Book: Смерть носит пурпур



Смерть носит пурпур

Антон Чиж

Смерть носит пурпур

До глубин ночами и днями

Аметист светился и цвел

Многоцветными огоньками,

Точно роем веселых пчел.

Потому что свивал там кольца,

Вековой досыпая сон,

Старше вод и светлее солнца,

Золоточешуйный дракон.

Н. Гумилев. Поэма начала

© Чиж А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

1

Кусты торчали растопыренными пальцами. Земля отдавала холод зимы, майская трава сырела ночной росой, промозглой и жгучей. Ветер лез под воротник, скреб по спине ледяными коготками. До намеченной цели оставалось всего ничего. Цель виднелась одноэтажным строением, оторванным от застиранной простыни белой ночи линией крыши. Один короткий рывок, чтобы оказаться там.

Надо заставить себя сделать несколько шагов. Справиться с напавшей слабостью. Совсем немного, совсем чуть-чуть. Уже промерз до костей, уже рук не чувствуешь. Лежать глупо и бесполезно. Ждать опасно и невозможно. Грудь больная застыла, чего доброго, случайный прохожий вызовет полицию. Возвращаться поздно, слишком далеко зашел. Дашь сейчас слабину, всю жизнь жалеть будешь. Ни за что не простишь.

Так, кажется, просто: ночь. Дом на окраине. Соседей нет. Собаки нет. Печать, что на входной двери, пусть себе висит, не помеха. Окна ломать не требуется. Приметную раму надавить слегка, и, пожалуйста, путь открыт. Никто не узнает. Следов не останется. Чистая работа. Надо решаться наконец.

Слабость не отпускала. Пригнула, зажала камнем. Не скинуть, не отделаться от нее. Держала цепко и въедливо, точно силки. Не было от нее спасения, хоть плачь. И для слез не осталось сил. Порыв, который толкнул его в ночь, выгорел дотла. Ничего не осталось: ни злости, ни обиды. Пусто в душе. Пусто в сердце. Пусто в голове. И сам он как пустой мешок, из которого вытрясли пыль. Неужели все… Неужели убираться вот так – побитой собачонкой. Как жить с этим? Нет, жить с этим будет решительно невозможно… Да и незачем уже.

Последняя надежда: вспомнить еще раз. Все вспомнить.

Сначала вернулась обида. Обида отогнала холод, заставила сердце биться чаще. Обида напомнила, как с ним поступили. То, что случилось, было страшнее оскорбления. Оскорбление можно простить. С ним же обошлись как с тряпкой. Об него вытерли ноги. Показав, что он ровным счетом ничего не стоит. Все усилия, труды его, заботы, оказались не дороже мусора. Через них переступили и даже не заметили.

Дело, на которое он согласился ради будущего, в один миг обернулось дурацкой затеей. Куда гаже дурацкой затеи: мелкой глупостью. А доведи он начатое до конца, чего доброго, все решат, что он опустился до пошлейшего поступка. Никто не поверит в истинные причины. Никому не объяснишь, ради чего он на самом деле пошел на это. Цена подвигу вышла ломаный грош.

Чего теперь стоят все его старания? Он ничего не требовал, отдавал себя самоотверженно, целиком и полностью. И вот получил благодарность. Оказалось, что его держали за Петрушку на веревочке, которого выбросили на помойку.

Что остается: покорно смириться? Нет, это уж слишком. Две жертвы от человека требовать невозможно. Такое никому не по силам. Он твердо решил, как поступить. Надо проникнуть в дом, разыскать то, что от него прятали, а это наверняка еще там, найти и взять себе. Как награду за все испытания. А после начать новую жизнь. Да, именно так: начать все заново.

А потом уехать как можно дальше, в Америку, и там начать сначала. У него хватит сил, чтобы построить жизнь заново. Простую жизнь без подвигов, рвения и идеалов. Сытую, тихую, довольную жизнь, о которой мечтают все. Вот теперь и возьмется. И совесть не будет мучить. Нет мук совести, как оказалось, а есть нерешительность и слабость. Потерянных лет не вернешь, а те, что остались, надо прожить без печали, без забот и мыслей. Мысли – зло. С него довольно.

Не боясь быть замеченным, он встал и пошел к дому, пересекая двор. Зайдя с заднего крыльца, вынул гнилую раму, не разбив стекла, опустил ее на землю, прислонив к стене, и перемахнул в открывшийся проем. Темнота не станет помехой, по дому он мог передвигаться и с закрытыми глазами. Большой свет все равно зажигать нельзя. Окна задернуты, да мало ли кто заметит. Визиты любопытных ни к чему. А полиции и подавно.

Из кухни он прошел в гостиную. На мгновение показалось, что в доме еще кто-то есть. Непонятное движение в темноте или случайный шорох. Он прислушался. Подождав, так ничего и не услышав, решил, что сумерки играют с ним в жмурки: мерещится то, чего нет. Давление крови давит на барабанную перепонку. Из-за напряжения глазной сетчатки может тень показаться. В привидения он не верил.

Когда глаза привыкли к темноте, прояснилось малоприятное обстоятельство, которое он как-то упустил: неизвестно не только, где искать, но и что именно, тоже. Расположение вещей и мебели было настолько знакомо, не меняясь годами, что загадка казалась неразрешимой. Хоть перерывай дом вверх дном. Ничего другого не остается. Времени в обрез. Светать начнет часов в пять, до этого надо убраться и окно на место поставить.

На второй шанс и еще одну ночь рассчитывать нельзя. Даже если этот визит останется в тайне, ему не заставить себя прийти сюда еще раз. Как бы ни убеждал и ни раззадоривал. Это он знал наверняка. У него в распоряжении считаные часы, и потратить их надо так, чтобы потом не было мучительно обидно. Логичней всего было начать с рабочего кабинета. Вот и пригодился масляный фонарь, который захватил на всякий случай. Неровному огоньку хватало сил на желто-слепое пятно, которое заскользило по книжным полкам.

Без особой надежды он проверил щели между томами. Открывать книги не имело смысла. Здесь ничего не менялось. Коснувшись тиснения знакомых корешков, он отошел от стеллажей. Бесполезно тратить время. В книгах ничего нельзя спрятать.

Потайной фонарь он поставил на письменный стол, заваленный разнообразными предметами, все больше мусором и обломками, тщательно сохраняемыми по каким-то важным причинам.

Присев в ветхое кресло, тотчас вонзившее в тело пружину, он дернул верхний ящик. Раздался отчаянный визг. В недрах ящика царил хаос. Он стал разгребать залежи, сначала неторопливо, а потом все более и более увлекаясь, пока не стал кидать на пол целыми горстями. Шум его не тревожил, дом стоял на отшибе от ближайшего жилья, отгородившись парком и полями.

Очистив главный ящик, он принялся за тумбы. На каждой полке попадалось что угодно, только не то, что было нужно ему. Или хотя бы отдаленно походило на предмет, который он искал. Навалив на полу изрядную кучу, он пошарил внутри. Под рукой шуршало полированное дерево. Стол был выпотрошен подчистую.

Надо переходить дальше, множество других полок и ящиков ждали, чтобы их тоже очистили от хлама. Но он задержался. Показалось, что разгадка находится именно здесь и ни в каком другом месте. Разумных доводов для этого не было. И все же он был уверен, что искать надо только здесь. Еще раз и тщательно.

Не особо надеясь на успех, он просунул руку к нижней кромке столешницы. Ощутив шершавое дерево, ладонь вдруг наткнулась на что-то, выпирающее из стола. Вцепившись, он нащупал предмет прямоугольной формы, мягкий и гладкий, словно отделанный лучшей кожей. Неизвестную вещицу прижимала скоба. Вынуть ее не составило труда.

Находкой оказалась небольшая книжица, изрядно потертая, с бронзовыми накладками на углах, какие были популярны лет тридцать назад для записи умных мыслей и прочей чепухи. Их носили на цепочке в жилетном кармашке. От цепочки осталось помятое ушко. Веских причин прятать эту книжечку быть не могло. Наверняка это то, что он искал.

У него в руках вожделенное сокровище. Вот теперь пора уходить. Ему захотелось еще немного растянуть удовольствие, что-то вроде маленькой мести: прямо за этим столом узнать тайну, что скрывали от него все эти годы.

– Вот, значит, как… – проговорил он вслух. – Недаром сказано: нет ничего тайного, что не стало бы явным. Есть все-таки справедливость в этом мире. Хоть и бывает она прихотливой.

Пододвинув фонарь, он расстегнул застежку, державшую переплет.

Огонек вздрогнул и погас. Будто задул порыв ветра, взявшийся ниоткуда. Темнота обступила. Как это некстати! Спички остались где-то в гостиной; разжигая фонарь, он машинально отложил их в сторону. Можно обойтись и без света. К чему спешить. Теперь у него будет много времени, чтобы все изучить и понять.

Выбираясь из-за стола, он задел кучу, рассыпанную по полу. Хрустнуло стекло, звякнула жестянка. Размахнувшись, он со всей силой наподдал носком ботинка. Мусор фыркнул и расступился, треща и ломаясь под каблуками.

Выйдя из кабинета, он оглянулся напоследок, чтобы в памяти осталось место, с которым столько связано.

– Не моя вина… – сказал он. – Я сделал все, что мог… И не за что молить о прощении. Сгинь, старая жизнь, здравствуй, новая. Обещаю ни о чем не жалеть. Если и взгрустну, то ненадолго. От скуки… Прощайте…

И поклонился в пояс. Отдавая дань тому, что для него было дорого, крепясь изо всех сил, чтобы не пустить слезу и не поддаться слабости. Но кто бы это заметил, если кругом темнота.

Он позабыл, что темнота бывает коварна.

Никогда не знаешь, кто смотрит из темноты. Чей шорох и легкое движение промелькнут. Чья тень нежданно-негаданно проскользнет и растворится снова.

Темнота прячет тех, кто ей служит. Бережет их до времени и дает свободу вершить все, чего они пожелают. Она смотрит на их шалости и улыбается без зла и сожаления. Темноте незнакомы чувства. Она умеет лишь ждать. Темнота не любит тех, кто ею пренебрегает. Того, кто забыл о страхе и об опасности. Этого она не прощает.

Он ничего не почувствовал…

– Не сомневайтесь: он ничего не почувствовал.

– Вот как? Интересно. Вы так полагаете?

– Нет, не полагаю. Я в этом уверен, коллега. Посмотрите-ка вот сюда…

2

Бургомистр Царского Села, почетный гражданин Иван Яковлевич Липин, назови его главой города, с негодованием отверг бы подобную честь. Какой из него глава, когда город подчиняется коменданту генерал-лейтенанту Штрандману. Комендант устанавливал порядки, а прочим полагалось безропотно подчиняться. Роптать в летней резиденции императора не полагалось. Тут ходили по струнке. Да и причин для ропота не наблюдалось. Город был редким исключением в империи, где большинство жителей были довольны жизнью. Половина из них была довольна по приказу. Тут размещались казармы отборных полков: гусарских, лейб-гвардии, артиллерийских и кирасирских. Занимали они треть площади и порядок держали у себя образцовый.

Так что заботам бургомистра оставалась всякая мелочь: улицы подмести, собак бродячих разогнать, вывески привести в надлежащий вид, фонари отремонтировать. Впрочем, скучным обывателям такой порядок нравился: строгость и дисциплина во всем. Полиции и заниматься было особо нечем. Кому захочется озорничать, когда каждый второй прохожий разгуливает с револьвером, а каждый третий – с шашкой.

Обратной стороной порядка был недостаток развлечений. Особенно для господ военных. Кроме офицерского клуба да полковых собраний, деться некуда. В столицу ехать далеко, да и требуется особое разрешение командования на отлучку. А пристойного публичного дома официально не имелось. Конечно, были известные квартирки с милыми бланкетками[1]. Но любовь их была сродни подвигу: того и гляди, наткнешься на командира, которому тоже хочется тепла и ласки.

Без развлечений ротмистр лейб-гвардии 2-го Царскосельского стрелкового полка Алексей Еговицын чах и скучал. Его страстью была игра. Он любил ее искренно, не меньше бланкеток. Только вот карты не любили его. Он умудрялся проигрывать так часто и много, что полковые товарищи, заботясь о нем, сговорились и отказались садиться с ним за стол. Еговицын лишился последней отдушины. Он уже не помнил, когда последний раз брал в руки карты.

То, что случилось с ним в погожий день конца марта 1896 года, ничем иным, кроме как гипнозом или наваждением, объяснить нельзя. Когда ротмистр очнулся, было уже поздно. Еще три часа назад Еговицын был, в общем, счастливым и беззаботным офицером лейб-гвардии стрелкового полка, у которого все было как полагается, только вот жены не имелось. Большими талантами не блистал, обычный средний офицер, зато на хорошем счету у командиров, дружен с товарищами, в меру строг с подчиненными. Служить бы да не тужить.

Так ведь с какого-то рожна захотелось ему заглянуть в трактир на Фридентальском шоссе. Захотелось так, что сил нет. Офицерам лейб-гвардии посещать подобные заведения, мягко говоря, не рекомендовалось. С чего Еговицына потянуло в злачное место, он сам понять не мог. То ли погода подействовала, то ли невероятное стечение обстоятельств. Да теперь уже и неважно.

Он помнил, что выбрал стол как можно дальше от окон, чтобы форму случайно не заметили, заказал обед и собрался мило провести время. Суп был недурен для трактира, а холодная закуска так и шла под водку. Но тут откуда ни возьмись как раз после второй рюмки у стола завертелся приятный господин, да такой приятный, аж масленый. Говорил он с таким смешным польским акцентом и мило шутил. Как-то само собой вышло, что Еговицын пригласил его к столу и налил рюмку.

И вдруг приятный господин спрашивает: «А не волет, пан офицеж, так трохи, для души сыгжачь?» Пан офицер еле удержался, чтобы не расцеловать этого милого поляка. Он хотел, еще как хотел. Наудачу сразу нашлось еще два игрока, которые уселись рядом.

Дальнейшее Еговицын помнил смутно. Сначала он выигрывал немного, потом пошло по-крупному, что-то около трех тысяч. Сумма была столь оглушительна, а удача так благосклонна, что он принялся ставить, не помня себя. И не заметил, как начал проигрывать. Еговицын был уверен, что фарт вот-вот вернется, такой счастливый день. Ставки становились все крупнее, дошло до пяти тысяч, а он все не замечал, что проигрывается в пух. Наконец, ему предложили пойти ва-банк. Он поставил на все. Его карта была бита. Игроки из милых господ превратились в строгих кредиторов. А масленый господин подложил бумагу, перо и чернильницу.

– Знам, цо слово пана офицежа есть слово гонору, але за то, проше бардзо, подписачь векселю, проше пана… Як то на имья пана Мазурельскего, то я таки естем…

Еговицын не уронил честь офицера скандалом, написал своей рукой все, что от него требовали, и заверил подписью. После чего пан Мазурельский со товарищи растворился, как сон. А в сознании ротмистра расцвела цифра, которую он проиграл. Была она столь невозможной, что и думать не хотелось. Еговицын, не глядя, расплатился за обед и вышел на свежий воздух.

То, что случилось, было полной катастрофой. Конечно, его обманули жулики и проходимцы, но от этого не легче. Вексель подписан его рукой, а карточные долги офицеру надо платить всегда. Иначе не быть в полку. Товарищи будут сочувствовать, поддерживать, но платить придется ему. В полицию обратиться невозможно. Для офицера это смертельный позор.

И застрелиться нельзя: такое пятно на полк, что имя его будут проклинать до скончания века. Остается найти деньги. Срок по уплате через три дня. Но где за такой срок найти двадцать тысяч?! Даже если продать небольшое имение, даже если залезть в долги под грабительские проценты, не набрать больше половины. Где взять остальное? Ответа на это не имелось ни в армейском уставе, ни в разгоряченной голове ротмистра.

Он подумал было бежать куда глаза глядят. Но куда сбежать офицеру лейб-гвардии? Да и что он умеет в жизни, кроме как тянуть армейскую лямку? Нет, об этом и думать нечего. Быть может, срочно жениться? Но где найдешь невесту с таким приданым? Опять же, если сегодня сделать предложение, еще непонятно кому, свадебные хлопоты затянутся месяца на два. А кредиторы ждать не будут.

Еговицын представил, как пан Мазурельский появится у сторожевой будки казармы, как будет кланяться и показывать вексель, и его прошиб ледяной пот. Лучше смерть, чем улыбочка пана Мазурельского на виду полковых товарищей.

Еговицын отдал себе приказ прекратить панику и думать. Это подействовало. Ротмистр действительно стал размышлять, предлагая и отметая самые необычные варианты. Абсурдных и безумных нашлось сколько угодно. Вот только воспользоваться ими было нельзя.

Он полез в карман за папиросами и наткнулся на бумажный комок. Вытащив и развернув, Еговицын обнаружил измятую записку. И вспомнил, откуда она взялась.

Отмечая Рождество в доме старого приятеля, Еговицын разговорился и пожаловался на плачевное состояние финансов. Собеседник оказался доброжелательным. То ли в шутку, то ли в серьез он предложил: если возникнут денежные проблемы, обратиться к одному человеку. Только обязательно показать эту записку. Иначе тот и разговаривать не будет.

Про записку Еговицын и думать забыл. В сложившихся обстоятельствах она становилась призрачной, но все-таки надеждой. Он не стал углубляться в вопрос: каким образом все произойдет и как он расплатится с долгом. И что за это с него потребуют. В конце концов, не душу закладывает.



Еговицын твердо знал одно: другого выхода не осталось.

3

Просвещение подрастающего поколения дело трудное, но почетное. В этом деле учитель французского языка царскосельской Николаевской мужской гимназии господин Таккеля наконец снискал признание. В числе нескольких учителей он был зачислен инспектором гимназии, господином Фамилиантом, в наградной список, и зачисление поддержал сам директор Георгиевский. По окончании учебного года отличившимся светила похвальная грамота. Было это в начале апреля 1896 года.

А недели через две, в обычный и ничем не примечательный учебный день, Таккеля отпустил последний класс и прикинул планы на вечер. На этот счет у него имелось несколько идей, но какой из них отдать предпочтение, учитель не мог решить. Столь многообещающей была каждая из них.

В приятных мыслях он не заметил, как опустели коридоры. Пора было закрывать класс. Таккеля сдал ключ, попрощался со сторожем, который жил при гимназии, и вышел на свежий воздух, в котором уже явственно пахло весной. Таккеля вдохнул полной грудью и понял, как хорошо жить. Он сравнительно молод, у него отличные перспективы, чего доброго, дослужится до инспектора, мелкие неурядицы в семейной жизни счастливо одолел, а новых не предвидится.

Для начала он решил прогуляться по Набережной улице до Волконской, а там пройтись вдоль Екатерининского парка. Он шел неторопливо, как полагается достойному члену общества и уважаемому учителю. С ним уже раскланивались горожане, особенно те, чьим детям не давался французский язык. На поклоны Таккеля отвечал сдержанно, чтобы не терять марку. Он был весь такой строгий и чистый, всегда в аккуратно выглаженном служебном сюртуке и шинели.

Таккеля все еще обдумывал возможности, одну приятнее другой, когда на его пути оказался какой-то прохожий, не желавший уступить дорогу. Учитель не желал неприятного инцидента в публичном месте и хотел мирно обойти невоспитанного субъекта. Но ему не уступили дорогу. Это было несносно.

– В чем дело? – строго поинтересовался он.

– Господин Таккеля, если не ошибаюсь?

Таккеля окинул взглядом субъекта, позволившего такую дерзость. Вид его был потерт, одежонка поношена, а лицо погрызено оспинами. При этом глазки незнакомца бегали, а краешек рта слегка подергивался. Кем бы он ни был, общаться с подобными личностями учитель гимназии не станет.

– Что вам угодно?

Субъект оскалил гнилые и мелкие зубки.

– Это не мне угодно, а вам… – проговорил он, дыхнув прямо в лицо мерзким запахом гнилой капусты.

– Поди прочь, милейший. А не то крикну полицию…

Мерзкий человечек даже обрадовался.

– Полицию? Вот это да! А что, зовите… Мы им и расскажем кое-что любопытное…

Таккеля не сразу понял, о чем толкует этот тип. Трудно предположить, что прямо на улице средь бела дня вот так преподнесут историю, о которой он старался забыть и надеялся, что возврата к ней не будет никогда. Человек же откуда-то знал столь мелкие подробности, что оторопь брала.

– Так будем полицию звать?

Нельзя было поддаваться. Надо было прогнать его и идти своей дорогой. Но Таккеля не хватило духу.

– Что вам угодно? – опять спросил он. И в тот же миг понял, что из него теперь душу вынут. Так и случилось. Человечек предъявил требования, исполнить которые было невозможно. При этом нарочно добавил, что, если нужная сумма не будет предоставлена в срок, все документы сразу попадут на стол директора гимназии. Со всеми вытекающими последствиями.

– У меня нет таких денег, – признался Теккеля.

– А уж это не моя печаль, – ответили ему. – Не будет денег, про гимназию можете забыть. Да и про Царское Село тоже. Жить вам тут будет затруднительно…

– Хорошо, я что-нибудь придумаю…

– Вот и чудесно! Только думать полагается до срока. После будет поздно…

Человечек юркнул в сторону и пропал из виду. Как и не было вовсе. Таккеля еще подумал, что, может быть, это дурацкий розыгрыш. Но сам же и признал: для шуток тема совсем неподходящая. Знать эту историю не полагалось никому. Да и кому о таком расскажешь. То, что угрозу приведут в исполнение, он не сомневался. Подобные субъекты не знают ни жалости, ни сострадания. Вырвут из горла.

Таккеля прикинул, сколько сможет собрать до назначенного срока. В лучшем случае у него будет половина суммы. Где брать остальное? На что жить? Куда бежать? Ответить на эти вопросы учитель не мог. Вскоре он пришел к неизбежному выводу: спасти его может только чудо. Если знать, как к нему обратиться.

4

В иерархии Царского Села сразу после коменданта стояло царскосельское Дворцовое управление. Вся забота о статуях, беседках, парках, дворцах и тех, кто в них обитает и царствует, лежала на этих приятных господах. Служить в управлении было мечтой многих чиновников, но лишь избранным доставалось подобное счастье. Вместе с местом и не самым крупным жалованьем перед чиновником открывались такие перспективы личного обогащения, что жалованье можно было не платить вовсе. Любой подряд, который заключало управление, оплачивался всегда, и цена его не обсуждалась, потому что экономить на священной особе монарха никому бы в голову не взбрело. А проверять законность трат – тем более.

Чиновник Марков попал на службу года три назад и прекрасно освоился. В результате чего у него появился свой домик, милая супруга Лизочка, принесшая с собой неплохое приданое, и очаровательные детки. Марков по-своему был счастлив и не мечтал о большем. В конце апреля 1896 года он завтракал в обычное время и поглядывал в окно, за которым вовсю бушевала весна.

Телосложение у него было крепкое, если не сказать мужицкое, а руки сильные. Этими руками он держал тонкую чашку с некоторой опаской. Лизочка завтракала напротив, тараторя без умолку. Марков не слушал, погрузившись в свои мысли, влезать в которые супруге не следовало. Да и никому не рекомендовалось.

У двери раздался звонок колокольчика. Для гостей было слишком рано. Наверное, принесли утреннюю почту. И точно: горничная внесла на подносе конверт грязно-желтого цвета. Почтового штемпеля на нем не было, зато четко выведенная надпись, почти печатными буквами, адресовала конверт «г-ну Маркову в собственные руки». От кого пришло послание, было не ясно.

Марков не стал пользоваться ножом, а надорвал край. Внутри лежало что-то твердое. Он только взглянул и сразу же сунул содержимое обратно. При этом следовало еще не подать вида, чтобы супруга ничего не заметила. Но она заметила.

– Что там? – спросила она.

– Ерунда, по службе, – ответил Марков, пряча конверт на коленях под скатертью. – Не дают покоя даже дома.

– Как ты много трудишься! – воскликнула Лизочка. – Что они себе думают! Нельзя столько работать, у тебя же семья и дети! А ты на службе пропадаешь все вечера, иногда и ночью держат. Это никуда не годится. Я понимаю, какая ответственность на тебе, но мы скучаем без тебя, нашего дорогого папочки… Ты и сегодня придешь поздно?

Он пробормотал что-то невнятное, ссылаясь на долг и службу, чмокнул жену в темечко и поскорее ушел в кабинет. Дверь осторожно закрыл на ключ. И только тогда, усевшись за стол, позволил себе взглянуть на фотографии.

Марков прекрасно знал, когда и где были сделаны эти снимки. Вот только не знал, что его снимали. Об этом ему забыли рассказать. И ведь место ему так рекомендовали. Редкое место для провинциального городка, прямо сказать. Без вывески, и не каждого туда пустят. Но если уж попал, любое желание, о каком и мечтать не смеешь, исполнится. А его желания касались столь деликатного предмета, что и говорить о них можно лишь намеками. А тут – пожалуйста: снято на фотографический аппарат. Что же это такое?

Пошарив внутри конверта, Марков нашел записку. В ней сообщалось, что эти снимки вместе с негативами можно выкупить без последствий для службы и семейного положения. Такой подход устраивал, за исключением одной мелочи: за веселые картинки просили такие деньги, каких у Маркова не было при всех его заработках. В примечании к письму указывалось, что, если к назначенному сроку сумма не будет предоставлена вся и целиком, снимки отправятся по начальству. На чем мечты о семейном счастье и благополучии можно забыть. Чиновнику Дворцового управления иметь тайные пороки дозволялось, только если дело касалось пьянства. За увлечения Маркова выгоняли без разговоров и будущей пенсии. Тут и сомнений быть не могло. Он понял, что деваться некуда. В полицию с такими картинками не пойдешь, чего доброго, сам окажешься за решеткой. А куда еще идти?

На этот счет появилась одна идея. И хоть была она несколько сумасшедшей, но в сложившихся обстоятельствах можно было попробовать. Ничего другого все равно не оставалось. Не продавать же дом!

Марков дал себе зарок: если обойдется и он получит помощь, со всем прежним завяжет раз и навсегда. И даже станет примерным семьянином. Как ни трудно и тяжело ему будет проводить вечера дома, а не на службе. Лишь бы все обошлось.

5

В раскрытое окно влетел май. Май играл занавесками, подмигивал солнечными бликами, шумел перестуком колес. Май принес аромат, в котором свежесть ветра мешалась с запахами хлебных лавок Апраксина двора, конским пометом и уличной пылью высохших луж.

Эдуард Дмитриевич вдохнул, поморщился и подумал, что с превеликим удовольствием приказал бы задраить окна и наглухо закрыть их шторами. Только будет еще хуже. Вместо наглых запахов весны придет духота и полное томление ума. А этого допускать нельзя. Управляющий Государственным банком империи должен сохранять ясный ум, несмотря ни на какую погоду.

Погоду тайный советник Плеске не любил в принципе, как источник постоянного беспорядка и изменений. Приемная его и кабинет располагались в здании банка, зажатом между Екатерининскими каналом и Садовой, самой шумной, торговой и крикливой магистралью Петербурга. В довершение несчастий окна выходили на эту суетливую улицу. Будь воля господина управляющего, он бы перегородил Садовую коваными цепями и расставил жандармов, чтобы никто не смел под окнами его банка, то есть Государственного банка, торговать пирожками, лаптями, медовухой, пряниками, дешевыми книжонками и еще невесть какой ерундой.

Тайный советник Плеске вообще любил порядок, а в предстоящие месяцы порядок был необходим, как никогда. Совсем скоро империи предстояло переходить на золотой рубль. Это означало, что на нем – ответственность чрезвычайная. Каждую минуту надо думать и анализировать поступающую информацию. А как тут анализировать, когда под окнами целый день вопят про «пирашки гаряченьки!». В сейфах банка лежат литографические листы новых сторублевых купюр, которые впервые будут напечатаны разноцветными по новейшей орловской технологии, а с Садовой то и дело долетает: «Берем два за пятачок, зажимаем в кулачок!» Невозможно заниматься делами государственного масштаба в непосредственной близости к народу. Деть бы его куда-нибудь подальше, этот народ.

Изредка, но регулярно Плеске удавалось присмирить Садовую. Раз в месяц чиновники разжигали огромную печь, что стояла во дворе банка, и закидывали в нее тюки ветхих денег. Печь чадила нещадно, на Садовую надвигалось черное вонючее облако денежных знаков. Лавки закрывались, лоточники разбегались, улица пустела, а управляющий торжествовал. Хотя от смрада страдал не меньше.

Сейчас Плеске вынужден был признать, что улица опять его победила: отвлекла от содержания разговора. Напротив него сидел опрятный молодой человек, одним видом выражавший полное уважение к начальству и глубокое желание быть полезным во всем. Спину он держал так прямо, чтобы не намять на чистеньком сюртуке складок, колени держал вместе и вообще примостился на краешке приемного кресла, точно птичка на жердочке, не посмев рассесться удобно. Молодой человек имел чин незначительный, зато большие перспективы по службе. За деловые качества он был замечен Плеске и приглашен в личные помощники. Дмитрий Чердынцев изо всех сил старался оправдать высокое доверие. Он вовремя заметил, что патрон отвлекся и потерял нить разговора, как видно размышляя о проблемах государственного масштаба. Чердынцев в почтении перед величием проблем замолчал, ожидая, когда внимание начальства обратиться к его скоромной персоне.

– Итак, что там докладывают из нашей московской канцелярии? – наконец спросил Плеске, оторвавшись от окна.

Чердынцев обстоятельно и точно доложил, какие именно трудности беспокоят московские частные банки в связи с введением золотого рубля и чем они донимают чиновников Первопрестольной. Плеске еще раз отметил, как сжато и по существу делает доклад молодой человек. Никаких пустых слов и оборотов, которых Плеске терпеть не мог у подчиненных, все разумно и строго. При этом не смеет выражать собственное мнение. Ценный сотрудник. Надо ему сделать протекцию.

Чердынцев закончил, ожидая дальнейших указаний.

– Какие меры, считаете, необходимо принять? – спросил Плеске, между тем разглядывая чисто выбритое, слегка худощавое лицо чиновника, в котором не нашлось ничего неприятного или резкого, а только ровное и обычное.

– Если позволите… – сказал Чердынцев с еле заметным, но явным поклоном. – Оные волнения среди частных банков происходят от недостаточности сведений. Меморандум, написанный от вашего имени, способен успокоить ситуацию.

– Что же, это неплохое решение. Подготовьте черновик, я доведу до блеска.

– Как прикажете, – ответил Чердынцев, не без приятного волнения сознавая, что, если напишет толково, Плеске всего-то подмахнет подпись. А уж он всячески постарается.

Доклад был исчерпан. Но Плеске не хотелось отпускать молодого человека на такой вот сухой официальной ноте. Надо показать ему расположение.

– Что говорят о нашей реформе? – спросил он, показывая, что официальная часть закончена и начинается если не дружеская, то, во всяком случае, вольная.

Чердынцев верно истолковал намек.

– У меня есть сведения, не совсем касающиеся реформы, скорее косвенные, но довольно необычные, – ответил он. – Хотя и не однозначные.

– Не смейте скрывать от меня ничего любопытного, господин Чердынцев.

Чиновник и не думал этого делать. Напротив, изложил так же просто, как и официальный доклад, новости, которые оказались действительно необычными. Плеске так сосредоточился на них, что даже забыл про надоедливый шум.

История, изложенная Чердынцевым, была насколько простой, настолько же и невероятной. Достойная бульварных газетенок или фантастических романов, какие печатались в приложении к журналу «Нива». Можно было подумать, что Чердынцев пытается разыграть начальника. Или проверить, насколько тот доверчив. Или того хуже – глуп. Поверит невероятному рассказу – и будет выглядеть полнейшим дураком, когда раскроется правда. Такого Плеске не исключил. Он привык оценивать все возможные варианты, и среди прочих – подобный.

Однако, взвесив все «за» и «против», он счел такое предположение невозможным. Юноша умный, в шутках не замечен, а тем более в развязном поведении. Не станет он рисковать всем, чтобы нести подобную чепуху на приеме у самого управляющего банком. Да и с чего бы вдруг такие фантазии! Рассказывает скупо и кратко, вовсе не как анекдот. Плеске знал наверняка, что любой чиновник, позволивший в его кабинете рассказать нечто подобное, должен быть пьян в стельку по меньшей мере, или не в себе, или от него ушла жена. Чердынцев же прост и бесхитростен для дерзости. Тогда что же это такое?

– Откуда у вас такие сведения? – спросил Плеске, выслушав до конца.

– Сделал вывод из сопоставления двух источников.

– Каких именно?

– Первый: наш обычный канал получения сведений о перемещении ценностей.

– А второй?

– Непосредственно от участника событий, так сказать.

– Подобную информацию обычно берегут как зеницу ока. С чего вдруг такое доверие к вам?

– Могу предположить, что он не понимает всей ее важности, – ответил Чердынцев. – Слишком наивен и прямодушен, чтобы искать выгоду.

– Неужели в наше время остались люди, которые не ищут выгоду для себя, имея подобные возможности? Кто же этот непомерный и безгрешный талант?

Чердынцев кратко и метко обрисовал портрет.

– Учитель? – поразился Плеске так, будто ему сообщили об отмене реформы.

– Старый чудак. Добродушный и безвредный. Этакий доморощенный талант. Достопримечательность Царского Села. Впрочем, совершенно безобидный.

Плеске отвернулся к окну, чтобы взвесить шансы. Главный вопрос был не в том, сколько правды в этой истории. Главный вопрос в другом: насколько Чердынцев сам понимает и оценивает возможные последствия. Не столько для реформы, сколько вообще для империи. Можно сказать: и выше. Обладание подобной информацией было так же рискованно, как держать на ладони бомбу с зажженным фитилем. Узнав нечто подобное, любой чиновник обязан был немедленно сообщить в полицию, а лучше в Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, иначе говоря – в охранку. И пусть там решают, что делать. Чердынцев же доносить не спешит, а напротив, рассказывает как светский анекдот. Значит не понимает всех возможных последствий. При этом далеко не глуп. Выходит: хитрит. Или предлагает партию. В любом случае хорошо, что он пришел к начальнику, а не донес в полицию.



Что с этим делать, Плеске пока не знал, но выпускать из рук необыкновенный шанс было бы нелогично. Надо поступить тоньше: присматривать за ситуацией и принимать решения, смотря по тому, как она будет развиваться. Может, выйдет полный пшик, а может – невероятная удача. Остается одно неизвестное в этом уравнении: можно ли довериться Чердынцеву?

Еще раз взвесив последствия, какие он способен был разглядеть, Плеске принял решение.

– Какие у вас планы на ближайшие дни? – спросил он.

Чердынцев признался, что, кроме службы, планов не строил никаких. Разве в воскресенье навестить родителей, проживающих в Царском Селе.

– В таком случае ваши планы изменились, – сказал Плеске таким тоном, чтобы было ясно: шутки кончились, он намерен дать служебное поручение. Чердынцев понял и даже подтянулся. – Отправляйтесь в Царское Село, будьте там, сколько потребуется, выпишите себе командировочные дня пока на четыре. Сегодня государь отправился на коронацию в Москву, как вам известно, двор последовал за ним, там сейчас тихо и пустынно. О делах не беспокойтесь, на время вашего отсутствия найдется, кому передать.

– Слушаюсь, – сказал Чердынцев, ничуть не удивившись. – Только что прикажете делать столько дней в Царском Селе?

Плеске подумал, что или юноша слишком тонко играет, или недостаточно умен, или не успел до конца натянуть кожу чиновника. В любом случае он полностью управляем.

– Разузнайте все подробности о том… – Плеске запнулся, – …о том, что вы мне сообщили. Необходимо убедиться лично. Увидеть своими глазами, а лучше привезти образец. Считайте это моим личным поручением. От его выполнения зависит ваша карьера. Докладывать как можно чаще. Лучше ежедневно. Не скупитесь отправлять письма нарочным, все будет возмещено. Внимательно наблюдайте за всем происходящим. Будет нужна подмога – шлите телеграммы, телефонируйте, в конце концов. Что-нибудь придумаем. И еще: о целях вашего визита не должен знать никто: ни ваши родители, ни ваша возлюбленная. А лучше всего, чтобы о вашей новости вообще никто не узнал. Я достаточно ясно выразился?

Чердынцев изо всех сил старался скрыть удивление, выглядеть холодным и спокойным, не замечая при этом, как кусает и стягивает губы.

– Можете на меня положиться, – только и сказал он. – Никаких затруднений не предвижу, я этого человека знаю насквозь. Думаю, потребуется не более двух суток.

– Вот и чудесно. – Плеске выразительно взглянул на часы. – Очень рассчитываю на ваш ум и умение анализировать.

– Когда прикажете отправляться? – спросил Чердынцев, резко встав.

– С ближайшим поездом, уходящим с Царскосельского вокзала столицы, – ответил Плеске. – Искренно желаю вам удачи, господин Чердынцев.

6

Присутственный день в сыскной полиции Петербурга близился к концу. Обгоняя стрелки часов, чиновники разошлись кто куда, но, разумеется, все отлучились исключительно по важным и срочным делам. Большинство столов пустовало. Только за одним, самым дальним, приткнувшимся в углу между стеной и окном, кто-то был. Случайному посетителю разглядеть чиновника было бы затруднительно. Газету он раскрыл так широко, словно отгородился ширмой. Однако посетителей не было вовсе. Наконец широкий лист был сложен пополам, довольно раздражительно и резко, затем еще раз, и вслед за тем газета отправилась прямиком в мусорную корзину.

– Да что же это такое… – сказал чиновник и легонько стукнул кулаком по столу.

Стол издал сочный звук, отвечая на скрытую силу пальцев. А чиновник тяжко вздохнул и уставился в окно. Там виднелись дома Офицерской улицы, залитые солнцем и радующиеся наступившему маю. Выражение лица чиновника было далеко не радостным, а напротив – тоскливо-мрачным. Словно погода доставила ему одни неприятности. И это было отчасти справедливо.

Тот, кто прослужил в сыскной полиции достаточно долго, выучил нехитрое правило: количество преступлений в столице магическим образом связано с погодой и сезоном. Когда на улице осень и дождь, снег и холод, народ так и тянет на злодейства. Стоит наступить майской погоде, как нравы сами собой смягчаются, преступления сходят на нет, и сыскной полиции остается только пребывать в блаженной лени. Об этом неписаном законе знали опытные чиновники сыска и ждали наступления мая, как праздника.

Опечаленный чиновник был еще молод и служил недолго, чтобы узнать эту служебную тайну, а потому страдал ужасно. Худшего испытания, чем безделье, для него нельзя было придумать. Сидеть на одном месте весь день, распивать чаи, болтать с сослуживцами, гонять первых мух или просто глядеть в окно, то есть все самое приятное в службе чиновника, было для него невыносимым мучением. Порой он не отказывал себе в удовольствии поваляться на диване с томиком Плутарха. Но чтоб вот так, за весь день не отправиться на раскрытие нового дела, а все старые успешно завершить – это было ужасно. Оставалась, конечно, рутина, то есть заполнение дел и составление отчетов. Но бумажную волокиту Ванзаров страшно не любил и под любым предлогом спихивал на письмоводителя. Раскрытие преступлений привлекало его не столько службой за жалованье, сколько напряженным поединком ума, логики и психологии, в чем преступник должен быть достойным соперником. Порой ему выпадал счастливый случай насладиться борьбой интеллектов. Большинство же дел было примитивно, убого и очевидно сразу. Ванзаров считал их чем-то вроде ежедневной зарядки, в которой полезно упражняться, чтобы мозги не потеряли спортивную форму. Победы над неумными ворами и убийцами большой радости не приносили, но позволяли коротать время в ожидании настоящего преступления. Но чтобы чиновнику сыска было на чем тренироваться, кто-то же должен нарушать закон! А тут весь день ни единого вызова. До чего докатились!

Надо заметить, ничем другим, кроме как сыском, Ванзаров по-настоящему заниматься не любил. Хобби и развлечениями не страдал, если не считать обильный обед развлечением, к театру был глубоко равнодушен, да и, по чести сказать, других дел, кроме службы, у него не водилось. Потому что ни одна женщина еще не сумела поймать его в семейную ловушку, хотя многие были не прочь закрутить роман со счастливым концом. В присутствии Ванзарова барышням стоило больших усилий выдержать его взгляд, в котором им мерещилась необъяснимая смесь безграничной доброты и отъявленного цинизма, что всегда вызывает интерес у барышень. Их привлекала скрытая сила и надежность, словно бы исходившая от этого молодого человека. Быть может, такое впечатление производили роскошные усы вороненого отлива или так ладно и крепко скроенная фигура, что любой женщине хотелось немедленно опереться на нее и свить семейное гнездо.

Но даже эта фигура сгибалась под тяжестью ничегонеделания. За весь бесполезный день Ванзаров настолько истомился, что готов был отправиться хоть на пропажу простыней с чердака доходного дома. Лишь бы не сидеть сиднем на одном месте. Еще немного, и придется тащиться домой, не разрешив за день не то чтобы великой тайны, но даже не разгрызя пустячной загадки. Ужасное и безнадежное положение.

Часы пробили пять. Присутственные часы окончательно истекли. Вот так просто встать и уйти было выше его сил. Ванзаров упрямо сидел на месте, изучая соседние дома. Терпение было вознаграждено. В приемное отделение вбежал мальчишка-посыльный и во все горло гаркнул: «Ванзаров кто тут будет?» – хотя столпотворения не наблюдалось.

Ванзаров подозвал не слишком сообразительного юнца, вручил гривенник, пожелав попутного ветра, и раскрыл присланную записку. Стремительным, но четким подчерком, хорошо знакомым ему, сообщалось: «Ванзаров, бросайте все и немедленно приезжайте. Не пожалеете. Жду непременно…»

Адрес был указан неблизкий: на Петроградской стороне, что случилось, не объяснялось, к чему готовиться, неизвестно. Но каким же облегчением стала эта записка! Даже в самый трудный день Ванзаров немедленно отозвался бы на этот клич. А уж в такой – буквально полетел на крыльях.

7

В Царском Селе есть не только просторные парки, но и тихие местечки. Например, трактир на Фридентальском шоссе. Кухня здесь приличная, половые шустрые, в дальнем углу, куда не попадает свет из окон, имеется стол, за которым можно вести свой разговор. Небольшая компания ничем не примечательных господ как раз пила чай вдали от посторонних ушей. Настроение за столом царило не радостное.

– Цо то есть такэ? – говорил вполголоса один из них с сильным польским акцентом, волнуясь не на шутку. – Вшистко даремно! Така праца, алэ яки мами кошт? Ниц, проше пана! То есть вцалэм нэ можливе! Не хцалем тэго мувич, але пан Чех, треба яктош брачь тэго до гловы…

Господин, которого назвали Чехом, был мрачнее тучи. Выслушивать подобные заявления он не привык. А если бы кто и рискнул, сразу схлопотал бы ножик под сердце. Тут разговор должен быть короткий.

Однако нервным выпадам пана Мазурельского он ничего не мог противопоставить. Чех и сам знал, что дела пошли вкривь да вкось. Хуже всего, что понять, откуда взялась напасть, не мог ни сам Чех, ни все его люди. Можно сказать, весь город обшарили, во все щели залезли, и – ничего! Встает какой-то гад им поперек дороги, и нет с ним сладу.

– Не волнуйся, Барон, – обратился он к пану Мазурельскому привычным образом. – Найдем мы этого хитреца и примерно накажем. Все же не в убытке…

Пан Мазурельский возмутился искренно.

– Як то мам розумечь? Пенёндзы – то не вшистко! Мам гонору!

– Это точно, гонору у тебя, Барон, много… – сказал сосед Чеха слева и тут же получил локтем в солнечное сплетение. Чтоб помнил: говорить за столом не всякому положено.

– Я вот что надумал, – сказал Чех, поигрывая чашкой. – Надо нам толковую голову найти. Такую, чтобы за троих думать могла. Вот тогда этот ловкач нам попадется. А уж мы взыщем…

– Взыщем! – передразнил пан Мазурельский. – Что я в Варшаве миру расскажу? Как людям в глаза смотреть буду? Чтобы гастроли Барона так провалились? Позор, одним словом… Нигди тэго не запамьетам…

Чех и сам подумал, что не сможет «запамьетать». Чего доброго, такая слава пойдет, что и в петлю полезешь. Надо принимать срочные меры. Иначе не пан Мазурельский обидится, а мир воровской. Свои шутить не будут. Тут и умной головы не сносить…

8

У театра-сада «Аквариум», куда привезла пролетка, не было городовых, не бегал взволнованный околоточный, не вышагивал мрачный пристав. То есть не наблюдалось обычных признаков совершенного преступления.

Вместо пристава напротив ажурной арки возвышалась фигура в идеально сшитом костюме, с брильянтовой заколкой в галстуке. Пройти мимо нее было невозможно. Господин поглядывал на спешащую публику свысока, поигрывая сигарой, зажатой в зубах, и одарял проходящих дам такой блистательной улыбкой, что те невольно оборачивались, хоть и держались за локоть своих спутников. Одна рука господина внушительно уперлась в бок, зато другая покорно держала потертый саквояж желтой кожи. Никто другой не смог бы привлечь к себе столько внимания, как господин Лебедев. Великий криминалист был в отличном расположении духа, цвел как майская яблоня и сверкал глазами, хотя откуда бы взяться в них блеску, не из хрусталя же они.

Заметив подъехавшую пролетку, он замахал так отчаянно, словно давал сигнал бедствия с тонущего парохода. Ванзаров не успел и рта раскрыть, как его довольно грубо схватили за локоть и потащили в сад.

– Потом, потом, все сами увидите! – отмахивался Лебедев от робких попыток узнать, что же случилось. – Чуть не опоздали!

Убийством или хотя бы завалящей кражей здесь и не пахло. Публика мирно и бойко рассаживалась за столиками, дамы смеялись, господа заказывали шампанское. Лебедев потребовал терпения и послушания, иначе грозил обидеться смертельно. Оставалось сдаться на милость старшего друга. Ванзаров уселся на хлипкий стульчик, мало подходящий для чиновника полиции, и решился терпеть все, что бы ни было ему суждено. Видно, день такой. Пусть будет театр-варьете, если Лебедеву угодно. Все одно лучше, чем мучиться в сыскной.

– Коллега, друг мой, вы даже не представляете, какой сюрприз я вам приготовил, – сказал Лебедев, скроив столь загадочное выражение лица, что любая дама пришла бы в умиление. – Вы запомните этот день – 6 мая 1896 года – на всю жизнь. Внукам своим рассказывать будете, что присутствовали на историческом событии.

– Неужели? – только и сказал Ванзаров.

– Оставьте свой цинизм наивных барышень, кстати, смотрите-ка, какая хорошенькая вон там… Ну, да ладно… Вы даже представить не можете, какое чудо сейчас увидите. Тут даже вы не догадаетесь! И не говорите мне, что знаете, в чем дело.

Ванзаров покорно промолчал. Ему не хотелось разочаровывать друга, который был уверен, что устроил настоящий сюрприз. При всем своем неисчерпаемом аналитическом уме, в некоторых мелочах Лебедев был поразительно наивен. Например, он забыл, что Ванзаров имеет привычку каждое утро на службе читать все городские газеты. А в такой бездарный день перечитал аж по три раза, включая рекламные объявления.

– Терпите, непоседливый вы мой, скоро все случится! – пообещал Лебедев.

Пришлось терпеть. Ванзаров безропотно выслушал юмористические куплеты, от которых публика пришла в восторг. Он внимательно следил за дивертисментом и высоко вскинутыми ножками танцовщиц. И даже к первому акту оперетки «Альфред-паша в Париже» отнесся с философским спокойствием приговоренного к смертной казни: хуже уже не будет.

– Сейчас, сейчас, дождались! – пообещал Лебедев, несколько смущенный таким послушанием всегда нетерпеливого и энергичного коллеги.

Опустился разноцветный занавес. Служители сцены вынесли полотнище, оказавшееся белой простыней, и нацепили прямо на занавес. На авансцену вышел господин, затянутый во фрак до потери дыхания, представился импресарио месье Гюнсбуром и сообщил затихшей публике, что прямо из Парижа в Петербург привезено новейшее чудо инженерной мысли, невероятный аттракцион, который он предлагает со всем почтением дамам и господам. В зале погас свет. Где-то позади заверещала трещотка, в простыню ударил белый луч, и вдруг вместо белого квадрата света появился живой садовник со шлангом. К шлангу подбежал мальчишка, наступил на него, поливальщик решил, что вода закончилась, и заглянул в шланг. Мальчишка убрал ногу, и струя воды ударила в лицо поливальщику. Самые чувствительные из дам разразились криками удивления. А Лебедев потирал руки, глядя на экран с детским восторгом. Новинка ему ужасно нравилась. Как и все следующие. И прибытие поезда к перрону Ля Сиоте, и выход рабочих с фабрики «Люмьер», и ребенок, вылезающий из коляски. Он был не одинок. Каждую новую сценку публика встречала овациями.

– Благодарю вас, я пойду, – сказал Ванзаров, когда представление окончилось, был объявлен антракт и снова зажегся свет. Наслаждаться вторым актом приключений Альфред-паши было чересчур даже сегодня.

– Понимаете ли вы, недовольный друг мой, что вы только что наблюдали? – патетически воскликнул Лебедев. – Какое счастье выпало на вашу скучную долю?!

