи я мертвенно-бледен и спокоен. Внутри у меня все корчится, как устрица, облитая лимонным соком.

Вывод, который можно сделать: никогда, никогда, никогда, никогда, никогда не старайся подружиться со знаменитостями.

* * *

Но в двадцать четыре года, сколько мне примерно было тогда, когда я познакомился с Джулианом Трен-том, я еще не знаю этого железного правила. Наоборот, я считаю, что нет ничего приятнее, чем быть на «ты» с героями своих репортажей. В конце концов, если ты кого-то боготворишь и обожаешь, естественно надеяться, что в какой-то малой степени эти чувства окажутся взаимными, что предмет твоего обожания разглядит в раздражающем, жалком, дрожащем поклоннике родственную, добрую, остроумную, привлекательную душу.

Примерно такое отношение у меня к Джулиану Тренту. К этому времени для меня уже стали привычными знакомства со знаменитыми людьми, такими как Стинг, Артур Миллер, Стивен Спендер, Пегги Эшкрофт, Анжела Картер, Айрис Мердок, Тим Рот… Но я никогда не желал, чтобы они были моими друзьями. С Трентом иначе. Дело не в том, что он интересен, талантлив, умен, ироничен, знаменит и его постоянно показывают на телеэкране. Он создает впечатление такой невероятной симпатичности, что нельзя не стремиться познакомиться с ним ближе. При этом не думаешь о том, чтобы произвести на людей впечатление своим появлением вместе с ним или случайным и как бы нехотя сделанным в разговоре признанием, что ты в довольно дружеских отношениях с Джулианом. Думаешь о возможных замечательных беседах с ним и мудрости, которую почерпнул бы у него. Он стаз бы как доктор Джонсон для Босвелла. Да, именно так. Как Джонсон и Босвелл.

Мы знакомимся на премьере пьесы, поставленной в Уэст-Энде, кажется, Майклом Фрейном, где он играет ведущую роль. Благодаря участию Джулиана собралась значительная часть околотеатральных знаменитостей. Со стороны коллег-комедиантов это такие люди, как Стивен Фрай, Бен Элтон, Рик Мэйолл, Джон Сешшнз. Из актерской среды Йэн Маккелен, Саймон Кэлоу и Питер Устинов. Из литераторов Джулиан Барнз и Мартин Эймис. Мартин Эймис! Действительно «звездная галактика», как насмешливо скажет на следующий день мой редактор отдела хроники и станет выяснять, какого черта я не сочинил подходящей статьи. Ясно, что, когда такие люди выстраиваются в очередь, чтобы поздравить Джулиана с великолепной игрой, и вокруг вертится множество безвестной публики и журналистов, стремящихся сделать то же самое, я не слишком надеюсь, что мне удастся вставить свое слово.

Однако на всякий случай я занимаю стратегическую позицию у колонны вблизи того места, где находится Джулиан, и жду, когда поредеет толпа поздравителей. Один раз мне кажется, что он поймал мой взгляд и улыбнулся в ответ, но улыбка, которая начала было появляться на моем лице, застывает и сходит с него, когда я соображаю, что он, конечно, улыбается не мне — с какой такой стати, — а кому-то из своей актерской братии, стоящему сзади меня. Но больше меня тревожит то, что время от времени приходится соколом налетать на какую-нибудь проходящую мимо знаменитость, чтобы набрать хоть каких-нибудь цитат. И каждый раз я временно теряю из виду Джулиана.

Но он не спешит уходить. Каждый раз, когда я смотрю в его сторону, он все еще там, окруженный толпой, улыбающийся и любезный. Мне приходит в голову изменить тактику. Взять для него выпивки из бесплатного бара, попытаться с ней пробиться к нему и представиться.

Когда я возвращаюсь, возбужденный долгим стоянием в очереди и попытками пробиться через толпу с двумя расплескивающимися бокалами шампанского, я вижу, что Джулиан собирается уходить.

— Нет! — говорю я, отказываясь верить.

Но он действительно уходит, увлекаемый красивой темноволосой девушкой.

— Черт! — говорю я, устремляясь за ним. — Черт, черт, черт, черт, черт.

— Да, — говорит он ласково. — Но я всегда предпочитал «Джулиан». Это вы мне принесли? Очень любезно!

— Да, и я даже не знаю вас, — говорю я намеренно бесстрастным тоном, который пытаюсь усвоить у комиков. Наверно, подтекст здесь такой: смотрите, я тоже умею шутить.

— А я вас знаю, — говорит Джулиан.

— В самом деле?

— Я видел, как вы стояли, прислонившись к колонне — да, Кейт? Кейт решила, что вы репортер светской хроники, а мне это показалось маловероятным, если учесть вашу очевидную застенчивость. Я решил, что вы, наверно, изображаете Веронику Лейк.