– Понимаю, это синематограф. Новейший аттракцион господина Люмьера.

– И не так кисло, как вы изволили сообщить, а с придыханием и восторгом надо произносить: си-не-ма-то-граф! Вот как. Величайшее изобретение этого года! Как и прочие открытия, что ведут нас вперед. Сколько случилось в этом году! Наш ученый-электрик Попов передал сигнал без проводов на двести пятьдесят метров! Физик Рентген открыл лучи, названные его именем, при помощи которых можно заглянуть внутрь живого человека, не разрезая его! И еще синематограф, который показывает жизнь, как она есть. Первый сеанс в России! А вы кислый, как протухшее яблоко…

– Этот день оставит в моем сердце неизгладимое впечатление.

Сигара, так и не раскуренная, что можно считать большой удачей, полетела в пол, пострадав безвинно.

– Скучный вы человек, Ванзаров, – с досадой сказал Лебедев. – Такой молодой, а уже скучный. Закрыли бы на засов свой аналитический ум и развлекались, как положено в ваши годы.

– Я бы развлекся, так ведь ничего не происходит, – ответил Ванзаров. – Весь день насмарку.

– А! Вот в чем дело… Воры и убийцы отправились на майские каникулы, а господину чиновнику сыскной полиции хоть в петлю лезь. Скучно ему, видите ли!

– Да, скучно. Ничего не происходит. Зачем ум, если его не к чему приложить… Пойду, наверное, спать лягу.

Ванзарова поймали за полу пиджака и усадили на место.

– Раз уж я доставил вам глубокое расстройство, придется загладить вину… – сказал Лебедев, доставая почтовый конверт, который он положил на стол и подвинул вперед. – Чудеса науки вас не развлекают, так хоть это, может, раззадорит.

Конверт был совершенно обыкновенным, с маркой, погашенной штемпелем с вчерашней датой. Письмо было отправлено из Царского Села. Послано на домашний адрес Лебедева. Ванзаров повертел конверт, разглядывая со всех сторон.

Ему предложили, не стесняясь, ознакомиться с содержанием. Внутри оказался листок, вырванный из ученической тетрадки в клетку. За исключением вежливых приветствий, письмо было кратким: «Хочу пригласить Вас, драгоценный Аполлон Григорьевич, познакомиться с результатами опытов, которыми исключительно занимался все последнее время. Настоящим ученым, как мы с Вами, непозволительны эмоции, но должен признаться: результат меня потряс. Непременно хочу узнать ваше мнение об этом. Приезжайте хотя бы завтра, у меня традиционный майский сбор учеников. Уверен, это открытие может перевернуть известное нам общественное устройство. Это большая тайна, но от вас у меня тайн нет…»

– Что скажете, прозорливый вы мой? – Лебедев вызывающе подмигнул.

Ванзаров еще раз осмотрел конверт, наклоняя его к неверному театральному свету, и покрутил письмо, изучая обратную сторону листа.

– Угадаете, о чем речь?

– Угадывать не умею, – ответил Ванзаров. – Про адресата могу сказать следующее: учитель гимназии в отставке, был уволен года два назад, живет один, без семьи, имеется помощник из бывших учеников, чрезвычайно небрежен в быту, характер вспыльчивый, истеричный. Но в целом добродушный. Нуждается в деньгах.

Лебедев казался слегка озадаченным.

– Вы, что, Ивана Федоровича знаете?

– Не имею чести знать господина Федорова, в Царском Селе никогда не был, – ответил Ванзаров.

– Тогда откуда же…

Ванзаров указал на письмо.

– Все здесь… Почерк, как вы лучше меня знаете, говорит о человеке куда больше паспорта: очевидно, что господин Федоров пьющий. Что и стало причиной увольнения. Почерки на конверте и в письме – разные. Следовательно, конверт подписывал кто-то другой. Почерк еще юношеский, неиспорченный, аккуратный. Можно сделать вывод, что любимый ученик остался после выпуска с учителем в качестве бесплатного секретаря.

– Почему бесплатного?

– Конверт дорогой, а письмо на листке из тетрадки. Автор письма экономит на почтовой бумаге, а его помощник сам покупает конверт. На свои деньги. Занятия любительской наукой в домашних условиях часто заканчиваются разорением.

– А про характер его как узнали?

– Если человек фанатично занят наукой, при этом пьет, роняет на письмо слезы, высохший след отчетливо виден, комкает письмо, словно хочет выбросить, а потом разглаживает, при этом пальцы у него в остатках еды, а перо ломаное и кривое, то вывод напрашивается сам собой. Ни одна жена не позволила бы учителю, даже бывшему, так весело прожигать пенсию. Вы бы и сами все обнаружили, если бы относились к письму, как к улике. На личное послание криминалистический талант не расходуете…

Лебедеву очень не хотелось признавать очевидное. Но что поделать, если так поймали. Поставил ловушку и сам в нее угодил. Он нарочно небрежно затолкал листок в конверт и спрятал во внутренний карман.

– Может, и про таинственный опыт Федорова расскажете?

– А вы разве сами не знаете, Аполлон Григорьевич? – спросил Ванзаров.

– Нет, не знаю, – раздраженно ответил Лебедев. – А вы?

– Это же очевидно! Ваш знакомый поставил опыт… о котором я понятия не имею.

– Какое счастье. А то хоть уходи из криминалистики… – Лебедеву хотелось добавить крепко словцо, но он сдержался. Хоть и театр варьете, но все-таки храм искусства.

– А что этот господин Федоров… – начал Ванзаров, но его заглушили бравурные аккорды второго акта.

Нагнувшись через стол Лебедев поманил его к себе.

– У меня великолепное предложение: хотите развеяться? Поедем в Царское Село! Я приглашаю. В столице все равно мертвый сезон. Там улыбаются мещанки, когда уланы после пьянки садятся в крепкое седло… Поедем в Царское Село! В самом деле! Неужто не желаете узнать, что за тайну раскрыл мой старинный приятель?

Это было коварно и не совсем честно. Есть слова, которые не следует произносить при Ванзарове. Например: «тайна», «загадка», «секрет» и тому подобные. Как при старом полковом коне не стоит трубить в горн.

Прекрасно зная маленькую слабость друга, Лебедев поступил не совсем по-джентльменски. Но уж больно хотелось ему расшевелить скучающего коллегу, чтобы тот проснулся и встрепенулся. Результат не заставил себя ждать. Ванзаров хоть и поколебался, но согласился. Ради такой удачи Лебедев готов был пожертвовать даже вторым актом приключений Альфред-паши.

9

Обыватели Царского Села наслаждались покоем, ведя размеренную жизнь провинциального городка, случайно оказавшего под боком у верховной власти. По главным улицам, расчерченным прямо в линейном порядке, как в столице, располагались аккуратные домики. Их окружили палисадники и заборчики, всегда подновленные. Внешний вид города не должен оскорблять высочайший вкус. Во всяком случае, там, где может проехать карета с высочайшей особой. На окраинах же, где располагались провиантские склады, было уже попроще. Сюда не наведывались фрейлины и камергеры, а все больше купцы и подмастерья. Домишки вид имели не столь опрятный, простецкий и не такой уж блестящий, а скорее покосившийся, что привычно для провинции.

В одном из домишек рядом с интендантским складом и извозчичьим двором с утра было неспокойно. Ради теплой погоды окна были распахнуты, и за ними часто ходила барышня в сером платье без украшений. Лицо ее было слегка вытянутым, но не настолько, чтобы назвать «лошадиным». Волосы имели неясную окраску, ближе к темному. Фигура казалась несколько высушенной. Или платье так неудачно подчеркивало худобу. Барышня никак не могла совладать с волнением и только добела сжимала длинные пальцы.

– Оленька, что ты так маешься? – говорила ей мать Лариса Алексеевна, с тревогой следя за мучениями дочери. – Попей чайку, все уладится.

– Ах, маменька, оставьте! Вы не понимаете, о чем говорите! – отвечала Оленька, резко и раздраженно. – Он приезжает. Что мне делать?

Старушка наполнила чашку старинного фарфора, оставшуюся от лучших времен.

– На-ка, выпей… Ну, может, как-то сладится.

– Что может сладиться?! – вскрикнула барышня и без сил опустилась на стул, у которого ножка была стянута бечевкой. – Это непременная катастрофа.

– Если любит, может, поймет…

– Что вы говорите! – Оленька совершено не владела собой и голосом, срываясь на крик. – При чем тут любовь? Да, любовь, конечно, – это важно… Но мы четко условились… Тут такая важность, такие перспективы. Я обещала ему…

– Что же такого барышня может обещать? Ей обещают…

– Приданое, – ответила Оленька еле слышно…

Лариса Алексеевна даже руками всплеснула.

– Где же нам приданое взять? Ты же наши обстоятельства знаешь…

Оленька обстоятельства знала, но от этого было не легче. Ее отец, господин Нольде, занимался строительными подрядами, был состоятельным человеком. Но в один миг состояние рассеялось как дым. Он продал свое дело и заложил дом, чтобы купить акции золоторудной компании, обещавшей баснословные барыши. Когда акции были куплены, открылось, что нет не только золотых рудников, но и самой компании. Господина Нольде виртуозно обвели вокруг пальца. Не вынеся позора и разорения, он поступил малодушно: застрелился, оставив жену и малолетнюю дочь без средств к существованию. Лариса Алексеевна перебралась на окраину города и жила на те крохи, что остались от продажи имущества. Когда Оленька подросла, ей удалось пристроиться преподавать в женскую Мариинскую гимназию. Барышня Нольде была чрезвычайно строга с ученицами, за что получила прозвище Выдра. По чести сказать, ничего от выдры в ней не было. Даже очки, которые она носила глубоко на переносице, не делали ее строже. Но детям, как известно, виднее.

– Дела мне нет до ваших обстоятельств, – ответила барышня Нольде. – Знать ничего не хочу. Вам надо было папеньку за руку держать. Он накуролесил, а я расплачиваться должна.

– Не говори так, грех это… – сказала Лариса Алексеевна, быстро крестясь.

– Грех? – Нольде вскочила и чуть было не швырнула в мать попавшую под руку шкатулку. – Нет никакого греха! Все это бредни, которыми нас пичкают с самого детства.

– Чем же я могу, дорогая…

Нольде перебила мать:

– Мне нужны деньги. Деньги и только деньги. Чтобы вырваться из этой проклятой жизни, из этого вашего проклятого дома, который я ненавижу всей душой вместе с вами.


Смерть носит пурпур

Лариса Алексеевна вздрогнула, сжалась, но перечить не посмела.

– Ну, возьми мое кольцо… – сказала она. – Это последнее, что у меня осталось от… от твоего отца.

– Много ли выручишь за эту безделушку?

– Зачем ты так, Оленька, камень крупный. В Петербурге поторговаться, так тысячи две, а то и три могут дать.

Дочь только отмахнулась.

– Не смешите меня! Пятьсот рублей красная цена, да и то в базарный день…

– Сколько же тебе надо, Оленька?

Барышня повернулась к Ларисе Алексеевне.

– Десять тысяч, – сказала она с усмешкой.

У старушки едва не подкосились ноги, она ухватилась за край стола, цепляясь за скатерть, съезжающие чашки звякнули о вазочку варенья.

– Что… Да как же… – только и смогла выдохнуть она.

– Да, десять тысяч, – повторила Нольде не без удовольствия. – Всего лишь малая честь того, чего лишил меня папенька. Раньше бы и думать было смешно о такой сумме, а теперь вы чуть в обморок не грохнулись. Но это все пустые слова, деньги мне нужны в ближайшее время…

– Где же их взять, миленькая, нам и продать-то нечего… И кольцо тебе не подходит…

Вопрос «где взять» мучил барышню Нольде раскаленным гвоздем, какой средневековые палачи любили загонять под ногти несчастным еретикам. Судьба дарила ей такой шанс, который нельзя упустить. Если им не воспользоваться, на жизни можно ставить жирный крест. Красотой, которая способна затмить отсутствие приданого, она не блистала. Богатых или влиятельных родственников не было. Верные друзья отца давно забыли про них с матерью. Надеяться приходилось только на себя.

Замужество, которое невероятным образом плыло в руки, было первой и последней попыткой вырваться из этой мерзкой, серой, гадкой жизни, спастись от глупых учениц, которые ее не любят и дразнят за спиной, от гимназии, в которую она каждый день шла, точно на каторгу. Ей хотелось обычной простой и легкой жизни замужней дамы. Жить в столице, съездить в Париж или на воды, завести детей, быть может, потом, но не сразу. Ничего несбыточного и невероятного. Все это будущий муж мог ей дать. Если не сразу, то уж лет через пять наверняка. Он сказал, что Нольде понравилась ему характером. Но условием у него было приданое, которое он намеревался пустить на устройство квартиры в Петербурге и ускорение своей карьеры. Нольде, не раздумывая, ответила, что приданое скоро будет, и дала слово, что это случится не позднее июля. И вот теперь оказывается, он хочет получить однозначный ответ. А ей и сказать нечего. Что делать, решительно непонятно.

– Потерпи, доченька, может, все уладится… – сказала Лариса Алексеевна, надеясь, что хоть в такой момент слезинка выскочит. Однако слезы не спешили.

– Нет, не уладится, – отрезала Нольде. – Причитаниями счастья не выковать…

Она стала собираться, что для нее, не в пример избалованным барышням, было нетрудно. Из шкафа достала единственную шаль, накинула на плечи, а на голову пристроила строгую шляпку-пирожок, которую только и дозволялось носить младшим учительницам гимназии.

Зная характер дочери, Лариса Алексеевна встревожилась не на шутку.

– Куда ты, милая? В гимназию вроде рано…

– Пойду добывать приданое, – ответила ей дочь, заглядывая в треснутое зеркало. – Может, найдутся добрые люди.

– Да кто же… Такая сумма… Как же возможно… Уж не надумала ли…

– Не говорите глупости, мама. Если бы любовницам платили такие деньги, я бы не мучилась в гимназии. Пусть это вас не беспокоит.

Лариса Алексеевна только зажала рот ладошкой.

– Тут нужен дерзкий и смелый поступок, один на всю жизнь… – сказала Нольде. – Я теперь явственно поняла: на все пойду, лишь бы отсюда вырваться. И вас больше не видеть… Так что пожелайте мне удачи или помолитесь, не знаю, что уж вам легче… Прощайте, вернусь поздно, к ужину не ждите…

Дверь хлопнула. Лариса Алексеевна зажмурилась так, что глазам стало больно. Она знала, что бесконечно виновата перед дочерью, но расплата становилась какой-то уж совсем невыносимой. Оленька так сильно переменилась. Если не сказать: страшно переменилась. Лариса Алексеевна перестала узнавать дочь.

10

Ехать в первом классе даже дачного поезда Ванзаров отказался. Из принципа, который гласил, что чиновник полиции не имеет права транжирить государственные деньги на личные удобства. Лебедев предлагал оплатить, но получил решительный отказ. С юношеским максимализмом бороться бесполезно, пока он не превратится в зрелый цинизм. Аполлон Григорьевич сдался, залез в вагон второго класса и брезгливо поморщился.

Было от чего возмутиться тонкому вкусу любителя актрис и хорошего коньяка. Народ, разместившись по лавкам, уже аппетитно закусывал. В воздухе густо пахло вареными яйцами, зеленым луком и холодной говядиной. Все это вперемешку с прелыми сапогами и не всегда чистой одеждой. Великого криминалиста беззастенчиво толкнули в бок, не извинились, резво потеснили на лавке, да вдобавок прошлись по начищенным ботинкам. Этого Лебедев спустить не мог. Не говоря худого слова, он вытащил свою сигарку, от запаха которой вздрагивал не только весь Департамент полиции, но и здоровые городовые, раскурил, с удовольствием затянулся и выпустил облако дыма.

Заплакали грудные дети. Матери бросились вон, спасая их от надвигавшейся беды. Пьяные протрезвели. Игроки свернули карты. Дорожные полдники попрятались в корзины. В вагоне наступила звенящая тишина, нарушаемая пыхтением паровоза и Лебедева, который затягивался нещадно, пуская в потолок облака не хуже паровозных. Не прошло и минуты, как в вагоне стало просторно. Остались только самые стойкие или защищенные насморком. Остальные предпочли перрон и свежий воздух. Лебедев помахал им, когда состав тронулся. И в довершение триумфа выбросил в окно страшную сигарку. Дымящей стрелой она упала на перрон. Мирные обыватели шарахнулись от нее, как от ядовитой змеи.

До Царского Села поезд шел без остановок, то есть всего один перегон. Залетевший ветер очистил вагон от табачного смрада. Ванзаров же проявил чудеса терпения, старательно делая вид, что совершенно безразличен к страданиям несчастных пассажиров.

– Вам, Аполлон Григорьевич, все же надо почаще общаться с людьми, а не только с трупами, – наконец сказал он.

– А что случилось? – с невиннейшим видом полюбопытствовал Лебедев.

– Простые люди имеют свойство раздражать своими привычками, запахами и даже невоспитанностью. За это на них нельзя сердиться. Как мне кажется.

– Это что же, демократом решили заделаться, коллега? Хотите поговорить о страданиях народа?

Разговор становился опасным. При всей широте взглядов Лебедев мог обидеться в один миг как ребенок, надуться и не разговаривать. А чего доброго, и вовсе разорвать отношения. В голосе его уже зазвучали тревожные нотки. Ванзаров поспешил сменить тему.

– А что это за майские встречи у вашего приятеля? – спросил он.

Напряженная маска смягчилась, Лебедев улыбнулся.

– Да это одно название. Иван Федорович искренно считает, что все выпускники Николаевской царскосельской гимназии, которой он отдал всю свою жизнь, братья и составляют единое сообщество единомышленников. В центре этого сообщества, конечно же, он – всеми любимый учитель и наставник. Раз в год, весной, он созывает любимых питомцев, чтобы каждый мог рассказать, как далеко продвинулся в успехах общественного служения. Бедный Иван Федорович искренно убежден, что все его ученики спят и видят, как бы послужить обществу. А все потому, что именно он заронил в них искру добра, справедливости и прогресса.

– Заблуждение наивное, а потому опасное, – сказал Ванзаров. – Полагаю, что птенцы гнезда господина Федорова пренебрегают его весенним зовом.

– Тут логика не нужна, чтобы догадаться. Какой интерес весь вечер торчать в душном старом домишке, слушать бредни старого чудака о том, какие гениальные открытия он совершил, да еще ни поесть, ни выпить.

– Потчует гостей самым сытным из блюд: умной беседой?

– Почти. Из напитков Федоров предлагает гостям воду, а из закусок, сами понимаете, что под руку попадется. В такой светской обстановке от гостей еще требуют публичные исповеди на заданную тему.

– Спасибо, что предупредили.

– Ну, к вам-то Иван Федорович приставать не станет, вы для него чужак, посторонний, которому оказана высокая честь быть допущенным в кружок избранных. Тем более вы не оканчивали его гимназию.

– Вообще-то я имел в виду водку без закусок, – сказал Ванзаров. – Но и на этом спасибо. Значит, зрелище будет печальным. Одинокий старик, который ждет, когда же откроется дверь и на пороге появятся его выкормыши, то есть птенцы. А они все не идут и не летят. И только верный помощник рядом. Кстати, что за личность?

Лебедев поморщился.

– В позапрошлом году, когда последний раз заезжал к Федорову на майские, сновал там какой-то перезрелый юноша. Толком и не вспомню. А что вас интересует?

Ванзаров не счел нужным замечать вопрос. Иногда он поступал так по каким-то своим особым причинам.

– За какие заслуги вас приглашают в мир избранных?

– Федоров испытывает ко мне глубокое уважение, как к ученому, – не без гордости заметил великий криминалист. – Хоть кто-то, да ценит старика Лебедева, которому уготована не менее печальная и одинокая старость: быть забытым друзьями и коллегами, когда он уже не сможет распутывать следы и открывать улики. Буду я сидеть в каморке одинокий, больной, облезлый, точь-в-точь, как Иван Федорович.

– Еще немного, и зарыдает весь вагон, – сказал Ванзаров. – Вашу сигарку они пережили, но эта мелодрама добьет их окончательно. Опасаюсь жертв среди мирного населения. Кстати, когда будете старым и облезлым, не надейтесь, что я буду захаживать к вам на водку. Была охота напиваться без закуски.

– Да ну вас. – Аполлон Григорьевич махнул с досады и, кажется, настоящего огорчения. Воображение его разыгралось, и он невольно представил себя таким вот несчастным стариком. Заметив нездоровую перемену в настроении друга, Ванзаров применил бодрящее средство.

– Все хотел спросить: а каков круг научных интересов господина Федорова?

Лебедев сморщил губы и сделал задумчивую гримаску, отчего усы встали торчком.

– Да как вам сказать…

– Скажите как есть. Что-то необычное?

– Скорее не совсем в русле традиционной науки, – сказал Лебедев. – Насколько я помню, Иван Федорович поначалу увлекался теорией прозрачного металла. В целом идея здравая, применение можно найти где угодно. Но вот с результатом оказалось неважно. Затем он принялся за разыскания сплава, который при резком изменении температур возвращался бы в заданную форму. Представьте: исследователь Северного полюса вытаскивает на морозе палку, а она вмиг раскрывается палаткой.

– С этим гениальным изобретением дело тоже не продвинулось.

Аполлон Григорьевич был вынужден согласиться.

– Последнее, что он мне рассказывал, тоже выглядело необычной идеей. Представьте, ему вздумалось изобрести металлический состав настолько прочный, что при толщине в бумажный лист он мог бы остановить пулю. Талантливо, не находите?

– Идеи оригинальны, – согласился Ванзаров. – Интересно знать, что же он за последнее время изобрел такого, что перевернет нашу с вами жизнь. Неужели металл, которым можно закусывать?

– Потерпите, скоро узнаете, – ответил Лебедев. – Вон уже вокзал Царскосельский с башенками. Только прежде, чем мы вступим в священное жилище Ивана Федоровича, ответьте честно: с чего вдруг вы решили поехать? Это на вас совершенно не похоже. Вот так взять и сорваться с места. Так в чем причина? В скуку не поверю, даже не старайтесь.

Обманывать друга или предложить ему полуправду было выше сил Ванзарова. А говорить правду решительно не хотелось. Тем более что за правдой скрывались одни только подозрения и настолько шаткие выводы, что касаться их раньше времени не стоило. Не мог Ванзаров признаться в том, что его посетило странное предчувствие, что-то вроде зова интуиции, который он беспощадно отгонял от себя всегда. Предчувствие было настолько же недобрым, насколько расплывчатым. Логика не оставила бы от него мокрого места и была бы права. Разве такое объяснишь даже гениальному криминалисту? Тем более что его наука сейчас совершенно бесполезна.

– Любопытство – недуг страшнее пьянства, – ответил Ванзаров. – Чувствую, оно же меня и погубит… Ну, вот и приехали. Нижайше прошу избавить Царское Село от ваших сигарок. Тут парки и статуи, они перед вами ни в чем не провинились.

Лебедев обещал им свою благосклонность.

11

На привокзальной площади оказалось, что точный адрес совершенно выветрился из памяти Лебедева. Он помнил, что надо ехать через весь город, но вот куда именно? То ли в конец Красносельской дороги, то ли Баболовской, то ли Петергофской. Аполлон Григорьевич уже покраснел от стыда и натуги и отчаянно ругал извозчика, обвиняя его в незнании самых важных адресов города, и все махал рукой, указывая общее направление: «Туда же, говорю!» – которого вполне должно быть достаточно. Извозчик уже не рад был, что связался с этими приличного вида господами. Он робко пытался навести на какие-то приметные детали. Лебедев возмущенно заявил, что деталей сколько угодно: справа лес, слева – поле. Что еще надо?

– Так это, видать, за Учебным полем будет, – сказал извозчик, почесывая фуражку.

– Конечно, Учебное! – бурно согласился Лебедев. – Я же сразу так и говорил: поле или полигон. Что тут непонятно?

– А дом чей прикажете?

– Господин аФедорова! Известнейший человек вашего города! Бывший учитель мужской гимназии! Каждая собака его знает!

Похоже, извозчик не был знаком ни с одной из собак, лично знавших Федорова. В трудный момент географических изысканий Ванзаров предпочел держаться в сторонке. Лебедев кипятился не на шутку. Он заявил, что извозчик Царского Села – это лицо города и лицо это не может быть столь необразованным. В городишке домов – раз-два и обчелся. Наизусть знать надо каждый. Включая фамилию владельца. Извозчик, окончательно сбитый с толку, робко спросил: может, на доме какая приметная деталь имеется?

– Конечно, имеется! – вскричал Лебедев. – У него две трубы. Одна печная, а другая лабораторная.

– Так это ж дом-с-трубой! Так бы и сказали. – Извозчик облегченно фыркнул, не хуже коня. – Это ж в конец Гатчинской дороги надо.

– А я что говорил! – заявил Аполлон Григорьевич радостно. – Ничего не знают, а в извозчики лезут.

– Два двугривенных стоит.

– Грабеж, честное слово! – сказал Лебедев и полез в пролетку. – А вы чего, коллега, ждете? Может, вам особое приглашение подать?

– Наслаждаюсь вашим общением с народом, – ответил Ванзаров, устраиваясь рядом. – С актрисами и трупами у вас выходит куда веселей.

Лебедев сделал вид, что не расслышал, упорно молчал всю дорогу и только обнимал походный чемоданчик, пока пролетка не остановилась у покосившегося заборчика. Дом учителя в отставке казался таким старым и ветхим, что жить в нем мог только увлеченный наукой человек, которому дела нет до бытовых мелочей. Краска давно облезла, крыша нависала так подозрительно, словно намеревались съехать на голову гостям, а во дворе царила никем не сдерживаемая свалка. Покосившиеся окна были распахнуты во всю ширь, но комнаты скрывали от любопытных глаз ярко-бурые шторы. Сквозь них пробивался свет и неразличимые звуки.

Взбежав по ступенькам крылечка, Лебедев со всей силы дернул шнурок колокольчика. Дверь распахнулась, как будто хозяин ждал поблизости. На пороге показался господин, ростом не уступавший Лебедеву, в домашнем халате, заношенном до дыр. Щеки его цвели раскаленным цветком. Гребенка давно не касалась волос, а в глазах стояли слезы, из-за чего он щурился. Можно было не сомневаться, кто предстал во всей красе.

Федоров вскинул руку, точно памятник римскому императору, и громогласно выразил переполнявшую его радость.

– Господин Лебедев! – вскричал он. – Сегодня лучший день в моей жизни. Вы тоже приехали! И сынка захватили! Я так рад, так счастлив!

Аромат, источаемый хозяином вечеринки, указывал, что градус радости поднят значительно. Федоров схватил дорого гостя в объятия и принялся тискать и мотать из стороны в сторону, как куклу. Что удалось бы далеко не всякому.

Аполлон Григорьевич вырвался с некоторым усилием и несколько придушенным. Оправив пиджак и сбившийся галстук, он представил Ванзарова близким другом и коллегой. Что для первого впечатления было достаточно.


Смерть носит пурпур

Иван Федорович схватил Ванзарова за обе руки, словно собирался вальсировать, сжал их мертвой хваткой и заглянул в глаза, как настоящий педагог: проникновенно и глубоко. Словно хотел проникнуть в бездонные пропасти его души. Такой фамильярности Ванзаров не выносил, но взгляда не отвел, только с некоторым усилием выдернул кисти рук. Силищей учитель обладал неимоверной.

– Служите, юноша? – со слезой в голосе спросил Федоров.

– Служу, – признался Ванзаров.

– Служите честно! России нужны бескорыстные и честные сыны.

Возразить было нечего. Ванзаров только вежливо поклонился.

– Где получали образование? – строго спросили у него.

– Петербургский университет, классическое отделение, занимался Сократом. Пока не надоело.

– Похвально, юноша! – Федоров вытер хлюпавший нос рукавом. – Хоть любое образование без основ, что закладывает наша Николаевская гимназия, пустая трата времени. Жалко, из вас мог бы получиться неплохой гимназист.

– В следующий раз – обязательно, – сказал Ванзаров.

Иван Федорович хлопнул себя по лбу, словно мысли вот-вот могли вырваться наружу.

– Так что же мы стоим! Милости прошу, друзья мои!

В гостиной старого дома было тесно и душно. В каждом углу, где можно было пристроиться, кто-то стоял или сидел. Вошедших встретило дружное молчание, в котором ощущался напряженный интерес, далеко не дружелюбный. На лицах не мелькнуло приветливой улыбки, никто не кивнул и даже не изменил позы. Как будто незваные гости посмели нарушить тихое семейное торжество и лучше бы им поскорее уйти восвояси. Нечего посторонним тут делать, и совать нос в чужие дела не следует. Напряжение было ощутимо почти физически.

Федоров ничего не замечал. Обняв за плечо Лебедева, чего не рискнул бы и Директор департамента полиции, он представил своего старинного друга и великого ученого, мнением которого дорожил больше всего на свете. Последовал такой поток комплиментов разуму и учености, что Аполлон Григорьевич откровенно смутился и нервно жал ручку чемоданчика. Из славословий выходило, что в российской науке нет бо́льших светил, чем Федоров и Лебедев, и светят они, точно две звезды. Вот только в какой именно науке сияет их свет, не уточнилось.

Когда же настал черед Ванзарова, про него было сказано, что этот талантливый юноша, ассистент великого Лебедева, подает некоторые надежды, но чего ждать от человека, не закончившего Николаевскую гимназию!.. Ванзаров не стал спорить, а только поклонился всем сразу.

Между тем Иван Федорович метнулся к столу, на котором возвышался графин среди объедков, и одним махом осушил приличную рюмку. Отерев губы, он заявил, что обязан представить своему другу своих любимых учеников.

– С гордостью хочу познакомить вас, Аполлон Григорьевич, с лучшими людьми, которых воспитала наша гимназия и ваш покорный слуга. Они – соль земли! Они – светлое будущее России, ее хребет и опора! Помяните мое слово – скоро их имена прогремят на всю Европу, на весь мир!

Судя по немой мольбе во взгляде, великий криминалист и сам был не рад, что принял приглашение. Давно не приходилось ему краснеть от такого безысходного стыда. Ванзаров остался глух и равнодушен. Он не скучал. Происходящее сильно занимало его.

С не меньшим жаром Федоров начал церемонию знакомства. Первым под руку попался господин Марков, несколько упитанный господин, который был представлен чиновником Царскосельского дворцового управления с «редким умом с нечеловеческой проницательностью». Марков вяло кивнул и отвернулся. За ним последовал «милейший и остроумный» Павел Спериндиевич Таккеля, который уже принял учительскую вахту и ныне преподает в гимназии французский язык. Рядом с ним оказался армейский ротмистр, которого Федоров рекомендовал «своим дорогим учеником, дельным и решительным» господином Еговицыным, заявив, что он еще всей армией покомандует.

– А теперь хочу познакомить вас с нашей обворожительной дамой, Оленькой Нольде! – сказал Федоров, подталкивая Лебедева к барышне, забившейся в угол. – И хоть она нашу гимназию не заканчивала, по понятным причинам, но по заслугам причислена к нашему кружку. Уже преподает в женской Мариинской гимназии. А это, доложу я вам, ой как не мало!

Нольде руки для поцелуя не протянула, а блеснула стеклами очков несколько вызывающе. На этом Федоров истощился и уже посматривал на стол.

– Что же не со всеми познакомили? – спросил Лебедев, указывая на человека неопределенного возраста, державшегося за дверным проемом. Ему можно было дать и сорок и двадцать. Нечто среднее между постаревшим мальчиком и моложавым старцем.

– Это помощник мой, Сережа Нарышкин, вы с ним в прошлый раз знакомились, – нетерпеливо сказал Федоров. Ему срочно требовалось возместить потраченное красноречие. Что он проделал с помощью графинчика и рюмки. Обретя нужное равновесие, Иван Федорович занял главенствующее место в гостиной.

– Итак, друзья мои и любимые ученики! – провозгласил он. – Прошу считать наш традиционный сбор открытым! Вслед за поэтом хочу повторить: все те же мы, нам целый мир чужбина, отечество нам – Николаевская гимназия! Ура! Виват! Салют!

Раздалось нестройное мычание дорогих учеников. Такие пустяки Федорова не смущали. Он продолжил патетическую речь:

– Вы собрались к своему любимому учителю, чтобы я поделился с вами плодами своих последних открытий и чтобы мы вместе…

Напряженное внимание, с которым гости начали слушать, оборвал дверной звонок. Федоров бросился столько резво, будто не был уверен в твердости ног.

Постепенно отступив за спину Ванзарова, на которого никто не обращал внимания, Лебедев дыхнул ему в самое ухо.

– Великодушно прошу простить… – еле слышно сказал он, хотя секретничать не имело смысла: в гостиной по-прежнему играли в молчанку, но из прихожей доносились возгласы восторга. – Эту комедию в «Аквариуме» надо показывать. И я, дурак, вас втянул. Готов искупить кровью. Или коньяком, как прикажете…

– Напротив, я вам благодарен, – ответил Ванзаров, почти не разжимая губ. – Чем дальше, тем становится интересней.

Аполлон Григорьевич не мог понять, что может быть интересного в омерзительной вечеринке, но на душе у него стало немного легче. Он даже стал подумывать о сигарке, чтобы успокоить нервы. Но тут как раз появился Федоров с очередным гостем. От избытка учительской любви он прижимал невысокого молодого человека так крепко, что тому пришлось морщиться, хоть и улыбаясь.

– Друзья, мои! Смотрите, кого я к вам привел! – взревел Иван Федорович. – Узнаете ли вы его? Да, это он! Наш обожаемый, наш чудесный, наш любимый Дмитрий Чердынцев!

– Иван Федорович, у меня кончается воздух, – просипел обожаемый ученик.

Федоров выпустил, но потребовал, чтобы тот немедленно со всеми поздоровался. Господин Чердынцев обошелся общим взмахом руки, сообщив, что рад всех видеть после стольких лет. Никто из гостей не выразил желания заключить его в объятия или броситься на шею. Появление его не добавило радости встрече, если не сказать, что он был встречен и вовсе враждебно. Быть может, его костюм выделялся особым столичным шиком и отвечал последним требованиям моды. Даже чиновник Марков отметил цену материала и качество кроя.

– Сколько же тебя не было, Дмитрий? – утирая слезы, спросил Федоров. – Пять лет? Шесть? Или все семь?

– Годы летят незаметно, а все не меняетесь, во всем блеске, учитель! – ответил Чердынцев и потрепал старика по руке.

– По-прежнему мудр и скромен! Где же ты служишь? Чего добился? Мы в нетерпении!

Господин Чердынцев сообщил, что имеет честь служить в Государственном банке под началом самого Плеске. Федоров обвел гостей столь победным взглядом, словно учеником его был сам Наполеон.

– Сколько у тебя под началом чиновников?

– Не стоит моя персона столько внимания, Иван Федорович. Тем более у вас посторонние.

Хозяин опомнился, что не представил великого ученого и его ассистента, и даже пожертвовал наполненную рюмку. Любимов руки не протянул и ограничился кивком. По Ванзарову он только скользнул взглядом, большего не счел нужным.

Не преминув осушить живительную влагу, Федоров вернулся на трибуну, которой в этот раз ему послужил вытертый ковер.

– Ну, вот, теперь мы все в сборе! Как говорится, куда бы нас ни бросила судьбина, мы все равно возвращаемся к учителю, который оставил столько сердца в каждом из вас! – Иван Федорович мучился носом и слезами, а неприятности смахнул рукавом халата, слегка забрызгав господина Таккеля, оказавшегося поблизости. Впрочем, такие шалости никого не удивили. Их не заметили вовсе. – Сегодня я хотел рассказать вам, милые ученики, поведать и поделиться, так сказать, результатами своих научных изысканий. Я приготовил небольшой доклад на эту тему. Но, милые мои, я не буду его зачитывать. И знаете, почему? Среди нас находится величайший ум, которому я хочу первому преподнести все результаты, чтобы заручиться не только его мнением, но и поддержкой. Только ему я хочу показать то, чего достиг. И узнать его авторитетное мнение. И если он одобрит, если благословит, то завтра же вечером, когда мы снова соберемся здесь, я покажу вам удивительные вещи. Надеюсь, вы простите такой каприз любимого учителя. Так что потерпите немного, ваше любопытство будет вознаграждено.

Лебедев понял, что честь эта досталась именно ему, с некоторым опозданием. Когда он стал центром всеобщего внимания. Ничего хорошего взгляды любимых учеников не сулили. Кажется, его бы с большим удовольствием разорвали на мелкие части. Аполлон Григорьевич чуть отступил за спину Ванзарова.

– Итак, решено! – провозгласил Федоров. – Завтра утром я ознакомлю господина Лебедева с результатами экспериментов, а уже вечером представлю их на всеобщее обозрение! – И он захлопал. Только господин Чердынцев поддержал его ленивыми хлопками. – И если все сложится удачно, обещаю вам, что этот день вы не забудете! Наша жизнь изменится навсегда. Что наша жизнь сейчас? Это бесконечная погоня за деньгами. Деньги, деньги, деньги, деньги, только и слышишь. Их надо зарабатывать, их надо копить, их надо приумножать. Какая пошлость! Деньги никого не сделали счастливее. От них все беды. Но если это так, если все беды оттого, что у кого-то денег много, а кому-то не хватает, то всеобщее счастье может быть достигнуто, если денег у всех будет вдоволь. Их будет сколько угодно. Ради них не надо тратить жизнь, а только брать, сколько хочешь или потребуется. Разве это не прекрасная идея?

– Это вы коммунизм проповедуете, Иван Федорович, – сказал Чердынцев, приятно улыбнувшись.

– Перестань, Дмитрий, Маркс тут ни при чем. Я же говорю именно о деньгах, и только о деньгах. Что нужно, чтобы денег было вдоволь?

Отвечать никто не спешил. Все чего-то ждали. Интерес подогрелся основательно.

– Чтобы денег было вдоволь, надо иметь свой печатный станок, – за всех ответил Чердынцев. – Печатай сколько хочешь.

Федоров отечески погрозил ему пальцем, как за неверный ответ у доски.

– Нет, Дмитрий, печатный станок дело государства. Наше дело… А впрочем, подождем до завтра. Куда нам спешить! У нас впереди вечность! Кони мчатся, вьюга плачет, вихри снежные крутя! Друзья мои, довольно о скучном, будем пить и веселиться! Шампанского! Будем читать стихи, требую Пушкина! Немедленно! И все такое…

Ивана Федоровича развезло стремительно и окончательно. Нарышкин успел подхватить его и водрузил на корявый стул. Речь его стала чрезвычайно сумбурной, понять, о чем он говорит, было невозможно, по лицу текло, и весь он растекся огромной медузой, жидкой и скользкой.

Барышня Нольде резко встала и, ни с кем не прощаясь, вышла. За ней молча последовал ротмистр Еговицын. Про Федорова сразу же забыли.

Нарышкин отер ему лицо мокрым полотенцем.

– Господа, прошу извинить, Ивану Федоровичу нездоровится… Вечер окончен… Благодарю вас…

Уговаривать никого не пришлось. Дом быстро опустел. Любимые ученики расходились, не глядя друг на друга и не желая доброго вечера, словно расставались лютыми врагами. Чердынцев хотел задержаться, но Нарышкин отказался от его помощи.

Лебедев тоже хотел предложить свои услуги, но Ванзаров попросил не вмешиваться, а тихонько уйти. Оказавшись во дворе, Аполлон Григорьевич тяжко вздохнул.

– Давно я так не веселился.

– Незабываемый вечер, не так ли?

– Да уж, не скоро его забуду… – ответил Лебедев, доставая походную фляжку. – Присоединитесь?

Ванзаров с благодарностью отказался. Лебедев сделал глоток и засопел.

– Что ж, еще раз мои извинения. Позвольте хоть на вокзал проводить, еще успеете на последний поезд.

– Пройдемся пешком. Ночь белая, теплая, майская. Царское Село. Сплошная романтика. Вы не против?

В этот незабываемый вечер Лебедев был готов на все, что угодно. Завинтив флягу, он предоставил себя целиком в распоряжение Ванзарова.

12

Царское Село погрузилось в вечернюю дремоту. На улицах было пустынно и тихо, даже городовых не видать. Пролетки не беспокоили тарахтением колес, собаки угомонились, не слышно было пьяных песен у трактиров, не трезвонила конка, которой и не было вовсе, ничто не смущало нерушимый покой. Белой ночью резиденция императора обратилась тишайшим провинциальным городком, в котором если и случается происшествие, то разве забавное или глупейшее. Но никак не преступное или злодейское. Нельзя было и подумать о столь неприятных историях в час полного умиротворения.

Две фигуры неторопливо двигались по Волконской мимо казарм с одной стороны и Большого пруда с другой. Ванзаров не выбирал дороги, а всего лишь направился кратчайшим путем к вокзалу.

– Аполлон Григорьевич, насколько хорошо вы знаете господина Федорова? – наконец спросил он.

– Лет пятнадцать, наверное. Познакомились, когда я еще бывал в университете.

– Он знает, что вы имеете отношение к Департаменту полиции?

Вопрос ставил под сомнение безграничную славу великого криминалиста, но Лебедев предпочел этого не заметить.

– Особо не скрывал. Сейчас трудно вспомнить. Да мы и встречались не так часто.

– Постарайтесь вспомнить: сколько именно?

Постаравшись изо всех сил, Лебедев вспомнил от силы три-четыре встречи.

– Иными словами, вы встречались примерно раз в пять лет, – сказал Ванзаров. – Трудно назвать это тесным общением ученых. Полагаю, писал он вам не чаще раза в год, когда приглашал на искрометные вечеринки.

– Не понимаю, к чему вы клоните, – ответил Лебедев несколько раздраженно.

– Его восторги вашими талантами ученого не имеют под собой никакой почвы. Он никогда не интересовался вашими работами, при этом уверен, что вы великий ученый. В чем я с ним полностью согласен. Отсюда мы делаем два вывода…

Аполлон Григорьевич, кажется, не горел желанием познакомиться ни с одним из них, но все же выдавил:

– И что же это за выводы?

– Во-первых, господин Федоров прекрасно осведомлен, чем вы занимаетесь. Именно потому и не сообщил любимым ученикам, в какой именно науке вы непререкаемый авторитет.

– А второй?

– Он не так глуп, как хочет показаться. Простите, я неверно выразился: господин Федоров далеко не так прост и наивен, как хочет выглядеть.

– С чего вы взяли? – спросил Лебедев, несогласный с таким выводом. – Сколько его помню, он всегда был со странностями.

– Могу судить только о том, что вижу: бурные излияния учительской любви, по-моему, выглядели откровенной издевкой над так называемыми любимыми учениками. Господин Федоров откровенно куражился над достойными господами, а они и пикнуть не смели. Вам не кажется это чрезвычайно странным?

– В пьяной истерике ищете глубокий смысл?

– Нас не должна смущать водка…

– Водка нас никогда не смущала, – согласился Лебедев. – Не желаете глоток из походной фляжки?

– Я имею в виду, что ему требовался стимул для такого спектакля, – продолжил Ванзаров. – Зрителям не полагалось знать, что среди гостей сотрудник Департамента полиции с ассистентом.

– Эк вас задело, коллега!

– Скажите, Аполлон Григорьевич, Федоров раньше показывал вам свои опыты? Спрашивал ваше мнение о них?

– Как-то раз завел в лабораторию, что помещается у него сразу за гостиной, плавильную печь, от которой труба торчит, не без гордости показал…

– Для вас приглашение на утренний эксперимент было полной неожиданностью?

– Полнейшей, – подтвердил Лебедев.

– Теперь понимаете, в чем дело? – спросил Ванзаров.

– Куда уж нам…

– Федоров написал вам приглашение, от которого невозможно отказаться. Вас бы любопытство заело, если бы не поехали. Но ему нужно было, чтобы вы не только приехали, но и увидели его учеников. Их он наверняка заманил не менее фантастическими письмами. Чтобы задержать вас на следующий день, когда можно поговорить с глазу на глаз, Федоров сообщил об опыте, который вы должны оценить.

– Мне кажется, вы перебарщиваете, коллега, – сказал Лебедев. – Для чего такие сложности старому пьянице?

– Только одна причина: он боится.

– Чего?!

– За свою жизнь. Он решил, что раз вы служите в Департаменте полиции, то, само собой, ловите злодеев. Те, кого он боится, были вам представлены. Случись что – вам же легче будет отыскать преступника.

– Для этого у меня ассистент имеется! – не без удовольствия заметил Лебедев. – Смышленый мальчонка. Только порой вредным бывает чрезвычайно.

Благодарность Ванзаров отложил на потом.

– Остается главный вопрос: почему Федоров испугался за свою жизнь, – продолжал он. – Что ему терять? Получил наследство?

– Какое там наследство! – Аполлон Григорьевич даже фыркнул. – Сколько его знаю, гол как сокол.

– Тогда это действительно вопрос.

– Ушам не верю! Неужели у вас нет никакого завалящего предположения? Светоч логики погас?! Какая досада… Позвольте, я закурю…

Ванзаров напомнил, что они в Царском Селе и воздух здесь надо беречь от сигарок.

– Предположение настолько смутное, что оглашать преждевременно… – сказал он. – Вы знаете кого-нибудь из гостей?

– Впервые вижу! И, надеюсь, в последний раз, – ответил Лебедев. – Неприятные личности. Мрачные, молчаливые, злые. Как стая ворон над трупом… Ой! – Аполлон Григорьевич схватился за рот, но было поздно. Слова уже вылетели.

– Вы тоже это отметили, – сказал Ванзаров. – Выходит, не зря господин Федоров дурочку валял.

До вокзала оказалось куда ближе пешком, чем на пролетке. На привокзальной площади было пусто, поездов из столицы до утра не будет, делать здесь извозчикам было нечего. На перроне было безлюдно. Последний поезд уже подали. В вагонах второго класса сидели одинокие пассажиры, паровозик недовольно фыркал паром. Ванзаров остановился напротив вагонной двери и молча рассматривал носки ботинок. Лебедев не лез к нему с разговорами, зная, что в этот момент совершается труд не меньше, чем у паровозного котла. И хотя он подтрунивал над логикой своего друга, но результаты ее признавал безоговорочно. Дали третий свисток. По перрону прошел щуплый юноша и запрыгнул в вагон третьего класса. Ванзаров проследил за ним взглядом.

– Кажется, господин Нарышкин в столицу собрался, – сказал он.

Лебедев стал оглядываться по сторонам, но никого не заметил.

– А кто это?

– Помощник Федорова…

Аполлон Григорьевич пожелал ему провалиться как можно глубже, потому что сейчас его беспокоил совершенно другой вопрос.

– Послушайте, коллега, вот вы сейчас уедете, а мне что прикажете делать? – сердито спросил он. – Как я без ассистента смогу выручить Федорова?

– Вы правы! – Ванзаров резко повернулся и быстро пошел в вестибюль вокзала, где уже мыли пол огромными щетками, а дежурный городовой, зевая во всю пасть, пристроился у билетных касс. Неготовый к столь резкому обороту, Лебедев замешкался, и ему пришлось догонять. Ванзаров шагал чрезвычайно быстро. Паровозный гудок и скрежет колес известили, что последний поезд отправился без одного пассажира.

13

Счастливее службы, чем у пристава Врангеля, трудно было представить. Блюсти порядок в Царском Селе было делом легким и приятным. Главная забота – следить, чтобы полицейские силы в составе двух участковых приставов, двух околоточных надзирателей, четырех надзирателей и десятка городовых выглядели подтянуто, форму имели опрятную, а сапоги начищенными. Да и дел-то у полиции не так чтобы много. Когда вытянуться в струну перед генералом, когда отдать честь проезжающей карете. За порядком во дворце следила дворцовая полиция, куда обычную не допускали. В армейских казармах делать и вовсе было нечего. Там свои законы и правила. Что же касается основных рассадников беспорядков – кварталов фабричных рабочих или трущоб, где ютится всякий сброд, – то в городе таковых не имелось.

Происшествия тоже были скорее анекдотические. То бешеная кошка накинется на мирную даму и покусает, то пролетка задавит гуся. Обычно пристав проводил в служебном кабинете строго отмеренные часы. Большую же часть дня, когда погода становилась хорошей, посвящал досмотру улиц, то есть неторопливым прогулкам, визитам в лавки, где не отказывался от угощения, и болтовне с обывателями. От такого распорядка фигура пристава обрела симпатично округлый силуэт, щеки были румяны и лоснились здоровьем, нагулянным на свежем воздухе. Режим дня, чистый воздух и спокойный образ жизни даже из пристава могут сделать милейшего человека.

Закончив вечерний моцион, Врангель пригласил отужинать своего помощника Скабичевского. Они поднялись в квартиру пристава, которая, по обычаю, находилась над полицейским участком. Врангель снял портупею, расстегнул ворот кителя и предложил Скабичевскому не стесняться, все свои.

Пристав уже примеривался к графинчику сладкой настойки и рыбной закуске, приготовленной заботами его жены, как вдруг снизу раздался нетерпеливый звон дверного колокольчика. Беспокоить полицию в такой час было в высшей степени неприлично. И прямо сказать, недопустимо. Пристав поморщился и крикнул кухарке глянуть, кого там принесло, но сказать, что до утра пускать не велено.

Пристав не успел еще и вилки взять, не то чтобы рюмочку пропустить, как в столовую ворвался какой-то господин. Был он молод, разгорячен и вид имел настолько решительный, что аппетит сразу пропал. Врангель наисуровейшим образом нахмурился и, как и полагается приставу, грозно хмыкнул. Врываться в полицию и вести себя подобным образом у них в городе не принято. Здесь вам не Петербург с его вечной спешкой.

– Что такое? – спросил пристав, оглядывая незваного гостя с ног до головы. С первого взгляда он ему не понравился: слишком юн, телом крепок и вообще напор во взгляде. От таких субъектов жди беды. Скабичевский скромно помалкивал.

Предчувствие не обмануло. Молодой человек представился чиновником особых поручений от сыскной полиции. От этих регалий сердце пристава неприятно сжалось, и он вдруг подумал, что покою пришел конец. Такие молодчики несут с собой только одни неприятности. Все же визит сыскной полиции обязывал. Да и фамилию эту пристав слышал, были разговоры о новом таланте, появившемся в Департаменте полиции. Кажется, Скабичевский ему и рассказывал. Врангель сообщил, насколько польщен визитом, и пригласил за стол разделить ужин. Где двое, там и третий. Скабичевский безропотно сдвинулся со стулом и тарелкой, освобождая место.

– Не лучшее время ужинать, господа, требуются срочные меры.

«Вот оно, началось», – сказало сердце Врангеля и опять тревожно сжалось. Однако пристав виду не показал, обменялся с помощником понимающим взглядом и вообще проявил себя с самой любезной стороны.

– Зачем так спешить, милейший Родион Георгиевич, – сказал он. – Присаживайтесь, наконец объясните, что у вас стряслось. Вместе подумаем, как помочь вашему горю. И господин Скабичевский нам поможет.

Помощник выразил горячую готовность.

– У меня ничего не случилось, – сказал Ванзаров, довольно развязно усаживаясь на стуле, да еще и закидывая ногу на ногу. – А вот у вас может.

– У нас не полагается ничему случаться. Тут резиденция сами знаете чья…

– Вынужден огорчить: имеется веское предположение, что готовится преступление.

– Преступление? – проговорил пристав так, будто на полицейской службе такое слово и произносить не полагается. – Да как же… Какое преступление?

– Одному из жителей вашего города угрожает опасность.

– Заболел, что ли?

Подобная чудовищная наивность прощалась по причине безмятежной жизни Царского Села. Спокойствие разжижает полицейские мозги.

– Одного из ваших обывателей собираются убить, – выразился Ванзаров напрямик, чем окончательно вогнал пристава в оторопь.

С немым вопросом Врангель обратился за помощью к Скабичевскому. Но тот понимал не больше его.

– Убить? Вы сказали, убить? – переспросил пристав.

– Способ убийства, а также лицо, которое совершит преступление, мне неизвестны. Но его можно предотвратить. И спасти жизнь человека.

– А-а-а? – Кажется, пристав пребывал в полной прострации. Скабичевский выглядел не лучше.

– Господин пристав, Анатолий Андреевич, очнитесь. Я сожалею, что испортил вам ужин, но дорога каждая минута. К сожалению, мы не в столице, и я не могу отдавать приказы вашим подчиненным.

В глазах Врангеля мелькнуло что-то осмысленное.

– Кого будут убивать? – спросил он, невольно вздрогнув.

– Отставного учителя Николаевской царскосельской гимназии, господина Федорова.

Напряженная работа мысли оказалась бесполезной. Пристав с помощником и вместе не смогли вспомнить это имя.

– А кто это? – только и спросил Врангель.

– Мирный обыватель, проживает в доме на Гатчинской дороге, известном среди извозчиков как «дом-с-трубой», хотя на самом деле их две.

– Ах, этот…

Пристава будто заставили съесть лимон – целый и без водки. Скабичевский же позволил себе презрительный смешок.

– Об этом субъекте вам не стоит беспокоиться, милейший Родион Георгиевич…

– Если господин Федоров страдает слабостью выпивать и живет как в хлеву, это не значит, что ему не нужна защита, – сказал Ванзаров.

– За что же его хотят убить?

– Причин я бы не стал касаться, они пока находятся в области предположений…

За эту соломинку следовало схватиться. Что пристав и проделал.

– Вот видите, только предположения! Не стоит волноваться, в нашем городе убийц нет. Не правда ли, господин Скабичевский? Вот видите, и Николай Семенович со мной согласен. Давайте лучше ужинать… – Широким жестом он пригласил к закускам.

Убеждать дальше – только тратить время. Оставалась последняя попытка.

– Господин пристав… – Ванзаров встал, чтобы слова его звучали как гром с неба. – Официально прошу вас выделить охрану для дома господина Федорова.

– Охрану? Какую охрану? – Приставу было уютно и легко изображать глупость.

– Хотя бы городовых.

– Сколько желаете?

– Нужно четыре. Дадите двух – буду благодарен…

Врангель покивал. А Скабичевский внимательно изучал пустую тарелку.

– Значит, четырех городовых вам вынь да положь… – сказал пристав, заталкивая салфетку за воротник. – Только вот какая незадача: нет у меня свободных людей. Кто на ночном дежурстве, кто в караулке отдыхает. Не так ли, Николай Семенович? Вот видите, и господин Скабичевский того же мнения. Рады бы помочь сыскной полиции нашей любимой столицы, от всей души рады, да вот некем. Не побрезгуйте ужином, господин Ванзаров, у меня чудесно стерлядку готовят…

– Благодарю вас, господин пристав, и вас господин помощник. Желаю вам самого приятного из возможных аппетитов.

Пристав покосился вслед исчезнувшему гостю и остался крайне доволен собой: эдак ловко отшил столичного гостя. А то вздумали беспокоить полицию по пустякам. Тут вам не Петербург, тут порядок и благодать.

Скабичевский разлил настойку, они чокнулись и с большим аппетитом принялись за ужин, чинно обсуждая мелкие новости отлетевшего дня.

14

Предложение было столь заманчивым, что Аполлон Григорьевич не знал, что и ответить. За свою богатую практику эксперта-криминалиста он повидал всякого и освоил несколько профессий. С ним всегда был походный чемоданчик, из которого появлялись самые необходимые предметы. При помощи них можно было на месте определить самые простые яды, извлечь пулю, выковырять мелкую улику и сохранить ее до лаборатории. Также имелся набор медицинских средств, при помощи которых можно было вернуть к жизни не вполне мертвое тело или оказать первую помощь, когда она необходима, а доктора ждать неизвестно сколько. Насморк или простуду Лебедев бы не вылечил, а вот из врачебно-хирургической практики умел многое и лучше врачей знал, что делать в экстренных ситуациях. Копаясь в человеческих телах, он неплохо изучил на мертвом материале, как спасать жизнь. При случае он умел делать полицейские фотографии, завел в России антропометрический кабинет, в котором составлялась картотека преступников по методу Бертильона, или бертильонаж. Время от времени занимался реставрацией старинных манускриптов и, случалось, проводил часы за изучением насекомых, не хуже настоящего биолога. Только вот заниматься слежкой и быть филером ему не приходилось. Но отказаться сразу было нельзя.

– Как вы себе это представляете? – спросил он.

Ванзаров объяснил, что наблюдение за домом вести довольно просто. Вокруг много кустов и деревьев, поэтому можно оставаться незаметным. Задача не столько в том, чтобы поймать, сколько дождаться утра и вызвать подмогу из столицы. Завтра он пригонит отряд филеров Афанасия Курочкина. Сегодня же надо подстраховаться. Аргументы были веские, но Лебедеву даже страшно было представить провести ночь без сна и в чистом поле. И он постарался призвать на помощь логику.

– А с чего вы взяли, что Федорова постараются убить сегодня? Где хоть один факт, на это указывающий.

– Федоров при всех объявил, что завтра утром покажет вам нечто важное, – ответил Ванзаров. – Насколько я понимаю, это должно вызвать беспокойство. Кто-то может постараться вас опередить.

– Допустим, Иван Федорович покажет мне какой-то дурацкий опыт. Зачем же его убивать ночью? Именно этой?

Ванзарову пришлось собрать все скудные запасы терпения, какие еще остались.

– Скорее всего, Федоров не собирается ничего показывать, он хочет сообщить вам какие-то важные сведения. Кто-то из «любимых учеников» может посчитать, что это помешает его планам. И поймет, что у него только один шанс не дать Федорову разболтать какой-то секрет. Когда это можно сделать? Только сегодня ночью.

– И что же это за секрет? – спросил Лебедев.

– Ясно и точно нам он неизвестен. Но от этого не становится менее опасным для Федорова. Пожалуйста, Аполлон Григорьевич, не будемте тратить время на разговоры…

– Да что с ним случится – с пьяным ночью в своем доме?! Проспится и утром будет как новенький…

– Федоров в доме один, в состоянии, в каком его оставили, он беззащитен. Даже помощник его Нарышкин укатил в столицу. Пойдемте…

Логика ускользала из пальцев хуже мокрого скальпеля. Не удалось ее правильно ухватить. Аргументы кончились, а мерзнуть всю ночь непонятно за какие коврижки было выше сил. Да и что за развлечение сорокалетнему старику играть в филера! Но отказаться было мучительно трудно. Лебедев крякнул, хмыкнул, прокашлялся и все равно не смог выдавить из себя отказ.

На его счастье, Ванзаров умел наблюдать за людьми и верно понимать их сигналы. Пусть даже самыми близкими и надежными.

– А знаете, у меня появилась отличная мысль, – сказал он. – Вдвоем мы точно только испортим дело, чего доброго, упустим преступника. Одному как-то сподручнее. Сделаем так: вы сейчас отправляетесь спать… Здесь есть какая-нибудь гостиница?

– У меня тут приятель недалеко живет, – ответил Лебедев, разрываясь между облегчением и стыдом. – Горенко Андрей Антонович из Департамента гражданской отчетности Госконтроля. Славный человек, дочка у него милая, Анечка, не знакомы? У него дом свой. Дом необычный: еще до чугунки[2] там был знатнейший кабак… А теперь вот Андрей Антонович с семьей обитают. И вам место найдется…

– Вот и отлично… – Ванзаров протянул руку. – Значит, утром пораньше встречаемся у дома-с-трубой. Отдыхайте, Аполлон Григорьевич, завтра силы могут понадобиться…

– А как же вы? Неужели всю ночь кругами ходить будете? – ужаснулся Лебедев, понимая, как жалко и нелепо это выглядит. Особенно в глазах друга. – Пожалейте себя, не двужильный же…

– Ерунда! – развеселился Ванзаров. – Ночная прогулка – что может быть лучше!

– У вас даже оружия нет!

– Со мной руки и голова, а это пострашнее любого револьвера.

Лебедеву хотелось добавить еще что-то ободряющее, чтобы не так мерзко было на душе, но у него ничего не придумалось. Сказалось частое общение с трупами. Ванзаров помахал, как ни в чем не бывало, и отправился в белую мглу ночи.

15

Управляющий Государственным банком вошел в свой кабинет, как обычно, ровно в девять утра. В этот час ненавистная ему Садовая уже шумела во всю мочь. Лавки открывались засветло, лоточники торговали тем, что напекли за ночь. И не было всем этим горластым субъектам дела до того, что у господина Плеске болит голова и встал он не с той ноги. Видя настроение шефа, секретарь счел за лучшее исчезнуть молча, не утруждая докладом. Тем более утренняя почта уже лежала на рабочем столе.

Плеске отбросил свежие газеты и под ними обнаружил конверт без почтового штемпеля, зато подписанный на его имя «в собственные руки». Этого послания он ждал с нетерпением и даже раздумывал о нем бессонной ночью. Не столько о самом послании, сколько о последствиях, какие могут произойти или не произойти, в зависимости от развития ситуации, что сейчас складывалась в Царском Селе. Радовало, что Чердынцев так исполнителен, что уже прислал первый отчет.

Сообщение было написано аккуратно, чисто, без помарок. Сразу видно, что молодой чиновник специально выбрал место, чтобы подготовить его наилучшим образом. Оценив внешний вид документа, на который он всегда обращал внимание и требовал аккуратности от подчиненных, Плеске ознакомился с содержанием.

Чердынцев писал:


«Его Высокопревосходительству, тайному советнику господину Плеске.

Милостивый государь Эдуард Дмитриевич!

Настоящим имею честь сообщить о происшедшем в последние сутки в связи с известным Вам делом. Вечером мая 6-го числа сего года я прибыл в дом господина Ф. Кроме меня, в доме находилось еще несколько случайных гостей из местных жителей, мне незнакомых. Как оказалось, в этот вечер господин Ф. давал прием, на котором намеревался прочесть лекцию о каких-то научных открытиях последнего времени. Мои попытки навести его на нужный разговор привели к тому, что он пообещал все рассказать и показать мне приватным образом в самое ближайшее время. В дальнейшем прием протекал без каких-либо событий. Позволю себе опустить подробности, не имеющие касательства к цели моего поручения. Под конец вечера я еще раз переговорил с господином Ф. о нашем деле, и он заверил меня, что, безусловно, не станет ничего скрывать от меня, как от любимого ученика. Насколько могу судить, господин Ф. не распространял информацию, и пока еще никто не в курсе. Что является, несомненно, положительным фактом. Также хочу отметить присутствие в гостях у господина Ф. какого-то ученого из Петербурга по фамилии Лебедев и его ассистента Ванзарова. Господин Ф. назначил господину Лебедеву на мая 7-го числа частный визит прямо с утра. О целях визита господина Лебедева достоверных сведений не имею. В случае Ваших дополнительных распоряжений телеграммы направлять на адрес моих родителей в дом Чердынцева на Оранжерейной улице.

Остаюсь вашим преданным слугой

Коллежский секретарь Д. Чердынцев».


Письмо было совершенно в стиле докладов подающего надежды чиновника: гладкое, точное и совершенно безобидное, если попадет в чужие руки. И все-таки было в нем что-то такое, что заставило Плеске перечитать его еще раз. Какая-то деталь, которая не сразу бросилась в глаза, но заставляла тонкий аналитический ум подать сигнал. Он внимательно и медленно прошелся по тексту и нашел то, на что сразу не обратил внимания. Чердынцев не упомянул фамилий гостей, кроме двух. Как нарочно сосредоточив на них внимание, поместив в конце письма. Быть может, он что-то хочет сказать?

В фамилии «Лебедев» слышалось что-то смутно знакомое, вот только Плеске не мог вспомнить, в связи с чем. Чтобы выудить из памяти затерянный фрагмент, у него имелся простой и проверенный способ: гулять по кабинету, стараясь уловить тонкие связи. Способ был не быстрый, но надежный. Плеске вышел из-за стола и начал прохаживаться мимо окон ненавистной Садовой, стараясь углубиться в себя и не замечать шума. В этот раз память не стала капризничать, а сдалась довольно быстро. Следовало достать справочник Департамента полиции. Среди сотрудников нашелся коллежский советник Лебедев, заведующий антропометрическим кабинетом и криминалистической лабораторией. Ну, конечно! Этого господина он встречал на приеме по случаю вручения высочайших наград. Как раз на Рождество девяносто четвертого года.

С фамилией «Ванзаров» было проще. Она ничего не говорила управляющему. В списках Департамента полиции тоже не числилась. Зато у Плеске возникло предположение, где можно ее найти. И точно: справочник градоначальства указал, что этот господин имеет честь служить в сыскной полиции. К большому сожалению, догадка оправдалась: «господином Ф.», как называл своего учителя Чердынцев, заинтересовался сыск. А эти господа просто так ездить в гости не будут. И Департамент полиции зачем-то подключился. Такой оборот не мог не вызывать тревоги. Совершенно очевидно: директор Департамента полиции что-то пронюхал, а то и сам министр внутренних дел, вот и отправили самых толковых специалистов. Плеске почему-то был уверен, что Ванзаров отменный сыщик.

И какой из этого вывод? Не самый приятный: вокруг изобретения господина Ф. начинается большая игра. И такие силы подтягиваются, что дело с ними лучше не иметь. Даже управляющему Государственным банком. Пожалуй, следует немедленно телеграфировать Чердынцеву, сделав намек, с кем ему предстоит иметь дело. В открытой телеграмме писать: «Это сыскная полиция, остерегайтесь!» – недопустимо. Все письма и телеграммы находились под контролем того же Департамента полиции, особенно в Царском Селе. Как дать знать толковому сотруднику об опасности в совершенно невинном сообщении, Плеске знал. Но отправлять телеграмму не спешил. Поразмышляв над вариантами, он счел за лучшее вообще не ставить Чердынцева в известность. В случае чего так им проще будет пожертвовать. Каким бы толковым помощником он ни был, но своя голова и место управляющего Эдуарду Дмитриевичу были значительно дороже. На нем такая ответственность. Нельзя же рисковать реформой золотого рубля!

16

Характер Лебедева имел счастливое свойство – любые переживания, расстройства и неприятности слетали с него, как старая шелуха. Утром он проснулся в прекрасном расположении духа, вчерашнее было забыто начисто, горести и сомнения улетучились бесследно, в окно светило майское солнышко, и день предстоял чудесный. Аполлон Григорьевич с аппетитом позавтракал в семействе старинного знакомого, сделал комплимент его шустрой дочке Анечке, наговорил комплиментов хозяйке дома, приглашал к себе в гости и, подхватив чемоданчик, в приподнятом настроении отправился пешком на Гатчинскую дорогу.

Город раскрывался весне, словно бутон. Распахивались окна, дворники поливали тротуар водой, городовой лениво вышагивал и от нечего делать свистел птичкам, кухарки с корзинами собирались гурьбой, чтобы отправиться за провизией на Торговую площадь, мир и благолепие царили вокруг. Лебедев не мог упустить шанса и салютовал хорошенькой барышне, спозаранку смотревшей в окно.

Добравшись до дома-с-трубой, он не нашел Ванзарова и решил было, что его друг поступил самым разумным образом, а именно: отправился ночевать в какую-нибудь гостиницу. Заявиться в гости к Федорову в такой час было невежливо, торчать на месте ему бы не хватило терпения, а где искать Ванзарова, он и представить не мог. Из трудного положения выход нашелся чрезвычайно просто. Выход сам появился из ближайшего кустарника, был бледен, вид имел не выспавшийся и слегка продрогший, о чем говорил поднятый ворот пиджака. Во всем остальном изъянов не имелось.

– А, вот и вы! – обрадовался Лебедев. – Что такой мрачный?

Ванзаров шмыгнул носом и попросил фляжку. Коньяк с утра не входил в его привычки, но майские ночи хоть и уже белые, но еще прохладные. Лебедев просил не стесняться, делать глоток посолидней, для друга не жалко, но Ванзаров приложился лишь слегка.

– Как прошла ночь? – полюбопытствовал Лебедев, заботливо завинчивая фляжку. – Сберегли покой и сон господина Федорова?

– Будем надеяться, – ответил Ванзаров.

– Эх, жаль, не видел выдающуюся картину, как вы бродите вокруг дома. И привидения отгоняете.

– Одно из привидений имело вполне человеческие формы. Жаль, не смог разглядеть подробно, а силуэт был незнаком.

– Не может быть… – только и смог сказать Лебедев. Он так надеялся обратить все в шутку, а дело оказалось далеко не шутейным. Выходит, прав был Ванзаров. А он… Ну, что теперь копья ломать. Главное, все живы и невредимы. – Неужели так прямо к дому убийца пробирался? Ночью?

– Если вас интересует фактическая сторона дела, то примерно в час тридцать на Гатчинской дороге появился какой-то человек. К сожалению, в этот момент я как раз был посреди дороги. Заметив меня, он быстро свернул в сторону.

– Ну, это не считается! – Лебедев ожидал куда большего. Может быть, рукопашной схватки или хоть погони. – Откуда вы знаете, что человек собирался в Федорову?

– Сложнейший вопрос: куда ему идти, когда кругом нет других строений?

– Значит, вас испугался. Мало ли кто ночью встретится.

– Я, конечно, похож на грабителя с большой дороги, – сказал Ванзаров, сладко зевая. – Интересно другое: за мной кто-то следил.

Лебедев решительно не мог представить, как такое возможно. Филерить ночью в Царском Селе? Да кому в голову взбредет! Наверняка показалось.

– Не смотрите на меня с такими сомнениями, Аполлон Григорьевич. Несколько раз слышал шорохи за спиной. Так что был вынужден сменить диспозицию. Когда совсем рассвело, проверил: за дальними кустами следы. Выпала роса, они заметны, можете убедиться сами. К счастью, человек не умеет бесшумно двигаться по лесу.

Без лишних слов Лебедев отправился в перелесок. Вернулся задумчивый.

– Гипса у меня нет, сохранить след не смогу, но отпечаток замерил, – сказал он. – Получается мужчина вот такого роста… – он показал чуть выше головы Ванзарова. – То есть самый средний рост. Про башмаки что-либо сказать трудно, однозначно не военный сапог и не дамский ботиночек. Впрочем, не лапти и не валенки.

– Это значительно сужает круг тех, кому ночью не спится, – сказал Ванзаров. – Можно исключить все полки Царского Села. Благодарю вас…

– Полагаете, убийца поджидал удобного момента?

– Полагаю, что кому-то захотелось того же, чего и нам: узнать, кто собирается проникнуть в дом.

– Главное, что вы целы и невредимы… – сказал Лебедев, стряхивая лесной сор. – Это меня вполне устраивает… Предлагаю отметить ваш ночной подвиг обильным завтраком в ближайшем трактире.

– Уходить нельзя, еще ничего не кончилось.

– Да что может случиться днем!

Ванзаров поправил воротник пиджака и даже расстегнул пуговицу. Коньяк действовал благотворно.

– Покой Царского Села влияет на вас, Аполлон Григорьевич, усыпляюще, – сказал он. – Уж от кого-кого, а от вас такое слышать странно. Для убийства нет времени суток. Тем более…

Продолжения Лебедев не дождался. Все внимание Ванзарова досталось щуплой фигуре, что показалась на Гатчинской. Опустив голову и подшаркивая на каждом шагу, приближался Нарышкин. Был он чрезвычайно мрачен, или просто глубоко задумчив, или просто не выспался, трудно было понять. При себе имел сверток в вощеной бумаге, перетянутый грубой бечевкой.

Ванзаров приветливо замахал, привлекая внимание.

– Неужели первым поездом приехали? – спросил он, взглянув на карманные часы и отчаянно улыбаясь.

Спрятав сверток за спину, Нарышкин глянул исподлобья.

– А вам что здесь надо? Рано еще, Иван Федорович отдыхает… Вам на одиннадцать назначено.

– Да? На одиннадцать? – спросил Ванзаров, с деланым удивлением обращаясь к Лебедеву. – Это мы так с профессором поспешили? Ай, как неудобно вышло. Профессор, я же говорил вам, что можно еще поспать часок-другой. А вы заладили: пойдем да пойдем, Иван Федорович любит ранние визиты… Ну, ничего, мы тут подождем. Погуляем, воздух у вас чудесный, не то что у нас, в душном Петербурге, правда, профессор?

Лебедев промычал неопределенно, не зная, как себя нужно сейчас вести. Подыгрывать ему не хотелось.

– А что это вы уже купили? – не унимался Ванзаров. – Свежие пряники?

– Иван Федорович просил реактивы привезти… – ответил Нарышкин.

– Неужели? В таком состоянии, как вчера, еще и указания способен был давать?

– Он еще утром заказал… Да вам какое дело?

– Очень, знаете ли, интересуюсь, где же это в столице химические элементы начинают с шести утра продавать? Вам такие места известны, профессор?

Лебедев сделал вид, что эта беседа его не касается.

– И я не знаю, – продолжил Ванзаров. – Подскажите адресок, вдруг пригодится?

– Не понимаю, господин… как вас там… – Нарышкин запнулся. – Что за допрос странный?

– Лавку подскажите, сразу отстану.

– Посылку я забрал у профессора Левандовского, была готова еще третьего дня. Вечером забрал, первым поездом вернулся. Надеюсь, на этом меня оставите в покое?

– Ночевали у знакомых или на гостиницу потратились?

Терпение Нарышкина иссякло. Он шагнул в сторону, чтобы обойти неприятного господина, но ему перегородили дорогу.

– Что это значит? – возмутился он. – Я полицию позову.

– Не извольте беспокоиться, она уже здесь, – сказал Ванзаров. – Позвольте представиться: чиновник особых поручений сыскной полиции. Итак, где изволили ночевать?

Подумав, Нарышкин решил не связываться.

– У друга гимназического…

– Где проживает ваш друг?

Был назван адрес на Васильевском острове.

– Для чего все это выведывать? – спросил Нарышкин. – Кому интересно знать, где я ночевал?

Ванзаров не ответил, но подмигнул. Что можно было понимать как угодно. Однако более проходу не мешал и даже отступил в сторону. Нарышкин только головой покачал такой невоспитанности полиции: ни с того ни с сего хватать человека и допрашивать о всяких пустяках. Он старательно обошел Ванзарова, поднялся на крылечко и подергал звонок. В доме было тихо. Нарышкин дернул еще раз и прислушался.

– Спит, что ли… – пробормотал он, прислонив ухо к двери.

– Воспользуйтесь своим ключом, – посоветовали ему.

– Иван Федорович не дает свой ключ…

– Позвольте…

Нарышкина отстранили откровенно грубо. Ванзаров взялся за дверную ручку, примериваясь для сильного рывка. Но дверь чуть приоткрылась сама.

– Это что значит? – спросил Нарышкин. – Иван Федорович не любит дверь открытой держать…

Ванзаров заглядывал в образовавшуюся щель.

– Воров боится?

– Просто не любит…

– И как ему вчера удалось дверь закрыть?

– Он это делает механически. В любом… В любом состоянии. Позвольте пройти.

Нарышкину велели оставаться на месте. Чуть приоткрыв створку, Ванзаров протиснулся внутрь. Вернулся он чрезвычайно быстро.

– Аполлон Григорьевич, по-моему, вам есть чем заняться, – сказал он.

Лебедев подхватил чемоданчик, поджидавший верным псом, и вошел в дом.

– Вам туда покуда нельзя. – Ванзаров подхватил Нарышкина под руку, тот слабо сопротивлялся. – Оставайтесь на месте. Не вздумайте уронить посылку…

17

Лариса Алексеевна мучилась вопросами, но боялась даже звук издать. Она тихонько посматривала на дочь, надеясь угадать по каким-то внешним признакам те перемены, что так явно произошли в ее характере. С Ольгой происходило что-то, чего ее мать не могла понять. Даже черты лица ее, казалось, стали другими. В них пропала резкость, угловатость, появилась незнакомая мягкость и спокойствие. Перемены начались с раннего утра. Встав, как обычно, барышня Нольде распахнула окно, глубоко и с видимым удовольствием вдохнула еще прохладный воздух и вдруг запела. Она пела тихонько, еле слышно романс на стихи Анненского, пела чисто и беззаботно, как поет человек, у которого легко на сердце. Лариса Алексеевна не могла припомнить, чтобы дочь пела не то что с утра, но даже в редкие минуты, когда бывала в хорошем настроении. Это было столь необычно, что мать не сразу разобрала пение, решив, что Ольга плачет. И уже примеряясь, как бы вернее ее утешить, вдруг поняла, что это вовсе не плач, а стихи о любви. Лариса Алексеевна стала слушать, боясь шевельнуться, так это было дивно и необычно. В доме уже давно не пели светлых романсов, да и вообще радость к ним не заглядывала. Раздражительная дочь, которая вымещала на матери усталость и обиды, стала милой и нежной. Боясь поверить в такое чудо, Лариса Алексеевна не посмела спрашивать, где она была вчера, почему так поздно вернулась и что стало причиной столь счастливой перемены. Ее мучило любопытство, и женское, и материнское, но так это было хорошо, что Ларисе Алексеевне захотелось продлить эту волшебную минуту, не спугнуть ее неуместным словом. Она смолчала и занялась утренним чаем.

Чудеса на этом не закончились. Нольде подошла к матери, обняла ее за плечи, прижалась щекой и даже поцеловала в макушку. Лариса Алексеевна еле удержала чайник в дрогнувшей руке. Она и забыла, что такое ласка дочери. Было это так чудесно, что она готова была стоять так хоть до вечера. Нольде не стала затягивать удовольствие, с улыбкой подмигнула матери и принялась за бутерброды, с аппетитом прихлебывая чай и нахваливая вкус. Такого счастливого завтрака Лариса Алексеевна тоже не могла припомнить. Обычно дочь садилась за стол мрачная и рассерженная, делала глоток-другой, вставала и уходила в гимназию, не притронувшись ни к чему и не сказав даже «спасибо». Каждое утро мать готовила еду, чтобы у Оленьки были силы на трудный день учительницы, но все это пропадало втуне. Какое же это забытое счастье – видеть, как дочь ест и накладывает на тарелку еще порцию.

– Что вы, маменька, на меня так смотрите, – сказала Нольде, принявшись за другой кусок хлеба с маслом и сыром.

– Какая ты у меня красавица, не могу наглядеться, – ответила Лариса Алексеевна.

– Только сейчас заметили?

– Я всегда это знала, только жизнь наша…

– Полноте, маман, не вспоминайте ту жизнь, ее больше нет. С нею покончено.

Лариса Алексеевна устрашилась такого ответа, но ей так не хотелось, чтобы паутинка счастья порвалась прямо сейчас, а в голосе дочери уже послышались неприятные нотки, что она заставила себя промолчать.

– Вот и хорошо, все и уладится, – сказал она, виновато улыбнувшись. – Ты у меня умница.

– Поражаюсь я вашей наивности, маменька, – сказала Нольде уже с прежним холодным спокойствием. – Неужели вы думаете, что в жизни что-то может случиться само или упасть прямо в руки? Ничто не улаживается, маменька, если к этому не приложить усилий и воли. Ясно вам?

– Что ж, конечно, раз так, – заторопилась Лариса Алексеевна, изо всех сил стараясь не раздражить дочь, а только протянуть еще хоть на капельку эти счастливые минуты. – Поступай как знаешь, я тебе во всем доверяю…

Нольде посмотрела на мать, которая суетилась у стола, так и не присев, и только улыбалась дочери наивно и жалостливо. Как же она все-таки глупа и никчемна, эта женщина. Упустила свое счастье, не смогла разумно управлять мужем, и вот во что превратилась. Развалина, руины женщины, никому не нужные, только и умеет, что слезы лить да вздыхать. Как глупо и мерзко, что это и есть ее мать.

– А знаете, маман, почему я так пела? – спросила Нольде.

– Почему бы не петь, утро вон какое солнечное… Налить еще чайку?

Нольде резко отодвинула чашку.

– В переулок наш грязный солнце не заглядывает, его стена склада загораживает. Как раз напротив нашего окна. Чему же тут радоваться?

Лариса Алексеевна поняла, что мгновения радости, ей отпущенные, истекли, начинается все, как обычно. Что ж, с нее и того было довольно.

– Ну, это уж как придется, – пролепетала она и сама устыдилась, такой слабой, глупой, старой и никчемной показалась она самой себе.

– Так я скажу вам, почему пела, – Нольде встала из-за стола, прошлась, выгибая спину, будто она затекла. – Я прощалась с этим грязным переулком, с этим мерзким складом, с домом этим прощалась и со всей старой жизнью. Хотите, и вам спою? Хотя нет, вас я напоследок оставлю, вам мне еще много чего надо сказать…

Чтобы не смотреть на дочь, Лариса Алексеевна занялась вазочками и тарелками на столе.

– Уезжаешь, что ли?.. – спросила она как ни в чем не бывало.

– О, да вы держитесь молодцом! Сил-то хватит со мной в игры играть? Ох, и не пытайтесь, не беритесь, не по силам вам такие игры, старая вы клуша!

– Да что же, Оленька, я ведь так только…

– Не смейте мне на жалость давить! – закричала Нольде. – Жалость мне незнакома. Жалость из меня до конца выжали. Нет у меня ни к кому жалости. Хотите знать, так я очень злая. Такая злая стала, что вам в лицо плюнуть могу и потом засмеюсь. А хотите, плюну прямо сейчас? И стыдно не будет…

– Это уж тебе решать, как тебе поступать…


Смерть носит пурпур

– О, какая вы мерзкая… Вас даже раздавить противно, вот до какого отвращения вы меня довели. Никакой любви к вам не осталось. Только презрение и стыд, что я родилась от вас. Да вам все равно этого не понять…

– Завернуть тебе бутербродиков в гимназию? – проговорила Лариса Алексеевна, глотая тугой комок, что встал в горле и не давал вздохнуть аж до удушья.

Нольде отчаянно и громко расхохоталась.

– Нет, ну что за люди! Их об стенку размазываешь, а они только и рады тому… Никакой гордости. Какое счастье, что я не такая. Как же вовремя я увидела вас и поняла, что не хочу ни в чем быть похожей на вас. Как же правильно, что я сама себя сделала… Не хотела говорить, но раз уж так, раз уж такое у нас солнечное утро, так я скажу. Такое скажу, что как бы вам замертво не упасть. А если и упадете, так я только посмеюсь. Ну так как, хотите знать?

– Твоя воля, доченька, – ответила Лариса Алексеевна, уже плохо понимая, что ей говорят.

– Так вот знайте: я взяла и решила проблему, что для вас была неразрешима. Есть у меня теперь приданое, сколько нужно есть! Со всем прежним будет покончено, новое начинается и счастливое. Конец моим мучениям. И я сама этого добилась. От вас помощи не просила! Вот как! Только наперед хочу сказать: не ждите от меня жалости. Уеду и знать вас забуду. Хоть околей тут совсем. Как вам правда? Пришлась ли по вкусу?..

– Главное, чтобы ты была счастлива, Оленька…

– Как же вы гадки со своей ласковой беспомощностью! – вскричала барышня Нольде. Она пнула стул, который рухнул с хрустом подломленной ножки. – Последнее, что от вас нужно, больше ничего не попрошу, чтобы под вечер вы отсюда убрались. И до полуночи не являлись. И носа чтобы сюда не совали. Ясно вам?

Лариса Алексеевна покорно кивнула.

– Где будете, меня не касается, хоть в парке гуляйте, – продолжала Нольде. – Только чтобы и духу вашего поблизости не было. Часов в пять собирайтесь и куда глаза глядят отправляйтесь. Хорошо ли поняли? А то ведь глупостью природа вас не обделила… Вот и хорошо… И вот еще что: шкатулку, что здесь стояла, не ищите. Пока она мне надобна. Потом верну ваше сокровище… Ну, довольно с вас. Благодарю за завтрак и солнечное утро, маман.

Барышня накинула серую шаль, нацепила шляпку-пирожок и хлопнула дверью так, что петли жалобно взвыли.

Ларисе Алексеевне хотелось завыть вместе с ними. Вся ее маленькая, нелепая, суетливая жизнь, за которую она цеплялась и держалась изо всех сил, рассыпалась в прах. От нее не осталось даже руин. Она разгладила складку на скатерти, подвигала чайное блюдце, смахнула крошку, все это было так привычно и просто. Только теперь в этом не было никакого смыла. Как и в ней самой. Лариса Алексеевна старалась вспомнить: есть ли у нее в кладовой средство от крыс, каким, она слышала, можно быстро и легко отравиться. Утопиться она не решалась. Она боялась воды и не хотела намочить платье.

18

Лебедев считал, что талант криминалиста коренится в терпении. Нужно старание, чтобы на месте совершенного преступления не упустить важнейшую улику. Чаще всего самая важная улика оказывалась и самой незначительной. Чтобы ее найти, требовалось не только время, но и усердие. Господа из полиции чаще всего торопят, им скорее хочется закончить с протоколом и отправиться в участок, а не ждать, когда эксперт закончит свою возню. Когда Аполлон Григорьевич соизволял приехать на вызов самолично, для пристава и чиновников это было счастьем. Однако все знали, что про обед и урочное возвращение со службы можно забыть: Лебедев закончит и подпишет протокол только после того, как изучит каждую пылинку. Зато уж так изучит, что прямо иди и бери преступника тепленьким. Об этой привычке великого криминалиста знал последний письмоводитель в Департаменте полиции. Долгое вынюхивание стало его фирменным знаком.

Но не прошло и двух минут, как Лебедев показался на пороге дома. Ни слова не говоря, он раскурил сигарку и выпустил облако дыма. Вид его был совершенно безмятежен, при этом он упорно смотрел в сторону. Такая манера вызывала не столько беспокойство, сколько недоумение. Подойдя, Ванзаров лишь спросил, что это значит. Аполлон Григорьевич хранил невозмутимость и сделал неопределенное движение головой, словно отгонял комара.

– Мои услуги не требуются, – сказал он.

Приближался шорох, будто что-то большое рушило на своем пути все что ни попадя. Лебедев посторонился. Из-за его спины показалась величественная фигура. Распахнутый халат свисал с нее тряпкой. Господин Федоров имел лицо столь помятое, будто из него хотели сделать тесто. На щеке отпечаталось красное пятно, волосы приобрели самый хаотический вид, а подпухшие глаза смотрели узкими щелочками. Великий ученый издал громоподобный рык, исторгнув сивушный дух такой крепости, какую вынесет не всякий извозчик. Слепо озираясь, он припал к дверному косяку, борясь с некоторой слабостью в ногах. Желудок его произвел симфонический аккорд, который был слышен, наверное, на Гатчинской дороге.

– Что… такое… господа… – кое-как выдавил Федоров, изобразив мучения пересохшего рта.

Ванзаров хранил гробовое молчание и только разглядывал массивное тело с некоторым упрямством, будто надеялся заметить в нем подмену или следы чего-то, чего не могло быть.

– Так вы нас сами пригласили, Иван Федорович, – сказал Лебедев, погружаясь в спасительный дым сигарки. – Мы с ассистентом ждем не дождемся увидеть ваш эксперимент.

Федоров скорчился от глубочайшего отвращения к науке и общих мучений организма.

– Какой… еще… эксм… эспр… экс… мент?

– Это как раз и есть загадка, ради которой мы здесь! – Лебедев аж засиял от удовольствия. – Ассистент мой так хочет узнать, в чем дело, что всю ночь буквально глаз не сомкнул. Не так ли, Ванзаров?

– Нет… не надо… ничего не надо… – еле промямлил Федоров. – Сережа, сбегай в лавку за рассолом… Тяжко мне…

– Иван Федорович, давайте я вам чаю заварю, – ответил Нарышкин, приближаясь, но на него замахали отчаянно, отгоняя и требуя убираться с глаз долой и не возвращаться без спасительного эликсира.

Хорошо изучив характер патрона, Нарышкин не стал настаивать и усугублять скандал при чужих людях. И покорно отправился к Гатчинской дороге. Плечи его были глубоко опущены, спина горбилась, и казался он глубоким стариком, уставшим, надорванным и безразличным к жизни.

Аполлон Григорьевич не поленился предложить лучшее из лекарств, как он выразился, из тех, что можно найти в мире и его желтом чемоданчике. А именно: содержимое походной фляжки. Федоров только поморщился.

– Ничего не надо, господа… – проговорил он и тяжко икнул. – Ничего не хочу, все это глупость одна и… Устал я. Все надоело…

– Вот еще, что за хандра! – воскликнул Лебедев. – Вечер удался блестяще, сказали потрясающую речь, даже ассистент мой, Ванзаров, и тот прослезился. Ученики вас любят и учтут ваши достижения.

– Да уж, ученики… – Федоров брезгливо скривил губы. – Достижения… Чушь… Прах… Пепел… Ничего теперь не надо… Бестолковый старый дурак… Одно осталось…

– С кем не бывает, коллега! – не унимался Лебедев. – Хмурое утро после веселого вечера не повод впадать в уныние.

– Отстаньте вы со своими нравоучениями… И табак у вас жуткий, как такую вонь терпеть можно…

Лебедев послушно выкинул сигарку во двор.

– Как прикажете, коллега! Вижу, что сейчас вам нужен покой, а не эксперименты. Назначайте сегодня любое время, мы с ассистентом явимся по первому зову.

Федоров разглядывал крылечко и тяжко дышал.

– Вот что скажу я вам, господин Лебедев, идите-ка отсюда подобру-поздорову, – проговорил он. – Видеть вас не хочу… Чтоб ноги вашей в моем доме не было… Ишь, приехал, штучка столичная, еще ассистента притащил… Так прямо весь и сияет. А если копнуть, так ничего и нет. На самом деле – прыщик и пустота. Не хочу вас больше знать… Проваливайте… Ненавижу от всей души… Тоже мне, гений выискался… Никакого толку от таких гениев, только воздух коптят и жалованье проедают… Вон отсюда, прохвост…

Аполлон Григорьевич выслушал поток оскорблений на удивление стойко. Он ничего не ответил, вежливо поклонился, отодвинул чемоданчик в сторону и начал аккуратно вытаскивать заколку из галстука. Намерения его не оставляли сомнений. Потребовалась сила, чтобы сначала оторвать его от крыльца, а после увести к дороге. Лебедев упирался и делал попытки вывернуться, но с каждым разом сопротивление его слабело, и он рвался скорее для вида, чтобы не осталось малейших сомнений, как он взбешен.

Удалившись на безопасное расстояние, когда дом-с-трубой скрылся за деревьями, Ванзаров оставил захват, каким сдерживал великого криминалиста, и пошел чрезвычайно быстро, как будто и сам хотел поскорее забыть о происшедшем. Лебедев бурно возмущался, посылая на голову Федорова все ругательства, какие накопились у него за время службы в полиции. Он бурлил и негодовал, обещая, что этого так не оставит и «этот тип» еще пожалеет, что позволил себе подобное. Вот только протрезвеет и сразу пожалеет, прибежит на поклон, но Лебедев будет непреклонен.

Когда же запас проклятий был исчерпан, Лебедев заметил, что всю дорогу говорит только он. Ванзаров не проронил ни слова, ни на что не обращал внимания, поджал губы, и только усы его топорщились иглами. Приглядевшись, Аполлон Григорьевич понял, что друг его взбешен. И не просто взбешен, а пребывает в той степени холодной ярости, когда можно наделать много глупостей. Такого Ванзарова ему видеть еще не приходилось. Сразу забыв о своих обидах, Лебедев все внимание отдал ему и даже пробовал взять за локоть, но его вырвали с остервенением. Тогда Лебедев счел за лучшее оставаться рядом и спасти невинных, буде кто попадет под горячую руку.

Быстрый шаг, каким они пересекли половину Царского Села, оказался к тому же целебным. Ванзаров обмяк и согласился позавтракать в трактире. Как раз подвернулось заведение на Фридентальском шоссе, с виду простое, а внутри чистое. Они сели за дальний столик, Ванзарову было все равно, что есть, Лебедев заказал на свой вкус. Пока половые не принесли самовар, дымящиеся тарелки с гурьевской кашей, мясную закуску, тарелку свежего хлеба и соления, откланялись и исчезли, Ванзаров молчал. Такое душевное состояние друга начало беспокоить. Лебедев потребовал за столом забыть все обиды, тем более что взять с пьяного дурака? Лично он уже все забыл. Что и другим советует, а после хорошего завтрака все проблемы покажутся не такими уж страшными.

Ванзаров не притронулся к каше, от которой исходил изумительный аромат изюма с курагой, а взгляд его уперся в точку на скатерти между самоваром и закусками.

– Я ошибся, – тихо сказал он.

– Какая, однако, ерунда! – заявил Лебедев, дирижируя ложкой. – Да с кем не бывает. Я, когда вошел в гостиную, тоже решил, что Федоров мертв. Надо же было так спать: голова на полу вывернута, словно ему шею сломали, ноги на диван закинул, руки перекошены, и дыхания незаметно. Настоящий труп. Хоть и живой. Жаль, что я его вскрывать не начал, вот визгу бы было! Да и что вы хотите: старый пьяница. К тому же ваши глаза после дневного света не привыкли к сумраку.

– Я ошибся, – повторил Ванзаров. – Ошибся во всем. Провалился с треском. Будет мне уроком. Благодарен, что гордыню мою поставили на место. Нельзя увлекаться выводами из мелких фактов.

Лебедев между тем поглощал кашу и не отказывал себе в закусках.

– Да что вас так расстроило? – спросил он с набитым ртом.

– Нарышкин сказал, что приехал ранним поездом. Но за такое время ему не успеть пешком с вокзала, я проверил. Ботинки его в мокрой грязи. Значит, ходил не по улицам, а по сырой траве. На посылке, которую он якобы получил от какого-то профессора, следы пыли. Взял из кладовки, что первое попало под руку. Вывод: в Петербург он не ездил. Если проверить по адресу, все сомнения отпадут.

– Но ведь он же при нас сел на поезд?

– С перрона мы ушли раньше отправления. Он вышел. Поезд отправился без него.

– А для чего это ему было надо?

– У меня было логичное объяснение: он следил за нами. И хотел убедиться, что мы уехали. Когда же мы не сели на поезд, он последовал за нами.

– Почему вы так думаете?

Ванзаров поковырял кашу, испустившую прощальный дымок, и положил ложку.

– Это он приходил ночью. Я узнал его фигуру, когда он шел к дому.

Аполлон Григорьевич облизал ложку, каша была недурна, и пододвинул закуски.

– Зачем какому-то задрипанному ассистенту игры в филеры?

– В этом-то и заключается моя вторая ошибка, самая большая, – ответил Ванзаров. – Я был уверен, что готовится убийство Федорова. Зачем убивать человека, который и так покончит с собой, надо только подождать. Судя по его лицу, ждать недолго.

– Ну, извините, что не доставил вам удовольствия расследовать интересное дело… Сейчас доедим и вернемся в столицу. Может, там уже что-то произошло.

– Нет, не вернемся. Я, во всяком случае, остаюсь.

Вилка с куском буженины не дотянула до рта и вернулась в тарелку. Лебедев был несколько озадачен.

– В чем причина такого странного решения?

– Главная причина: Федоров отказался показать эксперимент.

– Хотите его насильно заставить? Так мой вам совет: не тратьте время. После всего случившегося я несколько по-иному смотрю на бывшего коллегу. Скорее всего, он обычный враль и бездарь.

– Вот это и есть самое непонятное, – сказал Ванзаров. – Никак не стыкуются логические звенья. Здесь что-то есть неочевидное и тем более опасное.

Он принялся есть, не чувствуя вкуса и глотая ложку за ложкой. Логические звенья бились друг о друга, аж искры летели. Во всяком случае, Лебедеву так показалось. Когда Ванзаров впадал в легкое оцепенение, сродни сну наяву, он любил за ним подглядывать. Глаза его совершенно неподвижно смотрели куда-то далеко, а кончики усов чуть шевелились, точно стрелки прибора, показывающего давление в котле. Хоть картину пиши: работа мысли во всей красе.

Ванзаров очнулся так же внезапно. Он вдруг спросил о письме Федорова, сохранилось ли оно. Лебедев проверил карманы и обнаружил мятый конверт, который хотел тут же растоптать на полу трактира. Ванзаров упросил этого не делать. Напротив: изучить тщательно, особенно обратную сторону. На клей пристала крохотная блестка, ему хотелось узнать, что это такое. Лебедев вынужден был признать: блестка была, и он сразу не обратил на нее должного внимания. Ради такого эксперимента возвращаться в Петербург ему было лень. О чем он немедленно заявил, но обещал справиться с тем, что мог предоставить Царскосельский участок. Есть же у них хоть какая-то медицинская часть, а в ней микроскоп.

Аполлона Григорьевича подстегивал не столько научный интерес, сколько ему отчаянно не хотелось уезжать. Зная Ванзарова, он предчувствовал, что самое интересное только начинается. И что же – все случится без него? Такого Лебедев допустить не мог. Он не стал задерживать друга, который, толком так и не поев, уже собрался куда-то, причем не стал уточнять, куда именно. Они условились встретиться в участке.

А там видно будет.

19

Молодой человек ничем не отличался от обычного горожанина скромных возможностей, разве усы имел приметные, вороненого отлива. На них заглядывались местные барышни и, прикрывшись ладошками, обсуждали их, хихикая и то и дело стреляя глазками. Ни одно женское сердце не могло остаться равнодушным к такой красоте даже в Царском Селе, избалованном подтянутыми военными. А уж соперничать с кирасирскими усами не каждый решится. Молодой человек старательно делал вид, что ничего не замечает вокруг, а всего лишь приятно прогуливается. Он только разок остановился спросить дорогу к Николаевской гимназии, поблагодарил и пошел в противоположную сторону. Причем старался идти мимо витрин, в которых отражалась и другая сторона улицы, и то, что делалось у него за спиной. Не сказать, чтобы там происходило что-то особенное. Всего лишь какой-то невзрачный субъект маячил позади всю дорогу от самого трактира. Выйдя в Бульварный переулок, Ванзаров вдруг резко повернул назад и пошел прямо на него. Субъект растерялся, не зная, как поступить, тем самым обнаружив, что незнаком с основами филерского дела и слежки за объектом. Пока он пребывал в метаниях, Ванзаров быстро нагнал его и прижал локтем к стене так, что тот охнул и уже не мог сопротивляться

– Милейший, если спросить о чем-то желаете, так не стесняйтесь. Не люблю, знаете ли, когда за спиной ошиваются незнакомые личности.

Пойманный заулыбался щербатым ртом, стянул черную заводскую фуражку и завозился, как поросенок на вертеле, кряхтя и не в силах издать ни звука. Ванзаров милосердно убрал локоть. Мужичонка охнул и втянул голову в плечи, чтобы ловчее заглядывать в лицо.