— Кто такая Вероника Лейк?

— У нее была стрижка, как у вас. Но конечно, она была гораздо более мужеподобной.

— Кейт была права, — говорю я, краснея и думая, каким образом лучше дать понять, что я гетеросексуал.

— Не обижайтесь на Джулиана, он вышучивает только тех, кто ему нравится. Кстати, меня зовут Кейт.

— Джош.

Она протягивает мне руку, но я уже исполняю лондонский светский поцелуй в обе щеки. Правда, в процессе мне приходит в голову, что я веду себя несколько развязно, но какая-то теплота в ее манерах или мгновенно распознанная принадлежность к одному классу подсказывает мне, что ничего страшного. Она несколько напоминает мне Молли, но без зазнайства, колючести, ненадежности и стремления доминировать.

— Ну, хорошо, пока вы тут поедаете друг друга, я отправляюсь куда-нибудь поужинать, — говорит Джулиан.

— По-моему, ты так ужасно вел себя с Джошем, что должен пригласить его поужинать с нами, — говорит Кейт.

— Думаю, ему и покрепче доставалось. Эти репортеры ужасно толстокожие. Иначе им и нельзя, — говорит Джулиан.

— Ко мне это не относится.

— Вы еще расскажите, что никогда не публикуете того, что вам рассказывают по секрету.

— Так оно и есть.

— Вы никогда не задавались вопросом, правильно ли вы выбрали профессию?

— Регулярно спрашиваю себя об этом.

— Тогда, наверно, я смогу помочь. Кажется, один из сегодняшних гостей работает в агентстве по поиску талантов, которое называется «Исполнители роли богини киноэкрана». Вполне может оказаться…

— Джулиан… — с упреком говорит Кейт.

— Джош. Я и моя сестра будем более чем польщены, если ты присоединишься к нашему ужину.

— Ох!

— Слышу разочарование. Боишься пропустить важную серию «Коронэйшн-стрит»?

— Нет, конечно. «Ох» относится к тому, что Кейт твоя сестра.

— Джош, поскольку ясно, что между нами назревает нерушимая дружба, будет честно, если я открою тебе тщательно охраняемую тайну. — Его голос понижается до шепота. — Дамы, которых ты встретишь в моей компании, едва ли могут оказаться моими любовницами. Потому что я не такой, как другие мужчины.

— Я рад, что ты сказал мне.

— А я рад, что ты рад. Но эта история ни в коем случае не должна стать кому-либо известна. Иначе моей репутации будет нанесен непоправимый удар.

* * *

Я полагаю, что вы хотите узнать про ужин, но о нем мало что можно рассказать. В целом о знаменитостях — а за исключением Кейт или изредка чьей-нибудь жены или подруги я был единственным, кто не был известен публике, — нужно заметить, что воображение рисует их гораздо более интересными, чем они есть в жизни. В том конце стола, где я сидел, были кинорежиссер, два нетрадиционных комика, продюсер и сценарист, имя которого еще не на слуху, но станет таким после выхода «Четырех свадеб и одних похорон». Но в отношении удовольствия слушать их разговоры или понятности их для окружающих они ничуть не лучше, скажем, строителей, или работников сферы социального обеспечения, или специалистов по санскриту.

Например, кто-нибудь из них говорит: «Кажется, Джонни получил „добро“ на экономию сыра Роуаном».

И вот я сижу там с идиотской ухмылкой на лице, пытаясь выглядеть приятным и ненавязчивым, готовый поддержать разговор со всяким, кто того пожелает, но не осмеливаясь начать его сам в такой августейшей компании, и пытаюсь расшифровать сказанное. Джонни — Гилгуд, может быть? Роуан — Аткинсон? Какая-то комедия, связанная с сыром? Может быть, просто созвучно «экономии сыра», но я не разобрал слова?

Потом кто-то встревает с «разве это было не через восемь пунктов после развязки?».

— Нет, я думаю, что приятным воспоминанием мы обязаны Джейку.

— По поводу кроличьих поворотов Тони?

— Смотря чьему рассказу верить. Как мне передавали, это Рупо и Вернер украсили зубцами шоколадную пепельницу. У Кена и Эммы, в прошлый четверг. Сразу после полумесяца нижней челюсти протея.

— Протей? Если это не огненная саламандра, то я — Дерек Элмс.

Ремарка: раскаты понимающего смеха.

* * *

Через несколько недель я несколько ближе знакомлюсь с Джулианом и Кейт за обедом в «L’Escargot». Поскольку на этот раз моя очередь угощать, я могу провести это как служебные расходы для новой колонки о шоу-бизнесе, которую я получил. На самом деле шансы на то, что этот вечер даст материал для приличной статьи, так же малы, как вероятность того, что хозяйка не подойдет к нашему столику со словами: «Ах, Джулиан, Джулиан, почему ты к нам не заходишь? Был на прошлой неделе? Ты был на прошлой неделе? Ну значит, я права — ты целую неделю не был!»