– Прощения просим, почтенный… Мир шлет вам почет и уважение.

Приветствие высшей марки оставило Ванзарова равнодушным.

– Мир вашему дому, – ответил он, соблюдая положенный этикет и тем самым показывая, что у него нет казенного или того хуже – сыскного интереса к местной воровской общине. На большее субъект рассчитывать и не мог: пожимать друг другу руки им не полагалось. У каждого на то были свои причины. Впрочем, известные обоим.

Что поделать: даже во дворцах живут тараканы. Царское Село не было исключением. Здесь, как положено, имелся свой воровской старшина, который присматривал за порядком. Только вела себя братия тихо и незаметно, не в пример столице. Чтобы не беспокоить по всякой ерунде покой пристава Врангеля, да и не нарываться на неприятности куда большие, чем рейды полиции. По сводкам Ванзаров знал, что в городе в основном совершаются кражи и мелкие мошенничества, чаще всего с гостями из столицы. До ограбления на улицах или убийств дело не доходило.

Субъект, между тем, выражал крайнюю степень улыбчивости, того гляди рот порвется.

– Окажите почтение, не побрезгуйте чаю испить, – проворковал он. – В трактире стол для вас накрыт.

– Пил уже, сыт. Если разговор, здесь прямо поговорим.

Мужичонка заволновался, отчего стал мелко и суетливо елозить рукавами ношеного пальто.

– Это как же на улице? Разве ж можно…

– Мне скрывать нечего. Коли старшине надо, пусть приходит сюда. Жду пять минут.

Дальнейших объяснений не потребовалось. Извиняясь, субъект протиснулся мимо Ванзарова и растворился за углом. Не прошло и минуты, как оттуда появился приятный господин среднего роста. Описать его было бы затруднительно. Он имел счастливую внешность, за которую трудно зацепиться: ничего приметного в ней не было вовсе. Все среднее, обычное, серенькое. И одет он был чисто и невзрачно, как одевается незначительный чиновник. Подойдя, он снял шляпу, представился Петром Никандровичем Мухиным и выразил глубокое почтение. Приложив некоторые усилия, Ванзаров вспомнил его кличку.

– Насколько понимаю, имею честь познакомиться с господином Чехом?

Старшина выразил удовольствие такой осведомленностью, со своей стороны заявив, что фамилия чиновника полиции пользуется у них большой и заслуженной славой.

– Церемонии закончены, у меня мало времени, – отрезал Ванзаров. – Прогуляемся по Бульварному, здесь тихо. Не возражаете?

– Уважаю такой подход. А более того, что не потребовалось долгих разъяснений.


Смерть носит пурпур

Они пошли рядом, как идут старые друзья, которые мирно беседуют о домашних мелочах, здоровье жен или судачат о начальстве.

– Не стали бы мы вас беспокоить, Родион Георгиевич, нарушая приятность вашего визита в наш милейший городок…

– Господин Чех, ближе к делу…

– Как прикажете…

Дело оказалось необычным. Воровской мир пребывал в глубоком замешательстве. Занимаясь неприметными мошенничествами, о которых не принято сообщать в полицию, Чех и компания столкнулись с тем, что все их блестяще построенные планы в последний момент рушились. Жертва, которая попала в долговую кабалу и по всем признакам не могла из нее выбраться, вдруг расплачивалась и уходила целехонькой. Случился полный скандал: на гастроли в Царское Село прибыл из Варшавы почтенный вор, пан Мазурельский по кличке Барон, провернул блестящую аферу и уже готов был праздновать победу, как ему принесли полный расчет. А ведь вся прелесть аферы в том, чтобы тянуть из жертвы соки, как из мухи, попавшей в паутину. Терпеть дольше такое положение было невозможно. Прямых финансовых потерь пока не было, но над делом господина Чеха нависла угроза: куда сложнее найти и обработать нового клиента, чем потихоньку выдаивать старого.

– Что же вы хотите от меня? – спросил Ванзаров, чтобы не доставить Чеху очередного удовольствия, а заставить его самому произносить вслух просьбу.

– Я так полагаю, господин Ванзаров, вы прекрасно поняли меня.

От такой чести чиновник полиции отказался. Чех слегка занервничал, он не любил, когда приходилось открывать карты. Тем более перед сыщиком.

– Такое обстоятельство… – начал он не вполне уверенно. – Я бы подумал, что господину Ванзарову будет сподручно объяснить человеку, что выдает такие кредиты, перенести свою деятельность куда-то подальше. Пока мы его не нашли. Пусть занимается ростовщичеством где угодно, но только не у нас.

– Почему же вы решили, что это один и тот же человек помогал жертвам ваших махинаций?

От такой прямоты Чех поморщился, как от кислого бульона.

– Опыт подсказывает, что из источника больших денег черпать удобней.

– И вы не знаете, кто этот добрый и бескорыстный человек?

– Добрый! – Чех вежливо усмехнулся такой славной шутке. – Могу только представить, под какие проценты он ссужает деньгами. Каков шельмец! Жаль, что мы не работаем вместе, большие дела могли бы сделать.

– А почему вы решили, что я его знаю?

– О, господин Ванзаров! – Чех уважительно поднял палец. – Разве же мы не понимаем? Для чего же еще столь уважаемый специалист посетил наш город? У нас ведь тишь да гладь, ничего не происходит, пристав от лени совсем оплыл, как квашня. А тут вдруг является сам чиновник особых поручений… Это же как дважды два для тех, у кого голова на плечах…

Ванзаров только было нашел подходящий повод закончить разговор, чтобы Чех остался в полном неведении, как вдруг случилось нечто из ряда вон. В тихий Бульварный переулок выскочило человека четыре городовых, бросились на Ванзарова и, не говоря худого слова, скрутили ему руки, нацепили французские браслеты[3] и пинками поволокли в пролетку, которая лихо затормозила поблизости. Чеху, который от удивления не успел унести ноги, сунули под нос кулак, пообещав обязательно разобраться с ним в другой раз.

В пролетке Ванзарова прижали к диванчику так, что он и шевельнуться не мог. Впрочем, попытки сопротивления он не оказывал. Четырех человек было многовато, но, если бы Ванзаров захотел, городовым пришлось бы здорово попотеть, чтобы арестовать его. Сдержала его только форма полиции. И, быть может, жалость к служивым, которые получили бы переломы ребер и рук, если бы он ввязался в борьбу. Надо было терпеть до участка, чтобы выяснить, за что его удостоили такой чести.

Из-под тел городовых Ванзаров строго посмотрел на Чеха. Что привело воровского старшину уже в окончательную растерянность. Арест взволновал его меньше всего. Другое тревожило: вдруг господин Ванзаров решит, что это он, Чех, навел, чтобы каплюжники[4] его скрутили? Хотя как каплюжники могут скрутить чиновника полиции?

Абсурдность этой мысли была очевидна, но случившееся казалось Чеху абсурдом еще большим: змея не кусает сама себя. Что тут поделать, воровской старшина не мог и представить. Неужто его тайный враг заплатил полиции столько, что она рискнула арестовать своего? Ну и дела…

И куда бедному вору податься?


Смерть носит пурпур

20

Чиновник Марков взял привычку приходить домой на обед. Столь правильное поведение мужа радовало супругу Лизочку до глубины души, но причину этого найти она не могла. Вроде бы грешков, которые надо замаливать, за ним и так не водилось. С чего же вдруг он стал таким примерным семьянином? Не просто примерным, а образцовым. Только подумать: содержание аккуратно домой приносит все до копейки, в карточных играх не замечен, скачками не увлекается и на бега не ездит, чтобы проветриться. Даже пьянством не балуется. С ее матушкой держится мило и просто, как с родней. Да и вообще сильно переменился. Стал больше дома бывать, с детьми возится. Словно подменили человека. Лизочка решила, что ее милый Миша повзрослел окончательно, и теперь у нее настоящий муж.

Во время обеда раздался дверной звонок, и в столовую вошел гимназический друг Миши господин Чердынцев. Про него Лизочка что-то слышала, но никогда не видела. С первого взгляда друг детства ей понравился. Сразу видно: столичный шик. Одет, как из журнала. Как его жена будет счастлива. Впрочем, теперь Лизочка счастлива не меньше. Она предложила другу отобедать и, поболтав для приличия, оставила мужчин одних. Чердынцев и манерами, и разговорами произвел на нее самое приятное впечатление. На какой-то миг ей взгрустнулось, что она замужем. Но порочную мысль отогнала сразу же и навсегда.

Марков ел суп, не глядел на гостя. Чердынцев вальяжно развалился на стуле, закинув руку за спинку, посматривал на друга и думал, какое же все-таки счастье, что он вырвался в столицу. Кажется, Царское Село совсем рядом, а вот, поди ж ты, глухая провинция. Ее печать заметна на старом знакомом. Маркову же и дела не было до разглядываний. Он доел суп, выскреб все до капли и смачно облизал ложку.

– Чего тебе надо?.. – спросил он, нарочно тщательно протирая тарелку куском хлеба. – Мне на службу пора.

– Не рад ты меня видеть, Миша, а ведь какими друзьями были…

Театрально рыгнув, Марков не стал напоминать об их детской дружбе, вылитых на затылок чернилах, прилепленных на спину бумажках и прочих милых шалостях, от которых он долго и безутешно рыдал.

– Что было, то прошло. И вспоминать не хочу… Говори, зачем пришел.

– Грубый ты стал, Миша. Ты же на государственной службе, должен иметь обхождение. С таким характером карьеры не сделаешь.

– Обойдусь как-нибудь без твоих советов… – Марков пододвинул к себе тарелку, где горой лежала тушеная баранина с картошкой, и принялся есть жадно, с почмокиванием. Чтобы показать, кто тут хозяин. Он тут хозяин, и в своем доме может вести себя, как ему вздумается.

Чердынцев видел, что его хотят уязвить, но от этого ему стало весело. Он невольно улыбнулся.

– Чему радуешься? – жуя, спросил Марков. – Веселись где-нибудь в другом месте.

– Не пойму, за что ты на меня сердишься, Миша. Столько лет не виделись, а поговорить по душам не хочешь.

– Не о чем мне с тобой разговаривать.

– А у меня есть тема забавная и крайне познавательная. Будет интересно, вот увидишь.

Марков облизал пальцы и неторопливо вытер о скатерть.

– Ну, говори, коли так… Только недолго, у меня пять минут, чтоб на службу вернуться.

– И пяти минут не потребуется. Расскажи мне, Миша, чем это наш драгоценный учитель Федоров занимается. Ты же с ним дружбу водишь.

– И не думал, – ответил Марков. – Мне этот старый дурак еще в гимназии столько крови выпил, что забыть не могу.

– Зачем же ты к нему вчера в гости пришел?

Марков промолчал, взялся за кусок хлеба и принялся его теребить.

– Значит, тебе было надо, – за него ответил Чердынцев. – И какая у тебя может быть нужда? У тебя дом, жена красавица, дети растут. Другой бы только мечтал о такой жизни, а ты все получил. Редкое счастье.

– Шел бы ты, Чердынцев, своей дорогой. И лучше бы лежала она как можно дальше от моего дома.

– Как скажешь! Для друга ничего не жалко. Только вот к делу мы так и не приблизились. Ты ведь знаешь, где я служу, ну, да, в Государственном банке. А учреждение наше такого рода, что туда стекается всякая информация. Особенно теперь, когда грядет великая реформа. Так вот, Миша, стали к нам поступать сведения, что в столице появилось много золота. И берется оно непонятно откуда. Вроде бы на золотых приисках краж не было, а в ювелирных магазинах то и дело золотые слитки являются. С чего бы это?

Струйка кипятка из самовара полилась в заварку, булькая и плюясь брызгами. Марков закрыл краник и наколол сахару прямо в чашку крепкими стальными кусачками. Чердынцев терпеливо ждал. Марков отхлебнул, громко фыркая.

– А мне-то что за дело? – наконец спросил он.

– Есть у нас сведения, что золото это прибывает, ты только представь себе, не с Урала, не из Сибири или Маньчжурии, а прямо из Царского Села. Что за странность?

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Марков, совершенно занятый чаем.

Чердынцев шумно потянулся.

– Эх, Миша, друг ты мой гимназический, отрада дней моих суровых, так сказать. Не хочешь помогать по старой дружбе…

– Прощай, Чердынцев. Что было, то быльем поросло. Не о чем вспоминать.

– Зря ты, Миша, дураком прикидываешься. Это у тебя и без того отлично выходит… Только одного не учел: мне все известно.

– Неужели? И что же тебе известно?

Вместо ответа Чердынцев показал вексель ювелирного магазина.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Марков сощурился, будто хотел разглядеть получше, и вдруг быстрым движением, какое от него трудно было ожидать, выхватил лист, разорвал на части, запихал в рот и принялся яростно жевать, запивая чаем. Он давился, хрипел, но глотал отчаянно и упорно. Сильно закашлявшись, он чуть не задохнулся и принялся бить себя в грудь, пока не справился. Наконец, отдышавшись, Марков налил чашку и осушил глотком. Все это было проделано быстро и решительно.

Чердынцев оценил усилия старого товарища аплодисментами.

– Восхитительно. Если научишься глотать шпаги, сможешь выступать в цирке. Я первый куплю билет.

– Уходи, – прохрипел Марков, все еще кашляя. В дверях показалось встревоженное личико Лизочки. На нее замахали так яростно, что заботливая супруга сочла себя обиженной и гордо удалилась.

– Я, конечно, уйду, но твои старания пропали зря, – сказал Чердынцев поднимаясь.

– Не хочу тебе слушать. Уходи, пожалуйста…

– Если думаешь, что, проглотив вексель, ты замел все следы, должен тебя разочаровать: это была всего лишь копия.

– Чердынцев, ты в полиции служишь?

– Фу, какая пошлость. Я служу в Государственном банке, а что…

– Вот и служи на здоровье, – сказал Марков. – А пока ты не из полиции, от всей души моей могу тебе сказать: пошел вон. И не попадайся мне, зашибу. С гимназии у меня кулаки выросли, так что лучше не пробовать. Дверь сам найдешь. Прощай…

21

Аполлон Григорьевич шел в участок в приподнятом настроении. Он был уверен, что вот он войдет, как солнце, и все эти скучные провинциальные чиновники бросятся к знаменитости брать автографы и наперебой предлагать услуги. Не было в Департаменте полиции чиновника, который не знал бы его имени и не произносил с почтением, обожанием или проклятиями. В зависимости от настроения, в каком посчастливилось повстречать звезду. По правде говоря, тех, кто от его имени вздрагивал не только во сне, но и наяву, было значительно больше. Но такие мелочи Лебедев, как истинный гений, не замечал вовсе.


Смерть носит пурпур

А между тем пристав Врангель был на подъеме. Под его блестящим руководством была осуществлена молниеносная операция, и завершилась она полным триумфом. Злодей не успел и рта раскрыть, как очутился под замком. Его бравые городовые, рискуя жизнью, как он предполагал изобразить в отчете, вступили в неравную схватку с отчаянным злодеем и победили, несмотря на численный перевес оного злодея.

Врангель уже мечтал, как получит награду и будет отмечен начальством, и вообще был в том особом состоянии, которое испытывает человек, долго просидевший взаперти и попавший на свежий воздух. Что и говорить: пристав слегка охмелел от живой полицейской работы. Он был так поглощен новыми или уже забытыми ощущениями, что не сразу разобрал, кто посмел потревожить в миг такого триумфа.

Над ним возвышался господин с брильянтовой заколкой в галстуке и походным чемоданчиком в руке. Выглядел он свежо и импозантно, точно светский щеголь. Пристав решил, что какой-то любознательный путешественник хочет ознакомиться с работой местной полиции. Что ж, им есть чем гордиться, во всяком случае сегодня.

– Что вам угодно? – спросил пристав, не меняя позы.

Такой прием несколько разочаровал Аполлона Григорьевича, но огорчаться он не стал. Все-таки гремело его имя, а не фотографии.

– Статский советник Лебедев к вашим услугам, – сказал он с легким поклоном.

– Очень приятно, господин Лебедев, – ответил Врангель. – Где изволите служить?

Бровь слегка приподнялась, что означало некоторое недовольство.

– В Департаменте полиции, заведую криминалистической лабораторий…

Врангель уже собрался приветствовать коллегу, но его опередил помощник Скабичевский.

– Прошу простить, но не вы ли тот самый автор знаменитой брошюры «Методы определения пятен крови»? – осведомился он.

Этот «грех» Лебедев признал за собой с некоторым удовольствием. Брошюрка вышла дельная. Скабичевский бросился к нему, словно хотел заключить в объятия.

– А не вы ли написали замечательную брошюру «Определение ядов в судебной медицине?».

И от этого Лебедев не стал отказываться. Книжек у него вышла масса. Скабичевский, а за ним и Врангель стали жать ему руку и выражать всяческое восхищение. Восторги Аполлон Григорьевич принимал с достоинством звезды. Чтобы не ударить в грязь лицом, приставу тоже захотелось прихвастнуть. Не без гордости он сообщил, что сегодня им удалось взять опасного преступника, афериста, который скрывался под чужим именем. И господину Лебедеву, как шефу антропометрической лаборатории с картотекой преступников, будет любопытно вывести злодея на чистую воду. От такого развлечения Лебедев отказаться не смог. Его пригласили в тюремную часть.

Полицейский исправник щелкнул замком и отпер металлическую дверь в «сибирку»[5]. Лебедев только взглянул на заключенного, скованного французскими браслетами, и обратился к приставу.

– Что это значит? – строго спросил он. – Что за цирк вы тут устроили?

Врангель был озадачен: опасный аферист. Задержан с риском для жизни.

– Кто аферист? – Лебедев выставил палец. – Он – аферист?

– Так точно, опасный жулик…

С Лебедевым случилось то, за что его и побаивались: он взорвался. С тех пор в участке завелась поговорка: «кричать, как Лебедев». Аполлон Григорьевич так вопил на пристава, что бедный Врангель слегка оглох. Он требовал немедленно снять наручники и выпустить заключенного. На робкие попытки пристава заявить, что они действовали строго в рамках приказа, Лебедев топал ногами и грозился разнести эту богадельню на куски.

Но тут нашла коса на камень. Врангель отказался выпускать задержанного. Лебедева было уже не остановить. Он побежал в приемное отделение к телефонному аппарату и гаркнул телефонистке номер директора Департамента полиции. Когда адъютант его соединил, Аполлон Григорьевич на удивление мягко приветствовал шефа, тайного советника Добжинского, и даже спросил о здоровье.

– У меня для вас новость, Антон Федорович, – сказал он, как будто готовил приятную шутку. – Царскосельский пристав арестовал Ванзарова и посадил его в «сибирку» в кандалах… Нет, вы не ослышались, именно Родиона Георгиевича… Нет, не кутил. И драк не устраивал. Мы с Ванзаровым расследуем дело… Пристав что думает? Не могу знать… Ссылается на какой-то приказ из Департамента… Могу пригласить его к аппарату… – Лебедев протянул трубку амбушюра. – Вас…

Врангель приставил ушную трубу. Он еще пытался вставлять междометия, но вскоре бесполезное занятие бросил и только отвечал: «Слушаюсь…» Под конец его прошиб пот, он вытянулся в струнку и покраснел, как разрезанный сочный арбуз. Тихо повесив трубу, пристав одним страшным взглядом указал надзирателю бежать со всех ног в «сибирку».

– Как вы могли?! – не унимался Лебедев. – Ванзаров вчера приходил к вам в дом!

Пристав оправдывался тем, что у господина Ванзарова не оказалось с собой документов, а назваться может каждый. Тем более вчера он явился с такой странной просьбой. Им же, в свою очередь, была получена телефонограмма со строгим приказом…

Ванзаров вышел из узилища, потирая затекшие руки. Браслеты оставили красные полосы. Извинения пристава он принял, но пожелал узнать, откуда пришла телефонограмма. Был вызван письмоводитель Осип Птицын. Титулярный советник уже наслушался криков Лебедева, а под его взглядом окончательно оробел. Ванзаров взял его под защиту, взглянул на рукописную телефонограмму, которую ему протянул Птицын, и просил рассказать, как было дело.

Около девяти утра телефонировали из сыскной полиции столицы и передали срочное сообщение: по имеющимся сведениям, в Царском Селе находится известный аферист по кличке Чиж, который выдает себя за чиновника полиции Ванзарова. Следовало описание внешних примет, особо были упомянуты усы вороненого отлива. Сомневаться в достоверности приказа никому и в голову не пришло. Врангель, не удержавшись, заявил, что вчерашний визит господина Ванзарова истолковал так: дерзкий аферист хотел оттянуть силы полиции на охрану дома Федорова, чтобы в другом месте совершить злодеяние. Но теперь испытывает глубокие сожаления. Больше всего пристав страшился возможного нагоняя, вплоть до потери теплого места. Всякое может быть, когда вот так отчитывает директор Департамента полиции. Ванзаров согласился забыть о нелепом случае и не подавать рапорт. Чем заметно обрадовал Врангеля.

Отведя Лебедева в сторону, он спросил: удалось ли изучить конверт.

– Удивляюсь вам, друг мой и коллега! – сказал Лебедев, широко улыбаясь. – Можно сказать, спас вас от кандалов, а вы вместо благодарности волнуетесь о всякой ерунде.

– Надеюсь, теперь вы убедились, что это не ерунда, – возразил Ванзаров. – Значит, в моей ошибке все равно есть доля истины. Вчера я кому-то помешал, когда ходил караулом. Сегодня меня решили убрать более надежным способом. Что говорит о многом.

– Проясните, а то у меня от крика слегка в голове помутилось.

– Кто-то боится, что мы выясним нечто важное, чего не должны узнать.

– И что же это? – спросил Лебедев.

– Понятия не имею. Аполлон Григорьевич, займитесь блесткой.

22

Пробыв арестантом чуть больше часа, Ванзаров познакомился с новыми эмоциями. До сих пор он бывал лишь по одну сторону тюремной решетки. Взглянув на мир с другой стороны, причем страдая безвинно, он понял кое-что важное. Об этом он знал и раньше, но теперь ощутил на собственной шкуре – ярко и грубо.

Секрет был на удивление прост: лучше простить виновного, чем наказать невинного. Закон и справедливость ходят вместе далеко не всегда. Лучше уж преступник избегнет наказания, чем будет мучиться тот, кого осудили по ошибке. Цена такой ошибки слишком велика. Никакими ссылками на неотвратимость закона ее не искупить. В этом он убедился окончательно. Если человек жаждет вершить наказание, получает удовольствие от мучений людей, в сыскной полиции ему делать нечего. Кроме ума и сообразительности, в сыске требуется качество куда более редкое и трудновоспитуемое: милосердие. Ванзаров дал себе слово никогда об этом не забывать и почаще посматривать в зеркало своей души: не забыл ли данное слово. Испытание оказалось полезным.

Под размышления незаметно кончилась Бульварная улица, он свернул на Госпитальную, от которой уже виднелось здание мужской гимназии с угловой церковью. За спиной послышались торопливые шаги. Кто-то догонял его, не скрываясь. Ванзаров обернулся. К нему спешил помощник пристава Скабичевский. И отряда городовых с ним не было. Чиновник участка запыхался и раскраснелся, что при полноватой фигуре и невысоком росте было несколько комично. Подбежав, он сдернул фуражку, но никак не мог выговорить ни слова, а только хватал ртом воздух.

– Прошу… простить… – кое-как наконец выдавил он. – Вы позволите?

Ванзаров был открыт для любого общения, если на него не надевали браслеты.

– Я догнал вас для того… – Скабичевский все еще не мог говорить внятно, – …чтобы попросить прощения.

– Извинения от пристава мною приняты.

– Нет, господин Ванзаров, я хотел извиниться от себя лично. Прошу меня простить, прошу искренно и чистосердечно. Я предупреждал господина Врангеля, что это какая-то нелепость, но он уперся, и ни в какую. Я ничего не мог поделать… Слышал о ваших успехах, и мне стыдно, что в нашем городе с вами обошлись подобным манером… Еще раз примите мои самые искренние извинения.

Протянув руку, Ванзаров ощутил твердое, точно каменное, прикосновение ладони.

– Всякое бывает, – сказал он.

– Господин Ванзаров, не в качестве искупления, а, так сказать, по долгу службы, я могу быть вам чем-нибудь полезен?

Предложение было как нельзя кстати. Город был чужой, любая справка требовала обращения к приставу. Еще раз встречаться с Врангелем совершенно не хотелось. Помощник пристава имел возможностей ничуть не меньше, а жителей города знал наверняка куда лучше. Общаться с ними ему приходилось куда чаще. Ванзаров поблагодарил и от помощи не отказался.

– Какое дело вы расследуете? – спросил Скабичевский. – Что вам рассказать?

Вопрос оказался не так прост, как казался. Это был редчайший случай, когда Ванзаров не мог четко сказать, что ему нужно. Вроде бы и дела никакого не было, одни подозрения. Да и подозрения-то слишком расплывчатые.

– Представьте себе ситуацию, коллега… – сказал Ванзаров и отметил, как понравился простой комплимент Скабичевскому. – …есть господин, которому угрожает опасность. Попросту говоря, его могут убить. Однако точно неизвестна причина, почему его хотят убить. Более того: неизвестно, зачем его вообще убивать. Нет никаких ясных признаков, что его могут убить. Тем не менее я уверен, что его должны убить. И пока никак не могу этого предотвратить. Даже если сам буду дежурить при нем день и ночь. Что скажете о такой логической коллизии?

Таким оборотом Скабичевский был заинтригован. Это настолько не походило на все, чем ему приходилось заниматься, что не могло не вызвать интереса. Все-таки он чиновник полиции, хоть и служит в самом безопасном городе империи.

– Прямо какое-то уравнение со всеми неизвестными, – наконец сказал он, так толком ничего не придумав.

– Довольно точно подмечено, – согласился Ванзаров. – Уравнение есть, результат уравнения известен, а вот члены уравнения состоят из одних неизвестных. Как будем решать?

– Позвольте узнать, кого предполагаете на роль жертвы?

– Некий господин Федоров, учитель гимназии в отставке, в прошлом крупный ученый…

Новость эта привела Скабичевского в недоумение. Кажется, он старался, но не мог вспомнить, о ком идет речь.

– Живет в доме-с-трубой на Гатчинской дороге, – помог Ванзаров.

– Ах, этот… – Лицо чиновника участка брезгливо скорчилось. – Старый опустившийся пьяница. Устраивает скандалы по любому поводу, живет бобылем. Все его терпеть не могут. Но чтобы убить… Да кому он нужен?

– Полностью с вами согласен. Однако есть фактор, который заставляет меня настаивать, что преступление будет совершено.

– Что это за фактор? – спросил Скабичевский, которому было безумно интересно вот так важно обсуждать вопросы полицейской службы.

– Моя уверенность, – ответил Ванзаров. – Говорю не от зазнайства, а чтобы не сказать слово «интуиция». Очень не люблю это слово. Интуиция в нашем деле только мешает.

– Не смею отрицать ваших способностей, Родион Георгиевич, но объект ваших опасений столь невзрачен и бесполезен, что…

Ванзаров перебил:

– Что вам о нем известно доподлинно?

– Самые общие слухи: когда-то был известным ученым, потом со скандалом ушел в отставку из гимназии, начал пить…

– Чем занимается на пенсии?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Он преподавал у вас в гимназии?

– Счастливо избежал этого…

– У Федорова есть помощник, некий Нарышкин, такой тихий и печальный субъект. Что-нибудь о нем известно?

Чиновник участка только плечами пожал.

– Никак не пойму ваших опасений… – сказал он.

– Николай Семенович, хотите небольшое пари?

Скабичевский согласился, не раздумывая.

– На что спорим? – спросил он.

– Не на что, а о чем. Мы с вами незнакомы, о вас я ничего не знал до сегодняшнего дня, если не считать вчерашней случайной встречи. Поэтому узнать подробности вашей жизни я не мог. Согласны?

Чиновник не возражал.

– А хотите, я прямо сейчас расскажу о вас кое-какие подробности?

– Почту за честь…

Ванзаров осмотрел Скабичевского, будто ощупал с ног до головы.

– Значит, так… Вы женились лет пятнадцать назад. Живете в собственном доме. Жена ваша принесла хорошее приданое, выше вас на голову и характер имеет трудный. У вас трое детей, вы заботливый отец, в чем переняли характер вашего отца, которого обожали. Летом любите удить рыбу, что позволяет вам отдохнуть от жизненных неурядиц. И ждете не дождетесь, когда начнется сезон. Стали замечать за собой некоторые проблемы с памятью. Недавно жена ваша выгнала прислугу, приревновав к вам, хотя случай был совершенно невинный, а прислуга – некрасивая деревенская баба. Ну и еще кое-какие мелочи.

– Как… – только и смог проговорить Скабичевский, пораженный не меньше зрителя, перед которым факир проглотил горящую шпагу.

– Все факты вы представили мне сами, – ответил Ванзаров. – Осталось только их расшифровать.

– Научите этому фокусу, Родион Георгиевич, умоляю!

– Это не фокус, коллега. Извольте… У вас на цепочке три медальончика, скорее всего там снимки ваших детей. Ваше обручальное кольцо довольно потертое и с царапинами. Судя по вашей одежде, вы человек, склонный к аккуратности. Значит, кольцо износилось от времени. Примерный срок десять-пятнадцать лет. Учитывая, что первый брелок уже вышел из моды, делаем вывод, что брак ваш длится не менее пятнадцати лет. О собственном доме говорит ключ, который вы показали, вытаскивая из кармана платок. Любовь ваша к отцу видна из того, что вы носите на той же цепочке старые недорогие часы. Скорее всего, это часы вашего отца, который передал их вам, как отец передает сыну. Стоимость их говорит о том, что вы из небогатой семьи. Часы вам дороги, часто их чистите. Часто в таких моделях бывает милый секретик: музыкальный органчик, выдвижное зеркальце или приятная безделушка. Наличие дома указывает, что вы получили его в качестве приданого.

– Про характер жены как узнали?

– Если женщина принесла богатое приданое, а у мужа характер мягкий, при этом на щеке его заметны ссадины, которые можно получить от того, кто выше ростом, а значит, сильнее, то вывод станет очевидным… Извините.

– А про горничную?

– Установив характер вашей супруги и приложив к нему нечищеные ботинки, можно сделать вывод, что у вас в доме уволили прислугу, которая ими занималась. Причина, скорее всего, в том, что вы сказали ей ласковое слово, просто так. Чего для вашей супруги было достаточно.

Скабичевсий погрустнел и только кивнул.

– Да, все просто… Но вот рыбалка?

– Кончики ваших пальцев. На них крохотные точки, как от уколов крючками, с которыми вы возитесь дома.

– А про память?

– По гимназической привычке вы делаете на левой ладони пометки. Для чего? Чтобы поддержать память, которая стала вас подводить… Еще раз прошу извинить, если ненароком обидел…

– Это было великолепно, Родион Георгиевич, – сказал Скабичевский. – Теперь я понимаю, что не гожусь для службы в полиции. Таких способностей, как у вас, у меня и в помине нет… Как ни грустно. Но служить надо, вы правы, своих денег у меня нет…

– Не переживайте, Николай Семенович, это все ерунда. У вас есть главное: ясный ум. А натренировать его не составит труда. Было бы желание…

– Вы так полагаете?

Нельзя отнимать надежду у человека, даже когда горькая правда очевидна. Ванзаров заверил, что способности Скабичевского не раскрыты еще и наполовину. Для Царского Села их хватит с лихвой.

– Вы меня убедили, – сказал Скабичевский, утешенный и приласканный. – Приходится вам поверить. Хотя кто может желать смерти Федорову, даже представить не могу.

– Вчера у него был праздничный прием…

– Неужели к нему кто-то пришел? Кажется, не найдется того, кто его вытерпит.

– Один есть как минимум.

– Кто такой?

– Господин Нарышкин, – сказал Ванзаров.

Память Скабичевского действительно стала хромать. В чем он чистосердечно признался.

– Гостей было немного, фамилии запомнил, чтобы найти их, требуется ваша помощь.

– Извольте! – Скабичевский был готов, чтобы им распоряжались как угодно.

– А в участок вам разве не надо?

– Ничего, чай они и без меня преспокойно попьют.

Ванзаров не мог не согласиться: после его поимки других важных дел у пристава не осталось.

– В таком случае начнем с господина учителя, – сказал он.

23

Нет места более подходящего для романтических прогулок, чем Царское Село. И хоть в Екатерининский парк пускают далеко не всякого, все-таки резиденция императора, нужно особое разрешение от дворцовой полиции, но есть еще Орловский парк и прочие зеленые уголки. На всех хватит дорожек, чтобы прогуляться с барышней. В мае, когда деревья покрываются нежными листочками, природа будто сама дышит любовью. Особенно в солнечный день. Как именно природа может «дышать любовью», с научной точки зрения представить трудно. Но барышни в этом твердо уверены. Так что и не стоит их разочаровывать.

По аллее парка, которая вскоре станет тенистой, а пока еще только-только зазеленела, неторопливо прогуливалась пара. Влюбленными их назвал бы не всякий. Молодой человек в отличном костюме держался независимо, заложив руки за спину, не предложив барышне опереться на него. Она же выглядела серой птичкой рядом с павлином. Серое строгое платье учительницы и шляпка-пирожок делали и без того простое лицо сухим и пресным. Так что она казалась несколько старше своих лет. Впрочем, ни бедность одежды, ни скромность внешних данных ее не смущали. Держалась она уверенно.

– Как ваши успехи, Дмитрий? – поинтересовалась она, словно вызвала ученика к доске.

Чердынцев ответил приятной улыбкой.

– Управляющий нашего банка, то есть Государственного банка, тайный советник Плеске делает мне протекцию. Находит мои способности достойными больших перспектив.

– В ваших способностях я не сомневаюсь, – сказала барышня Нольде. – У вас большое будущее.

– Благодарю… Комплимент из ваших уст особо приятен.

– С прошлой нашей встречи, Дмитрий, я о многом передумала.

– Любопытно узнать.

– Мы с вами во многом схожи. Мы ценим точность в делах и поступках. Мы видим людей насквозь и не считаем, что их слабости заслуживают снисхождения. Я бы сказала, что мы оба – сильные личности. Вы не находите?

Слышать такое на свидании от девушки было непривычно. Вернее, Чердынцев вообще на свиданиях ничего не слышал потому, что прежде у него такого не случалось. Карьера не отпускала. При всей странности ее слов он не мог не согласиться: да, он считает себя сильной личностью, способной на поступок. Именно потому господин Плеске и выбрал его.

– В этом есть большая доля правды, Ольга.

– В таком случае мы можем говорить друг с другом в открытую. Не возражаете?

– Окажите честь…

– Я не верю в то, что семью можно построить на любви. Мне кажется, главное – помогать друг другу и знать, что на партнера можно положиться. Если я выйду замуж, то выйду не потому, что полюблю какого-то человека, а потому, что буду уверена: он станет для меня надежной опорой. За это я буду ему не только верной женой, возможно, матерью его детей, но самое главное – помощником и советчиком. Я неплохо разбираюсь в людях, многое могу и на многое способна. Если это потребуется для моего мужа и семьи. Я буду сильной женой.

Чердынцев выслушал внимательно.

– Такое направление мыслей мне близко, – сказал он. – Любовь возникает и исчезает. А вот иметь рядом человека, на которого можно положиться, это дорогого стоит.

– Есть мужчины, для которых важна красота. Мне особенно похвалиться нечем. Но при хорошем уходе за лицом и в модном платье мужу за меня не придется краснеть.

– Нисколько не сомневаюсь, – согласился Чердынцев. – В вас есть изюминка. Только надо ее разглядеть.

– А вы разглядели?

– Иначе мы бы здесь не гуляли. Хотя у меня и мало времени.

– В таком случае можем перейти к главному вопросу. При нашей последней встрече я обещала, что получу наследство. Слово я сдержала. В качестве приданого могу предложить вам десять тысяч. Теперь слово за вами, Дмитрий.

Многих молодых людей столь прямой подход поставил бы в тупик. Некоторые сочли бы его посягательством на свою свободу. Другие постарались бы поскорее сбежать. Но Чердынцева трудно было испугать выгодным предложением. Он давно уже примеривался к этой барышне, понимая, что лучшей жены ему не найти. Для карьеры она чрезвычайно удобна, из нее выйдет неплохая столичная дама, с ней не стыдно показаться на приемах, да и вообще характерами сходятся. Единственный недостаток – бедность – счастливо разрешен. Из всех родственников – престарелая мать, о которой можно не думать. Все сходится как нельзя лучше. Правда, у него в запасе имелся еще один вариант. Там светил титул, что было бы нелишне. Однако, рассмотрев ситуацию во всех вариантах, как учил Плеске, Чердынцев все же решил остановиться на Нольде. Тут было как-то понятно и надежно.

– Если вам требуется мое формальное предложение, то я готов сделать его когда угодно, – сказал он. – Желаете, чтобы я просил руки у вашей матушки?

– В этом нет нужды, – ответила Нольде. – Я сама решаю свою судьбу. Свадьбу можем сыграть, когда вам будет удобно.

Чердынцев сразу же прикинул, что с точки зрения обстоятельств службы и окончания отпусков у начальства венчание лучше всего назначить на конец сентября. О чем и сообщил. Нольде не возражала. Ей хотелось как можно скорее покинуть и дом, и гимназию, но еще четыре месяца она сможет выдержать.

– В таком случае, Дмитрий, будем считать, что мы договорились, – сказала она.

Он подумал, не следует ли поцеловать невесте руку. Но если не потребовалось просить руки, то целовать уж тем более не стоит.

– Мне нравится, как легко и просто у нас вышло, – сказал Чердынцев. – Нет ничего хуже этих утомительных ухаживаний, объяснений с родителями, родственников, что лезут с поздравлениями и поцелуями. А надо вот так: честно и чисто. Нет, мне положительно нравится.

Нольде впервые ему улыбнулась.

– Совсем забыла спросить: чем вызван ваш незапланированный визит?

– Заботы службы, – ответил он и вдруг посмотрел на невесту с новым интересом. – Как же я сразу не сообразил! Вы же были вчера у Федорова… Вот же кого надо было расспросить в первую очередь! Ах, я слепец!

– Так расспрашивайте. Я же обещала быть вам помощницей, – сказал Нольде и наконец взяла его под локоть. – Что это вас вдруг заинтересовал бывший гимназический учитель?

– Старый пьяница волнует меня меньше всего. Мне надо знать, чем он занимался последнее время в своей лаборатории.

– К сожалению, не имею об этом ни малейшего представления. Но могу выяснить. Что именно вас интересует?

Раскрывать служебную тайну Чердынцеву не хотелось. Но и темнить перед будущей женой тоже не было никакого смысла. Заодно можно проверить, насколько она умна и способна помочь. Взвесив все «за» и «против», Чердынцев рассказал о таинственном источнике золота, что бьет где-то в Царском Селе.

Нольде не стала охать и удивляться, как повела бы себя любая барышня. Она выслушала и только кивнула.

– Кажется, я могу быть вам полезной, – сказала она. – Хотя это большая тайна, но своему будущему мужу я обещала помогать. И это будет неплохим экзаменом для меня.

Чердынцев не мог поверить в такую удачу.

– Неужели вы знаете, откуда Федоров получает золото? – в некотором волнении спросил он, что для перспективного чиновника Госбанка недопустимо. Только хладнокровие.

– Я знаю, откуда появляется золото, – уверенно сказала она. – И смогу вам помочь. Но здесь не место для таких разговоров. Приходите ко мне вечером, там и обсудим. Мать я отошлю, нам никто не помешает. Полагаю, что капелька приятных эмоций нам не повредит. Я не придерживаюсь правила, что девушка должна беречь себя до свадьбы, когда дело касается будущего мужа. Надеюсь, вы меня поняли.

Нетерпение и любопытство настолько овладели Чердынцевым, что он не сразу понял, что ему предложили. Однако открытый взгляд Нольде и ее улыбка привели его в чувство. Он понял, что сегодня вечером откроет для себя сразу несколько тайн. И одна обещала быть довольно приятной. Кажется, для таких встреч требуется шампанское и торт. Но нужна ли вся эта ерунда при столь открытых отношениях? Оценив варианты, Чердынцев счел это напрасной тратой денег. Тем более вкусов Нольде он не знал.

Условившись на семь вечера, они продолжили прогулку в приятном молчании. Каждый думал о своем и не мешал другому. Что стало неплохим началом будущей семейной идиллии. Чердынцев не стал спешить на встречу, которую запланировал. В конце концов, значение ее сильно приуменьшилось. Вечером он узнает все, сомнений нет, Нольде не та барышня, что будет бросать слова на ветер. Но если дело намечено, откладывать его недопустимо. Так чиновники Госбанка не поступают. И он терпеливо гулял по алле еще пятнадцать минут.

24

В медицинской части Лебедев чувствовал себя как дома. Участковый врач Сухов встретил знаменитость как дорогого гостя. Им было о чем поговорить. Тема судебной медицины неисчерпаема. В бархатных условиях Царского Села Сухову отчаянно не хватало практики, и он припал к Лебедеву, как к живительному источнику новейших сведений.

Аполлон Григорьевич никогда не отказывал ищущим его внимания. Отметив приятное знакомство глотком из походной фляжки, он принялся пичкать доктора байками из своей практики. Врать и придумывать не было никакого смысла. Реальная жизнь была так щедра на выдумку, что переплюнуть ее не смог ни один писатель криминальных книжонок. Тут были самые разнообразные истории: человеческий глаз, плавающий в чане с вареньем. Сердца, проколотые булавкой. Красотки, которые теряли головы одним махом. Любовницы, гибнущие по вине роскошных букетов. Покушение на убийство, которое выдавалось за несчастный случай. И многое другое. Во всех этих случаях роль Лебедева, конечно, была главной. Без его участия ни одно из этих дел не могло быть раскрыто. И только его талант помог изобличить преступников. И так далее…

Сухов готов был слушать байки бесконечно. Все равно никаких дел у него не предвиделось. Насытив гордыню, изрядно потрепанную, Лебедев взглянул на часы и обнаружил, что заболтался до неприличия. Пора бы и чем-то полезным заняться. Он полез во внутренний карман пиджака за письмом. Там ничего не оказалось. Проверив другой, засунув пальцы в наружный, обыскав карманы брюк, Лебедев вынужден был признать, что письмо бесследно исчезло. Такой оплошности великий криминалист не мог допустить. Он принялся выворачивать походный чемоданчик. Содержимое быстро оказалось на смотровом столе, Сухов разглядывал инструменты с клеймами немецких заводов с откровенной завистью. Вот только конверта не было.

Поддаваться в такой момент панике было недопустимо. Лебедев и не поддался. Он сообразил, что, скандаля с приставом, незаметно потерял улику. Махнул рукой, вот конверт и выпал. Значит, находится он в приемной части или в арестантской.

Чиновники вместе с Врангелем только-только сели за чай. Но насладиться покоем им было не суждено. Ужас вернулся. Лебедев потребовал срочно обыскать пол во всем участке. Чиновники были так напуганы тем, что происходило у них на глазах, что без дальнейших угроз добровольно встали на коленки и принялись обшаривать пол. Включая коридор арестантской. Пристав лично произвел обыск у себя под столом и чуть дальше, за гостевым креслом. Но толку не было. Письмо не нашлось.

– Уборку делали? Мели? – спросил Лебедев, сдерживаясь из последних сил.

Врангель признался в ужасном поступке: прибирались.

– Где мусор?! Куда дели?!

От рева криминалиста некоторым чиновникам стало дурно. Письмоводитель Птицын так и вовсе закрыл глаза, мечтая упасть в обморок, а лучше сразу умереть, чтобы не видеть этого ужаса. Врангель набрался храбрости и сообщил, что мусор только что вынесли на задний двор, где имеется временная свалка. Вслед за тем в участке произошел случай, который имел все шансы войти в историю криминалистки. Великий эксперт, знаток улик, химии, ядов, как был в костюме и брильянтовых запонках, так и полез в кучу мусора, которая росла во дворе еще с Масленицы, и принялся в ней копаться. В разные стороны полетели обрывки бумаг, куски ломаной мебели и битая посуда. Лебедев работал не хуже крота, роющего нору. Усердствовал он с жаром, пока двор не огласил радостный вопль. Перепачканный, но счастливый, Аполлон Григорьевич держал в руках пропажу. Письмо неплохо сохранилось. Пыль налипла, но главная ценность – блестка – держалась прочно.


Смерть носит пурпур

Вернувшись в медицинскую и уже не испытывая судьбу, Лебедев попросил микроскоп. Сухов поставил перед светилом прибор. Старенький, но надежный. Вырезав кусочек конверта с блесткой, Лебедев пристроил его на смотровое стеклышко и припал к окулярам микроскопа.

За работой гения Сухов наблюдал с тихим благоговением. Гений между тем кряхтел, пыхтел и однажды пробурчал что-то совсем уж нецензурное. После чего попросил фарфоровое блюдце. Сухов выдал чистое и новенькое, из личных запасов. Подхватив клочок пинцетом, Лебедев прижал его к блюдцу и резкими движениями поводил из стороны в сторону. От этих манипуляций на фарфоре остались следы: видимые невооруженным глазом темные и тонкие полоски. Что Лебедев и предъявил Сухову.

– Ну, как вам, доктор?

Сухову очень хотелось высказать глубокое суждение, вот только он не знал, что это такое ему суют под нос.

– Да, уж, нечего сказать, – весомо заметил он.

– И ради этакой ерунды он затащил меня в эту дыру! – пожаловался Лебедев, не заботясь о правде. Кто там ее разберет, эту правду.

– Действительно, забавный случай, – согласился доктор.

– Ох, уж эти наши сыскные гении! Все требуют от нас чего-то, все хотят. А вот как покажешь им, что это на самом деле, – нос воротят. И ведь еще уверяет, что тут дело пахнет убийством! Как вам такой финт, доктор?!

Сухов ничего не понял, но всей душой был с Лебедевым. Он только не мог взять в толк: кто же это так дерзок, что помыкает великим человеком и криминалистом? Что же это за монстр должен быть, что его сам Лебедев побаивается и ходит на задних лапках?!

Представить себе подобное чудовище, дракона в человечьем обличье доктор Сухов не смог, как ни пытался. Он поддержал Лебедева тем, что распил с ним еще по одной крышечке коньяка. Пить коньяк из рюмок для настоящих криминалистов было ниже их достоинства.

25

Скабичевский оказался не только приятным, но и воспитанным человеком. Проведя Ванзарова в гимназию и познакомив с учителем Таккеля, он счел невозможным остаться, как бы ему ни хотелось понаблюдать за методами столичного сыщика. Сославшись на дела в участке, он откланялся. За что Ванзаров был ему благодарен: он не любил посторонних, когда вел допрос свидетеля.

Учитель французского языка казался образцом воспитания. Он сел прямо, аккуратно сдвинув ноги, не позволив себе вольного жеста или развязного звука вроде хмыканья. Волосы его были гладко зачесаны назад, открывая чистый лоб. Пенсне в тонкой оправе держалось на орлином носе уверенно и прочно. Форменный сюртук с лычками министерства просвещения сидел хорошо и казался не менее модным, чем новенький костюм с Невского проспекта. На правой половине груди у него скромно красовался знак выпускника Петербургского университета. А вот возраст было определить трудно. С таким здоровым цветом лица, без намека на морщины, ему могло оказаться и тридцать, и сорок, и даже сорок два года.

– Позвольте задать вопрос, господин Ванзаров. – Он говорил с легким и приятным галльским акцентом, который нарочно тренировал и поддерживал. Ошибиться было невозможно. – Насколько помню, вчера вас представили ассистентом неприятного господина с птичьей фамилий. Гуськов, кажется…

– Лебедев, с вашего разрешения. Обстоятельства заставляют порой примерять чужие обличья.

– Так неужели вы настоящий сыщик?

– Такой должности в сыскной полиции не имеется. Я всего лишь чиновник особых поручений.

Таккеля остался доволен скромностью молодого человека.

– В таком юном возрасте, а уже для особых поручений. Вы далеко пойдете, это я вам точно говорю. У меня глаз наметанный. Многих мальчиков выпустил в большую жизнь.

– Благодарю вас, – сказал Ванзаров с легким поклоном. – Приложу для этого все усилия.

Церемонии можно было считать оконченными. Таккеля готов был насладиться приятной беседой.

– Чем могу вам помочь, господин сыщик особых поручений?

– Господин Федоров называл вас своим учеником. Мне необходимо узнать о нем как можно больше.

Как ни хотел Таккеля держаться рамок приличия, но брезгливое выражение не смог побороть.

– Говорить об этом господине – малоприятное занятие, уверяю вас…

– Но ведь вы же его ученик… – напомнил Ванзаров.

– Скажем так: в гимназические годы он читал у нас химию. О чем я до сих пор вспоминаю с содроганием.

– Отчего же? Он взрывал перед классом петарды?

– Если бы! – Таккеля приподнял палец. – Господин Федоров отличался отменным хвастовством. Пол-урока он рассказывал нам, гимназистам, какой он великий ученый и какие потрясающие открытия ему предстоят.

– Фамилии Менделеева и Бутлерова всем известны. Что же такого великого открыл господин Федоров?

– Очередную бутылку с водкой! – не сдержался Таккеля, хотя в священных стенах учительской комнаты такое недопустимо. Он извинился.

– Но ведь когда-то, до того как его одолел недуг пьянства, он был известным ученым.

– Это он сам так рассказывает. Загляните в словарь Брокгауза и Ефрона, фамилии химика Федорова там не найдете.

– Зачем же вы пришли к нему вчера?

Столь неожиданный вопрос несколько сбил его с толку. Таккеля поерзал на стуле, впрочем, с достоинством.

– Пожалел старого, больного человека, – наконец ответил он. – Все-таки мой педагог. Хоть и горький пьяница.

– А в прошлые года почему не жалели?

Таккеля нахмурился. Подобный тон молодого человека ему не понравился.

– Так совпали обстоятельства, если позволите… Могу вам чем-нибудь еще помочь?

– Можете, – сказал Ванзаров довольно резко, чтобы у учителя французского языка пропало желание прервать беседу по своему усмотрению. – Господин Федоров обещал показать какой-то великий эксперимент, который изменит жизнь всех. Что-нибудь слышали о нем?

– Не имею ни малейшего понятия… Послушайте, господин Ванзаров, вы слишком серьезно относитесь к словам Ивана Федоровича. Он давно уж не в ладах с головой. Вы меня понимаете…

– По какой причине его могут убить, как вы полагаете?

– Убить? – повторил Таккеля слово, так его поразившее, что он забыл про акцент. – За что же его убивать?

– Это я у вас спрашиваю, – напомнил Ванзаров.

– Вы уж простите, молодой человек, но подобное предположение кроме как глупостью я назвать не могу. Несчастный старик одинок, у него нет ни родных, ни состояния, на которое можно позариться. Водка покончит с ним значительно быстрее, чем нож убийцы…

– Полагаете, его зарежут?

Таккеля даже руками всплеснул от возмущения:

– O, mon dieu! Это только фигура речи!

– А что вы скажете о господине Нарышкине?

– Что я должен о нем сказать?

– Все, что сочтете нужным…

– Милый, скромный, тихий человек… Всю свою жизнь посвятил тому, чтобы возиться с этим канальей Федоровым. Он у него и за прислугу…

– Сколько же ему лет? – спросил Ванзаров в глубокой задумчивости.

– Когда я учился, Нарышкин, кажется, уже был при нем… – сказал Таккеля. – Бедняга потратил лучшие годы на выдумку и пустоту, на красивые слова о великих грядущих открытиях. Как он будет жалеть!

– Значит, было, ради чего тратить…

– Молодой человек… – В голосе Таккеля появились учительские нотки. – Не сочтите за грубость, но вы плохо представляете себе Нарышкина. Это сама наивность и доброта. Он святой человек, который не думает о деньгах. Вы только подумайте: в его-то годы всего лишь титулярный советник, служит письмоводителем в городской управе за копеечное жалованье. Думать о нем как о корыстном и хитром лицемере возмутительно и неприлично. В нашем городе нет лучше и добрее человека, чем он.

– Вы нарисовали портрет ангела, – сказал Ванзаров.

– И готов под ним подписаться. Не только я, любого спросите.

– Обязательно спрошу, не сомневайтесь… И все же… Ради чего именно в этом году вы пришли на майские посиделки у Федорова? Что вас толкнуло?

Учитель встал и отдал церемонный поклон.

– Прошу простить, господин Ванзаров, мое время вышло… Был чрезвычайно рад познакомиться.

– Стали заниматься физическими упражнениями? Или борьбой?

Столь неожиданный вопрос заставил Таккеля остановиться на полпути.

– Что, простите?

– У вас на правой ладони… – Ванзаров провел вдоль мизинца и ниже, – …характерный след. Довольно свежий. Его можно получить, разрабатывая мускулатуру на перекладине. Или отрабатывая борцовские приемы.

Ответа не последовало. Таккеля вышел из учительской так быстро, словно сбежал. Ванзаров даже не успел предложить ему размяться на руках. Он бы боролся вполсилы. Все-таки весовые категории у них разные. Да и возраст учителя требовал форы. Вот только от поединка Таккеля самым постыдным образом уклонился.

26

Такого денька он не мог припомнить. На голову Врангеля свалилось столько всего, что хватило бы на пяток лет точно. Лишь чуть-чуть пригубив настоящей полицейской службы, пристав был сыт по горло. Он мечтал только об одном: когда наконец из его тихого и милого городка провалят раз и навсегда все эти жуткие криминалисты с громоподобными голосами и их напарники. Ванзаров хоть был тих и старался казаться незаметным, но Врангель отчего-то опасался его куда больше Лебедева. Ему чудилось, что вот такой тихий чиновник способен устроить настоящий конец света. Только этого не хватало в Царском Селе. А с кого будет спрос? Ясно, с кого.

Пристав сидел в приемном отделении и предавался тяжким раздумьям. Он не сразу заметил, что перед ним появился посетитель. Гость вежливо кашлянул. Врангель невольно вздрогнул, что совсем уж было нелепо, и уставился на него. К счастью, проситель не представлял угрозы, а был из уважаемых и степенных обывателей. Владелец ювелирного магазина Гольдберг выразил свое почтение представителю полицейской власти. Ему предложили садиться. Ювелир присел на краешек стула, держа шляпу перед собой за тулью. Он так и светился вежливой обходительностью.

Врангель был прекрасно осведомлен, что господин Гольдберг – немец только по справке, а по законам империи находиться в Царском Селе ему не дозволялось. Но ювелир так прочно пустил корни в жизни города, такие милые подарки дарил на престольные праздники, что о сомнительных моментах в полиции не вспоминали.

– Рад вас видеть, Карл Соломонович, – вполне искренно сказал пристав. В такой день любое милое лицо было точно стакан шампанского на Рождество.

– Премного благодарен, ваше превосходительство, – ответил Гольдберг с поклоном.

Они еще немного поговорили о семьях и детях.

– Все ли у вас в порядке? – спросил пристав, давая понять, что пора переходить к насущным вопросам.

– Слава богу, дела идут помаленьку, нам много не надо… – Богатейший ювелир города, конечно, играл в скромность, но это входило в число неписаных правил. – Посмел побеспокоить ваше превосходительство по незначительному поводу.

– Что же это за повод такой, Карл Соломонович?

– Даже не повод, упаси бог, а так, мелочь. Вчера ближе к вечеру, когда мы уже закрывались, заходит к нам барышня. Одета скромно до неприличия. Спрашивает: покупаю ли я золото. Таки вопрос достойный ребенка! Покупает ли Гольдберг золото? Это так же смешно, как спросить извозчика, имеет ли он лошадей… Вы меня понимаете…

Пристав все понимал и попросил излагать дальше.

– Так я и говорю: конечно, милая барышня, мы покупаем золото. Что имеете нам предложить: цепочку или колечко? Сам думаю, бедняжка продает последнее, на хлеб не хватает, чтобы не идти на панель. Решил дать ей, сколько попросит, пусть себе в убыток, но людям надо помогать, разве нет?.. И тут она вытаскивает из сумочки что-то в тряпочку завернутое, кладет на прилавок и разворачивает. Скажу по чести, господин пристав, я онемел: слиток золота! Да какой слиток! Я таких не видел. А Гольдберг повидал, скажу вам, дай бог каждому…

– Самородок?

– В том-то и соль, что не из земли. Заводская отливка, не иначе. Форма неправильная, грубая, но ведь дело не в форме, если это золото!

– Насколько я понимаю, золото оказалось фальшивым.

Гольдберг выдержал паузу не хуже провинциального трагика.

– Так я скажу вам, что золото настоящее! Настоящее некуда! Высшей пробы!

– Хорошо проверяли?

– Уж так проверяли, что лучше и быть не может. Настоящее, и все тут.

– Сколько дали?

Ювелир заулыбался, давая понять, что не все темы он готов обсуждать даже с таким милым человеком, как пристав.

– Ну, собрали все, что смогли, поскребли кое-как по сусалам…

– По сусекам, – поправил пристав. – Отчего же так сразу и заплатили?

– Барышня оказалась больно несговорчива. Говорит: или покупайте сейчас, или больше меня не увидите. В столице ювелирных магазинов много, никто не откажется… Ну, поторговались о цене, я немного уступил даме, конечно, она взяла деньги и ушла.

Врангель представил, с какой выгодой была совершена эта сделка, но мысль эту предпочел оставить при себе.

– Так что вы от меня хотите? – поинтересовался он.

– Ставлю в известность представителя власти. Мало ли что. Не каждый день Гольдбергу приносят такой слиток. Посчитал своим долгом сообщить. Я, конечно, вексель оформил, как полагается. Все записано…

– Как фамилия этой девицы?

– Нольде… Учительница из женской гимназии. Откуда у простой учительницы слиток? Разве клад нашла или по наследству досталось?

Пристав выразил благодарность за бдительность и отправил ювелира с миром. На сегодня ему хватало настоящих проблем, чтобы заниматься подобной ерундой.

27

Летнее кафе на манер парижских располагалось неподалеку от Мариинской женской гимназии. Столики были выставлены прямо на тротуар под открытым небом, что вызывало у простого народа усмешки: вот еще удовольствие кушать посреди улицы, когда каждая лошадь тебе в тарелку заглядывает. Но дамам и господам европейский обычай нравился. Кафе бывало полным-полно, столиков часто не хватало.

Изучив приливы и отливы публики, Марков выбрал час, когда можно занять нужный столик. С него открывался вид на двери гимназии. Если занять место заранее, можно посматривать на старших гимназисток, юные формы которых так волнующе обозначались под черными платьями и фартучками. Невинно потягивая кофе, Марков косился на барышень и предавался мечтам. Он представлял, как нежно и трепетно снимет этот фартучек, как… Однако заглядывать в мечты тихого чиновника порой опасно.

Марков так был увлечен своим ритуалом, так поглощен им, что не обратил внимания, как за соседний столик пристроился какой-то господин и заказал чай.

– И ведь никто не догадается…

Это прозвучало так неожиданно, что Марков пролил кофе. На него смотрели в упор, будто сверлили во лбу дырку. Взгляд держал крепко и вел за собой, как на аркане. Марков мотнул головой и обратил внимание на усы вороненого отлива. Где-то он встречал этого незнакомца.

– Порой так хочется предаться маленьким шалостям. Не правда ли?

Подобных разговоров Марков избегал. Особенно с посторонними.

– Кто вы такой? Что вам надо?

На грубость вороненые усы лишь приятно шевельнулись.

– Ответить на первый вопрос нетрудно: Ванзаров. Мы с вами встречались у господина Федорова не далее как вчера вечером. Второй вопрос потребует некоторых усилий от нас с вами…

Марков вспомнил это лицо: ну, конечно, какой-то ассистент, мелкая сошка. Что это он себе позволяет!

– Не имею желания с вами беседовать, господин как вас там…

– Зато у меня это желание окрепло.

– Подите вон, молодой человек…

– Не следует бросаться словами, когда не знаешь, с кем имеешь дело…

– Да я тебя…

Марков приподнялся, чтобы схватить наглеца за шиворот и выбросить вон. Прямо в уличную пыль. Сил для этого достаточно. Таких столичных прыщей следует учить уму-разуму, чтобы не лезли к приличным людям. Справится с ним одной левой, вон какой рыхлый. И он протянул руку с растопыренной пятерней. Что произошло дальше, Марков толком не понял. Плечо резко ожгло, тело резко повело вниз, щека шлепнулась об стол, в лицо брызнуло чем-то горячим. Рукой пошевелить он не мог, да и тела почти не чувствовал. Боль заслонила собой все. Сквозь боль он слышал удивленные возгласы, и как их успокаивал чей-то голос: «Прошу не волноваться, господа, сыскная полиция!» Марков еще успел подумать: откуда в кафе взялась сыскная полиция?

– Обещаете вести себя прилично? – прошептали ему в ухо.

Марков тихо застонал, не в силах говорить членораздельно. И боль отпустила. Кое-как, ощутив руку за спиной, Марков тихонько разогнулся и привел себя в естественное положение. Ему протянули платок.

– Оботрите лицо, на вас вылился кофе…

Не посмев ослушаться, живой рукой Марков провел по глазам и лбу. Другая все еще висела плетью.

– Ничего, мышечный спазм скоро пройдет, – пообещали ему.

– Вы что – из полиции?

Ванзаров представился официально.

– Так бы сразу и сказали… – Марков растирал плечо и только теперь заметил, что стал центром внимания всего кафе. Его разглядывали и обсуждали. Не хватало еще, чтоб дурацкие разговоры дошли до службы. А с дурацкими сплетнями так обычно и случается. Место это для него теперь закрыто надолго. В городе еще с неделю будут судачить, как в кафе поймали за руку хулигана. Будут добавлять таких небылиц, что и подумать страшно. Еще, чего доброго, начнут показывать на него пальцем. Нет, все, закрылись невинные развлечения, прощайте, фартучки гимназисток…

– Я предупредил честно: не связывайтесь с незнакомцами.

– Это вас Чердынцев подослал? У самого силенок не хватило, так он к полиции обратился? Очень мило…

– Что же друг гимназического детства от вас хотел? – спросил Ванзаров.

– Он мне не друг и никогда им не был. И не стоит делать невинные глаза, вам это не идет. Все вы отлично знаете…

– Могу предположить, что чиновника Государственного банка вдруг заинтересовал ваш старый учитель. Я прав?

– Стоило для этого руку ломать… – Марков уже смог шевельнуть раненой конечностью.

– Прошу простить, я не хотел причинять вам боль, вы не оставили мне выбора.

Марков присмотрелся: юнец говорил исключительно серьезно.

– В полиции служите, а такой благородный…


Смерть носит пурпур

– Могу принять это как комплимент для нашего окончательного примирения, – сказал Ванзаров. – Не скрою: господин Федоров исключительно меня интересует.

– Так спросите у Чердынцева. Он же ходил в его любимых учениках.

– Непременно спросим… Но и ваше мнение чрезвычайно ценно. Не возражаете?

– Извольте… – сказал Марков и только сейчас заметил кофейный след на штанах. Очень мило. Как в таком виде идти на службу? И домой раньше времени показаться нельзя. Начнутся расспросы: «где» да «что». Просто безвыходное положение. Разве полой пиджака прикрыть…

– Как я понимаю, господин Федоров много лет приглашал вас на майские посиделки, но пойти вы решились только вчера. В чем причина?

– Нет причины, – быстро ответил Марков.

– Только не говорите, что замучила совесть и вам стало жалко всеми забытого старика.

– Вы совершенно правы, господин Ванзаров: замучила совесть.

– Какой удивительный случай для психологии: сразу четверых совершенно разных людей в один миг замучила совесть. Чтобы ее успокоить, они приходят к учителю, которого тихо ненавидят, презирают и забыли о его существовании. На веселых посиделках, больше похожих на поминки, терпят его безумства, сидят молча, словно воды в рот набрав, и чего-то упорно ждут. Чем же завлек вас бедняга Федоров? Что он вам пообещал?

Марков потер пятно на штанине, отчего оно только расползлось.

– Вы ошибаетесь, господин сыщик.

– Сыщики в криминальных романчиках за пять копеек. Я чиновник особых поручений, – привычно поправил Ванзаров. – И я не ошибаюсь. Но не могу уловить какой-то факт, простой и очевидный, который так бросается в глаза, что разглядеть его нет никаких возможностей. А вы помочь не хотите…

– Так вас Чердынцев не посылал?

– Почему это вас так беспокоит?

– Не люблю этого типа, – ответил Марков достаточно искренно.

Очевидно, чиновник дворцового управления ловко выскользнул из круга опасных тем. И поймать его в этот раз не удалось.

– Как вы полагаете, что Федоров мог изобрести такого, чтобы поразить всех гостей? – спросил Ванзаров.

– В лучшем случае – дурацкий фокус. Он ведь только языком болтать горазд.

– А Нарышкин ему для чего?

– По хозяйству помогает… Не имею точного представления. Прошу простить, но мне на службу пора…

Ванзаров обещал долго не задержать. Только один вопрос.

– За что господина Федорова могли бы убить?

– Убить? – в точности повторив интонацию Таккеля, удивился Марков. – Убивать его следовало, когда он нас, бедных гимназистов, доводил до исступления своими придирками и требованиями выучить химию назубок. Химия, видите ли, – это жизнь, как он повторял. А кому теперь нужен этот безнадежный пьяница?

– Вы правы, старики никому не нужны…

– Вы позволите? – спросил Марков, теребя шляпу.

Задерживать его не стали. Ванзаров только обещал обратиться еще раз, если случится такая необходимость. Но и то в исключительном случае. Он пожелал скорейшего восстановления руки и покинул кафе, так и не притронувшись к чаю. Марков оглянулся и с огорчением понял, что внимание к его персоне не ослабло. Напротив, опоздавшим на представление уже пересказывали случившееся и незаметно показывали на него пальцем. Чего он и боялся. Нет, бежать отсюда без оглядки и обходить далекой стороной. Ах, эти черные фартучки…

28

Газета «Царскосельский вестник» выходила раз в неделю на двух листках и занимала одноэтажное здание бывшего каретного сарая. Отсутствие городских новостей главный редактор Любимов замещал пространными статьями на разнообразные темы: от новейших способов выращивания роз до размышлений о смысле жизни вообще и необходимости пороть детей в частности. Газетные площади, на которые не хватало пера редактора, закрывались перепечатками из вчерашних петербургских газет. При всей незатейливости местного органа газетка пользовалась любовью горожан. Мальчишки-газетчики торговали и столичными изданиями, но «Вестник» раскупался на корню. Ничем иным, кроме местного патриотизма, объяснить этот феномен было невозможно.

Редактор Любимов как раз сидел над трудной статейкой о необходимости любить ближнего своего как самого себя, когда в редакции появился огромный господин, принесший с собой запах немытого тела и свежего перегара.

– Где тут… Кто… – провозгласил он, обведя комнату мутным взглядом.

Подобного обхождения Любимов не переносил. Однажды выставил пьяного купца, который требовал напечатать свой портрет во всю первую страницу.

– Что вам угодно? – строго спросил он.

– Мне угодно… Подать, это… Заявление… Нет, сделать объявление…

– Желаете напечатать частное объявление? – спросил редактор.

– Да, желаю… Я всем скажу…

Любимов пододвинул чистый лист. Держать перо посетитель был не в состоянии.

– Что изволите сообщить городу и миру?

– Я изволю… Я много чего изволю…

– Диктуйте ваше объявление. Напоминаю тариф: слово – пять копеек. Выделение заголовка – рубль. Ежели изволите поместить в рамке – пятьдесят копеек. В фигурной рамке – тоже рубль.

– Какими деньгами измерить пропасть, в которую я скатился… – сказал гость, хватаясь за воздух.

Все эти пьяные игры Любимову начали надоедать. Он положил ручку на чернильницу.

– Милостивый государь, или делайте заявление, или покиньте редакцию.

Редактор наконец удостоился осмысленного взгляда.

– Заявлю… Пиши… Завтра я, знаменитый ученый Иван Федорович Федоров, также прославленный педагог Николаевской мужской гимназии произведу в саду напротив Гостиного двора публичное покаяние во всех грехах и раскрою все тайны, чтобы очистить свою грешную душу.

– В котором часу указать? – спросил Любимов, стенографируя речь и не вдаваясь в ее содержание.

– В полдень… Нет, постой… Пусть будет ночь… Во тьме мне самое место…

– Девять часов устроит?

– Пусть будет девятый час вечера…

– Рамку желаете?

– И в рамку…

– Фигурную?

– Самую фигурную…

– Заголовок?

– Аршинными буквами.

– Таких в наборе не имеем.

– Ставь какие есть, голубчик…

Любимов посчитал слова и дополнительное оформление. Вышло на три рубля девяносто копеек.

– Плачу пять… – заявил господин Федоров и добавил: – Потом заплачу…

Листок с объявлением сдвинулся к краю стола, чтобы вернее попасть в мусорную корзину. Любимов уже пожалел, что связался и не выставил сразу вон.

– В кредит не работаем, – отрезал он.

– Да знаешь ли ты, кто я? Да я выучил, воспитал и отправил в большую жизнь половину Царского Села! Мои ученики занимают места в банках и Государственном совете! Мои труды в Европе печатают! Меня везде знают! Три академии в драку бились, чтобы принять меня в почетные члены! А ты мне на жалкий рубль не веришь?


Смерть носит пурпур

– Прошу вас покинуть редакцию. Иначе вас выведут с полицией…

Федоров побагровел.

– Ах, вот ты как? Вот ты каков, а еще мой ученик? Хорошо же ты отплатил любимому учителю! Вот она, благодарность! Ну ничего, я управу найду… Я по другому пути пойду… Все равно перед всеми покаюсь…

И он ухватился за спинку стула, чтобы метнуть его в редактора. Битыми стеклами тут бы не обошлось. На счастье редактора, вбежал худощавый господин, который удержал буяна, извинился за беспокойство и с уговорами увел прочь.

Любимов подумал, что теперь статья выйдет как нельзя лучше. Он хотел убедительно доказать, что людей надо любить. Всех, без исключения. Иного размышления цензура все равно не пропустит. Однако строчки упорно не желали ложиться на бумагу. Помучившись, Любимов честно признался себе, что не сможет думать о том, как делать людям добро, пока не облегчит душу. Уж больно разозлил его этот невозможный субъект. Редактор подошел к телефонному аппарату и попросил барышню на коммутаторе соединить с полицией.

29

Аполлон Григорьевич нашелся в медицинской части участка. Судя по румянцу участкового доктора, время они провели неплохо, походная фляжка опустела, и Сухову самое время было проветриться. Нетвердой походкой он вышел из медицинской, сообщив, что сохранит этот день в своем сердце навсегда. Сухов еще что-то бормотал про бесценный профессиональный опыт, но Ванзаров закрыл за ним дверь. Лебедев же выглядел так, словно весь день провел в библиотеке. Только галстук сбился немного набок. В остальном же он был трезв как стеклышко. Могучая фигура справлялась с коньяком без остатка и видимых последствий. Трудно было представить, сколько потребовалось бы фляжек, чтобы Лебедев стал похож на Сухова. Взгляд его был осмысленный и чистый.

– Что, друг мой, все бегаете, все суетитесь, не даете покоя ни себе, ни людям. Все ищете, кто бы мог укокошить несчастного Федорова? – Он подмигнул.

– Пожалейте участок, Аполлон Григорьевич, им и так досталось от вас, – ответил Ванзаров. – Не хватало еще, чтобы доктор спился.

– А будете дерзить, пойду к приставу и скажу, что обознался, и вы – это не вы, а неизвестный мне жулик. Вас засунут в «сибирку» и в кандалах отправят в столицу. Так что берегитесь…

Ванзаров обещал быть чрезвычайно осторожным. Но про конверт напомнил.

– Думаете, я вас не раскусил? – сказал Лебедев облизываясь. – Я вас как орех раскусил. Вот из-за чего вы со мной поехали: маленькая блестка на конверте вас заинтриговала. Вы думали, что это?

– А что оказалось? – спросил Ванзаров.

– Нет, я вас спросил первым…

У доктора на письменном столе нашелся чистый лист, ручка и чернильница. Ванзаров быстро написал что-то и сложил пополам.

– Вот здесь мой ответ, – сказал он, показывая лист. – Для чистоты эксперимента. Сообщаете мне результат, и сверим его с моим. Если совпадет, вы не будет прикасаться к вашим сигаркам неделю. Если нет, немедленно уезжаем в столицу.

Это был вызов. А перед вызовом Лебедев не отступал никогда. Стукнув по колену, он заявил, что готов идти до конца.

– Значит, так… – Обрывок конверта был демонстративно зажат в пальцах. – Эта блестка, которая доставила вам столько хлопот, всего лишь мельчайшая частичка металла, который греки называли огненным, а нам он известен как пирит. По внешнему виду, особенно блеску, чрезвычайно похож на золото. Чем пользовались мошенники. Пирит еще называют золотом дураков или цыганским золотом. Вот так… Показывайте вашу записку, и отправляемся на вокзал.

Ванзаров развернул листок. Лебедев глянул и с досады плюнул, забыв, что находится в медицинской. Пари было с треском проиграно. Два слова: «золото дураков» не оставили ему надежды. Аполлона Григорьевича разозлило не столько, что неделя предстоит без сигарок, сколько необъяснимая догадливость Ванзарова.

– Знали с самого начала и молчали? – раздраженно спросил он.

– У меня не сходились логические звенья.

– А сейчас сошлись?

– Скорее нет.

– И сколько же нам здесь торчать? – Как видно, медицинская потеряла для Лебедева всю свою привлекательность.

– Я бы поставил вопрос по-другому: чем мы здесь занимаемся?

Лебедев полностью поддержал и повторил вопрос от себя.

– Попробуем свести все, что у нас есть, – сказал Ванзаров.

Ему была выражена полная и безоговорочная поддержка.

– Что мы знаем? Господин Федоров приглашает вас, чтобы продемонстрировать какой-то великий эксперимент с фантастическими последствиями. На посиделки, которые он устраивает, неожиданно приезжает много гостей. Среди них – чиновник Государственного банка и по счастливой случайности ученик Федорова. Наш великий ученый явно приготовил какой-то опыт, который должен поразить воображение. Но отчего-то в последний момент отказывается его проводить. Возникает вопрос: почему?

– Выпил изрядно.

– Это не причина, а следствие его нервного состояния. Сколько раз он слал вам приглашения на посиделки?

– Каждый год… – ответил Лебедев.

– Следовательно, Федоров не рассчитывал, что вы приедете, да еще с ассистентом. И наверняка не ожидал, что приедет Чердынцев.

– А при чем тут Чердынцев?

– Сотрудники Государственного банка неплохо разбираются не только в ассигнациях, монетах, но и в золоте. И сразу могут отличить фальшивку от настоящего.

– То есть вы хотите сказать, что Федоров…

Ванзаров догадку подтвердил:

– Вероятно, он хотел поразить бывших учеников превращением какого-то вещества в крупинки золота. С точки зрения химии такой фокус нетруден?

– Элементарно, коллега! – заявил Лебедев. – Выглядеть будет завораживающе: стоит запустить реакцию восстановления при помощи муравьиной или щавелевой кислоты с применением оксида, как у вас на глазах начнут появляться крупинки золотого песка.

– Итак, Федоров хотел показать примитивный фокус с пиритом. Вот это и есть самое странное.

Ничего странного в этом Лебедев не нашел: кто знает, что может взбрести в безумную голову.

– Вспомните его речь о пагубном влиянии денег и всеобщем счастье, которое наступит, когда у всех денег будет вдоволь, – сказал Ванзаров. – Могу дать голову на отсечение: он говорил серьезно. Настолько, что ему хотелось верить. И количество выпитой водки тут ни при чем. Он искренно верил в то, что говорит. Понимаете, что это значит?

Лебедев даже отмахнулся.

– Нет, не может быть… Полная чушь.

– Предыдущие его научные интересы были не менее экстравагантны. Почему же вас смущает, что господин Федоров занялся вопросом превращения металлов в золото? Разве он первый над этим задумался?

Аполлон Григорьевич был вынужден признать, что далеко не первый. Он изучал этот вопрос и мог сказать, что не так давно, в 1860 году, венгерский эмигрант Николаус Папафи объявил в Лондоне, что знает способ превращения свинца и висмута в золото. До него в 1854 году в Лейпциге француз Теодор Тиффро объявил об открытии искусственного золота. Сам император Франц-Иосиф до 1870 года держал у себя специалистов, которые пытались получать золото. Если копнуть чуть глубже, открывался длинный ряд алхимиков, среди которых были и Николя Фламель, переписчик книг, внезапно получивший баснословное богатство, и Раймонд Луллий, который сделал для короля Эдуарда столько золота, что из него печатали монеты, и король Рудольф II, после смерти которого был найден огромный запас золота. И тысячи безвестных ученых, потративших жизнь на получение благородного металла.

– Все равно это глупость… – наконец сказал Лебедев. – При современном уровне развития науки, когда открываются такие перспективы, только безумный захочет получать золото из металлических опилок.

– Такие сомнения Федорова вряд ли остановили, – сказал Ванзаров.

– Допустим, и что с того?

– Дальше придется выйти из круга фактов и вступить в темную зону логических предположений.

– Ну давайте уже скорее туда вступим! – потребовал Лебедев. – Не тяните, коллега, а то от волнения у меня аж коленки вспотели.

– Прошу простить… Необходимое предположение: Федорову действительно удалось получить золото или то, что он счел золотом. Хотя бы по виду.

– Не годится. Какой бы он ни был мерзавец, но химию он знает. Ни один химик золото с пиритом не спутает.

– Благодарю. Тогда остается только золото.

– То есть вы хотите сказать, что…

– Не я, логика. Как ни безумно это звучит, но Федоров мог найти способ получения золота. Тогда все становится на свои места. Представьте, сколько появится желающих получить этот секрет. Любой ценой. Неудивительно, что у него оказалось столько гостей и вели они себя странно. Каждый из них решил, что обманул всех, придет и будет в одиночестве. А набился полный дом народа. Да еще мы приехали, и Чердынцев явился. Конкуренция обострилась. Всем захотелось увидеть, как рождается золото.

– Пирит! – напомнил Лебедев.

– Вы совершенно правы, – сказал Ванзаров. – Пирит тут играет ключевую роль. Скорее всего, Федоров решил на всякий случай показать не настоящий процесс, а фальшивку, ярмарочный фокус. Только в вашем присутствии фокус стал невозможным: вы бы сразу все поняли.

Аполлон Григорьевич согласился: глаз криминалиста на пирите не проведешь.

– Жаль мне старого дурака, – сказал он с тяжким вздохом. – И сердиться на него нет сил.

– Вам жаль, а для его гостей такой финал стал катастрофой. Кто-то из них наверняка рассчитывал узнать тайну столетий. Ради такого отнять жизнь у безумного старика, вырвав у него секрет хоть каленым железом, – пара пустяков. Так сказать: Auri sacra fames[6]. Убедились, что Федорову угрожает невыдуманная опасность?.. Аполлон Григорьевич, о чем так задумались? Поделитесь…

Лебедев действительно погрузился в раздумья.

– Не могу понять… – наконец сказал он. – Федоров прекрасно знает, что золото восстанавливают из закиси или окиси золота. Цена такому открытию меньше фокуса с пиритом. Но если он не занимался такой ерундой, в чем я совершенно уверен, выходит, что ему удалось… Нет, не могу в это поверить.

– Это обычное логическое противоречие: очевидное столь невероятно, что в него невозможно поверить.

– Да уж, а опыт, сын ошибок трудных… Что же нам делать?

– Провернуть то, что сыскной полиции редко когда удается… – Ванзаров подошел к двери и резко распахнул. Пристав, пойманный на месте, сделал вид, что не подслушивал в замочную скважину, а нагнулся, чтобы смахнуть пылинку с начищенного сапога. Он осведомился, не может ли быть чем-то полезен, и немедленно удалился. – Не будете возражать, если вам не достанется лишний труп?

Такую потерю Лебедев готов был пережить.

– Значит, будем бдить в Царском Селе, – сказал он. – Пойду наполню фляжку… Опять убегаете?

– Время не ждет, – сказал Ванзаров. – Не хочется доставить вам работу. Пока же просьба телефонировать в Петербург, пусть Гривцов проверит: не сдавал ли кто-нибудь большое количество золота, срок обозначьте началом апреля. Или – в крайнем случае – началом марта.

Лебедев заявил, что на него можно положиться с закрытыми глазами.

Но Ванзаров предпочитал держать глаза открытыми. Всегда.

30

Пристав успел вернуться в приемное отделение и старательно перебирал бумажки, какие смог найти у себя на столе. Надо было показать, что они тут, понимаешь, в поте лица, не то, что в столицах… Ванзарову он сухо кивнул и углубился в чтение. Скабичевский сделал незаметный знак. Понять его было просто.

Зайдя за угол, где окон участка уже не видно, Ванзаров стал ждать. Скабичевский несколько задержался, чтобы никто не подумал, что он побежал за чиновником сыска. Да еще и оглянулся, словно за ним могли шпионить.

– Неужели у вас новости, Николай Семенович? – спросил Ванзаров.

– Не знаю, насколько это новость… – Скабичевский опять оглянулся, словно был настоящим предателем. – Но сообщить считаю нужным… В участок позвонил рассерженный редактор нашей газеты «Царскосельский вестник» и потребовал принять меры в отношении господина Федорова. Оказывается, тот заявился в редакцию подать объявление, устроил скандал и отказаться платить. К счастью, его увели без последствий.

– И о чем же он желал сообщить?

– Вот это-то самое странное: завтра вечером он намеревается принести публичное покаяние перед Гостиным двором и раскрыть все тайны. Так и желал пропечатать.

– Вот как? – только и сказал Ванзаров.

– Именно так. Господин Любимов, редактор, требовал посадить его под замок.

– Отличная мысль. В самом деле, может, засунете его в «сибирку»?

Скабичевский выразил искреннее непонимание.

– Да за что же сажать? Ну, поскандалил… Зачем же старика под замок прятать?

– Для его же блага. Так было бы значительно лучше, поверьте мне.

На этот счет помощник пристава был другого мнения. У них в городе вообще редко кого сажают за решетку. А по такому пустячному поводу уж тем более. Редактору, конечно, обещали принять меры, это его устроило, впрочем, он грозился напечатать разгромную статью, обличающую лиц, позорящих Царское Село. И слегка пройтись по слишком уж беспечной полиции. Если позволит цензура.

– Может, хоть пост городовых у дома Федорова?

Предложив заведомо невозможное, Ванзаров знал ответ. Конечно, Скабичевский признался, что таких возможностей у них нет, хотя и очень сожалел, что не может выполнить просьбу. Он хотел быть еще чем-нибудь полезным, но Ванзаров просил только сообщать ему про любую странность, какая только произойдет в городе. Могло случиться все, что угодно.

– Да вот еще… – вспомнил Скабичевский. – В участок заходил ювелир Гольдберг, доложил, что ему принесли золотой слиток. Не самородок. Золото отменное. Видимо, значительного веса.

– Уведомил полицию на всякий случай?

– Именно так… Странно, когда бедная учительница женской гимназии приносит такое богатство.

– Ее фамилия случайно не Нольде?

Скабичевский удивился:

– Откуда вы знаете?

– Случайно угадал, – ответил Ванзаров и торопливо попрощался.

31

Прозвенел звонок. Очередной день, посвященный вдалбливанию в головы лентяев бесценных знаний, подошел к концу. Последний урок был окончен. Учитель Таккеля отпустил класс. Под грохот парт ученики рвались на свободу.

– Гумилев, не смейте носиться по коридору аки жираф по саванне! – крикнул он шустрому гимназисту вдогонку. Призыв сгинул ветром. Шум и гам покатились по школьному коридору, улетая и затихая, пока не настала тишина.

Он подошел к доске, на которой столбиком были прописаны спряжения глаголов, и взял тряпку. Сухой мел вспорхнул облачком. Поводив по черной поверхности доски, он размазал слова. Стряхнув руки, он сел за учительский стул, позволив себе закинуть ногу на ногу, и уставился в стену, на которой рядком висели классики литературы. Классики молча глядели на него. Гоголь улыбался, Пушкин о чем-то мечтал, Жуковский смотрел в будущее. Им было неплохо в портретных рамках. Потому что жизненные неурядицы остались далеко позади. У них была вся вечность. А Таккеля еще предстояли несчитаные годы мучений. На которые он обрек себя сам. Сегодня тому было еще одно тревожное подтверждение. Он стал раздумывать, как бы убить время, чтобы вернуться домой как можно позже. А лучше не возвращаться вовсе. Из развлечений самым простым был трактир. Но и там делать особо нечего. Есть не хотелось, а напиться для учителя гимназии было непозволительным счастьем.

В пустом коридоре раздалось эхо шагов. Кто-то шел уверенной твердой походкой. Шаги приближались к классу. Таккеля невольно повернул голову. Господин в отличном костюме поначалу проскочил мимо, вернулся и заглянул в проем распахнутой двери.

– А! Вот и ты! – обрадовался он.

Таккеля был вовсе не рад видеть этого человека. Но деваться было некуда. Да и вставать откровенно лень.

– Здравствуй, Чердынцев, – сказал он. Гимназический этикет требовал, чтобы мальчики, независимо от возраста, называли друг друга только по фамилии. – Не ждал тебя увидеть.

По старой памяти Чердынцев выбрал первую парту в среднем ряду и занял «свое место» – справа. Сел и сложил руки точно прилежный гимназист.

– Помнишь? – спросил он и подмигнул.

Такого соседа по парте забыть невозможно. Таккеля не захотел доставить удовольствие бывшему приятелю.

– Это было слишком давно… Так ты теперь банкир?

– Служу в Государственном банке под началом самого Плеске, господина управляющего.

– Поздравляю, верю: ты сделаешь карьеру.

– Можешь не сомневаться. А ты все картавишь под француза?

– Издержки профессии.

Чердынцев поднял руку, как на уроке.

– Господин учитель, можно?

– Если хочешь выйти, не задерживаю… – сказал Таккеля.

– Ольгу Нольде, что вчера была на вечере у Федорова, хорошо знаешь?

Таккеля мог сказать, что знакомы еле-еле. С учительницами женской гимназии общие собрания не проводятся. Там свой мир.

– А тебе до нее какое дело?

– Вот хочу предложение сделать. – Чердынцев изобразил, будто вынимает из груди сердце. – До этого решительного шага хотел собрать сведения о семье. И приданом.

– Насколько знаю, приданым там не пахнет. Она и живет где-то рядом со складами.

Эта новость ничуть не огорчила Чердынцева, наоборот, он развеселился.

– Да? Ну, это пустяки…

– Неужели ты – и влюбился?

– А хоть бы и так… Знаешь, брат Таккеля, любовь, она… Непредсказуема. Кстати, хотел тебя спросить: чем тут у вас Федоров занимается?

– У нас он ничем не занимается, – ответил Таккеля. – Его давно попросили в отставку. Приходить на урок после безобразного пьянства – недопустимо.

– Строг ты стал, друг Таккеля! А вообще чем Федоров занимается?

– Не имею ни малейшего представления. Ты же ходил у него в любимчиках! Да и вообще, что вам всем дался этот отживший старик?

Чердынцев насторожился:

– А кто еще интересовался Федоровым?

– Какой-то господин из сыскной полиции… Да ты его видел вчера. Притворялся ассистентом. Фамилия у него дурацкая…

– Ванзаров?!


Смерть носит пурпур

– Именно. И как можно жить с такой фамилией? – сказал Таккеля.

Новость эта заставила Чердынцева встать из-за парты и пройтись в некоторых раздумьях. Конечно, он предполагал, что незнакомые господа явились неспроста. Но чтобы в его дело влезал сыск, в планы не входило. Или уже что-то пронюхали, или напали на след. Такое развитие ситуации Плеске не понравится. Конфликтовать с Департаментом полиции накануне реформы он не станет. Да и в чем конфликт? Оценив возможные последствия, в первую очередь для себя, Чердынцев решил вести себя чрезвычайно взвешенно и осторожно. У полиции везде могут быть осведомители.

– Что именно ему было нужно? – спросил он.

– То же, что и тебе. Не понимаю, как могут занимать бредни старого дурака.

– Однако же ты пришел выразить ему свое почтение, – заметил Чердынцев. – С чего вдруг?

С ответом Таккеля помедлил, тщательно подбирая слова.

– Жалость и человеколюбие заставили, – сказал он. – А вот тебя каким ветром принесло из Петербурга?

– Любимый ученик обязан время от времени навещать любимого учителя. Это закон жизни.

Таккеля не стал напоминать, что «любимого учителя» Чердынцев не видел лет десять.

– Значит, женишься на бедной девушке из провинциального городка, откуда сам родом? Романтично… Не нашлось никого получше в столице?

Чердынцев отчего-то заторопился, отделался шуткой и быстро ушел. Отчасти Таккеля был этому рад. Углубляться в тему: «Почему ты пришел на посиделки Федорова?» – ему не хотелось. Да и вообще касаться это темы не следовало. Чтобы не случилось чего-то худшего.

32

В городской ратуше присутственный день завершился. Швейцар доложил, что господа чиновники разошлись кто куда, а господин Нарышкин нынче ушел рано, да так и не возвращался. Где он снимает квартиру, швейцар не знал.

Ванзаров назвал извозчику дом-с-трубой. Этого оказалось достаточно. Сговорились на тридцати копейках. Проехаться по весеннему Царскому Селу оказалось делом приятным. Ветерок освежал, зелень радовала, домики мелькали детскими игрушками. Пролетка только завернула на Гатчинскую дорогу, и тут Ванзаров приказал остановиться, кинул мелочь извозчику и пошел навстречу человеку, который шел по другой стороне, глядя себе под ноги и не обращая внимания ни на что вокруг. Заложив руки за спину, он сильно горбился, точно глубокий старик, и шевелил губами, что-то бормоча себе под нос. Ванзаров перешел дорогу и дождался, пока этот господин чуть не налетел на него. Нарышкин отпрянул и посмотрел испуганно и тревожно, как будто совершил непростительную оплошность.

– Прошу простить… – Ванзаров низко поклонился.

Нарышкин кивнул, отчего очки его опасно вздрогнули.

– Ничего, ничего, – торопливо проговорил он. – Это я сам виноват…

Он счел уличное происшествие исчерпанным и примерялся, с какой бы стороны обойти этого плотного молодого человека. Ванзаров стоял широко, уперев руку в бок.

– Раз уж мы так счастливо встретились, позвольте узнать у вас кое-что?

– Ну, разумеется… Отчего же… – Нарышкин немного отступил, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

– Не ошибусь, если назову ученика великого Ивана Федоровича Федорова химиком?

– В некотором роде… – не вполне уверенно ответил Нарышкин. – А какой у вас ко мне вопрос?

– Возможно ли путем химических процессов без магии, колдовства и астрологии добиться перехода металлов в золото?

На лице Нарышкина растерянность застыла неподвижной миной, рот приоткрылся, он смотрел не мигая.

– Что вас так удивило? – спросил Ванзаров как ни в чем не бывало. – Вопрос, конечно, дилетантский, но все же… Крайне любопытно…

– Для науки нет недостижимых преград… – проговорил Нарышкин, что далось ему с большим трудом.

– Вот как? Интересно… Значит, вы такой возможности не отрицаете.

– Молодой человек, господин эм-м-м…

– Ванзаров… – подсказали ему.

– Да-да… Этот вопрос относится к разряду вечных, ответ на него мы узнаем только в отдаленном будущем.

– А вот у меня другие сведения, – заявил Ванзаров. – Более того, могу назвать ученого, которому этот эксперимент до некоторой степени удался.

– Неужели? Это очень интересно…

– Простите, как ваше отчество?

– Сергей Иванович…

– Так вот, Сергей Иванович, я практически уверен, что Ивану Федоровичу удалось невозможное и он создал золото. И вы об этом прекрасно осведомлены.

Нарышкин снял очки и принялся их тереть, отчего стекла пошли жирным блеском.

– Вы не можете этого знать… – тихо сказал он.

– Благодарю, что не отрицаете.

– Господин Ванзаров, вы неверно истолковали мои слова… Иван Федорович великий мыслитель и человек с большой буквы, он внес неоценимый вклад в развитие химической мысли, открыл новые горизонты, которые еще только предстоит осмыслить. Но трансмутацией металлов он не занимался.

– Какой же незабываемый опыт он хотел показать своему коллеге, господину Лебедеву? В письме, которое вы положили в конверт и отправили, говорилось о величайшей загадке. Федоров однозначно дал понять, что ее удалось раскрыть.

– В последнее время Иван Федорович плохо себя чувствует… Не надо принимать все за чистую монету.

– Как скажете, – легко согласился Ванзаров. – Желаете для поднятия настроение небольшой логический опыт?

С куда большим удовольствием Нарышкин предпочел бы, чтобы его оставили в покое, но возражать не рискнул. И согласился.

– Господин Федоров пригласил учеников, чтобы заслужить их восторг. Но кое-какие сомнения заставили его поменять планы. Химику, даже не столь выдающемуся, не составит труда придумать фокус, в результате которого зрители увидят крупицы металла ярко-желтого цвета. Только не золота, а пирита. К сожалению, и этот эксперимент показать он не пожелал. Вам это отлично известно. Именно вы подмешивали пирит в состав, который должен был послужить основой фокуса. Скажу больше: ни в какой Петербург на ночь глядя вы не ездили. Прошу простить, если обидел…

Нацепив очки, Нарышкин, кажется, собрался сбежать, но духу не хватило.

– Вы ошибаетесь… – проговорил он.

– Насчет чего?

– Все, что вы рассказали, – это только ваши фантазии, господин Ванзаров…

– Сергей Иванович, вам надо бояться не меня. Моя цель проста: защитить Ивана Федоровича.

– Ему ничего не угрожает.

– Смею думать, что это не так. Его открытие у многих может вызвать желание обогатиться быстро и навсегда. Скажите мне, кого опасался Федоров, и я смогу помочь.

– Вы ошибаетесь, – повторил Нарышкин. – Иван Федорович истинный гений, но у всех наступает усталость, оставьте его в покое. Ему действительно осталось не так много.

– Желаете, чтобы завтра он публично во всем сознался?

На лице Нарышкина появилась слабая улыбка.

– Вам уже доложили… Это говорил не он, а его болезнь.

Такую версию Ванзаров счел допустимой.

– Одного не пойму, – задумчиво сказал он. – Вы умный человек, умеете проводить химические опыты, вон у вас все руки в ожогах, могли бы внести свой вклад в науку. Так для чего принесли свою жизнь в жертву Федорову?

– Он гений, который освещает этот мир своей мыслью. Ради этого никакая жертва не покажется излишней… Позвольте, я пойду.

– Не смею задерживать… – Ванзаров нарочито посторонился. – Жаль, что не хотите сказать мне правду. Я искренно хочу помочь господину Федорову.

– Правда в том, что правда слишком проста и непривлекательна, – ответил Нарышкин, переминаясь с ноги на ногу. – Благодарю вас за желание помочь, но беспокоиться решительно не о чем… Приятно было познакомиться…

– Последний вопрос, Сергей Иванович. Вы позволите? – И, не дожидаясь ответа, Ванзаров спросил: – Вчера в ювелирный магазин Гольдберга некая барышня принесла изрядный кусок золота. Фамилия барышни Нольде, вчера она была на посиделках. Откуда у нее столько золота?

Ванзаров следил за его лицом. Нарышкин взгляда не отвел и не выказал ни малейшего испуга.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он, поклонился и пошел, низко сгибая спину. Словно на нее взвалили груз непомерный, от которого не избавиться.

33

Лариса Алексеевна обошла весь город, посидела на всех лавочках, и деваться ей было некуда. Подруг и знакомых давно не осталось. Всеми забыта, никому не нужна. Ветер, хоть и весенний, пробирал под тонкой шалью. Ей захотелось держаться поближе к дому. Нарушать приказ дочери и зайти она не посмела. Надо было найти тихое местечко. Такое оказалось неподалеку. У склада была сложена поленница выше человеческого роста. Тут можно и присесть, и ветер не долетает. Лариса Алексеевна устроилась, запахнула шаль и стала ждать. Ради счастья дочери она готова была провести здесь хоть всю ночь. Лишь бы у Оленьки вышло так, как она желает. Что там происходит, она старалась не думать. Да и какая теперь разница.

Ветер принес удары часов. Она принялась считать. Вышло девять. Белая ночь время смешивает, путает, не разберешь, который час. Лариса Алексеевна принялась напевать про себя колыбельную, под которую укачивала Оленьку. Незаметно и сама стала покачиваться.

В переулке было безлюдно. Соседи с верхнего этажа, наверно, уже чай пьют. Да и в ближних домишках тоже время обеда. Народ тут простой, трудятся с утра и дотемна, живут скромно, но за столом собираются вместе. Ларисе Алексеевне так захотелось оказаться сейчас дома, чтобы на столе кипел самовар, и они бы сели с Оленькой и стали пить чай вместе. И разговаривать, разговаривать… Такая простая и прекрасная картинка привиделась.

Она замечталась и не заметила, откуда взялся молодой человек. Появился он так стремительно, будто пожар случился, метнулся в одну сторону, заметил ее и бросился в другую, для чего-то прикрывая лицо ладонями. Лариса Алексеевна удивилась столь странному поведению, вроде одет прилично, не пьяный. И чего только люди чудят? Нет чтобы жить в мире и согласии.

Происшествие было незначительным и вовсе не касалось ее. Только странная тревога кольнула в сердце. Лариса Алексеевна поднялась с бревна и пошла к дому. Их окна были раскрыты, занавешены, но света в них не было. Неужто Оленька гостей в потемках принимает? Было это странно и неправильно. Лариса Алексеевна старалась не думать, отчего света не зажигают при гостях. Она вдруг поняла, что должна немедленно зайти в дом. Подойдя к двери, она уже собралась постучать, как вдруг створка сама открылась. Оленька всегда ругалась, если мать забывала запереться, хотя что у них красть? А тут сама допустила…

Лариса Алексеевна зашла и остановилась на пороге. В комнате стояла тишина, пахло резко и неприятно. На столе лежало что-то большое. Что за странность? Куда делась Оленька? Возиться с лампой Лариса Алексеевна не стала. Прошла к окну, чувствуя под ногами какую-то слякоть, и отдернула занавеску.