Одна из причин, по которым я не намерен делать статью из этой встречи, — я не люблю смешивать работу и удовольствие. Другая — это то, почему журналистам не следует вступать в дружеские отношения со знаменитостями, — связана с моим опасением повредить своим новым друзьям. Кроме того, знаменитости редко выбалтывают что-либо стоящее: все пикантные подробности нужно узнавать у парикмахеров, портных, ассистентов и прочего вспомогательного персонала.

Но главное — я слишком занят разговорами о самом себе. Я сообщаю Джулиану и Кейт слова моего наставника перед окончанием Оксфорда:

— Он сказал тогда: «Я не думаю, что тебе нужно искать работу. Я думаю, что тебе нужно нанять себе агента и просто быть». Знаете, может быть, он дурачился, но вряд ли — не такого типа человеком он был, он действительно видел, в чем мое назначение. — Я стараюсь не обращать внимание на злобно поднятые брови Джулиана; глоток спиртного, затяжка сигаретой, вдох. — Конечно, это выглядит глупо, но я хочу сказать правду: когда я хожу на все эти парти шоу-бизнеса, где мне полагается быть, и трусь около таких людей, как ты, я чувствую себя каким-то самозванцем. Как я здесь очутился? Я здесь потому что газета платит мне за то, чтобы я нарыл какой-то материал, а не потому, что я что-то собой представляю. — Глоток, глоток, затяжка, затяжка. — Может быть, все в моем возрасте несут такую чушь, даже лишенные таланта, так как же узнать, есть ли во мне исключительность? Но я смотрю на всех этих знаменитостей на вечеринках — я не имею в виду тебя, Джулиан, совершенно определенно не тебя — и думаю: «А что в вас есть такого, чего нет у меня?»

— Взгляды? Актерские способности? Обаяние? Остроумие?

— Ну да… — Долгий глоток, глубокая затяжка, краска стыда.

— Не обращай на него внимания, Джош, — говорит Кейт.

— Ничего страшного, — говорю я, умолкая.

— Тебя полезно подразнить, чтобы посмотреть, как ты весь съеживаешься, словно нежный цветок. Но ты, пожалуйста, продолжай, а я больше не скажу ничего неприятного, — говорит Джулиан.

— Просто это нечестно, когда все эти люди смотрят на тебя как на вошь, не думая, что ты тоже талантлив, не менее талантлив, чем они. — Затяжка, затяжка, глоток, глоток. — Может быть, это не столь уж плохо, потому что в один прекрасный день я скажу, что с меня хватит, я докажу вам всем, как вы не правы, и стану еще более знаменитым, чем вы все. И тогда я, наверно, действительно примусь за эту книгу.

— Надо полагать, это будет роман, — говорит Джулиан.

— Да.

— Попробую угадать. Автобиографический роман из жизни лондонской золотой молодежи.

— Нет. Как ни смешно, об этом будет мой второй или даже третий роман, а первый будет построен вокруг идеи, которая однажды возникла у меня в оксфордском пабе. О ресторанном критике, который увяз в работе, которую он на самом деле ненавидит, — говорю я.

— Тогда это не совсем лишено черт автобиографии, — говорит Джулиан.

— Гм, да. В какой-то мере.

— И что там происходит? — спрашивает Кейт.

— Вы действительно хотите знать?

Джулиан заманчиво улыбается. Но я уверен, что он настроен иронически.

— Я представлю вам переработанный вариант. Итак, есть некий ресторанный критик, который начинает писать о ресторанах, которых в действительности не существует…

Наутро, когда приходят неизбежное похмелье и чувство вины, эта история становится самым отвратительным воспоминанием о предшествующем вечере. И как только я мог, КАК Я МОГ вести себя так по-хамски, самовлюбленно, жалким выскочкой, чтобы рассказывать сюжет своего романа, который не написан и, возможно, никогда не будет написан, тому, кто по-настоящему занимается такими делами, делает это постоянно и действительно хорошо. Тому, кто, кроме того, едва ли интересуется поклонниками с безумными взглядами, докучающими ему своими сырыми литературными планами, кто, может быть, поверил, что хоть этот раз, один лишь раз, он проведет вечер с людьми, которые не станут изводить его своей жалкой претенциозной чушью, с которыми для разнообразия можно поговорить о чем-нибудь интересном.