Вечерняя тишина переулка разлетелась в клочья. Женщина кричала истошно, надрывая связки и нутро, срываясь на невозможный визг, от которого только зажать уши и спрятаться. Крик забирал силы, сковывал ноги оцепенением и буравил голову. Деться от него было некуда. Он доставал везде. В окошках появились соседи, из ближних домов кто-то уже вышел на улицу. Люди переглядывались и не понимали, что происходит, что стряслось. Жуткий и мучительный крик рвался с первого этажа. И не утихал ни на миг. Словно кричал не человек, а какая-то невиданная машина выпускала пар свистом. Так кричать человеку не под силу.

34

Пристав точно помнил, что у него где-то была «Инструкция для чинов полиции по осмотру места преступления». Засунул ее куда-то среди ненужных бумажек и теперь ломал голову, где бы она могла быть. Он старательно представлял свой стол, ящики, этажерку с томами Уложения о наказаниях, подборкой Всеобщих календарей за десять лет и журналами «Нива». Кажется, там ее нет. Может быть, дома? Врангель стал представлять свою столовую, такую чистую и уютную, спальню, гостиную и кабинет. Вещи хранились в надлежащем порядке, и деваться инструкции было некуда. Наверняка затолкал между книгами. Или дражайшая супруга нашла ей место. Вот бы знать, куда она делась.

Подобными размышлениями Врангель занимал себя, чтобы не наделать глупостей. Инструкция была спасательным кругом, за который он держался, чтобы не утонуть окончательно. Никогда в жизни не испытывал он столько эмоций сразу.

Прибыв в безымянный переулок у складов и отдав распоряжение отодвинуть собравшийся народ, Врангель вошел в квартиру. Ему доложили о том, что произошло, и он готовил себя к неприятному зрелищу. Чиновники, прибывшие раньше, как-то подозрительно сбились в кучку, словно не желая исполнять свой долг. Даже Скабичевский, его помощник и самый толковый в участке, предпочел заняться опросом свидетелей. Пристав настроил себя на суровый лад и вошел в открытую дверь.

То, что предстало его глазам, повергло в бездонный ужас. Врангель лишился воли, силы, ума и возможности двигать конечностями. За спиной у него толкались подчиненные, которым надо было подать пример храбрости. Но ему было не до примеров. Врангель прислонился к дверному проему и не мог сделать ни шагу. Показалось, что из него вырвали все кости и жилы, превратив тело в студень, который вот-вот растечется. Надо было отдавать приказы и что-то делать, но пристав мог только зажмуриться, чтобы не видеть эту страшную комнату.

Он закрыл глаза, но стало еще хуже. В ушах грохотало, уличные звуки били по затылку. К горлу подступила волна дурноты, пристав еле успел отбежать, чтобы опорожнить желудок. Колени тряслись, он нетвердо держался на ногах. Кое-как утерев лицо и заставив себя глубоко дышать, Врангель приказал себе вернуться. И в тот же миг понял, что нет такой силы, которая заставит его это сделать. Ни за что он не станет смотреть на все, что там творится. Для этого есть подчиненные. Пристав прикрикнул, чтобы не тянули время.

Послушные чиновники, всегда такие вежливые и исполнительные, обратились стадом напуганных овечек. Они жались к дому, никто не горел желанием совершить героический поступок. Даже Скабичевский предпочел не высовываться. Видя, что приказы не действуют, пристав махнул на все рукой и отошел подальше. Городовые поглядывали на него словно бы с укором, но ему было уже все едино. И куда только запропастилась бесценная инструкция? Наверняка там написано, как приставу вернуть присутствие духа. Он решил плюнуть на все, вдруг как-нибудь само разрешится… Чиновники придерживались того же мнения. Все чего-то ждали. Особенно зеваки, что собрались в переулке.

Наконец Скабичевский решился и предложил Врангелю единственно возможный выход. Был он малоприятным, но зато надежным. Пристав настолько был занят поиском инструкции, что ему было уже все равно. Он согласился без возражений.

Ожидание тянулось бесконечной резиной. Прошло не менее получаса, прежде чем в переулок въехала пролетка. Скабичевский прыгнул с подножки первым. За ним последовал Ванзаров. Лебедев сошел не торопясь, понимая, что спешить уже некуда. Чиновники посторонились от двери. Пристав многозначительно кивнул, приветствуя, и тем предоставил господам из столицы делать все, что им вздумается.

Окна были раскрыты, но запах стоял густой. Осмотревшись с порога, Лебедев даже присвистнул.

– Давненько таких художеств не попадалось… – сказал он, ставя чемоданчик на чистое место. – Красота-то какая. Хоть в учебник помещай. Не правда ли, коллега?

Ванзаров был не в настроении шутить. В обморок не падал, взгляда не отводил, но и приятного было мало. Только стальные нервы криминалиста могли выдерживать подобное зрелище с легкостью. Пристава трудно осуждать, не всякий полицейский на своем веку повидал такое.


Смерть носит пурпур

Жилище было скромным, если не сказать убогим. Старый сервант, платяной шкаф с поломанной дверцей, несколько стульев, круглый обеденный стол, ковер, затертый до дыр, этажерка с книгами и две железные кровати по разные стороны. Комната служила и столовой, и спальней. Из всех украшений – картинки, вырванные из журналов, в дешевых рамках и резная шкатулка на серванте. В углу притих фикус, растопырив сочные листья. Лампа с широким абажуром свешивалась с потолка. Обои в полоску торчали клочками. Но все это не имело существенного значения. Потому что покрывала кроватей, мебель и даже шторы были заляпаны пятнами густо-коричневого цвета. Они были везде. Как будто маляр, сойдя с ума, стал размахивать кистью, разбрызгивая краску куда попало. Пятна стекали струйками по обоям, растеклись лужицами по половицам и усеивали скатерть.

– Как такое возможно? – спросил Ванзаров. Он не двигался, не из опасений, а чтобы не испортить следы. Трудно было найти место, чтобы не запачкать ботинки.

– Ничего удивительного, как и должно быть. Видите, что с ней сделали… – ответил Лебедев, указывая на середину комнаты и обеденный стол.

Поверх застиранной скатерти лежала девушка в сером платье. Руки и ноги свешивались по краям. Она лежала на спине, разметав вокруг себя посуду. Осколки чашек блестели на полу. Голова ее была запрокинута глубоко назад, шею пересекал тонкий и длинный разрез. Из него растекались багровые струи по подбородку и лицу. Они очертили контуром отвалившийся рот, легли вокруг раскрытых, неподвижных глаз и сползли на лоб, чтобы по прядям волос скатиться на ковер. Нольде трудно было узнать. А смотреть на нее было еще труднее.

– Предоставлю описать происшедшее вам, – ответил Ванзаров.

– Разве для вас это не очевидно?

– Для меня очевидно, что барышня сама открыла дверь: ключ в замке, петли не выломаны. Вероятно, она кого-то ждала. На столе приготовлено чаепитие на две персоны. Гость имел самые романтические намерения: бутылка шампанского валяется у порога. По какой-то причине открыть ее не успели. Впрочем, как и попробовать торт, который лежит там же.

– Приятной встрече кто-то помешал, – сказал Лебедев.

– Полагаете, один любовник пришел чуть раньше времени и застал другого?

– Забавное происшествие, в духе водевилей «Альфред-паша в Париже»…

Ванзаров не поддержал брошенную шутку.

– Как получилось, что вся комната забрызгана кровью? Нарочно постарались, чтобы напугать?

– Нет ничего проще. Все случилось само собой. Ее повалили на стол, чтобы не могла сопротивляться, и резанули по горлу. Даже держать не надо было. Она все сделал сама: билась в конвульсиях, кровь разлеталась в разные стороны. Бедняжка пыталась зажимать рану, видите, руки испачканы. Конечно, было бесполезно. Спасти ее было невозможно. На все про все потребовалась от силы минута: толкнуть на стол, чтобы шея открылась, и нанести удар. Давление крови закончило дело. Барышня хрупка, справиться с ней легко. Толкнул посильнее, и готово.

– Вероятно, следов ног не найти? – спросил Ванзаров, разглядывая пол.

– Если и были, то замазаны безвозвратно, – согласился Лебедев. – На вашем месте я бы не рассчитывал, что убийца испачкался. Он понимал, что делает.

– В таком случае это чьи отпечатки? – Ванзаров показал на кровавое пятно, в котором виднелся конусный след, как от носка ботинка.

– Местные блюстители натоптали. На пятно наступили после того, как оно подсохло… Вон, у порога подошву вытер.

– Следы на брючине должны были остаться…

– Их так просто не стряхнуть… Скажу откровенно: во всем этом безобразии есть нечто прекрасное. Страшное для обывателя, но исключительно познавательное для возвышенных натур вроде нас с вами.

– Что же вас так привлекло?

– Засохшая кровь имеет цвет пурпура. А это – царственный цвет. Цвет геральдический для гербов рыцарей. Уйти в пурпуре и барышне почетно.

– Я бы назвал это цветом нашего позора и непростительной ошибки, – ответил Ванзаров.

Лебедев скроил гримаску недовольства.

– Ну что вы, коллега, вечно преувеличиваете… Ну, обещали, что не будет трупов. Ну, получили труп. Что тут такого? Первый раз, что ли, меня обманываете…

– Все это значительно серьезней, чем кажется, – ответил Ванзаров.

– Ваши ожидания опять обмануты? Логика промахнулась? Конкуренты занялись не Федоровым, а стали уничтожать друг друга?

– Этого не должно было случиться. В той схеме, что у меня выстраивалась…

– Плоха, значит, оказалась схемка!

– Плоха, – согласился Ванзаров. – Но не безнадежна… Сколько времени требуется, чтобы кровь приобрела такой цвет и густоту?

По примерным расчетам, учитывая температуру воздуха, выходило от четырех до шести часов. Час убийства сдвигался к середине дня.

– Знаю, как не любите, когда топчут следы, но мне необходимо пройти к серванту, – сказал Ванзаров.

– Ходите где хотите, если ботинок не жалко, – ответил Аполлон Григорьевич. – Но в протоколе отмечу: неизвестный оставил следы на высохшей крови…

Стараясь ступать по краешку луж, Ванзаров пробрался к дальней стене комнаты. Шкатулка оказалась не заперта. Под крышкой она хранила нечто ценное.

– Ого! – воскликнул Лебедев. – Вот так сюрприз в бедной хижине. Сколько там?

Ванзаров взвесил пачку ассигнаций в руке.

– Тысяч десять, не меньше.

– Бедная девушка наверняка копила всю жизнь…

– Это цена золота, – сказал Ванзаров. – И это совершенно меняет дело.

– Хотите сказать, что ее убили не из-за денег?

– Не могу с вами поспорить, Аполлон Григорьевич…

Лебедев уже надевал резиновый фартук, который использовал на вскрытиях и прочих грязных делах, как вдруг оставил тесемки.

– Позвольте… – грозно проговорил он, уперев руки в бока. – Про какое еще золото вы тут говорили?

– Судя по всему, про то самое, что так и не смог изобрести господин Федоров. Сейчас не время об этом спорить… – Ванзаров вернул деньги в шкатулку и кивнул Скабичевскому, давно подававшему знаки. Чиновник переступить не решался и смотрел как-то бочком, чтобы случайно не взглянуть на тело. – Прошу вас изучить место преступления со всей тщательностью. Любая мелочь важна. Особо обращайте внимание на мельчайшие крошки пирита. Или золотого песка. Как повезет. Часа через два встречаемся в участке…

Подобные указания Лебедев считал оскорблением, но чемоданчик все же раскрыл. Никому другому он не спустил бы, но состояние друга понимал и проявил милосердие.

На улице Ванзаров вздохнул глубоко и с облегчением. Нос криминалиста, привыкший к сигаркам, мог вытерпеть любой запах, но ему пришлось нелегко.

– Есть свидетель убийства, – сказал Скабичевский. – Мать жертвы сидела на улице и видела, как какой-то человек пробежал мимо. Он скрывал лицо. Соседи привели ее в чувство, говорят, кричала так, что стекла дрожали.

– Даме повезло, что ушла из дома. Того и гляди, пристав переживал бы о двойном убийстве. Пойдемте к ней.

Лариса Алексеевна смотрела перед собой. В руке зажала стакан и не реагировала на звуки. Около нее хлопотала сердобольная соседка, укрыла плечи одеялом, растерла виски ароматическим спиртом, села рядышком, обняв и сочувствуя от всего сердца.

Ванзаров опустился на корточки и посмотрел ей в лицо. Глаза Ларисы Алексеевны были пусты и неподвижны. Он коснулся ее руки. Кожа была холодная, пульс бился тонкой ниточкой.

– Немедленно пошлите за доктором… Вы что, не видите, что с ней происходит?!

Скабичевский передал распоряжение одному из городовых.

– Это она сейчас пришла в такое состояние, – словно извиняясь, сказал он. – Когда мы прибыли, она еще рыдала и все твердила про этого человека.

– Можно понять, кто это? – спросил Ванзаров.

– По ее словам: среднего роста молодой мужчина, хорошо одет и все лицо руками закрывал. Убегал быстро, так, что пятки сверкали.

– Вам это описание никого не напоминает, Николай Семенович?

Чиновник задумался.

– Под такой портрет подходит чуть ли не половина мужчин Царского Села. Если исключить военных…

– Ищите ближе. Могу предложить вам четыре кандидатуры: ротмистр Еговицын, чиновник Марков, учитель Таккеля и господин Чердынцев из Госбанка. Кто из них не женат?

– Еговицын не женат. Кажется…

– Ротмистр не годится. Форма лейб-гвардии слишком приметна. Марков, насколько могу судить, больше увлечен юными созданиями. Таккеля? Не помню, есть у него кольцо на пальце…

– Да он женат, конечно, – согласился Скабичевский. – Но так гордится своей учительской формой, что никогда ее не снимает…

– Вы правы, вчера он был в сюртуке… А Чердынцев?

– Ничего о нем не знаю. Он не наш житель… Родион Георгиевич, а почему вас интересуют холостые?

– Логическая цепочка: торт – шампанское – барышня одна в квартире – май. Что получаем?

– М-да… – только и сказал Скабичевский. – Но…

– Давайте попробуем этот шанс. Где у вас самая дорогая гостиница?

– «Рояль», конечно… А почему Чердынцев не мог остановиться у родителей?

– Блестящий чиновник Госбанка не позволит себе оказаться у маменькиной юбки, – ответил Ванзаров. – Только лучший отель в городе своего детства. Хотите пари?

Зная «волшебные» способности Ванзарова, спорить Скабичевский не рискнул. Тем более до гостиницы было рукой подать.

35

За дверью самого лучшего номера гостиницы «Рояль» слышалась возня, как будто по полу возили что-то тяжелое. Раздавались торопливые шаги, хлопала дверца шкафа. По всем признакам, постоялец собирался съезжать.

Коридорный дважды повторил инструкцию и постучался, как это полагалось: особо вежливым гостиничным стуком. В номере затихли. Тот, кто был за дверью, крался осторожно, но выдал себя скрипом случайной половицы. Открывать он не спешил, прислушиваясь и пытаясь разглядеть коридор в замочную скважину. Ванзаров и Скабичевский не зря прижались к стене. Коридорному дали сигнал: повторить. Он постучался и громко сказал: «Прощенья просим-с!»

– Что надо? – послышался сердитый и тревожный голос.

– Вам, как постояльцу лучшего номера-с, полагается презент от управляющего…

– Ничего не надо… Или оставьте у дверей…

– Прошу простить, не имею права-с… Вы почетный гость… Должен передать вам в руки… Меня уволят за подобное небрежение-с…

Лучше было отделаться от любезного коридорного, чем тратить драгоценное время на препирательства. Замок щелкнул, дверь приоткрылась на узкую щель. Постоялец не успел даже сказать: «Давайте сюда ваш презент», – как Ванзаров с такой силой дернул на себя ручку, что Чердынцев вылетел в коридор и, потеряв равновесие, грохнулся на ковер. Скабичевский прыгнул ему на спину, заломил руки и ловким движением связал заготовленным ремнем. Чердынцев был так ошеломлен, что не оказал сопротивления. Его подняли и поставили на ноги. Коридорного как ветром сдуло, а пленника втолкнули в его номер.

Чердынцев дернулся, но узел держал крепко.

– Что вы себе позволяете? – закричал он. – Я буду жаловаться! Я чиновник Государственного банка! Это произвол!

Он и еще кричал и угрожал немыслимыми карами, которые падут на голову всякого, кто посмеет его хоть пальцем тронуть. Ванзаров терпеливо слушал, удобно устроившись в кресле, а Скабичевский между тем занялся вещами. У раскрытого шкафа ждал чемодан, уже собранный. Оставалось только ремни застегнуть. Вывернув вещи на ковер, Скабичевский стал методично их рассматривать.

– Нашел! – сказал он, демонстрируя сорочку, манжета которой была вымазана чем-то бурым.

– Отлично, Николай Семенович, теперь еще брюки с ботинками, и он наш. А вы продолжайте, – обратился Ванзаров к Чердынцеву, который отчего-то затих. – Так что там устроит нам ваш покровитель? И куда мы пойдем, вы сказали?

Запал Чердынцева истощился. Он тяжело дышал и только смотрел на кучу вещей, из которых Скабичевский выуживал по одной и откладывал в сторону. Газетные свертки лежали в самом низу. В одном оказались модные брюки, скрученные, как половая тряпка. И хоть были они темного сукна, но свежие следы темного вещества были заметны глазу, не вооруженному средствами криминалистики. В другой лист газеты были завернуты новенькие ботинки с довольно острыми мысками. Лак у подошвы не блестел, чем-то запачканный, а на самой подошве нашлись подозрительные пятна.

Найденные улики Скабичевский выложил на полу рядком.

– Что же вы замолчали, Чердынцев? – спросил Ванзаров. – Почему не грозите нам с Николаем Семеновичем? У вас еще есть для этого несколько минут. После чего сюда прибудут чиновники участка, и в моем присутствии будет составлен протокол. Я лично буду свидетелем, закон не запрещает чиновникам сыска проходить свидетелями по чужим делам. После чего вас как главного подозреваемого отправят в участок. Там вы денек-другой посидите в «сибирке», пока вас не переправят в столицу, где находится окружной суд. Думаю, присяжным будет достаточно этих улик. А если найдете хорошего адвоката, то мы предоставим такого свидетеля, каким любой адвокат подавится: мать убитой видела вас и запомнила. Хоть вы трусливо закрывали лицо ладонями. Кроме нее, вас видели еще двое соседей. Так что прокурор может просить для вас восемь лет каторги. Хороший адвокат сумеет сократить год-два, свалив на состояние аффекта, в состоянии которого вы зверски зарезали барышню Нольде. Но если присяжные увидят снимки ее комнаты, думаю, вам добавят до десяти лет, чего вы и заслуживаете за такое зверство. А господин управляющий Государственным банком забудет, как вас зовут, через секунду после того, как ему сообщат о ваших художествах. Видите, как я с вами откровенен…

Чердынцев опустился на колени и сел на ковер. Он тяжело дышал.

– Развяжите руки… Я не убегу.

Ванзаров не возражал. Скабичевский на всякий случай запер дверь на ключ и только тогда дернул узел. Чердынцев невольно вскрикнул и принялся растирать покрасневшие запястья.

– Быть в кандалах – не самое приятное развлечение, – сказал Ванзаров. – По себе знаю. Но для вас это вовсе не свобода. Мы ждем с Николаем Семеновичем чистосердечного признания.

– В чем мне признаваться? – хоть и робко, но огрызнулся Чердынцев.

– В том, что вы убили барышню Нольде.

– Я не убивал ее…

Скабичевский позволил себе презрительный смешок. Как настоящий полицейский, который знает все увертки преступника наперед.

– Это смелое заявление, особенно на фоне всех улик, – сказал Ванзаров. – А кто же ее убил?

– Не знаю! Не знаю! Не знаю! – Чердынцев стукнул кулаком по ковру, но должного эффекта это не произвело.

– Как же вы объясните, что убегали из ее квартиры прямо как заяц? Почему не вызвали полицию?


Смерть носит пурпур

– Я не убегал… Я не знал, что делать… Я растерялся… Это было ужасно.

– Да, зрелище устроили редкой мерзости, – согласился Ванзаров.

– Я не убивал Ольгу! – закричал Чердынцев и вскочил. Скабичевский положил ему руку на плечо, чтобы остыл. Он ее брезгливо скинул. – Даю вам слово, что не убивал!

– Оно ничего не стоит.

– Да как же мне убедить вас…

– Это трудно. Учитывая собранный чемодан и ваше намерение сбежать из Царского Села.

– Это не то, совсем не то, что вы подумали… – заторопился Чердынцев. Он все больше терял над собой контроль и принялся покусывать большой палец, точно обиженный ребенок. – Как же мне вам доказать…

– Расскажите правду, как все было… – предложил Ванзаров.

Чердынцев бросился в кресло и оперся подбородком о сжатые кулаки.

– Сегодня днем мы встретились в Нольде в парке…

– В котором часу?

– Около двенадцати. У нее сегодня не было уроков в гимназии. Мы обсудил наше дело и пришли к единому мнению относительно его.

– Не скрывайте от нас с Николаем Семеновичем вашу с барышней Нольде тайну…

– Никаких тайн. Мы решили пожениться. Свадьба должна была состояться в конце сентября.

– Хотите сказать, что блестящий чиновник Госбанка готов был взять в жены бесприданницу? – спросил Ванзаров.

– Она выполнила мое условие и получила приданое.

– Наверное, тысяч десять запросили новыми купюрами…

– Именно так, но про купюры условий я не выдвигал, – ответил Чердынцев.

Ванзаров похвалил такую покладистость и просил продолжать.

– Она предложила мне встретиться вечером у нее. Сказала, что ее матери не будет дома и мы сможем приятно провести время…

Скабичевский выразил возмущение подобному падению нравов громким пыхтением, но рта не открыл.

– Купил шампанское, – продолжил Чердынцев. – Выбрал дорогую марку, мне изрядно уступили, а в кондитерской лавке готовый торт. Пришел в назначенный час…

– Это в котором часу?

– В восемь… Подхожу к двери, стучу. В комнате тишина. При этом дверь не закрыта. Я заглядываю, там потемки, окна завешаны… Чувствую какой-то запах странный… Спрашиваю: есть ли кто дома… Мне в ответ тишина. Наконец глаза привыкли, и я увидел… Увидел такое…

Чердынцеву потребовалось время, чтобы овладеть собой.

– Итак, увидели тело на столе, лицо в крови и разрез на шее…

– Господин Ванзаров, умоляю вас…

– Прошу простить за подробности… И как же вы поступили?

– Как я поступил? – словно самого себя спросил Чердынцев. – Выронил торт с шампанским, заметил, что вляпался ногой во что-то гадкое, попробовал отереть рукой, потом о порог… А дальше такой страх напал, что бежал не помня себя. До гостиницы…

– И решил сбежать от правосудия, – вставил Скабичевский. – Хорош, нечего сказать.

Чердынцев обернулся к нему:

– А как бы вы поступили на моем месте?

– На вашем месте я бы не оказался, – ответил чиновник полиции.

– Благодарю вас, Николай Семенович, – сказал Ванзаров и перебрался поближе к Чердынцеву. – А теперь, если не хотите попасть на каторгу, отвечайте, что я вас спрошу. Готовы?

– Мне скрывать нечего…

– Для чего вы приехали к Федорову? Что вы пытались выяснить?

– Это служебная тайна, я не могу ее раскрывать, – ответил Чердынцев.

– В таком случае собирайтесь, вас ждет «сибирка». Николай Семенович, свяжите арестованного…

Помахивая ремнем, Скабичевский двинулся к нему с явным намерением затянуть узел потуже. Чердынцев шарахнулся и забился в дальний угол комнаты.

– Эту информацию могу сообщить только вам, Ванзаров! – в отчаянии закричал он.

– От Николая Семеновича у меня нет секретов. Считайте, что я его помощник. Убийство Нольде расследует он. Не тратьте наше время. Тюремщик уже заждался…

– Хорошо, я скажу… – Чердынцев собрался с духом. – У нас оказалась информация, что в ювелирные магазины Петербурга стали часто сдавать золото. В довольно больших количествах. Сдавали его приезжие из Царского Села. В условиях предстоящей реформы мы не могли оставить этот факт без внимания. А тут Федоров прислал мне очередное приглашение на майские посиделки. В этот раз оно было чрезвычайно странным: бывший учитель обещал раскрыть великую тайну алхимии. Вы понимаете, что такое совпадение требовало выяснений.

– Ну и как, выяснили?

– Могу сказать, Федоров что-то скрывает. Я надеялся, что мне, как любимому ученику, он все расскажет, но сегодня утром он выставил меня вон. Даже на порог не пустил. Можете себе представить?

– Невероятное хамство, – согласился Ванзаров. – Нет чтобы перед чиновником Госбанка распахнуть все двери. Что вам обещала рассказать Нольде?

– С чего вы взяли, что она что-то знала?

– Что ж, Чердынцев, тюремщик тоже торопится домой, не будем его задерживать. Правда, Николай Семенович?

Скабичевский выразился в том смысле, что глупостей они наслушались довольно.

– Постойте! – Чердынцев выставил руку, будто она могла остановить приближение чиновника полиции с ремнем. – Нольде обещала рассказать мне, откуда берется золото. Она была так уверена, словно получила его сама. Зная ее характер, я не сомневался, что она скажет правду…

Поднявшись с кресла, Ванзаров оправил пиджак.

– Господин Чердынцев, до особого указания от полиции Царского Села вам запрещается покидать город. Считайте это официальным распоряжением. В случае нарушения будете подвергнуты аресту. Я прав, Николай Семенович?

Помощник пристава только пробормотал нечто невразумительное. Спрятав ремень, он отправился за Ванзаровым. А Чердынцев долго не мог поверить, что все кончилось вот так просто и быстро. Неужели его нагло и беззастенчиво обманули?

Сколько ни крепился Скабичевский, но все равно не удержался.

– Что это значит? – спросил он. – Как при таких уликах вы его отпустили?

– Чердынцев измазан в застывшей крови, – ответил Ванзаров. – Он пришел с шампанским и букетом, когда тело Нольде остыло, а настоящего убийцы и след простыл. В ее смерти он не повинен. Ничего не поделаешь…

36

Доктор Сухов спал сном младенца, подложив под голову медицинский журнал. Тихое счастье играло у него на губах, колени поджались к животу, ему было уютно и тепло. А что еще нужно человеку для настоящего счастья? Сухов плыл по волнам мира и покоя, никакое внешнее воздействие не проникало в его сознание и органы чувств. Накрыв доктора пледом, Лебедев оперся на него, как на спинку дивана, ослабил галстук и пускал в потолок облака дыма. Дым выползал в открытое окно, распугивая на своем пути все живое. Во дворе участка даже птицы притихли.

Ванзаров вошел без стука. Присутствие криминалиста ощущалось уже в приемной части. Лебедев удивленно всплеснул руками.

– Какой позор! Я не должен курить неделю! Проиграл спор и совсем забыл… Так заработался. Но вы меня простите, коллега? Даю слово: вот докурю эту, и будем считать, недельный срок открыт.

Отогнав от себя вонючий дым, Ванзаров отметил, что еще одна фляжка успешно опустела. Участковый доктор не вынес чрезвычайных нагрузок.

– Аполлон Григорьевич, о вас останется неизгладимая память в Царском Селе…

– Что ж, коллега… – отвечал Лебедев, выдыхая дым. – Я памятник себе воздвиг, так сказать, нерукотворный… А вы поймали убийцу по горячим следам?

– Следы остыли. Того, кто вляпался в кровавую лужу, мы нашли. Он рассказал кое-что забавное. Но убить Нольде не мог. Причины вам известны не хуже, чем мне. Лучше расскажите, что вам удалось раскопать.

Когда разговор начинался серьезный, Лебедев не позволял себе вольностей. Сигарка отправилась в колбу, в которой доктор растил веточку березы.

– Не могу вас порадовать чем-то неординарным… – сказал он, покидая нагретый живот доктора. – Смерть наступила в результате раны в области шеи. Разрез чрезвычайно тонкий, как скальпелем или бритвой, но достаточно глубокий, чтобы быть смертельным. На затылке жертвы обнаружен след от удара. Барышню стукнули чем-то тяжелым, она упала на стол, ее перевернули и нанесли удар в шею. После чего комната окрасилась в пурпур…

– Пыталась сопротивляться?

– Под ногтями ничего не обнаружено, следов борьбы на одежде нет.

Ванзаров принял эти сведения как должное.

– Человек был хорошо знаком. Хотя и пришел неожиданно. Впустив, она повернулась к нему спиной, не ожидая опасности. Вероятно, пригласила к столу…

– Она что-то задумала, – сказал Лебедев.

– Вот как?

– В осколках чашки, что смахнули на пол, была изрядная порция снотворного порошка. Оставалось только влить чай и угостить гостя. Уж не знаю, зачем это ей…

– Барышня Нольде оказалась умнее, чем предполагал Чердынцев, – сказал Ванзаров.

– Это тот красавец-мужчина из Госбанка?

– Да, приехал искать сказочный источник золота в Царском Селе.

– И он тоже? Прямо золотая лихорадка какая-то…

– Лихорадка – смертельное заболевание.

– Если вовремя не принять мер, коллега… – Лебедев заметил, что его уже не слушают.

Взгляд Ванзарова отсутствовал в этом мире, блуждая по неизвестным закоулкам. Где-то там, в пространстве мысли, он шел по следам, которые оставляла тень, путая и ускользая. Охота обещала быть трудной. Тень не давалась и расставляла ловушки. Но, кажется, он поймал какую-то тонкую ниточку. Мешать в такие минуты было недопустимо. Лебедев замер, боясь не то что шевельнуться, но и громко вздохнуть. Наконец Ванзаров вздрогнул, словно проснулся, и посмотрел на него, как будто увидел впервые.

– Аполлон Григорьевич, понимаю, что трупы вам ближе, но какой бы психологический портрет убийцы вы составили?

Задача была не из тривиальных. Всего, что не имело отношения к точным фактам и знаниям, Лебедев старался избегать. Особенно такой шаткой и болотистой почвы, как психология.

– Это вы уж сами как-нибудь… – ответил он. – Могу только сказать, что по затылку ее ударил человек среднего роста, примерно вашего. А что у него в голове творится, сами придумывайте.

– Применим маевтику, повивальное искусство истины старины Сократа. Будем задавать простые вопросы, – сказал Ванзаров. – Поможете?

В такой игре Лебедев готов был принять участие.

– Важная встреча с Чердынцевым прошла успешно, Нольде получила от него предложение. Она возвращается домой, чтобы подготовить гнездышко к прилету самца. Мать отправлена куда-то подальше. Барышня все делает заранее, даже снотворное не забыла положить в чашку. И тут появляется нежданный гость… Почему она его впустила?

– Вы же сами говорили: она хорошо его знала, – ответил Лебедев.

– Сейчас для нее знакомые только помеха.

– Тогда не знаю…

– Она не могла отказать этому человеку. Почему?

– Кто-нибудь из гимназии?

– Сказала бы, что у нее выходной, и на порог не пустила…

– А вы что думаете? – схитрил Лебедев.

– Это нарушение правил, Аполлон Григорьевич… Но мы этого не заметим. Почему убийца не взял денег?

– Не знал, где они лежат. Когда зарезал, не хотел пачкаться в крови…

– То есть про деньги он знал. А если мы предположим, что не только знал, но и помог Нольде их получить?

– Тогда она наверняка впустила бы его, такого-то благодетеля…

– Зачем же он ее убил?

– Чтобы не выдала его… Не рассказала Чердынцеву.

– Откуда у нее взялось столько денег?

Лебедев насмешливо фыркнул.

– Вы убеждены, что она продала слиток золота, который ей подарил Федоров. Выходит, к ней пришел Федоров?

– Интересная мысль, – ответил Ванзаров. – Но примерно в этот час он скандалил в редакции газеты. Вот в чем штука.

– Ну и что же выходит из всей вашей маевтики?

Ванзаров молчал, как будто перед ним ясно вырисовывалось нечто важное.

– Выходит необычный портрет, – сказал он. – Человек приходит в дом Нольде не глубокой ночью, а в середине дня. Времени у него мало, он настроен решительно и уверен в себе. Подготовить такое преступление заранее невозможно. Он действует практически наудачу. Потому что у него нет другого выхода. Он готов убить и мать Нольде, если та окажется в квартире. При этом деньги его не интересуют. Понимаете, что это значит?

Лебедев предпочел выйти из игры с честью, то есть отказался отвечать.

– У него важнейшая цель: сохранить тайну происхождения золота любой ценой, – ответил Ванзаров. – Нольде больше не внушала доверия, за что и поплатилась.

– Ох уж эта жажда золота… – только и сказал Лебедев.

– Как раз наоборот: жажда его уберечь… Аполлон Григорьевич, вам хочется спать?

Даже подумать о такой слабости для великого криминалиста было недопустимо. О чем он и сообщил со всей прямотой.

– В таком случае нанесем один визит… И не забудьте свой чемоданчик.

– Не поздновато ли для визитов?

– Сыскной полиции всегда рады, – ответил Ванзаров.

Того же мнения придерживался ювелир Гольдберг. Когда он узнал, кто именно стучится к нему, то широко распахнул дверь и долго выражал восторг от визита столь драгоценных господ. При этом он прятал ружье, которое держал под рукой на случай не столь приятных визитов. Им были предложены чай, кофе, коньяк или что будет угодно дорогим гостям.

Дорогие гости от всего отказались и пожелали взглянуть на слиток золота, который был продан накануне барышней Нольде.

Гольдберг старался сохранять с полицией теплые отношения, как бы трудно это ни давалось. Извинившись в самых цветистых оборотах, он попросил обождать. Золото хранилось под надежным замком, и достать его было не так просто. Но чего не сделаешь для таких приятных посетителей!

Ювелир пропадал достаточно долго, чтобы Лебедев начал выражать нетерпение и высказал предложение вскрыть сейф быстро и тихо. Подобными навыками он владел.

Гольдберг появился очень вовремя. Он принес невзрачный деревянный ящик с облупившейся краской. Но внутри хранилось истинное сокровище. На шелковой подкладке лежал массивный золотой слиток.

– Тысяч десять отдали? – предположил Ванзаров.

– Неужели людям бывает такое счастье?! – вспыхнул ювелир. – А я, вы знаете, двадцать отдал, вот столько ассигнаций… – Он показал пальцами пухлую стопку. – Выгребли до копейки! А что вы хотите?

Ванзаров хотел только одного: провести над золотом некоторые опыты. Гольдберг выжал из себя натужную улыбку, не так-то просто давалось ему гостеприимство. Его заверили, что ни грана его золота не пропадет.

Аполлон Григорьевич извлек из чемоданчика пару склянок темного стекла, из одной капнул на золото, потер какой-то бумажкой, капнул из другой, собрал чистой ветошью оставшийся след и уже над ним провел манипуляции, которые не ранили чуткую душу ювелира. Закончив химичить, он стал проявлять признаки некоторого смущения. Что случалось не так часто.

– Пирит? – спросил Ванзаров, отмечая при этом, что Гольдберг схватился за сердце. Все-таки ювелирный промысел наносит нервам тяжкий урон.

Как хороший актер, Лебедев тянул паузу. Эти мгновения стоили Гольдбергу лишних седых волос. Но чего не вытерпишь от дорогих гостей из полиции.

– В том-то и дело… – наконец сжалился криминалист. – Золото высшей пробы, конечно, не чистейшее, такое не встречается, с примесью не меди или серебра, а алюминия. Судя по пурпурному оттенку, это так называемое золото фараонов. Кусок не самородный, его переплавили из песка. В остальном же золото отличное…

– А что я, не проверял? – вскрикнул Гольдберг, испытывая явное облегчение. – Как вы думали иначе?! Я глазом могу вам сказать, золото это или нет!

– На глаз определить, – поправил Ванзаров.

– Что вы думали! Этот город такой странный стал: то золото приносят, то им, на ночь глядя, золото подавай.

– Случайно не вчера вечером?

– Как вы думали! – обрадовался ювелир. – Мы уже закрылись, тут стучат! Ну, я, конечно, открыл, нельзя людей обижать. Требуют золотой песок! Кому нужен золотой песок в такой час? Что делать? Продал унцию…

– Вы знаете этого человека? – спросил Ванзаров.

– Откуда! Впервые видел. Он ко мне не заходит. Песок ему золотой нужен, нет, вы послушайте!

Гольдберг еще долго мог выражать эмоции в самых цветистых выражениях. Ванзаров попросил описать позднего покупателя. Но в этом случае ювелир оказался не так расторопен. Только и мог вспомнить, что среднего роста, одет обычно, ничего примечательного. Да и на что ему покупателей рассматривать? Он деньги считал.

– А что такое? – вдруг забеспокоился Гольдберг. – Полиция запрещает ночью продавать золотой песок?

– Могу вас заверить: сыскная полиция этого не запрещает, – ответил Ванзаров. – Но предпочитает внимательных свидетелей, хотя где их взять в наше время? Вы меня понимаете?

И, пожелав ювелиру доброй ночи, он подхватил Лебедева под руку. Аполлон Григорьевич явно целился проделать над золотом новый эксперимент. Что могло закончиться для ювелира сердечным приступом или сумасшедшим домом. Выйдя на спящую улочку, Ванзаров отпустил его локоть.

– Требуются еще доказательства? – спросил он.

Лебедев предпочел отмолчаться. Пожелав ему доброй ночи у гостеприимного чиновника Горенко, Ванзаров отправился в участок.

37

Весь день Николя Гривцов бегал по Петербургу. Получив задание из Царского Села и узнав, что помощь требуется его кумиру, то есть Ванзарову, все прочие дела он отложил в сторону. Николя составил список ювелирных магазинов, большинство которых располагалось в центре, и принялся методично обходить их. Юного чиновника встречали настороженно, требовалось не только упрашивать, но кое-где даже припугнуть сыскной полицией. На вопросы о золоте ювелиры отвечали неохотно.

К вечеру список был готов. Отсеяв все лишнее, то есть сдатчиков, которые прибыли не из Царского Села, Николя выписал на отдельную бумажку три фамилии. Эти господа отвечали всем условиям: заезжали в столицу не позже месяца назад и сдавали не золотой лом или украшения, а цельные куски переплавленного золота. Посчитав, что задание выполнено успешно, он собрался преподнести Ванзарову сюрприз, а именно: приехать на последнем поезде и вручить список лично. Однако, вспомнив, что его кумир относится к сюрпризам, которые не им придуманы, без всякого понимания, так что можно заработать взбучку, счел за лучшее отказаться от этой затеи.

Он отправился в телеграфную, чтобы отбить сообщение полицейским телеграфом. Дежурный телеграфист открыл справочник и не нашел нужного адресата. Оказалось, что царскосельская полиция лишена благ цивилизации, телеграфный пункт имеется только у дворцовой полиции. Николя вспомнил, что дворцовая полиция отличается высокомерием, никто ей не указ, ни с кем она не дружит, а потому посылать на их адрес с указанием передать Ванзарову – все равно что выбросить в мусорную корзину. Оставалось последнее средство: телефонный аппарат.

Телефоны Николя не то чтобы не любил совсем, но относился к ним с некоторой подозрительностью. Ему казалось, что из черной воронки слуховой трубки может выскочить чья-то холодная когтистая волосатая рука и утащить его в тридесятое царство. В подобных страхах он не признался бы и под пыткой, но телефоном лишний раз старался не пользоваться. Теперь же выхода не осталось. Николя с сожалением подумал, что вот он трудился, а Ванзарову результат преподнесет какой-то чужой чиновник. Вздохнув, он отправился в приемное отделение сыска, покрутил ручку телефона и продиктовал барышне на коммутаторе номер Царскосельского участка.

На звонок ответил чиновник, назвавшийся письмоводителем Птицыным. Никого больше в участке не оказалось, все были на месте преступления. И господин Ванзаров там же. Николя с печалью подумал, что вот всегда так: Ванзаров распутывает какое-то интересное дело, выехал на место преступления, а ему приходится тут чахнуть в сыскной. Он продиктовал все имена с датами и попросил, чтобы ему зачитали, что вышло. Птицын записал все правильно. И обещал передать в собственные руки. Как только представится возможность.

38

За ним ходили давно. Ванзаров приметил неумелого филера, выйдя из участка после ареста. Больших забот «хвост» не доставлял. Оторваться от него не составило труда. Соглядатай потерял его, когда Ванзаров брал извозчика к дому Федорова. Но упрямо дежурил около участка и зацепился снова. Ванзаров замечал его среди толпы зевак в безымянном переулке, около гостиницы «Рояль» и на другой стороне от ювелирного магазина Гольдберга. Теперь «хвост» шел за ним, не прячась.

Обернувшись в очередной раз, он обнаружил, что за спиной улица пуста. «Хвост» бесследно растворился. Это была не лучшая новость. Если враг спрятался, значит, он готов напасть. Ванзаров невольно размял плечи и постарался все внимание отдать наблюдению, а не мыслям. Выйдя на Оранжерейную, он заметил господина, который явно спешил ему навстречу. Ванзаров остановился и стал ждать, когда тот приблизится.

Ничего таинственного или пугающего в фигуре ночного прохожего. К тому же Ванзаров его узнал. По этикету, известному сотруднику полиции, подходили всегда к сильнейшему. Именно эту позицию он и занял. Господин счел за лучшее оставить некоторое безопасное расстояние, чтобы показать мирный настрой и отсутствие финки, удар которой наносится быстро и снизу. Он церемонно приподнял шляпу.

– Сердечно рад случайной встрече.

– Вот как? А мне показалось, господин Чех, что ваш мальчонка весь день за мной бегал, – ответил Ванзаров. – Отпустили бы поужинать человека. У него же филерской выучки нет.

Воровской старшина оценил изящество обращения полицейского.

– Приятно иметь дело с таким умным человеком, – сказал он с поклоном. – В нашу последнюю встречу нас грубо прервали…

– Пустяки, всякое бывает. Городовые обознались. Приняли меня, за кого бы вы думали? За самого Чижа. Нет, ну надо же! А ведь мы со знатным вором даже в темноте не похожи.

Чех согласился, что это непростительная ошибка: Чижа всякий знает, как его можно спутать с чиновником сыска?!

– От себя же хочу добавить со всей открытостью… – продолжил Чех, аккуратно подбирая слова и присматривая за реакцией полицейского, – …что к этому неприятнейшему инциденту ни я, ни мои люди, ни мир наш отношения не имеем. Говорю это исключительно в целях того, чтобы сохранить ваше дружеское расположение.

– Я это знаю, – ответил Ванзаров. – Никакого смысла буснуть[7] меня для вас нет.

– Благодарю за понимание… Не сочтите за дерзость, но как бы нам окончить нашу беседу, столь важную для меня? Не угодно ли отужинать в трактире? Все обставим исключительно приватно…

Ужинать с воровским старшиной чиновник полиции мог отправиться только по приказу директора Департамента полиции или в исключительном случае. Ничего похожего пока не наблюдалось.

– Думаю, такой ужин удовольствия вам не доставит, – ответил Ванзаров. – А беседу нашу можно закончить хоть здесь. Чем не место?

Проявив понимание, Чех не стал возражать и уговаривать. Сходиться близко с борзым[8] – чего доброго, мир косо посмотрит. Лучше соблюдать дистанцию.

– Так что полагаете о дельце нашем? – спросил он.

– Я полагаю, вам хочется, чтобы я указал, кто у вас тут завел подпольный ростовщический промысел? Чтобы взять под себя или наказать примерно.

– Это уж как водится, – согласился Чех.

– И вы просите об этом меня, чиновника сыскной полиции…

Чех насторожился, как опытный зверь, почуявший неладное.

– Я полагал, у нас есть понимание в этом вопросе…

– Понимания с ворами у меня нет и быть не может, – отрезал Ванзаров. – Хотя в сыскной полиции на этот счет ходят разные мнения. Только мне до них дела нет.

– Жаль, коли так… – сказал Чех, подаваясь назад.

– Но в сложившихся обстоятельствах приходится пользоваться римской поговоркой: враг моего врага – мой союзник… Только не понимайте буквально.

Такой поворот Чеху понравился. Он выразил готовность разумно договориться.

– Делаю вам предложение, – сказал Ванзаров, чтобы опередить и не позволить вору сделать то же самое. – Проблему, доставляющую вам столько хлопот, берусь решить.

– Отца[9] сдадите? – обрадовался Чех.

– Я сказал: решу, а не сдам. Могу обещать, что скоро этот конкурент вам мешать не станет. Конкретного человека вы не узнаете. Даже если весь мир будет ходить за мной хвостом. Устраивает?

Требовалось быстро сообразить: не обманет ли борзой, не блеф ли это? Вроде про него самый положительный слух идет: справедливый и на лапу не берет. Прикинув риск, Чех счел его допустимым.

– Какова плата? – спросил он, понимая, что просто так ничего в этом мире не делается.

– Плата вперед, – ответил Ванзаров, наблюдая, как вор пытается понять: это предложение взятки или оборот речи. Все-таки Чех склонился к простому решению и полез за портмоне, выпиравшему из кармана сюртука.

– Извольте, я готов…

– Жаль, господин Чех, что вы так мелко меня цените…

Поняв, что его поймали, Чех и не думал обижаться. Наоборот – заулыбался.

– У каждого своя цена имеется. Вы назовите, может, и осилим как-нибудь…

– Цена моя будет такова… – сказал Ванзаров и нарочно взял паузу, чтобы вор помучился в сомнениях. – Называете мне господ, которые вывернулись из вашего капкана.

– И что еще? – спросил Чех, не веря, что аппетит полицейского на этом успокоится.

– Расскажите, на чем их поймали.

– И это все?

Ванзаров подтвердил: такова его цена.

Цена была столь странной, что Чех вот так сразу не мог согласиться. Он твердо знал: если вор продает дешево, значит, товар опасный, «горячий», брать не следует. Но торговался с ним не вор, а человек, у которого совсем другие понятия. Зачем Ванзарову сдались эти ламдоны[10], Чех понять не мог. Нюхом вора он понимал, что его обводят вокруг пальца, что его самого обманывают, как подвыпившего купчика, что это ловушка, в которую честному вору соваться не следует. Но искушение было слишком велико. И Чех согласился. Они заключили сделку на слово, не пожав рук. Все-таки для обоих это было решительно недопустимо.

– Изволите в алфавитном порядке? – спросил Чех.

– В порядке розыгрыша, – ответил Ванзаров, прекрасно зная, что каждую жертву аферы долго и тщательно изучают, прежде чем поймать и начать сдирать с нее куш.

Заглядывать в записную книжку Чеху не потребовалось. Свои дела он предпочитал держать в голове.

– В конце марта ротмистр Еговицын…

– Поймали на картежном проигрыше?

– Само собой… Далее чиновник Марков из Дворцового управления…

– Любитель слишком уж молоденьких барышень?

Чех выразил восхищение такой проницательностью.

– В конце апреля учитель Таккеля из гимназии…

– Нет версий, – признался Ванзаров.

Чех не без приятности пояснил, что господин учитель обожает доставлять боль, получая от этого эротическое наслаждение, и так в этом переусердствовал, что его жена вынуждена была спасаться от побоев и пыток у родственников. Если об этом узнают в гимназии, он немедленно лишится места.

– А с виду милейший человек, – заметил Ванзаров. – Никогда не скажешь, что в нем бурлят страсти маркиза де Сада.

– Какого сада? – переспросил Чех, думая, что ослышался.

– Неважно. Хуже, что логике такие обстоятельства не заметны… Ведь я подумал: что за странность – ладонь содрана, а вид далеко не спортивный. Занесем в копилку опытных знаний… Это все?

Воровской старшина признал, что возможности его не безграничны.

– Барышня Нольде в ваши сети попадала? – спросил Ванзаров.

– Не имел чести… А что, там есть чем поживиться?

– Немного опоздали. Сегодня ее убили. Ваш филер должен был доложить… Нет? Не сообщил? Совсем неумеха… Гоните его в честные люди.

Это замечание Чех оставил без внимания, но спросил, когда ожидать выполнения данного слова. Ванзаров обещал справиться за день или два. Такой срок старшину совершенно устроил. Он посчитал, что рандеву с сыскной полицией можно считать завершенным.

– И вот еще… – сказал Ванзаров напоследок. – Вашему мальчонке поручите что-нибудь более простое: карманы на вокзале чистить или гусаков[11] щипать. Вот только за мной ходить больше не надо. Сдам городовому и посажу в участок. Мы теперь на честном слове с вами держимся… Вот и не надо у меня под ногами крутиться.

39

Участок опустел. Дело, заведенное по убийству барышни Нольде, лежало в сейфе. Чиновники, тихие и подавленные, разбрелись по домам. Утомленный пристав поднялся к себе и больше не желал ничего знать. Пусть хоть огнедышащий дракон налетит, он не тронется с места. Тарелка вечернего супа и графинчик наливки – вот все, с чем Врангель готов был иметь дело. Власть над приемным отделением и жителями Царского Села, которым вздумается обратиться в полицию в поздний час, была предоставлена Скабичевскому. На то и помощник, чтобы тянуть лямку за начальство. Он сидел под лампой с зеленым абажуром, бросавшей больше тени, чем света. За окнами было куда светлее. Белая ночь набирала силу.

– Вот уж не думал застать вас в такой час, – сказал Ванзаров, зайдя в участок. – Что домой не идете, поздно уже…

Выйдя из-за стола, Скабичевский положил перед ним записку.

– Вам телефонограмма из Петербурга, – сказал он. – Получена четыре часа назад.

Ванзаров прочитал столбик фамилий с датами рядом с ними.

– Кто принял?

– Письмоводитель Птицын, он оставался на дежурстве…

– Знаете, что это?

– Фамилии знакомы, кажется наши жители, – ответил Скабичевский.

– Именно так. Мой сотрудник обошел ювелирные магазины и выяснил, кто сдавал золото. К сожалению, эти люди мне неизвестны. Признаться, я ожидал несколько другой результат… Николай Семенович, кто они?

Скабичевский взял листок.

– Так, первый – это Покотило Николай Петрович, учитель мужской гимназии, преподавал историю с географией. Забавный такой, сильно пришепетывал. Гимназисты прозвали его Паровоз. Он не обижался, шутил со всеми.

– Знаком был с Федоровым?

– Разумеется. Учительствовали в одно время…

– Вышел в отставку?

– В каком-то смысле… Умер больше года назад.

– Вот как? – только и сказал Ванзаров. – Как интересно. А вот этот господин: Добберт А.А. – имеет отношение к гимназии?

– Имеет. Это пастор, читал Закон Божий для гимназистов лютеранского вероисповедания. Всегда ходил в опрятном таком костюме с белым воротничком на шее. Как он у лютеран называется, забыл…

– Неужели и его постигла кончина?

– К сожалению. Еще в прошлом декабре. Это такая утрата для гимназии. Умный был человек, и к ученикам относился без жестокосердия. Пытался, чтобы они не только зубрили, но понимали, о чем идет речь. Его все любили…

Ванзаров согласился, что это большое несчастье для народного просвещения. Где еще найдешь доброго пастора для лихой гимназической паствы.

– А господин Алексеев когда изволил скончаться?

– Сергей Евграфович? Довольно давно, года два уж как, не меньше… Если не ошибаюсь. Преподавал математику. Очень строгий был, ходил с огромной палкой, всегда мрачный и не здоровался. Ученики его побаивались.

– Молодцы, детки, свели в могилу своих учителей… – сказал Ванзаров. – Какая неприятность…

– Что поделать, профессия педагога сродни самопожертвованию, – заметил Скабичевский, возвращая записку.

– Николай Семенович, вас ничего не удивляет в этом списке?

Чиновник попросил лист, стал рассматривать запись, нахмурясь и шевеля губами.

– Даты эти означают…

– Когда они заходили в магазин сдать золото. Как госпожа Нольде.

– Позвольте… Как же это возможно?!

– Согласитесь, немного странно: человек давно помер, а все еще заходит к ювелирам. Что бы это значило? На привидения сдатчики не походили.

– Кто-то пользовался фамилиями умерших людей… – проговорил Скабичевский, поразившись такому открытию.

– И вот что интересно: в отличие от барышни Нольде, все они мужчины и принадлежали к узкому кругу так или иначе связанных с гимназией лиц. А что из этого следует?

– Кто-то знал их всех!

– Мне кажется, пора нанести ночной визит, – сказал Ванзаров. – Вы со мной или отправитесь отдыхать?

Скабичевский выразил полную готовность следовать куда угодно.

Вокруг дома разросся яблоневый садик. В окнах теплился свет. Оттуда раздавались неясные звуки, как будто плакала кошка. Калитка была открыта. Ванзаров поднялся на крылечко и принялся резко дергать шнурок звонка. В доме послышался натужный звон колокольчика. Скабичевский между тем, по полицейскому правилу, остался на улице, чтобы присматривать за окнами.

Наконец за дверью раздались шаркающие шаги.

– Кто там? – спросил раздраженный голос.

– Сыскная полиция, Ванзаров. Откройте, господин Таккеля.

Последовала пауза, за дверью чем-то двигали.

– Я все вам сказал, мне добавить нечего…

– К вам появились новые вопросы. Если желаете, завтра вас доставят в участок под конвоем городового. Вся гимназия будет обсуждать это интригующее событие…

Аргумент подействовал. Таккеля показался в проеме, закрываясь створкой, как щитом. Он был в длинном домашнем халате, глубоко запахнутом, из-под него виднелись голые ноги. На щеках отчетливо проступали пятна, как от жара, глаза покраснели и слезились, он сильно сопел. От лоска образцового учителя не осталось и следа.

– Оторвали вас от интересного занятия? – поинтересовался Ванзаров. – Кого в этот вечер истязаете? Разрешите взглянуть?

– Я не обязан впускать вас в дом! – закричал Таккеля, забыв про галльский акцент. – Вы не имеете права вторгаться в частное владение!

В этом с учителем нельзя было поспорить: для входа в жилище у полиции не имелось никаких оснований. А добровольного согласия владелец не дал. Такое обстоятельство очень не понравится прокурору. В случае чего…

Проявив исключительную любезность, Ванзаров согласился остаться в саду. Тем более белой ночью видно как днем.

Таккеля протиснулся на крыльцо и закрыл дверь, упираясь в нее спиной.

– Я вас слушаю, господин полицейский, – сказал он, точно двойку поставил.

– Сегодня днем была убита барышня Нольде. Что можете сообщить нам с Николаем Семеновичем… – Ванзаров указал на Скабичевского, который подошел к ним, оставив бесполезный пост, – …об этом печальном случае?

– Ничего не могу сообщить. Меня это не касается.

– Где вы были примерно с трех часов дня?

– Закончились уроки, задержался в классе, проверяя домашние задания, потом пошел на прогулку…

– Вас кто-нибудь видел?

– Меня видели сотни учеников! – Благородное негодование бурлило в каждом слове. – И меня видел господин Чердынцев!

– Зашел к вам по старой дружбе после уроков?

– Я совершенно не желал его видеть! – заявил Таккеля. – И мы не друзья с ним.

– Что же ему было нужно?

– Расспрашивал какие-то глупости про Федорова. Но я вам все уже рассказал.

– При нем были шампанское и торт?

Вопрос несколько озадачил Таккеля, он старался вспомнить и даже потрогал висок указательным пальцем, словно там хранился ответ.

– Нет, он пришел с пустыми руками…

– Вы в этом совершенно уверены? – строго спросил Ванзаров, поменявшись ролью с учителем.

– Да, я в этом совершенно уверен! Не довольно ли, господа, задавать глупые вопросы? По-моему у меня безупречное алиби!

Скабичевский взглянул на Ванзарова, но тот словно ничего не замечал.

– Невиновному безупречное алиби ни к чему.

Таккеля постарался показать, насколько глубоко он рассержен.

– Эти возмутительные намеки я оставлю для вашего начальства!

– Как вам будет угодно… – Ванзаров поклонился. – Только объясните моему начальству, а заодно всем желающим, откуда у вас взялась изрядная сумма, чтобы замять дело об избиении вашей жены. Сколько господа жулики с вас потребовали: пять тысяч или десять?

Учитель французского хотел было отступить, но дверь не пустила. Обличительного духа у него изрядно поубавилось…

– Вы не можете этого знать… – проговорил он, впрочем, без всякой уверенности.

– Сегодня я уже слышал подобное утверждение, – сказал Ванзаров. – Вопрос остается: откуда взялись деньги?

– Это не имеет отношения… Ни к чему…

– Я придерживаюсь другого мнения. Человек, который одолжил вам подобную сумму, мог попросить о любезности. Он знал, к кому обратиться: причинять боль для вас лучшее из развлечений. Что здесь нелогичного?

– Это неправда, – ответил Таккеля слишком тихо.

Ванзаров не отступал:

– Что именно? Могу предположить, что вы опять остро нуждаетесь в деньгах. Те были потрачены полностью. Страсть требует все новых и новых жертв. Разве не так?

По щекам Таккеля потекли слезы, как будто вырвались на свободу.

– Что вам нужно от меня? – проговорил он. – Зачем вы меня мучаете? Я ничего не делал из того, в чем меня обвиняете… Да, я болен… Это болезнь, я знаю, но я ничего не могу с собой поделать… Я боролся, но болезнь победила… Да, мне очень нужны деньги, очень, и я не могу их больше просить… Это все ужасно…

Он сполз на крыльцо. Халат распахнулся. Ванзаров отвел взгляд, чтобы не смотреть на следы, исполосовавшие тело.

– Ответьте только на один вопрос, и обещаю, что мы сразу уйдем… – сказал он. – И еще: я не судья и не прокурор, в вашу частную жизнь лезть не буду. Даю слово…

Таккеля закрыл лицо рукавами халата.

– Только скорее, прошу вас…

– От кого вы получили золото, чтобы рассчитаться с мошенниками?

– Этого человека… Его… Вы… Его уже нет в живых…

– Как его фамилия?

Скабичевский тронул Ванзарова за руку.

– Родион Георгиевич, мне кажется, мы перешли грань допустимого… Он ведь даже не подозреваемый…

Пропустив его слова мимо ушей, Ванзаров повторил вопрос:

– Назовите фамилию. Я смогу вас защитить…

– Бесполезно, все кончено… Вы не понимаете, во что влезли… Защитить меня! – Таккеля вдруг усмехнулся. – Как вы смешны, Ванзаров. Защитите хотя бы себя…

– Чем вам угрожает Федоров?

– Если вы сейчас же не уйдете, я выпью яд и оставлю записку, что это вы виновны в моей смерти… Убирайтесь! – закричал он из последних сил.

В соседних домах отодвигали шторы, чтобы разузнать про крики, которые беспокоят, отрывая от сна. Человеческое любопытство не знает отдыха.

Лишние глаза сейчас были ни к чему.

И Ванзаров отступил в белую ночь.

40

Май покрыл Царское Село волшебной шалью. Сизый свет, льющийся с неба, окрасил дома, деревья и заборы в пастельные тона. В конце прямых улиц виднелись смутные очертания Екатерининского парка. «Фонари на предметы лили матовый свет, и придворной кареты промелькнул силуэт». В домах затихала вечерняя жизнь, светились огоньки ламп, доносились отдаленные голоса и цокот поздней пролетки. Уютная теплота укрывала негой засыпающий городок.

Они шли молча. Скабичевский не решался начать первым, а Ванзаров, привычки которого ему были неведомы, упражнял мысли логикой.

– Удивляюсь вам… – наконец произнес чиновник участка.

– Прошу простить за мою резкость, – сказал Ванзаров. – Зрелище было малоприятное, но, к сожалению, необходимое. Очень жаль, что вы стали его свидетелем.

Скабичевский бурно запротестовал. Напротив, оказалось, что он поражен умением и ловкостью вести допрос. Вот если бы его этому обучили! Хотя где тут практиковаться?

– В этом нет никакой хитрости, – последовал ответ. – Задавайте только те вопросы, ответы на которые вам уже известны.

– И это все?

– Некоторое владение приемами Сократовой логики сильно облегчает изобличение преступника… Как, впрочем, и розыск.

– А знаете, что… – Скабичевский остановился. – У меня прекрасная мысль. Пойдемте ко мне. У нас и ужин готов, и переночевать вам будет где. Заодно поучите меня вашим приемам. Соглашайтесь! Ну, пойдемте…

Ванзаров отнекивался как мог, но Скабичевский был непреклонен. Такой гость будет огромным счастьем. И жена обрадуется. Напор победил, Ванзаров согласился.

Когда они пришли, дети уже спали. Супруга, Анна Герасимовна, только увидела мужа и незнакомца с усами вороненого отлива, как молча развернулась и вышла. Ванзаров хотел тут же дать назад, но в него вцепились со всей силы. Скабичевский шепотом объяснил, что это полные пустяки и не стоит обращать внимание на женские нервы. Ужин все равно их ждет.

И правда, в столовой был накрыт стол. Ужин давно остыл, но зато был приветливо обилен. Ванзаров вдруг ощутил приступ звериного голода и только сейчас вспомнил, что за весь день ничего не ел. Зрелище супницы, блюда с закусками и казанка, из которого пахло тушеной говядиной с подливкой, были выше человеческих сил. Он опять поддался искушению, с которым боролся всю жизнь. Устоять перед сытным обедом Ванзаров так и не научился.

Скабичевский на цыпочках, чтобы не разбудить детей или не попасться жене, сбегал куда-то и вернулся с бутылкой рябиновой настойки домашнего приготовления. Не выпить по рюмочке после такого дня – просто грех непростительный.


Смерть носит пурпур

Пропустив по одной, оба полицейских не смогли оторваться от еды. Первые четверть часа за столом раздавался лишь сдержанный шум жующих челюстей и тихий звон наполняемых рюмок. Ванзаров опомнился, когда уничтожил вторую тарелку вкуснейшего супа, и только тогда заставил себя передохнуть – хотя бы из вежливости. Чтобы совсем уж не выглядеть обжорой. Как известно: за мужским столом, в отсутствие дам и барышень, это не порок, а добродетель. Между тем наливка начала благотворно действовать на тело и дух. Захотелось ослабить галстук и даже снять пиджак. Этакой вольности Ванзаров позволить себе не мог. Все-таки первый раз в доме.

Незаметно они выпили по четвертой рюмке. В этот раз с тостом: за полицию вообще и сыскную в особенности. Наливка ложилась как масло. Совсем осмелев, Скабичевский предложил снять пиджаки. Супруга уже легла и не войдет, а горничные с кухаркой спят и подавно. Противостоять искушению Ванзаров не смог. В жилетке стало легко и прохладно.

– Родион Георгиевич, объясните мне: как вы узнали, что Таккеля задолжал изрядную сумму? – спросил Скабичевский, вновь берясь за наливку.

– Большой оп… пыт, – ответил Ванзаров, вовремя подавив рвавшийся рык. – Похожие дела, похожие причины.

– А что за странный вопрос о золоте?

– Логический вывод. Вот смотрите: у Нольде откуда-то взялось золото. Откуда – сейчас неважно, у нее уже не спросить. Таккеля и Нольде были на посиделках у Федорова. Следовательно, у него тоже могло быть золото. Раз появились деньги для расплаты…

– Поразительно! Я никогда так не научусь…

– Научитесь, это мелочи сыска.

– Куда мне, теперь уж поздно. Скоро пенсия – и службе конец, незачем учиться…

– Учиться никогда не поздно… – сказал Ванзаров, поглядывая на мясной горшочек.

– Учебники какие-нибудь посоветуете?

– Читайте Сократа, там все написано…

– Неужели? Кто бы мог подумать: древний философ, а может пригодиться полиции.

Наливка делала разговор задушевным. Скабичевский забыл, что хотел научиться приемам следствия, и просто жаловался на жизнь. Он рассказывал, как женился на богатой невесте, как она взяла дом в свои руки и держит так цепко, что и дохнуть нельзя без разрешения. Если бы не дети, которых он обожает, давно бы плюнул на все и уехал куда-нибудь, да хоть в Америку. Да только куда он от детей денется? И служба ему опротивела. Что это за служба, когда целый день только косточки знакомым перемывают да в шеренгу выстраиваются, когда объявят показательный сбор? Нет ничего светлого, одна рутина и скука. Вот начал книги собирать, все больше по вопросам естествознания, впрочем, и современной литературой не брезгует, только криминальные романчики не любит. Старается быть в курсе всего. Не то что пристав. Тот только старые календари перечитывает.

Ванзаров слушал, ел, и веки его сами собой, не без наливки, тяжелели и понемногу опускались. Он вспомнил, что не спит уже вторые сутки и до сих пор не поменял сорочку. Двое суток в одной сорочке – до такого он не опускался. Ведь выехал на вечеринку, проветриться туда и обратно, и вещей никаких не взял. Надо вставать из-за стола и отправляться в какую-нибудь гостиницу. Да только как ее сыщешь в такой темноте… ах, да сейчас же белая ночь…

Мысли его стали смягчаться и путаться, точно растрепанные нитки. Скабичевский бормотал о чем-то своем, кажется, даже пустил слезу. Ванзаров смотрел на него и улыбался, даже старался кивать, чтобы поддержать разговор. Но вскоре контуры Скабичевского и самой столовой размылись до мутных пятен.

Ванзаров еще старался держаться молодцом, еще боролся с собой и со сном. Наконец он перестал замечать разницу между сном и явью, голос чиновника превратился в монотонное гудение, жужжавшее где-то над головой. Что-то еще происходило вокруг, но Ванзарову так захотелось хоть немного покоя, что он сдался и провалился в мягкое забытье, в котором не было звуков, а только шорохи, не было света, а только бегали наперегонки разноцветные пятна. И так ему было хорошо на этом перепутье, что даже логика отстала со своими вопросами…

Ванзаров глубоко заснул.

41

Всю ночь напролет Лебедев ворочался без сна. Мысль его зацепилась за Федорова и уже не отпускала. Аполлон Григорьевич испытывал странное и незнакомое чувство – сомнения. Его рациональный склад ума не допускал, что может быть нечто, этому уму неподвластное. Он давно привык, что факты всегда правы, что истина – результат точных экспериментов, а в любых спорах оказывается прав он, всегда он и только он. Убеждение это год от года только крепчало.

И вот теперь Лебедев столкнулся с проблемой, которая не имела однозначного решения. С одной стороны, он ясно видел, что Федоров – это всего лишь выживший из ума пьяница, бестолковый и опустившийся. Но с другой – ему было необъяснимо жалко этого никому не нужного старика, забытого учениками и всем миром. Человек совершенно одинок, из близких людей – только помощник, да и тот печется о нем из милосердия.

Как только жалость крепчала, Лебедев отгонял ее решительно и строго. Но она возвращалась. И справиться с ней не было сил. В конце концов он счел, что так терзаться вредно для аппетита. Надо простить старика и поговорить с ним по душам. Заодно выведать секрет, над которым так бьется Ванзаров.

Идея красиво и легко обскакать на повороте обожаемого друга показалась заманчивой. Дотерпев до шести, когда за окном стало совсем светло, Лебедев встал потихоньку, чтобы никого не беспокоить, оделся и вышел на свежее утро.

Погода была прекрасная, и настроение у него было прекрасным. Он подумал: а не оставить ли чемоданчик, чтобы не таскать за собой? Все равно к завтраку вернется. Но застарелая привычка победила.

В такой час извозчики еще спали сладким сном. Лебедев прикинул, что недурно прогуляться, а заодно нарушить честное слово и выкурить сигарку. Все равно Ванзаров ни за что не догадается. Да и кому она помешает в такую рань, все еще спят и видят сны.

Приближаясь к дому-с-трубой, ему вдруг подумалось: а если Ванзаров вторую ночь дежурит? С него станется. Сигарка отправилась прямиком в кусты, а Лебедев тщательно отряхнулся. Не хотелось, чтобы его застукали, как мальчишку.

Около дома караула не оказалось. Все-таки разум победил, и Ванзаров отправился ночевать в какую-нибудь гостиницу. Наверняка не к хорошенькой барышне. Некогда ему было соблазнить кого-то из местных красоток.

В подобных приятных размышлениях Лебедев поднялся по ступенькам и дернул звонок. И хотя колокольчик бился в истерике, Федоров крепко спал. Эту способность он вчера уже доказал. Дожидаться пробуждения великого химика в планы не входило. Лебедев с силой постучал в дверь. Створка неторопливо поддалась и отошла. Опять забыл запереться на ночь, как видно, с вечера изрядно набрался. Лебедев сунул голову в прихожую.

– Эй, хозяин! – закричал он.

Ответом была тишина. Федоров спал так крепко, что даже не храпел.

Лебедев принюхался и ощутил какой-то запах, какого здесь не было. Пахло чем-то тревожно знакомым. Торчать на пороге не имело смысла, да и характером он был не из робких. Более не церемонясь, Лебедев вошел в дом и по-свойски бросил чемоданчик в прихожей.

В гостиной царил полумрак. Он сделал шаг и ощутил, что попал во что-то липкое. Лебедев громко выругался, мол, этакого свинства даже в свинарнике не терпят, и уже хотел пройти в спальню, чтобы растолкать бездельника, когда заметил на полу рядом с диваном большую кучу. Куча была накрыта халатом Федорова.

Лебедев примерился пнуть по ней ногой в воспитательных целях, чтобы неповадно было наваливать мусор где попало. Но замер, пораженный открывшейся картиной.

– Ах, ты… – и он разразился потоком отборных народных выражений, крепостью не уступавших сигарке. Чего в полицейской практике не нахватаешься!

Лебедев выбежал так стремительно, что забыл у порога верный чемоданчик.

42

Жар был голоден. Много месяцев ему не давали свежей пищи. Он бился в тесной реторте и не мог вырваться. Его заманили в ловушку. В первый миг он накинулся на вещество и пожрал без остатка. На дне остались черные огарки. Жар хотел остыть в них, но покоя ему не дали. Стеклянную горловину запаяли, стянув свинцовым обручем. Жар не отпускали умереть. Многие месяцы ровные угли заставляли его снова и снова грызть и кусать вещество, от которого ничего не осталось. Жар высасывал из него все, но мучителю было мало. Он хотел, чтобы вещество отдало все силы и тем переродилось. Жар должен был заставить его родиться заново. Жар постарел и устал, он мечтал о глотке холодного воздуха, чтобы ускользнуть в него. Стеклянная тюрьма не пускала. От голода жар вгрызался в почерневшее вещество, исторгая красноватые искры. Жар метался по колбе в поисках выхода и молил о пощаде. Ванзаров видел, как страдает жар от бесполезных метаний, как ему хочется свободы и покоя. Надо прийти на помощь, это так просто. Только коснуться колбы, и чары спадут. Ванзаров знал, что стекло раскаленное. От него шел жар внешний. Ожог будет непоправимый. Но ведь надо спасти. И Ванзаров протянул руку. Он тронул что-то холодное и липкое. Или его что-то коснулось…

Скабичевский охнуть не успел, как уткнулся лицом в матрас. Руку его вывернули так ловко, что он и пошевельнуться не мог, а только застонал. Не от боли, а от внезапности. Стонать чиновнику полиции не пристало, даже если ладонь его стягивал стальной захват. Ванзаров очнулся и рассматривал тело, привалившееся ничком на его одеяло.

– Николай Семенович, что случилось? – спросил он, не вполне вернувшись из подвала средневекового алхимика.

– Пришел… разбудить… вас… – кое-как проговорил Скабичевский, чтобы не расплакаться. – Доброе утро… Ох… Родион Георгиевич, нельзя чуток… как бы это… Ох… Простите…

И тут Ванзаров окончательно разглядел, что на болевом приеме корчится несчастный хозяина дома, в котором его гостеприимно приютили ночевать. Это было ужасно глупо и стыдно. Сработал рефлекс и поставил его в неловкое положение. Скабичевский всего лишь коснулся плеча. Его не предупредили, что будить гостя лучше издалека. Как бы глубоко Ванзаров ни спал, что бы ему ни снилось, инстинкт был на страже. От малейшего прикосновения срабатывала пружина. Разве объяснишь, что Скабичевский еще легко отделался. Перед хозяином следовало извиниться.

Ванзаров поступил как истинный джентльмен. Чрезвычайно бережно разжал пальцы, помог окосевшему Скабичевскому распрямиться и даже поддержал его за руку, которую чуть было не сломал. Чиновник полиции держался молодцом. Хоть мучительно кривился и растирал побелевшую руку, но старательно улыбался и пытался обратить дело в шутку.


Смерть носит пурпур

Ванзаров обнаружил, что на часах уже восемь. Непростительно поздно. Нельзя столько пропадать в жарких снах. В затылке садил гвоздик и ворочался болью. Давненько он не проваливался в сон без остатка. Даже не помнил, как оказался на этом диване в гостиной. Не заметил, как накопилась усталость, и вот, пожалуйста. Но свежести пока не ощущалось. Особенно в сорочке. Оказалось, он спал в чем ужинал. Сорочка безобразно измялась, жилетка извернулась, а на брючинах остались неизгладимые заломы. Невозможное положение. И свежих вещей брать неоткуда. Не бежать же в лавку. Чтобы загладить неловкость, он наговорил кучу любезностей.

Скабичевский уже овладел и рукой, и собой.

– Это моя вина, Родион Георгиевич, – сказал он. – Поверьте, не посмел бы вас беспокоить, отсыпайтесь, сколько пожелаете. И завтрак бы вас ждал. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство…

– Что случилось?

– Толком не знаю… Прислали сообщение, что весь участок направлен к дому этого… как его… Федорова.

Оставив попытки выправить одежду, Ванзаров влез в пиджак, который счастливо не пострадал во сне.

– Когда прибыл курьер?

– Около семи…

– Так чего же вы тянули! – закричал Ванзаров, побежал к выходу, но заплутал в незнакомом доме и чуть не влетел на кухню, где на него уставились кухарка с горничной. Скабичевский еле поспевал за ним, на ходу оправдываясь самыми лучшими побуждениями. Этот лепет Ванзаров пропускал мимо ушей. К счастью, пролетка нашлась у самого дома.

43

У дома-с-трубой полиция в глаза не бросалась. Если не сказать, что ее не было видно вовсе. И вот почему.

Получив тревожное сообщение от Лебедева, пристав Врангель обнаружил у себя головную боль, озноб и несварение желудка. А при столь тяжком диагнозе вставать с постели запрещается. На вызов были отправлены невинные жертвы: чиновник Пауль, к своему несчастью, пришедший в участок пораньше, и письмоводитель Птицын. Устраивать оцепление из городовых ради какого-то пьяницы пристав запретил. Невелика честь, скорее всего, допился до белой горячки и помер, нечего возбуждать ненужный ажиотаж. Второе убийство в образцовом городке – немыслимая роскошь. Значит, его не было вовсе. Что и зафиксировать в протоколе. На панику всяких столичных криминалистов и ухом не вести. Закрыть дело быстро и чисто.

Приказ Врангеля чиновники участка, как ни старались, выполнить не смогли. Попытка составить безопасный протокол закончилась тем, что картонная папка была изодрана в клочья, и больше Лебедев их к дому не подпустил. Чиновники выразили робкое недоумение, за что получили пинок под зад. Подобного обращения они не видали даже от коменданта города. Однако гнев Лебедева показался им куда страшней распекания высшим начальством. Тут грозили настоящие синяки. Заявив протест и глубокое возмущение, чиновники быстренько удалились, пообещав жаловаться начальству Лебедева. То есть ему самому. В полном одиночестве он покуривал сигарку у садовой калитки.

Ванзаров не утерпел, спрыгнул и опередил пролетку.

– Где участковые, где пристав?! – крикнул он на ходу.

В ответ Лебедев смачно и витиевато выругался.

– Эти… дело явились состряпать! Предлагали мне пустой лист подписать! Вот ведь… – Последовали крепкие обороты, после чего Лебедев заметил Скабичевского. – А это еще что такое?! Этот индюк на замену тех сморчков прислан?! Так я быстро ему втолкую основы криминалистики… – Все это было сказано так громко, чтобы сомнений не осталось, кого это касается.

Скабичевский растерянно молчал, не решаясь приблизиться. Он не мог взять в толк, в чем его подозревают и куда делись его коллеги. На лице его читалось нечто вроде: «Что за чушь тут творится, господа?» Чтобы вникать в тонкие эмоции, время было не лучшее. Великий криминалист настолько разгорячился, что его пришлось оттащить в сторону. Скабичевскому светила свежая травма, и опять безвинно. Видно, утро для него выдалось несчастливое.

Впрочем, способность слышать к Лебедеву вернулась достаточно быстро. Узнав обстоятельства, он бросил попытки сломать что-нибудь в теле участкового, обмяк и совсем помрачнел. Ванзаров не мог припомнить, чтобы его жизнерадостный друг выглядел столь печально.

– Что с вами, Аполлон Григорьевич? Я вас не узнаю…

Лебедев тяжко вздохнул.

– Вчера вы себя ругали… А сегодня меня надо не ругать, а прямо выпороть, как гимназиста… Не послушал вас, не поверил. Если бы знать… Взял бы ведро водки и сидел бы с Иваном Федоровичем до утра. Ничего бы не было. Жалко, горько и стыдно… Проворонили мы с вами, коллега…

– Кто-то поспешил… – сказал Ванзаров.

– Ну и зачем кому-то несчастный старик сдался?

– Нужно было свести риск на нет: вдруг Федоров на самом деле выйдет на площадь и начнет каяться? Вдруг сболтнет что-то лишнее?

– Бедный Иван Федорович…

– Лучшим отмщением ему будет ваша работа. Опять, как и с барышней Нольде? Все в пурпуре?

– Успело подсохнуть… – ответил Лебедев. – Я зашел к нему в половине седьмого. Убийство произошло в самую глушь: между двумя и тремя часами ночи… А вы что делали в это время?

– Спал как убитый, – признался Ванзаров. – Что нашли?

– Взгляните для начала сами… А этот тут будет торчать? – Кажется, теперь Лебедев испытывал к сотрудникам участка явную недоброжелательность.

– Николай Семенович толковый и дельный специалист, – нарочно громко сказал Ванзаров. – Он откроет дело и будет его расследовать. И мы ему поможем…

На призыв Скабичевский откликнулся с большой неохотой.

Жилище гениального ученого мало в чем изменилось. Такой беспорядок трудно испортить или сделать еще больше. Скабичевский озирался по сторонам, но предпочел держаться сзади и тяжело дышал, прикрывая нос ладошкой. Тяжелый запах набрал силу. Они вошли в гостиную. Рядом с диваном лицом в бурой луже, под которой скрылись драный ковер и пол, лежал Федоров. Массивное тело согнулось, как от боли в желудке, а руки вывернулись наподобие крылышек цыпленка. Из-под домашнего халата торчали голые пятки.

Как ни крепился Скабичевский, но долго терпеть такое зрелище не смог, отвернулся. Его все сильнее мучил нервный кашель.

– По какой статье будете возбуждать дело? – спросил Ванзаров.

– Убийство… – чиновник сдержал рвотный рефлекс. – С отягчающими…

– Разумно. Как думаете, что тут произошло?

– Похоже на убийство Нольде…

– Нельзя не согласиться. Только кровь слилась аккуратнее. Учится на ошибках. Или боялся запачкаться… Одного не пойму: Федоров куда сильнее барышни, мог оказать сопротивление. Как с ним-то удалось справиться?

– Наверное, зашел за спину и нанес удар… – Скабичевский зажал рот.

– Блестящее наблюдение, Николай Семенович! А говорили, что ничего не умеете! Какой из этого можно сделать вывод?

– Убийца знал Федорова…

– Конечно! Федоров впустил его в дом, как хорошего знакомого… Следов борьбы в прихожей нет. И в гостиной тоже. Убийца вошел гостем, Федоров, не ожидая опасности, сел в кресло, собирался выпить, на столике нетронутая рюмка. О чем-то заговорили. Убийце оставалось зайти сзади. И все было кончено. Тело свалилось на пол. Кровь сделала остальное. Надо осмотреть дом… Вы со мной?

Выдержка Скабичевского истощилась. Извинившись, он вышел на свежий воздух. Останавливать его Ванзаров не стал. Чиновник полиции и так смог перешагнуть через себя. Требовать от него большего – жестоко.

Из гостиной можно было попасть в кабинет, спальню и лабораторию. Ванзаров начал с последней. Обитель химических изысканий Федорова оказалась переделанной кухней. Дровяная плита, обложенная кафелем, служила лабораторным столом. Печь для обжига, из которой выходила вторая труба дома, была пристроена рядом. Порядок здесь держался не в пример жилым комнатам. Колбы, реторты, горелки и множество форм для отливки были вычищены и находились на своих местах. Пыли не заметно даже на верхних полках. Книжный стеллаж заполнен томами по химии и металлургии. Ничего похожего на сочинения алхимиков в собрании не нашлось. Впрочем, как и следов обыска. Результаты опытов убийцу не интересовали. Проверив асбестовые корытца, в которых можно плавить металл, Ванзаров не нашел и блестящей пылинки. Ничего похожего на пирит или золотой песок. Зато его добычей оказалась изрядная стопка «Рабочих журналов», в которых отмечаются все этапы и действия экспериментов. Судя по датам на этикетках, сведения собирались последние пять лет. Наверняка Лебедев сюда уже заглядывал и осмотрел подробно.

Следовало осмотреть кабинет. Место научных размышлений Ивана Федоровича отличалось от гостиной только наличием книг. Свалка на рабочем столе и густой слой мусора под ним говорили о том, что хозяин не заботился о земных удобствах. Да и вообще давненько сюда не заглядывал. Найти в таком беспорядке следы, если они и были, труднее, чем былинку в лесу.

В спальне Федоров бывал чаще. Вот только в последнюю ночь прилечь не успел. Одеяло откинуто на пол, на простыне виднелись хлебные крошки, а на тумбочке сохли остатки чая. Как видно, с позавчерашнего утра, когда Иван Федорович позавтракал в постели. Прошлое утро он спал как убитый, ногами на диван, а головой на полу. Сегодня позу поменял и убит был на самом деле. Во всяком случае, убийце в спальне делать было нечего. Оставалось еще раз осмотреть жертву.

Вернувшись в гостиную, Ванзаров приблизился к застывшей луже и присел у самой кромки, вглядываясь в тело. Очевидно, Федоров не предполагал так плохо закончить вечер. Под халатом у него был все тот же костюм-пижама, в котором он блистал на посиделках. На столике поместился полупустой графинчик, тарелки с объедками и еще одна пустая рюмка. Кому-то он предложил выпить, но гость отказался. Ничего необычного в этом натюрморте не было. Под столом, куда падали остатки еды, виднелась скомканная бумажка, вероятно, какой-то мусор. Пятно крови не успело достать до нее. Дотянувшись, Ванзаров бережно ее развернул. Это была записка. Даже не записка, а пометка из двух слов. Слова казались полной бессмыслицей. Кто-то в гневе скомкал и швырнул их на пол. Клочок аккуратно разместился во внутреннем кармане пиджака. Для следствия Скабичевского потеря невелика.

Выйдя на крыльцо, Ванзаров застал мирную картину. Лебедев возвышался над заборчиком, а ненавистный ему Скабичевский держался на приличном расстоянии. Он глубоко и часто дышал, точно бегун, одолевший марафонскую дистанцию. Судя по желтоватой лужице, желудок чиновника участка не справился с испытанием. Следовало приободрить его, все-таки с таким убийством не часто сталкиваются даже в столице. Вот только добрые слова пришлось отложить на потом. Со стороны дороги подъехала пролетка, на которой восседала знакомая персона. Прибывший господин встрече не обрадовался, но деваться было некуда. Приказав извозчику ждать, Чердынцев сошел с подножки.

– Кажется, данного слова не нарушил, – первым начал он. – Пределы Царского Села не покинул.

– Иначе вы бы уже отправились в участок, – ответил Ванзаров, знаком подзывая Скабичевского. – А мы все с Николаем Семеновичем убийцу разыскиваем.

– А что ему здесь делать? – спросил Чердынцев, посматривая на Лебедева, словно примеривая на него роль душегуба.

Скабичевский стал выразительно поглядывать на Ванзарова. Дескать, чем не кандидат?

– Отвечу вам вопросом: где вы были сегодня с полуночи до четырех часов утра?

– Где я был ночью? – переспросил Чердынцев, словно не веря, что серьезные люди могут интересоваться подобной ерундой. – Спал у себя в гостинице, где же еще!

– Кто это может подтвердить?

– Зачем это подтверждать? Что за глупость…

– Позвольте мне решать, что глупость, а что еще следует выяснить, – сказал Ванзаров. – Так кто может составить вам алиби?

Чердынцев только плечами пожал.

– Сколько угодно! Половой ужин приносил, портье, швейцар наверняка подтвердят, что я не выходил…

– Все как один уважаемые люди и честны до безобразия…

На это замечание Скабичевский многозначительно хмыкнул. Все это очень не понравилось Чердынцеву. И хотя в его положении диктовать условия было невозможно, но и быть шутом гороховым для полиции он не собирался.

– Господин Ванзаров, что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что сегодня ночью в своем доме был зверски убит Иван Федорович Федоров, ваш учитель. И тайну золота, судя по всему, он унес с собой.

– Нет… – сказал Чердынцев и отступил. – Нет… Не может быть… Вы меня обманываете… Это розыгрыш?

Ванзаров не стал убеждать и доказывать. Он просто ждал.

Чердынцев умоляюще посмотрел на Скабичевского, но и чиновник участка был непреклонен в своем молчании.

– Как же это… Как же это возможно?.. – наконец проговорил он.

– Если вас интересует способ, то с ним разделались, как и с вашей невестой, – вдруг сказал Скабичевский и от такой смелости даже приободрился. – Лужа крови, кошмар, ужас… Правда, Родион Георгиевич?

– Что же мне теперь делать?

– Например, подскажите нам с Николаем Семеновичем, кто мог его убить, – сказал Ванзаров. – Кто мог желать ему смерти?

– Это абсурд! – сказал Чердынцев. – Дикость какая-то. Но мне-то что теперь делать?..

– Возвращайтесь в гостиницу и не высовывайте носа. Можете вскоре понадобиться.

Не поклонившись, Чердынцев залез в коляску и что-то тихо сказал извозчику, надеясь, что Ванзаров не услышит. Пролетка развернулась и быстро поехала в город.

– Зачем ему понадобилась почтово-телеграфная контора? – спросил Скабичевский.

– Отправит в Петербург открытку с видами Царского Села… – сказал Ванзаров и указал в сторону Гатчинской дороги. – Вон еще гости пожаловали… – При этом он убрал за спину стопку журналов.

Действительно, к дому шел Нарышкин, как всегда согбенный, сосредоточенный и глядя под ноги. Все-таки первым он заметил Лебедева и остановился. Криминалист не стал по обычаю приветливо махать ему рукой, а попросту отвернулся. Запал на веселье у него сегодня несколько отсырел.

Нарышкин приблизился, но остановился перед забором.

– Что вы здесь делаете?

Скабичевский уже собрался что-то сказать, но Ванзаров резко его опередил:

– А вам что в такую рань здесь понадобилось?

– Помочь Ивану Федоровичу по хозяйству, как обычно, – ответил Нарышкин. – А в чем, собственно…

– Когда вы ушли из дома?

– Вы это знаете, мы с вами встретились. Но почему вы…

– В котором часу вернулись?

Терпеть подобное обхождение Нарышкин более не желал.

– Не понимаю ваших вопросов, господин Ванзаров. К чему они? Спросите у Ивана Федоровича, он вам ответит.

– Не могу этого сделать, – ответил Ванзаров. – При всем желании. И никто не сможет.

– Почему? – спросил Нарышкин, не осознавая значения простых слов.

– Федорова убили. Зарезали, как свинью. В гостиной лужа крови. Если желаете убедиться лично, так милости просим. Могу проводить…

Нарышкин уставился на Ванзарова, словно у того выросли золотые рога.

– Можете нам сообщить что-то о мотивах убийства? Или назвать предполагаемого убийцу? Или в какой тайне Федоров хотел покаяться прилюдно?

Помощник великого химика вздрогнул, словно его пробрал озноб.

– Иван Федорович был гениальный ученый и человек… – сказал он, глядя на носки пыльных ботинок. – Никто не сможет сравниться с ним в полете мысли. Наука потеряла так много… Его вклад никто… Невозможно переоценить…

– Не стану спорить. Нас с Николаем Семеновичем интересует другое: кто из учеников мог на это решиться?

– Это невозможно… – ответил Нарышкин, повернулся и пошел обратно, словно ничего не случилось. Ванзаров не стал его останавливать. И Скабичевскому не позволил.

– Оставьте его пока, нам есть чем заняться, – сказал он. – Господин Лебедев заждался. А он этого не любит…

Аполлон Григорьевич старательно смотрел мимо чиновника участка, словно тот был привидением. И не проявлял привычной бурной активности. Так искренно и сильно задели его переживания. Чего Ванзаров не смог припомнить за все их знакомство. Нервы у криминалиста были стальные. При его работе другие иметь невозможно.

Ванзаров протянул рабочие журналы и попросил внимательно изучить. Может, там найдется что-то полезное. Лебедев принял стопку и равнодушно засунул под мышку.

– От меня требуется что-нибудь еще? – спросил он не лучше ленивого приказчика в лавке.

– Что за гости посещали Федорова вчера вечером? – поинтересовался Ванзаров, ловя на лету немое удивление Скабичевского. Не хватало еще, чтобы разразился новый скандал.

Лебедев и виду не подал.

– Судя по следам, которые вы тоже заметили, их было двое… – сказал он. – Один в мужских ботинках, другой – в армейских сапогах. Опознать их просто: потребуйте показать подметки. На них должны быть следы мела, в который они благополучно вляпались. С проезжающей телеги просыпалось изрядно, ночная роса подмочила. Отпечатки превосходные. Сначала пришел военный, за ним штатский…

– Фамилии назовете? – спросил Ванзаров отчаянно бодро. И был наказан. Лебедев выразился столь прямо и резко, что не всякое ухо выдержит. Подхватив чемоданчик, криминалист удалился, предоставив делать с местом преступления что и кому вздумается. Он не желал больше иметь с этим ничего общего. И так уж задержался в Царском Селе.

Подобная сцена могла сбить с толку и не такого крепкого чиновника полиции.

– А нам-то что делать? – спросил Скабичевский, глядя в растерянности, как исчезает на Гатчинской дороге единственный человек, который мог подписать протокол осмотра места преступления. – Как дело-то заводить?

– Дело подождет, – ответил Ванзаров. – Закрывайте окна и двери, здесь закончили.

– Поедем в участок?

– Навестим любимых учеников почившего гения.

– А как же убитый?

Ванзаров точно знал: самое мрачное настроение не помешает Лебедеву пинками заставить участковых вывезти мертвое тело и опечатать дом.

– Могу предположить, что господин Федоров ничего путного уже не расскажет, – ответил он. – А потому не будем тратить на него время.

44

Утро господина Плеске началось не блестяще. Ночью он спал плохо, часто вставал, гулял по кабинету и не мог отделаться от тревожных мыслей, которые вертелись в голове и нашептывали всякую ерунду. Логические построения ломались друг о дружку с треском, ничего толкового не складывалось. Плеске не желал признаться себе, что именно его тревожит. Виной всему было отсутствие новостей из Царского Села. По его прикидкам, Чердынцев должен был прислать сообщение к обеду, а если не к обеду, то к концу присутственного дня – непременно. Уходя под вечер из банка, Плеске оставил распоряжение дежурному чиновнику: любое сообщение от Чердынцева сразу отправлять к нему на квартиру. В любое время суток.

Вечер закончился, а новостей так и не было. Плеске заставил себя лечь, ожидая в любую минуту звонок в дверь. Нарушить его покой курьеры не спешили. Незаметно он задремал и провалился в тревожный, чуткий сон. Спал он недолго. Показалось, что звенит колокольчик. Плеске вскочил с постели, сердце билось, в ушах грохотало, но в доме было тихо. Ему послышалось. Так хотелось, чтобы раздался звонок, что нервы сами его придумали. Предаться подушке было выше его сил. Плеске занял себя размышлениями. Он стал представлять, что могло случиться такого, чтобы исполнительный Чердынцев не отправил сообщения. Самый простой вариант: тому не удалось ничего разузнать – показался наименее вероятным. Чердынцев слишком энергичен и амбициозен, чтобы даром тратить время. Это его родной город, и он всех там знает. К тому же источник золота ему известен. Следовало найти правильный подход. Так что же могло помешать?

Сразу напрашивался менее радостный вывод: в игру вступили новые серьезные силы. Наличие в Царском Селе сотрудников Департамента полиции и столичного сыска теперь казалось Плеске чрезвычайно подозрительным. А если они вычислили Чердынцева, что тогда? Но если и так, не могли же они засадить его в каталажку или… Плеске даже в мыслях отказался произнести страшное слово. Не хватало еще, чтобы его чиновники гибли при исполнении обязанностей. Кто реформу продвигать будет?!

А если в Царском нет никакого источника золота и в столичные магазины его привозили подставные лица? Но это совсем нелепо. Чердынцев умный и наблюдательный юноша, он бы сразу распознал фальшивку и немедленно сообщил. Он бы не стал скрывать, что информация оказалась ложной.

В таком случае остается только одно: Чердынцев что-то нащупал и пытается изо всех сил прорваться к самой сути дела. Возможно, ему приходится преодолевать сопротивление. Возможно, все оказалось не так просто, как он представлял. В любом случае обязан был найти минутку, чтобы послать сообщение. Опять никакой логики… Плеске измучился в борьбе с противоречиями и заснул, когда короткая белая ночь за окном уступила место рассвету.

На службу управляющий явился в самом скверном расположении духа. Испортить его не могла даже Садовая улица. Хуже всего – среди утренней почты не оказалось вестей из Царского. Это уже совсем никуда не годилось. Плеске отменил утренний доклад и занялся самым ненавистным ему делом: бессмысленным смотрением в окно. На столе дожидались срочные бумаги, посетители томились в приемной, но у него не было сил приняться за дела. В голове вертелась одна мысль: что случилось? За ней следовала другая: во что это может вылиться лично для него? Какая ситуация могла скрываться под словом «это», Плеске был не в состоянии угадать.

Пробило без четверти десять. В дверь постучали, вошел секретарь с телеграммой. Плеске настолько хорошо умел владеть собой, что ровным тоном приказал положить телеграмму на стол. Стоило секретарю удалиться, он бросился к телеграмме, разорвал склейку и пробежал глазами по коряво наклеенным словам. Можно было ожидать всего чего угодно, но только не подобного сообщения. Чердынцев доносил:

«источник убит ТЧК зверское преступление ТЧК нити оборваны ТЧК золото в городе ЗПТ пробиться не могу ТЧК убита Нольде ЗПТ золото у нее было ТЧК зарезали насмерть ТЧК полиция держит меня под домашним арестом ТЧК подозревают в убийстве Федорова ТЧК ни в чем не виновен ТЧК прошу помощи ЗПТ поддержки ЗПТ веры в мои силы ТЧК не подведу ТЧК не отступлю ТЧК жду ответа срочно ТЧК чердынцев».

Подобная телеграмма могла иметь только два объяснения: Чердынцев с утра мертвецки пьян или сошел с ума. Второе было куда вероятнее. Из личного дела Плеске помнил, что юный чиновник в употреблении спиртного не замечен. Значит, внезапное помрачнение рассудка. Что же привело его ясный и четко организованный ум в такое смятение? Как он мог позволить себе отправить подобные сведения в открытой телеграмме? В какое положение он поставил начальника?

И тут перед Плеске открылась правда. Была она неказиста, что является свойством правды, малоприятна, но совершенно неизбежна. Ответ был прост: Чердынцева взяли в оборот господа из полиции, хорошенько обработали, и теперь он пляшет под их дудку. А это значит, что над самим господином Плеске нависла нешуточная угроза. Когда мелкие сотрудники полиции позволяют себе вольности, значит, им дана команда сверху. А это уже совсем другая ситуация. Тут надо принимать экстренные меры.

Плеске вызвал секретаря и приказал издать срочный циркуляр по банку, настолько срочный, что поставить его позавчерашним числом. Секретарь вышел, чтобы составить бумагу, но тут же вернулся: пришла новая телеграмма от Чердынцева.

45

Лизочка не знала, что и подумать. Ее драгоценный Миша, еще вчера такой обходительный и ласковый, такой заботливый и послушный, переменился за одну ночь. Как будто слезла с него человечья кожа, а из-под нее пробилась волчья шерсть. И клыки страшные вылезли. Перемена была столь разительна, что стал мерещиться оборотень. До таких суеверий красавицы чрезвычайно падки. Им проще поверить, что близкий человек – заколдованное чудовище, чем взглянуть правде в глаза. Стоит барышням столкнуться с явлением, необъяснимым опытом жизни, как они сразу видят в нем проявления колдовства. В этот раз ничего другого Лизочке не оставалось.


Смерть носит пурпур

Столь страшных событий в жизни замужней дамы ничто не предвещало. Как обычно она встала раньше мужа, чтобы проследить, как готовится завтрак. Лизочка не доверяла кухарке и была уверена, что деревенская баба не сможет толком приготовить ничего достойного желудка чиновника Дворцового ведомства. Завтрак был подан ровно в восемь, что Лизочка считала проявлением аристократизма. Эту ночь муж ее предпочел супружескому ложу диванчик в кабинете. Откуда и появился. Лизочка улыбнулась ему самой утренней улыбкой. Так хорошо у нее было на душе от домашних хлопот.

Марков даже не взглянул в ее сторону. Тяжко, словно на него давила усталость, уселся за стол и уставился в пустую тарелку. Не умылся и даже не изволил сбрить вылезшую щетину. Такое поведение прежде послушного мальчика надо было мягко исправить. За что Лизочка принялась с большим удовольствием. Нет чувства приятнее, чем выпиливать из бессловесного существа нечто по своему вкусу. Она присела на другой край стола и завела разговор, который должен был мягко натолкнуть мужа на мысль: если он хочет сделать карьеру, а он хочет ее сделать, то во всем, во всех мелочах должен уже сейчас вести себя, как большой начальник и настоящий аристократ. А настоящий аристократ не позволит себе выйти к столу без зеркального блеска на щеках.

Муж слушал молча, что внушало надежду. Лизочка решила, что ему уже мучительно стыдно и он не знает, как загладить свою вину. Как хорошая жена, она знала, что кнут без пряника бесполезен. А потому предложила ему отправиться в туалетную комнату, и пока он приводит себя в порядок, завтрак вернется на кухню, будет еще раз разогрет и подан к столу с пылу с жару. Лизочка даже улыбнулась, чтобы ее приказ казался ласковой просьбой. Она ожидала, что муж непременно ее послушается, как же иначе? Но Марков поступил странно. Подняв над головой тарелку с кашей, метнул ее в стену. Осколки разлетелись во все стороны, а по обоям потекла густая сопля овсянки.