Я обыскиваю закоулки своего увядшего и трепещущего мозга в тщетном старании вспомнить моменты, в которые я не продемонстрировал себя полным дураком. Но вспоминаются только примеры того, как именно это я и делал. Например, когда я пытался произвести на Джулиана впечатление своим знанием вин и спутал бордо с бургундским. Или когда я пытался рассказать собственный анекдот, вспомнив посредине, что рассказываю его человеку, который разбирается в комедии лучше, чем Бергсон, чувствует ритм лучше, чем Макс Миллер, и более остроумен, чем Оскар Уайлд и Ноэл Кауард после двойного мартини и грамма кокаина, и, сообразив, что моя идея была неудачна, совершенно испортил кульминацию. Или когда принесли счет и я хвастливо схватил его, напомнив, что обещал угощение, изучал несколько секунд с возрастающим ужасом, понял, что никогда в жизни мне не оплатят как представительские расходы яйца чайки, паштет из гусиной печенки, две бутылки марочного кларета и три стакана выдержанного коньяка, побледнел, прикинул, сколько потребуется моих зарплат после вычета налогов для отработки этих денег, и был спасен словами: «У меня было некоторое подозрение, что твое намерение несколько высокомерно. Будь добр, верни его мне».

Когда я появляюсь на работе, все спрашивают у меня, как прошел вечер, потому что я, конечно, хвастался о нем целую вечность.

— Замечательно, — отвечаю я подавленно.

— О чем вы говорили? Каков он вблизи? Давай выдай нам все сплетни.

— Ну, он такой же, как на экране. Может быть, немного выше.

— Ты провел вечер с Джулианом Трентом, и это все, что ты можешь рассказать?

— Что вы хотите от меня услышать? В основном мы выпивали.

— И он действительно такой?

— Какой такой?

— Ты же знаешь, что рассказывают о Джулиане Тренте.

— Положим, это не большой секрет.

— Все-таки деликатная тема.

— Я… — Хочется сказать, что мы там были с его сестрой, но вместо этого говорю: — Думайте что хотите. — Потому что пусть лучше думают, что у меня роман с Джулианом Трентом, чем узнают ужасную правду: меня отвергли из-за того, что я скучный.

Однако мрачные мысли не покидают меня. Работать оказывается совершенно невозможным. Не могу думать ни о чем, кроме своего крупного провала, потому что понял: Джулиан Трент — воплощение всего того, чем я больше всего хочу быть, поэтому, раз я ему не понравился, значит, у меня нет с ним ничего общего; значит, я не обладаю его достоинствами; значит, я полное ничтожество, у меня нет никаких надежд достичь своих целей и самое время сдаться.

— Ты хоть что-то в состоянии делать? — спрашивает Ротвейлер.

— Думаю, что нет.

— Да-а, если такие результаты дают обеды со знаменитостями, то это был последний раз, когда я спустил тебя с привязи.

— О, не беспокойся, — говорю я со злобой, — я думаю, этого больше не повторится.

Потом, уже дома, после нескольких крепких джинов с лаймом, я наконец-то чувствую в себе силы позвонить Кейт, чтобы услышать разбор прошедшего вечера. То, что она была настолько смущена, что не позвонила мне на работу, укрепляет худшие мои подозрения.

— Кейт, привет. Это я, Джош.

— Дорогой мой! У тебя ужасный голос.

— Немного мучает похмелье.

— Ох, меня тоже. Я только что встала. Но какой чудесный был вечер!

— Ты так думаешь?

— Да, а тебе так не показалось?

— Гм. Да. Да, конечно.

— И Джулиану тоже понравилось. Он прекрасно чувствовал себя. Никогда не видела его таким раскованным.

— Серьезно?

— Ты знаешь, эти вечные поклонники и прилипалы или соперничество и грызня, когда два-три известных человека собираются вместе. По-моему, для него было большим облегчением пообщаться с кем-то нормальным.

— Нормальным…

— По-моему, ему ужасно нравится твоя открытость и то, что ты не боишься показаться дураком.

— О, господи, что еще я там натворил?

— Успокойся. Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Послушай, ты очень нравишься Джулиану. И мне тоже. Ужасно не хочется сейчас лезть в календарь, но позвони мне в конце недели, и мы спланируем еще один вечер в ближайшее время. Ты согласен?

Я кладу трубку. Если бы я уже не накачался к этому моменту, то, пожалуй, выпил бы в честь такого события. И даже сплясал бы джигу на ковре.

Я действительно нравлюсь Джулиану Тренту.

* * *

В самом деле? Вспоминая это время, я не могу припомнить ни одной секунды, когда я был абсолютно в этом уверен. Это неотъемлемая проблема дружбы со знаменитостями. Ваши отношения всегда неравные.

Можно говорить себе, что они нравятся вам как личности. Но невозможно избавиться от гнусного подозрения, что ты участвуешь в этом, только чтобы на т