Лизочка не могла шевельнуться. Она не вскрикнула, и не упала в обморок, и вообще не смогла воспользоваться ни одним из тех приемов, что так ловко применяли ее подруги. Лизочке просто не верилось, что это произошло в ее доме, в ее столовой, и этот безобразный поступок совершил ее муж.

– Вот тебе твой завтрак… – проговорил Марков. – А это на закуску… – Размахнувшись, он запустил в нее тарелкой с яичницей. Лишь по счастливой случайности блюдо задело только ее локон, вылетело в коридор и там покончило с собой под страшный грохот битого фарфора. Тарелка была из английского столового набора, что подарили им на свадьбу.

Стерпеть подобную выходку было немыслимо. Лизочка вскочила в полной решимости поставить буяна на место. Но у нее ничего не вышло. Марков дернул скатерть, обваливая на пол остатки сервиза, сжал кулаки и пошел на нее.

Лизочка отчетливо поняла, что сейчас узнает, как тяжел мужской кулак. Она завизжала отчаянно и звонко, что немного задержало Маркова и спасло ее. Она выскочила из столовой и побежала не разбирая дороги. Крик ее разносился по дому. Марков погрозил кулаком в ее сторону, с размаху саданул попавшимся под руку стулом и отправился к буфету. Догонять жену ему расхотелось. Да и где ее найдешь? Забилась, наверно, в угол и когти выставила.

На самом деле Лизочка укрылась в детской. Все произошедшее было столь дико, что она не могла даже плакать, а только тяжело дышала, успокаивая сорванное горло. Все это происходило не с ней, такого просто не могло быть. Надо немедленно идти в полицию, чтобы усмирили мужа. Пусть его арестуют и приведут в чувство в тюрьме. Она была убеждена, что подобные преступления должны непременно караться тюрьмой, если не каторгой. Жажду мщения остановила другая мысль: если Миша попадет под арест, его карьере конец. И что тогда будет с ней и детьми? Нет, такого допустить нельзя. Придется как-то обуздать этого зверя самой. Да, но что с ним случилось? Вроде не пил… Дверной колокольчик вырвал ее из размышлений. Кого могло принести в такую рань, она не могла представить, а потому из любопытства пошла в прихожую.

На пороге стоял знакомый ей господин Скабичевский. Чуть за ним держался моложавый красавец плотного сложения. Как ни была возбуждена Лизочка, но чудесные усы вороненого отлива про себя отметила. Было в них нечто притягательное и успокоительное для женского сердца. Особенно в таком нервозном состоянии. Хоть вид у незнакомца был несколько помятый, это его не портило. Она заставила себя отвести взгляд и обратилась к тому, который был ей глубоко безразличен.

– Что вам угодно, господа?

Скабичевский спросил ее мужа. Лизочка вспомнила, что этот господин служит в полиции. Для чего ему понадобился Миша? Она уже готова была встать на сторону мерзкого и противного супруга, объявив, что его нет дома, как вперед выступил интересный господин и объяснил, что господина Маркова они отвлекут ненадолго, но по делу столь важному, что не терпит ни малейшей отсрочки. Слова его были просты и чисты, а голосу его хотелось подчиняться. Лизочка ощутила давно забытое девичье волшебство, когда от звука мужского голоса сладко ныло под сердцем. Противиться ему было невозможно. Лизочке только хватило сил не провожать гостей. Не хватало, чтобы она работала у этого негодяя прислугой. Лизочка вдруг поняла, что муж ее не кто иной, как именно негодяй.

Войдя в гостиную, Ванзаров с интересом осмотрелся.

– Весело завтракаете, – сказал он, поднимая стул. – Бурно и со вкусом.

Марков посмотрел на него тяжким взглядом, налил полную рюмку водки и махом опрокинул в себя.

– Проваливайте… Нечего вам тут делать… И вы, Николай Семенович, убирайтесь отсюда, – сказал он, занюхивая кулаком.

Подобное обращение Скабичевский стерпел, но принял вид, внушающий немую угрозу. По его мнению.

– Не хотите узнать новость? – спросил Ванзаров. – Она вас прямо касается.

– Что еще такое?

– Вчера была убита барышня Нольде.

– Какая жалость… Только мне и дела нет.

– Совсем наоборот. К ней у вас могло быть дело столь важное, чтобы убить…

– Что еще за дело? – Марков потянулся к бутылке, но Ванзаров перехватил и передвинул ее к себе.

– Золото Федорова, конечно…

В глазах Маркова мелькнуло что-то вроде испуга, мелкого, но заметного, если следить за мимикой.

– Вы не можете этого знать, – наконец сказал он.

Ванзаров от возмущения даже хлопнул себя по коленке.

– Да что у вас тут за странное убеждение, что я ничего не могу знать? Который человек меня в этом убеждает. Хорошо хоть, не отрицаете, что убили Нольде.

Стакан Марков смахнул и не заметил.

– Это что еще такое?!

– После нашей беседы в летнем кафе вы отправились к ней на квартиру и перерезали ей горло, – Ванзаров бесстрашно показал на себе. Чиновникам сыска суеверия неведомы.

– Никого я не убивал… – сказал Марков не так уверенно, как следовало.

– Вот как? Интересно. А вот мы с Николаем Семеновичем уверены в обратном. Убив один раз, второй раз куда проще…

– Какой еще второй раз? – спросил Марков, трезвея на глазах. – О чем это вы?

– Нольде была пробой пера. Настоящее убийство совершено сегодня ночью в доме господина Федорова. Зарезали старика, бывшего вашего учителя, и рука ведь не дрогнула…

Оправив сбившиеся волосы, Марков сел прямо и чрезвычайно строго.

– Это какая-то ерунда…

– Рассмотрим факты. В прихожей стоят ваши начищенные ботинки. Горничная постаралась. Но подошву не тронула. Кому придет в голову чистить подошву? Эта традиция очень полезна для розыска преступников. Потому что на вашей подошве обнаружена белая отметка. Точна такая же, что осталась на полу дома Федорова. В темноте нечаянно наступили в рассыпанный мел. Экспертиза докажет, что вы были в доме учителя в час его смерти. А дальше все просто. Сейчас мы позовем вашу супругу, и она подтвердит, что ночью вы вернулись поздно и спать легли на диване. Она это подтвердит потому, что очень сердита на вас. Семейные ссоры имеют порой самые тяжкие последствия. В вашем случае – лет на пять каторги.

– Нет… – только и ответил Марков, впрочем, не слишком твердо.

– А ведь это далеко не все, что можно про вас рассказать… – продолжил Ванзаров, обменявшись с чиновником участка понимающим взглядом. – Вы у нас как на ладони. Вот, например. Не так давно попали в ситуацию, когда вам потребовалось много денег. История банальная: страсть к юным, слишком юным барышням не осталась незамеченной. Шантажисты взяли вас в оборот. Но вам чудом удалось вывернуться. К сожалению, по весне страсти бушуют не на шутку. Судя по тому, что с вами произошло со вчерашнего дня, вас сжигает огонь. Но чтобы потушить его, требуется крупная сумма. Невинная любовь стоит недешево. Денег у вас нынче нет. И вы опять пошли на поклон к Федорову. Только в этот раз старик отказался помогать вам золотом. Вы разозлились и убили его… Постарайтесь меня опровергнуть.

Марков протрезвел совершенно. Он сидел на стуле чрезвычайно прямо, как приговоренный к пыткам инквизиции.

– Не отрицаю… – сказал он. – Вчера я заходил к Ивану Федоровичу по личному делу, но убивать его и не думал… И Нольде не убивал, даю слово… Мы поболтали, и я ушел.

– Жаден стал старик.

– Это… Нет… Ничего подобного, у меня был частный вопрос.

– Огласите нам этот вопрос, – потребовал Ванзаров.

– Он касается только меня и Федорова…

– Не думаю: деньги всех интересуют. А вас – особенно. Не хочется, чтобы секрет попал в чужие руки? Федоров собирался его раскрыть как раз сегодня вечером. Вот вы и поторопились…

– Совершенная глупость! – Голос Маркова дрожал. – Подозревать меня… Да я и мухи не обижу…

Ванзаров огляделся. Следы разгромленного завтрака производили впечатление.

– Да, это заметно… – сказал он.

– Прекратите ваши идиотские намеки! – взревел Марков, вскочив, чтобы проучить наглеца. Рука напомнила ему, что бывает, когда на силу находит другая сила, и он тихонько сел на место.

– Значит, намеки понимаете…

– Я не убивал Ивана Федоровича, клянусь вам…

Скабичевский презрительно хмыкнул.

– Вы правы, Николай Семенович, – согласился Ванзаров. – Если бы клятвы что-то значили, тюрьмы бы пустовали…

– Мне незачем было его убивать!

– Тогда зачем вы пришли к нему ночью?

– Мне надо было… Надо было выяснить один вопрос…

Вынув клочок, найденный под столом, Ванзаров развернул, но держал на расстоянии.

– Что это? – спросил он. – Что означают эти слова?

Марков потупился и принялся разглаживать полировку стола.

– Не имею ни малейшего понятия… Это не мое.

– Вот как? Интересно… – убрав записку, Ванзаров встал. – Обязан предостеречь: жизни вашей угрожает серьезная опасность. Куда большая, чем вы можете ожидать. По сравнению с ней угрозы местных аферистов – детский лепет. Я бы рекомендовал вам помириться с женой, взять срочный отпуск и уехать из Царского Села как можно дальше.

– Мне нечего бояться, – ответил Марков.

– На этот счет у кого-то может быть другое мнение. Золото притягивает неприятности. Не правда ли, Николай Семенович?

Скабичевский пробурчал нечто невнятное. Их мнения не совпали. Кажется, он не одобрял поступок Ванзарова. Вместо того чтобы забрать подозреваемого в участок, ему рекомендуют бежать. Где это видано? Ведь такие надежды обрисовал на быстрое задержание убийцы, пока сюда добирались. А что в результате? Совершенно ничего. Впрочем, чиновнику сыска виднее.

– Решительно вас не понимаю, – ответил Марков.

46

Чиновник почтово-телеграфной и телефонной конторы Локтев уставился в «Книгу регистрации телеграмм», чтобы со стороны казалось, будто занят он чрезвычайно важным делом. Между тем все внимание его было отдано странному посетителю.

Молодой человек казался прилично и модно одетым, лицо его было чисто и ухоженно. Вот только вел он себя до чрезвычайности странно. Прибежав впопыхах, потребовал дать экстренную телеграмму. Поначалу Локтев не удивился: на то и телеграф, чтобы отправлять срочные новости. Когда же молодой человек продиктовал текст, телеграфист решил, что это розыгрыш, позволительный светской молодежи. Как можно отправлять подобную белиберду на адрес управляющего Государственным банком?

Он мягко намекнул, что шутки на телеграфе недопустимы. Можно и в полицию загреметь. Молодой человек накричал на него, требуя отправить немедленно. Локтев перечитал текст: ничего подстрекательного к бунту или противоправного в телеграмме не было. Сбегать странный посетитель не собирался, а, напротив, ожидал быстрого ответа. Отстучав ключом текст и получив расчет по срочному тарифу, Локтев стал дожидаться, чем все это кончится. Будет о чем рассказать жене вечером за чаем.

В просторном помещении телеграфа Чердынцев чувствовал себя загнанным в клетку. Он не мог стоять на одном месте, не мог сидеть на затертых лавках и не мог скрывать от себя, что его охватила паника. Подобную слабость он гнал от себя, воспитывая не только умение мыслить и излагать четко, но и не позволял нервам брать над собой верх. Он не справился, когда на него напали в номере и скрутили. Теперь паника опять подступила. Была она куда гаже и сильнее первого приступа.

Чердынцев знал, что не должен потакать ей, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами так и стояла картина: жуткий Ванзаров смотрит на него так, будто это он убил Федорова. «А если это правда?» – спросил кто-то у него в голове. Чердынцев замахал на него, гоня прочь. И опомнился, что находится в публичном месте. Почтенная дама глядела на него открыв рот, а приказчик из лавки не скрывал усмешки.

Настенные часы отбили четверть.

– Да что же он медлит… – пробормотал Чердынцев. Как мог начальник в такой критический момент заниматься другими делами? Ему была обещана помощь по первому зову. А помощь Чердынцеву сейчас требовалась. Необходимо, чтобы Плеске связался с Департаментом полиции и добился отмены его домашнего ареста. Это же очевидно! Тогда он сможет вернуться в Петербург, успокоиться и уже с холодной головой разобраться, что произошло. Почему же управляющий молчит?.. Надо его поторопить еще раз.

Схватив телеграфный бланк, Чердынцев написал новое послание. Было оно более кратким и энергичным. На такие мольбы нельзя не откликнуться. Локтев прочитал его и на всякий случай спросил: действительно ли господин желает это отправить? Быть может, он еще раз подумает? Советы телеграфиста Чердынцева не занимали. Он даже кулаком пристукнул по конторке. Локтев пожал плечами, собрал рассыпанную мелочь и отправил депешу в Петербург.

– Как только для меня будет телеграмма, дайте знать, – сказал Чердынцев, отходя в сторону.

В конторе похолодало. Он поднял воротник сюртука и спрятал руки в рукава. Теплее не стало, кажется, его бил озноб. Не хватало еще привезти в столицу простуду. В Государственный банк нельзя с мокрым носом и кашлем.

Чердынцев прошелся мимо окон, в которых виднелся чей-то садик, и посмотрел на часы. Ах, вот в чем дело: стрелки у них тут идут неправильно. Надо механизм подправить. По циферблату прошло минуты три, а на самом деле уже полчаса набежало. Сделано это нарочно, чтобы путать посетителей. Чердынцев понял это и обрадовался: его не проведешь, он всех насквозь видит, недаром служит личным помощником самого Плеске. Ему медаль светит за этот героический поступок. Как он все ловко в Царском Селе провернул! А часы на телеграфе специально тормозят, надо будет это на вид поставить, чтобы исправили. Но ему ждать некогда.

Он подбежал к окошку, оттолкнув почтенного господина.

– Пишите! – закричал он Локтеву. – Слово в слово пишите: плеске тчк срочно тчк жду подмогу тчк высылайте срочно тчк полицию надо призвать ответу…

– Подобные выражения к передаче запрещены, – сказал Локтев.

Чердынцев прорычал что-то неразборчивое.

– Хорошо! Так пишите… – Он запнулся. – После тчк ставим двт заговор раскрыт…

– Запрещено…

– Да что же это! Ладно. Тогда так: тчк нужны свежие силы тчк убежден в результате тчк можете не сомневаться тчк жду ответ на телеграфе тчк чердынцев…

Локтев повторил каждое слово равнодушно и монотонно, как телеграфист. Не понимает человек, какой важности депешу отправляет! Какая честь ему оказана! Пусть запомнит этот день…

Чердынцев кинул в окошко десятку и спихнул назад сдачу серебром. Это все не имело значения. Новая мысль вдруг пришла ему на ум. Как же он сразу не догадался! Ведь все же очевидно! Вот оно! Стало душно, он сорвал галстук. Как же он был так слеп… Но почему молчит Плеске?

Застучал телеграфный аппарат. Чердынцев бросился на этот сигнал.

– Это мне! Это моя!

Но телеграмма была адресована в Дворцовый департамент.

Чердынцев обхватил себя руками.

– Почему… почему он молчит?! – говорил он вслух.

Все, кто был в конторе, посматривали на него. В углу кто-то предложил вызвать полицию. Чердынцев все слышал, каждый звук. Ему теперь открылось совершенно ясно, в чем он ошибся. Не зря его держат на хорошем счету. Но ждать больше нельзя. Ни минуты. Ни мгновения.

– Где у вас телефонный аппарат?

Ему указали на дальнюю стену, где висел деревянный ящик с ручкой. При нем сидел отдельный чиновник, который брал рубль за одно телефонирование. Плата была совершенно немыслимой, годовой абонент на частный номер стоил двадцать, но Чердынцева такие мелочи не волновали. Чиновнику он бросил пятерку. И после такого щедрого жеста чиновник не позволил ему крутить ручку. Спросил номер, сам вызвал коммутатор, продиктовал и только тогда предложил рожок амбушюра. Чердынцев схватил его с жадностью.

– Алё! Кто это? А, Нартович, рад вас слышать!.. – кричал он в черное отверстие. – Это Чердынцев, звоню из Царского… Дайте мне господина Плеске… Срочно… Что? Я не понял, шумит в трубке… Что вы сказали? Это глупость какая-то… Да ты пьян, Нартович… Да как ты смеешь мне такое… Алё? Что такое… – Чердынцев протянул трубку. – Соедините, у вас оборвалось…

– Никак нет, абонент повесил трубку, – сказал чиновник, записывая что-то в учетный гроссбух. – Изволите еще одно телефонирование?

Чердынцев уже полез за деньгами, но тут в голове у него что-то взвизгнуло, и на мгновение потемнело в глазах…

Когда чернота сгинула, он увидел все в ясном свете. Что он наделал!.. Как мог в горячке совершить столько глупостей. Ну, допустим, поспешил, но как могли с ним обойтись подобным образом: уволить со службы задним числом? И так просто заявить: «В Государственном банке вы более не числитесь по штату». Разве так поступают с помощником Плеске? Быть может, патрон ничего не знает?

Стоило назвать это имя, как Чердынцев понял все и сразу: нет, Плеске отлично все знает. Пожертвовал помощником, как пешкой. На всякий случай. Теперь он – никто, и у него ничего нет: ни будущего, ни самой жизни. Это конец. Если только не…

– Будешь ты меня помнить… – прошептал он и выскочил из конторы.

47

Над Скабичевским нависла угроза лопнуть. Его распирало от желания спросить, но он мужественно крепился. Любые страдания не оставляли Ванзарова равнодушным, а муки любопытства – тем более. Он предложил не стесняться.

– Не понимаю я вас, Родион Георгиевич! – выпалил Скабичевский, словно из него вышибло пробку. – Не вижу логики! Не понимаю ваших действий! В чем в них смысл? Приперли подозреваемого блестящими логическими выводами к стенке, хотя понять не могу, как вы догадались о его страстишке, и тут же выпустили его. Еще немного – и Марков готов был признаться!

– С чего вы взяли?

– Но это же было очевидно… Хорошо, мне так показалось, – поправился он.

– Благодарю, что сами это признали, – сказал Ванзаров. – Дело в другом. Маркову не было смысла убивать курицу, несущую золотые яйца.

– Тогда зачем ему понадобился ночной визит?

– Он хотел узнать нечто столь важное, что ради этого не побрезговал прийти в дом ненавистного старика…

– Что же это такое?

– Это скрывается в записке.

Скабичевский не стал указывать, что забирать улику с места преступления – серьезный проступок. Он попросил взглянуть. Ванзаров показал, но из рук не выпустил.

– И это все? – спросил Скабичевский, взглянув на рукописную строчку. – Из-за этого убили Федорова?

– Я этого не сказал, – ответил Ванзаров. – Марков чего-то хотел добиться от Федорова при помощи этого клочка. Пепел и пурпур. Представляете, о чем идет речь?

– Ни малейшего представления. Но вы-то уже все разгадали…

– Даже не знаю, с какого конца подобраться…

За разговором они подошли к казармам лейб-гвардии. Дежурный офицер рад был помочь, но ротмистр Еговицын отсутствовал в полку со вчерашнего дня. У него была увольнительная.

– Где у вас самый тихий омут? – спросил Ванзаров.

Скабичевский вопроса не понял. Такие вот патриархальные нравы у местной полиции. Пришлось разъяснить: место, где незаметно, но по-крупному играют, точнее – обыгрывают простаков. Подумав, Скабичевский назвал трактир на Фридентальском шоссе. Это место Ванзарову было знакомо. И по всем признакам подходило. Уж больно расторопные половые были в заведении, а тихие посетители слишком внимательно изучали их с Лебедевым. Хорошо, что за завтраком Аполлон Григорьевич становился слеп и глух к окружающему миру. Впрочем, за обедом и ужином – тоже.

Ротмистр сидел в трактире из чистого упрямства. Игроков словно вычистило. Еще вчера, когда он спускал последние банкноты, взятые в долг под жалованье за полгода, к нему охотно подсаживались приятные господа. Стоило последней бумажке пасть под неудачную сдачу, как партнеров сдуло точно ураганом. И половые стали грубить, закуску приносить отказывались, а про графинчик и думать нечего. Еговицын все еще не сдавался. Он решил, что сделает ставку под честное слово офицера. А оно – дороже денег. Вот только желающих играть на подобную драгоценность не нашлось. Он уже порядком скис, что лейб-гвардейцу не пристало, как вдруг к нему за столик уселся юнец забавной наружности. Еговицын не сразу вспомнил, где его видел.

– Господин ротмистр, какая встреча! – заявил он довольно развязно. – Мы с вами познакомились на вечере у господина Федорова!

Ах, да, какой-то ассистент. Непозволительно мальчишкам вести себя подобным образом с офицером лейб-гвардии. Еговицын нахмурился и принял неприступный вид.

– Что вам угодно?

– Если бы мне было угодно обыграть вас, поверьте, я сделал бы это без лишних слов. Меня обучили этому знающие люди. Но у меня к вам другое предложение: вы честно, как офицер, отвечаете на мои вопросы, и я немедленно исчезну.

– Да вы кто такой? – В голосе ротмистра появилась командная твердость.

– Чиновник особых поручений сыскной полиции Ванзаров… А это… – юнец указал на субъекта серой наружности, который без спроса присел к ним, – …чиновник Скабичевский.

Еговицын как-то сразу поверил, что молодой человек служит в сыске. Вид у него был отъявленно жуликоватый, по меркам лейб-гвардии, конечно. Тем более такой спутник рядом.

– Вот что, господа, – сказал ротмистр, приняв лейб-гвардейскую осанку. – Разговора у нас с вами не будет. Задавать мне вопросы права у вас нет, а если желаете что спросить, обращайтесь к командованию полка… Долее не смею задерживать…

Ванзаров мило и сердечно, по-иному не скажешь, улыбнулся.

– Как прикажете. Тогда мы доложим вашему командиру, что его подчиненный один раз уже проиграл в этом трактире столь значительную сумму, что о ней даже страшно вспоминать. Но урок не пошел впрок. И сейчас господин ротмистр опять спустил все до нитки и отчаянно нуждается в деньгах. Командиру полка будет интересно узнать о столь пикантной слабости примерного лейб-гвардейца.

Ротмистр отчаянно сжал губы.

– Вы не посмеете…

– У меня нет другого выхода, – сказал Ванзаров. – Вот и Николай Семенович подтвердит. Наши намерения были самыми мирными, но вы встали в позу… Хотя путь к диалогу для вас все еще открыт.

Было очевидно, что этот негодный юнец приведет угрозу в исполнение. Недаром он еще в тот вечер не понравился. И выбора не осталось, приперли к стене… Но откуда он мог узнать? Неужели пан Мазурельский выболтал? Да какая теперь разница…

– Что вам угодно? – В этот раз вопрос прозвучал с ударением на последнем слове и обещал подробный ответ.

– Для начала мелкая формальность: где вы были вчера с трех до шести вечера?

Взвесив все, ротмистр ответил как на духу.

– Верю, – согласился Ванзаров. – Половые наверняка это подтвердят. Проигрывать жалованье в увольнительный день – чем не развлечение? Теперь о главном. Зачем вы приходили вечером к Федорову? Только не говорите, что я не могу этого знать. Подметки ваших сапог врать не будут. Заставлять офицера лейб-гвардии задирать ногу или снимать их даже сыскная полиция не станет. Мы не звери, а всего лишь инквизиторы[12]. Так что будем считать, след мела на месте…

– У меня был частный вопрос, – ответил Еговицын, невольно ощущая, что его опутали невидимыми, но от того не менее крепким веревками.

– Содержание вашего вопроса мне известно: вам опять нужны деньги. Я спросил: зачем вы приходили с этим к Федорову? Неужели старый учитель в первый раз отсыпал вам стопку ассигнаций?

Ротмистр заерзал на стуле, как будто ему всадил шпору.

– Задайте этот вопрос Ивану Федоровичу, – наконец ответил он.

Ванзаров развел руками.

– Рад бы, да не могу. Господина Федорова ночью зверски убили. Буквально зарезали, весь дом в крови. Впрочем, барышню Нольде тоже зарезали. Как раз, когда вы спускали жалованье…

– Я здесь ни при чем.

– До конца нельзя быть уверенным, правда, Николай Семенович?

– На каком основании вы смеете так… – начал Еговицын, но вовремя осекся.

– Только логический вывод, – ответил Ванзаров. – Тот, кто выдал вам изрядную сумму, чтобы вы смогли рассчитаться с паном Мазурельским, поступил выше всяких похвал. Но деньги имеют свойство тянуть за собой обязательства. Почему бы не предположить, что ваш кредитор попросил вас отдать долг простым для военного человека способом? Вы солдат, а солдат крови не боится…

Еговицын дернул воротник мундира, как будто его душила петля.

– Это гнусный и дикий абсурд. Только разница нашего положения не позволяет мне вызвать вас на дуэль… – проговорил он.

Скабичевский весь съежился, ожидая, что такой поворот добром не кончится. Но Ванзаров только повеселел.

– Если желаете размяться в классической борьбе, я к вашим услугам! Или предпочитаете в английском стиле: на кулачках?

В зале стало подозрительно тихо. Половые угомонились по углам. В буфете и рюмка не звякнула. Драка даже чистых господ ничего хорошего заведению не сулила. Кроме битой посуды и убежавших без оплаты клиентов, чего доброго, сунется полиция. А этих господ здесь предпочитали видеть как можно реже. Однако ничего фатального не произошло. Господа только буравили друг дружку взглядами, словно мерились силой воли, а не мышц. Пока Еговицын не отвернулся. Трактир засчитал ему поражение и зажил привычной жизнью.

– Что ж, господин ротмистр, вы были честны со мной, и я не останусь в долгу, – сказал Ванзаров, поднимаясь. – Позвольте последний вопрос…

«Чего уж теперь изображать манеры», – хотел сказать Еговицын, но промолчал.

– Не попадались вам два слова: «пепел» и «пурпур»? Быть может, Федоров упоминал?

– Нет, ничего такого…

– Вот как? Интересно… Кстати, в каком часу вы пришли к Федорову?

– Около часу ночи…

– В каком он был настроении?

– Обыкновенном для Ивана Федоровича… – Еговицын изобразил брезгливую мину. – Ругался, что не дают ему покоя весь вечер. Пьянел на глазах. И все грозился кому-то…

– Что за угрозы?

– Трудно уловить смысл. Как я понял, кто-то его сильно обидел, и теперь он хотел расплатиться за все. Обещал не далее как сегодня. Господин Ванзаров, его действительно убили?

– Вынужден это признать. Вот Николай Семенович свидетель. И тайну свою унес с собой. Хотя следы ее прячутся где-то в доме-с-трубой.

– Жаль старика… – Интонация у Еговицына вышла точь-в-точь, как у Лебедева. Такие разные люди, а так сошлись на невидимой дорожке…

– Судьба несчастной Нольде вас меньше волнует? – спросил Ванзаров.

– Отчего же… Ее тоже по-своему жаль.

– Она умерла если не счастливой, то уж богатой точно…

Эта новость не ускользнула от внимания ротмистра. Он даже незаметно подался вперед, не замечая, как выдает свою заинтересованность.

– Как прикажете вас понимать?

– За день до смерти она сдала в ювелирную лавку Гольдберга изрядный золотой слиток. Тысяч на десять. Ее убили, а деньги не тронули. Хотя лежали они на самом виду… Что вас встревожило, ротмистр?

– Нет-нет, ничего… – ответил тот, разглядывая стол. – Вам показалось. Надеюсь, теперь уж настал срок вам уйти?

Ванзаров не возражал. Он быстро нагнулся и что-то сказал на ухо Еговицыну. После чего поклонился и вышел.

Скабичевский опять не удержался от восторгов. Он восхищался, как Родион Георгиевич обошелся с заносчивым лейб-гвардейцем. Похвалы Ванзаров отверг.

– Никакого толку, ротмистр врет так же скверно, как играет в карты. Что связано одно с другим.

– В чем же он врал?

– Слова загадочные он слышал и к Федорову приходил просить денег. Удивляет другое: он чего-то боится. Кроме как обдернуться в картах, конечно…

– Чего может страшиться боевой офицер? – удивился Скабичевский.

– Интересный вопрос, Николай Семенович. Готового ответа пока нет.

– А что вы ему сказали? Если не секрет, конечно…

– От вас у меня нет секретов: посоветовал не играть там, где нельзя выиграть… – ответил Ванзаров. – Не будем тратить время. Нас заждался главный подозреваемый…

48

Чердынцев отлично владел собой. Зайдя в посудную лавку, он был вежлив и придумал отличную историю: мол, хочет подарить на именины хороший поварской нож. Приказчик предложил выбрать между английской сталью и немецкой. Чердынцев пожелал тевтонский «Золинген». И вдобавок попросил завернуть подарок понаряднее. Он понимал, что идти по улице с подобным предметом в открытую не стоит. Чего доброго, городовой остановит. Приказчик навертел голубой бант и вручил плоскую коробочку. Вышло наилучшим образом, никто и не догадается.

Заметив подарок, который приятный молодой человек и не думал скрывать, хозяйка предложила пройти. Она тут же сообщила, что квартирант дома, вернулся недавно, сидит у себя. А так и не скажешь, что у него праздник. Мрачный какой-то, и глаза заплаканны.

– Это слезы радости, – сказал Чердынцев. – Узнал, что приезжаю, вот и не сдержал чувств.

Такого милого гостя хозяйка с удовольствием напоила бы чаем, но мешать встрече друзей постеснялась. Чердынцев вошел без стука, резко распахнув и закрыв за собой дверь.

– Не ожидал? – сказал он, пряча коробку за спину.

Нарышкин не повернул головы, а сосредоточенно писал на листке карандашом, держа его на коленке.

– Извините, мне некогда…

– А вот у меня теперь времени достаточно… – Чердынцев уселся на единственный стул в комнате. – Представь: меня уволил из Государственного банка.

– Очень жаль…

– Не то слово, Нарышкин, как жаль. И знаешь, кто тому виной?

– Мне нет до этого дела…

– Нет, брат, теперь и тебе есть… Потому что ваша возня с Федоровым довела до этого. Думаешь, я не понял, что вы тут устроили? Думаешь, не догадался, откуда бралось золото? Все я теперь понял. Поздновато, конечно, но ничего. Постараюсь исправить с твоей помощью. Ты же мне поможешь? Не откажешь однокашнику? Мы же гимназисты, все как одна большая семья… Иван Федорович был в этом уверен, старый дурак…

Закончив записку, Нарышкин сложил листок и спрятал в карман.

– Прошу вас воздержаться от подобных выражений…

– Неужели полицию вызовешь? А что, хорошая мысль: позовем этого типа Ванзарова, который всюду лезет, и расскажем ему всю правду. Мы же с тобой знаем всю правду. Не так ли?

Нарышкин попытался встать, но его рывком швырнули на место. Силы были неравны. От резкого толчка очки его соскочили с носа и шлепнулись об пол. Стекла пошли трещинами.

– Не смей шевельнуться без моего дозволения, – сказал Чердынцев, помахивая коробкой. – Знаешь, что здесь? Подарок для тебя. Будешь вести себя плохо, станешь запираться, сделаю с тобой то же, что вы сотворили с бедной моей невестой и с Федоровым. Только умрешь не сразу, буду резать тебя как свинью… Мне теперь уже все равно…

– Что тебе надо? – Голос Нарышкина был спокоен.

– Вот это другой разговор, – обрадовался Чердынцев. – Мне нужен секрет, о котором ты знаешь. Видишь, не прошу открыть, где Федоров держит золото. Зачем? Его можешь оставить себе. Золото скоро кончается. А я сделаю его сколько надо. Недаром химию он нам преподавал, многое еще помню. Так где учитель наш спрятал самое важное?

– Нет никакого секрета…

– Врешь! – закричал Чердынцев, замахиваясь кулаком, но сдержавшись. – Не говори таких вещей, это оскорбляет мой разум.

– Я сказал тебе правду…

– Не вынуждай меня, Нарышкин. Я в таком состоянии нынче, что пойду до конца… Не смей мне врать! Говори, где это спрятано!

Угрозы не действовали. Нарышкин только застегнул пуговку на вороте сорочки.

– Мне нужно выйти, – сказал он.

– Зачем еще?

– По нужде…

Это было забавно. Когда решалась судьба всего, этот мелкий человечишко захотел удовлетворить физиологические потребности. Как это глупо. И отказать нельзя: чего доброго, обмочится… Чердынцев подтянул его за воротник.

– Вместе пойдем, я тебя покараулю.

Дворовый ретирадник был сколочен из досок, выкрашенных бурой краской. Его засунули в дальний угол сада. Канализации у одноэтажного домика не имелось. Прежде чем Нарышкин закрылся, Чердынцев проверил, крепка ли задняя стенка и легко ли вырвать крючок. Только после этого он разрешил войти.

– Ты там недолго, у меня терпение кончается, – сказал он, чувствуя, что и его прижало в самый неподходящий момент. И терпеть нет сил. Чердынцев выбрал ближайший куст и облегчился по народному обычаю, не забывая присматривать за дверью. Поправив одежду, он повернулся и чуть не споткнулся на ровном месте. Ванзаров ему подмигнул.

– Хорошо, что чиновникам Госбанка не чуждо ничто человеческое.

Чердынцев не знал, что и подумать. Как мог этот человек оказаться здесь, когда все решается? Неужели за ним следили? Или уже донесли из телеграфной конторы… Но как он здесь оказался?

– Не ожидали нас с Николаем Семеновичем увидеть? – спросил Ванзаров. – И очень зря. Мы вот вам рады… Что это у вас? Неужели ножик прикупили… И замаскировали подарком. Как это мило. Желаете господина Нарышкина на мелкие кусочки разделать? Мы вам не помешали?

Опять им овладела предательская слабость, что так подвела в номере гостиницы «Рояль». Руки отказывались подчиняться. Что-то такое усатый сыщик делал с ним? Не иначе какое-то волшебство. Воли не осталось, словно ее выдули. Чердынцев понял, что не сможет бороться. Да и как тут бороться, когда их двое? Если с местным полицейским он еще мог потягаться, то столичный сыщик ему не по зубам. Разве только хитростью попробовать… только что-то не шло на ум ничего толкового.

– Сергей Иванович, вы там целы? – крикнул Ванзаров.

– Да… – ответил глухой голос из-за двери.

– Душевно рад. Это Ванзаров…

– Я вас узнал…

– Благодарю. Мы с господином Скабичевским решили заглянуть к вам. А у вас, как нарочно, гости… Наверно, приставали с расспросами?

– Это ничего… – ответил Нарышкин. – Господин Ванзаров, желаю сделать признание…

– Может, подождем? Не лучшее место для признаний…

– Нет, мне так легче… – Из деревянного домика послышался ржавый скрип, как будто вытаскивали старую цепь. – Хочу заявить добровольно: барышню Нольде убил я… И господина Федорова тоже я…

– Вот как? Интересно… Каким же образом… – начал Ванзаров. Но его перебили. Нарышкин попросил отойти подальше от ретирадника, чувство стыда не позволяет ему издавать звуки, которые он уже не в силах терпеть.

Господа проявили деликатность. Чердынцев плелся впереди, Ванзаров держался за ним. Скабичевский шел последним и все оглядывался.

– Мы ушли! – крикнул Ванзаров, когда они оказались у дверного проема. – Ждем вас в доме…

Вспыхнуло багровое солнце. Ретирадник раздулся и лопнул. На месте, где только что стояла кривая деревянная будка с вырезанным окошечком, вился столб пламени. Полетели куски досок, круша стекла и вырывая из стен куски штукатурки. Ванзаров инстинктивно нагнулся. Скабичевскому мазнуло чем-то горячим по виску. Охнув, он схватился за голову.

Больше всего досталось Чердынцеву. Кусок обшивки угодил ему в грудь и повалил с ног. Он лежал на сырой земле и не чувствовал боли. На глазах огонь пожирал всю надежду. От нее не останется даже пепла. И так все просто случилось, словно по-иному и не могло кончиться. Бушующее пламя на месте выгребной ямы. От Нарышкина не останется даже клочка. Обманул всех, и нет больше надежды. Как тут ни думай, все пошло прахом…

Он видел, как появились какие-то люди, наверное, из соседних домов набежали, как Ванзаров заматывал голову Скабичевскому, как рыдала хозяйка дома, как под грохот колокола прибыла пожарная команда и принялась заливать затухавшие головешки. Все это происходило где-то далеко и не с ним. Чердынцеву показалось, что он видит странный иллюзион, когда вокруг вертятся разноцветные картинки и нельзя понять, что это мелькает: сон ли, явь ли. Да и какая разница? Ему и дела не было до всей этой кутерьмы. Нарышкин обманул его, обвел вокруг пальца. Дважды обманул. Когда покончил с Федоровым и выскользнул из его рук. Хитрый змей, а по виду и не скажешь…

Вдруг он понял, что его подняли с земли, отряхнули и заставили стоять. В лицо ему смотрел Ванзаров, словно там было что-то важное.

– Вы меня слышите?

Чердынцев слышал. Но отвечать не хотел. В груди заныло. Он издал жалобный стон и сам поразился, как это все выглядит глупо. В руки ему сунули коробку с ножом, совершенно бесполезным.

– До гостиницы сами дойдете?

Отчего же не дойти, можно и в гостиницу. Чердынцеву все было едино.

– Отправляйтесь в номер, ложитесь спать, если ребра целы, проснетесь здоровым. А если нет, вызовете доктора. Из номера ни на шаг… Вам ясно?

Покачнувшись, Чердынцев пошел прочь, прижимая коробку с бантом. Подчинился, чтобы только не видеть этого человека. Душу из него вынул, и все нипочем…

Разобравшись с одним раненым, все силы Ванзаров отдал Скабичевскому. Он предложил опереться и потихоньку завел его в дом. Несмотря на бледность и легкий испуг, поселившийся в глазах, Скабичевский в повязке выглядел довольно молодцевато. Точно ветеран, вернувшийся с передовой. Осмотрев, Ванзаров уверил его, что рана пустяковая, беспокоиться не стоит. Все счастливо отделались, если не считать Нарышкина.

– Выходит, он убил Ивана Федоровича… – проговорил Скабичевский.

– Так он сказал нам, – ответил Ванзаров, рассматривая что-то на полу.

– Зачем он это сделал? Зачем? Не могу понять… Тишайший человек…

– Как видно, не мог допустить, чтобы Федоров разболтал бесполезную тайну.

– Я говорил о взрыве.

– Ах, это… – Ванзаров наклонился и поднял огрызок карандаша. – У него не осталось другого выхода. Все от него что-то хотели, ждали, требовали. Заметили в толпе Маркова и Таккеля? Прибежали как миленькие. Простой расчет показывает, что они дожидались где-то поблизости. Иначе бы не успели. Видели, как в дом вошел Чердынцев, затаились. А тут взрыв… Всем им что-то было надо от Нарышкина. Если у Федорова ничего не спросишь… И правда: как вороны слетелись. Кстати, как Таккеля узнал, что Федоров убит?

Простой вопрос поставил Скабичевского в тупик.

– Не могу понять, как Нарышкин взрыв организовал в ретираднике… – сказал он.

– Проще простого. Взрывное вещество хранилось у него в выгребной яме.

– Откуда вы знаете?

– Слышали звук цепи? Он бомбу поднимал.

– Бомбу?!

– Ну, что-то вроде бутыли с нитроглицерином. Самое подходящее вещество: выронил из рук – и готово дело. Разнесет на клочки. А место для хранения отменное: никто не сунется. Если бы у Нарышкина было золото, лучшего тайника не придумаешь. Кажется, нас забрызгало только дерьмом. Золотой осколок в вас не попал?

Осмотрев себя, Скабичевский нашел на сюртуке только сомнительные пятна. Пахли они не розами. Попытки оттереть их он оставил.

– Все равно отказываюсь понимать… – повторил Скабичевский.

– Что именно вас смущает? – спросил Ванзаров, разглядывая комнату.

– Неужели нож Чердынцева толкнул Сергея Ивановича на самоубийство?

Будто не расслышав, Ванзаров прошелся по комнате, приоткрыл дверцу платяного шкафа, заглянул под матрас кровати и даже провел рукой по этажерке.

– Скажите, Николай Семенович, вы часто здесь бывали? – вдруг спросил он.

– Первый раз… А какое это имеет…

– Вас ничего не удивляет?

Скабичевский огляделся, но так и не понял, чего от него хотят.

– Кроме хозяйской мебели, здесь ничего нет! – сказал Ванзаров. – Нищие с паперти живут богаче Нарышкина. А ведь он получал жалованье в городской ратуше. Откуда же такая бедность?

– Да, как-то я об этом не подумал… – признался чиновник участка. – А какое это имеет отношение к самоубийству?

Ванзаров показал карандаш.

– Нарышкин писал прощальную записку. Если бы Чердынцев ему не помешал, он все равно пустил бы себя на воздух…

– И что из того?

– Мы никогда не узнаем ее содержания, но я уверен, что речь в ней шла об этом… – На ладони Ванзарова появился кожаный мешочек, в каких барышни порой носят колечки. Как только тесемка ослабла, из горлышка посыпался блестящий ручеек.

– Что это? – только и спросил Скабичевский, не в силах оторваться от магического зрелища сверкающих песчинок. – Откуда это у вас?

– Ответ на первый вопрос: золотой песок, конечно. На второй еще проще: нашелся в шкафу. Аккуратно стоял на самом видном месте. Знаете, о чем я жалею, кроме гибели несчастного Нарышкина?

Свежих идей в раненой голове Скабичевского не нашлось.

– Не узнать теперь, что такое «пепел» и «пурпур», – ответил Ванзаров. – Наверняка в записке след был оставлен.

– А почему вас это так интересует?

– В них скрыта смерть.

Скабичевский в раздумье покачал головой и сразу пожалел об этом: боль сразу же дала о себе знать. Рана могла оказаться нешуточной. Он тронул повязку: на тряпице выступила кровь.

– Отправляйтесь-ка в участок, Николай Семенович, Лебедев вам рану обработает…

Для приличия отказавшись, Скабичевский все же согласился. Из дома он вышел пошатываясь и придерживаясь стен, сил явно не рассчитал.

Оставалось совсем немного. Ванзаров нашел хозяйку дома в саду зареванной, но вполне способной отвечать на вопросы. Мадам Терехова еще была напугана, но уже подсчитывала убытки и мысленно ужасалась: это сколько же денег потребуется, чтобы отремонтировать стену. Никаких постояльцев не хватит. Да и кто к ней пойдет после такого? Одни убытки бедной женщине. Она так погрузилась в печальные думы, что и не разобрала, о чем ее спрашивают. Ванзаров вежливо повторил.

Мадам Терехова взглянула и сочла, что это кто-то из знакомых постояльца.

– Вам-то еще чего надо? – сказала она, утирая щеку платочком. – Вон делов натворили! Все по ветру пустили… А еще за прошлые месяцы не расплатился… Кто убытки покроет? Как людям верить?

– Разве господин Нарышкин не заплатил вам золотом?

Хозяйка только презрительно фыркнула:

– Тоже мне, господин в одном сюртуке и летом и зимой. Золотом заплатил! Счастье, что хоть мятыми бумажками иногда отдавал.

– А вещи он когда распродал? – в третий раз спросил Ванзаров.

– Так перед Рождеством как начал таскать, так и не угомонился, пока одна смена белья не осталась… – скала она. – И куда только деньги девал? Непьющий ведь, в карты не играл, любовницы не имел. А деньги как сквозь пальцы проскакивали.

– Наверное, на друзей тратил…

– Хороши друзья, нечего сказать: придут, пошушукаются и убегут! Хоть бы подарок какой ему принесли или угощенья…

– Барышни, наверно, заходили?

Терехова только рукой махнула:

– Какие барышни… Бобылем жил…

– Так ведь на днях к нему одна худощавая приходила, учительница из гимназии.

– А вы откуда знаете?

– К слову пришлось, – ответил Ванзаров.

– Да уж, была… Зашла и вышла, – ответила Терехова.

– И ведь что странно: за последние сутки визитеров к Нарышкину прибавилось значительно. Так и шастают… Чего им понадобилось?

– Сама не пойму… Выспрашивают, просят подождать у него в комнате. Да я никого не пустила.

– И очень правильно делали, – сказал Ванзаров, поклонившись.

Тут только Терехова сообразила, что не знает, кто этот милый молодой человек с роскошными усами. Позабыв об убытках, она улыбнулась ему с невольным кокетством.

– А вы кем Сергею Ивановичу будете? В гимназии учились вместе?

– Думал помочь ему в одном деле, да вот не успел, – ответил Ванзаров.

– Квартирку снять не желаете? Я уступлю. Самый сезон как раз начинается.

Ванзаров обещал подумать над этим заманчивым предложением. И в качестве аванса попросил Терехову: всех знакомых Нарышкина впускать без препятствий, но тщательно запоминать, кто и когда пришел. Хозяйка рада была помочь, раз такой постоялец объявился на ее горизонте.

49

За последние часы пристав испытал столько разных эмоций, сколько не накопил за все прожитые годы. Его кидало, как при шторме: то подбрасывая вверх, то швыряя в пучину. Отделавшись от утренней неприятности, он думал, что на этом все кончилось.

Полеживая в кровати, Врангель предавался приятным мечтам, как проведет этот мирный день. Но не тут-то было. На квартиру к нему заявился ужасный человек с желтым чемоданчиком, вытащил из-под одеяла и заявил, что единственная болезнь пристава – это лень и глупость, и уж он-то найдет для нее отличное лекарство в Департаменте полиции. До начала исцеления у пристава ровно минута, чтобы спуститься вниз и устроить нагоняй своим бездельникам, которые должны незамедлительно вернуться на место преступления, завести дело и отвезти жертву куда угодно, хоть в госпиталь Дворцового ведомства. Врангель второпях нацепил форму и как миленький побежал в приемную часть. Несчастные чиновники получили такой нагоняй, какой им и не снился. Особенно досталось письмоводителю Птицыну.

После такого разгрома у пристава полегчало на душе и он счел, что теперь все кончено наверняка. Но не прошло и часа, как поступило сообщение о взрыве в частном доме. И опять полиция была поднята на ноги. И хоть господин Лебедев и слова не проронил, но один его взгляд послужил не хуже кнута. Срываясь на крик, Врангель отправил и без того загнанных чиновников на новое дело. Только Скабичевскому, как раненому, разрешено было остаться.

Призвав его, Лебедев осмотрел рану, наложил какую-то волшебную мазь и спросил о самочувствии. Скабичевский пожаловался на тошноту и головокружение. Ему было велено отправляться домой и до завтра не показываться на службе. И не вздумать шататься с Ванзаровым. Этому «здоровому бугаю», как выразился Аполлон Григорьевич, все нипочем, а у чиновника могло быть сотрясение мозга. Извилин и так немного, так что жаль растерять последние. Скабичевский не имел сил обижаться, поблагодарил и отправился исполнять приказание. А Лебедеву оставалось только ждать в одиночестве. Доктор Сухов сегодня не был расположен к общению и заперся у себя в медицинской.

Стоило Ванзарову переступить порог участка, как налетел вихрь. Его крутили, вертели со всех сторон, трогали ребра и даже ощупали голову. Напоследок был замерен пульс и рассмотрены белки глаз. Диагноз был краток: не иначе как в сорочке родился – ни единой царапины. Даже йодом помазать нечего.

– Одно скажу: или вы заколдованы, или вас хранят для чего-то важного до поры до времени, – заключил Лебедев.

– Это случайность, не более того, – сказал Ванзаров, стараясь поправить измятую сорочку.

– Вы же не верите в случайности. Или чудесное спасение заставило изменить взгляды?

– Логика без случайности скучна, как учебник химии.

Насчет химии Лебедев был другого мнения, но настроение для споров у него еще не созрело.

– Что бы там ни было, все кончено, – сказал он. – Убийца вынес себе заслуженный приговор. Поехали домой…

– Вы, безусловно, можете отправиться ближайшим поездом, – ответил Ванзаров.

– А вам что – в Царском Селе медом намазано?

– Самое трудное впереди. Я не могу бросить дело на полпути…

– Но ведь Нарышкин недвусмысленно заявил… – Лебедев сделал робкую попытку, но она тут же провалилась. Ванзарову не хотелось вступать в диалог.

– Нарышкин сделал все возможное, чтоб никто не пострадал, – сказал он. – У него в доме не нашлось и свежей сорочки, распродано все буквально до нитки.

– И что с того?

Вместо ответа появился кожаный мешочек, а из него хлынули золотые блестки. Лебедев не смог удержаться и попросил песчинку. Для опыта. Ванзаров был щедр и разрешил взять две. Эксперимент не заставил себя ждать, все, что было нужно, появилось из желтого чемоданчика. Криминалист капнул, потер, рассмотрел через лупу, и настроение у него заметно улучшилось, что всегда бывало при успешном результате.

– Отличное золото! – вынес он вердикт. – Только совершенно другое, чем продала барышня Нольде.

– Благодарю вас, я на это сильно рассчитывал, – сказал Ванзаров.

– Неужели без старика Лебедева опять не обойтись?

– Без вас – никуда. Особенно, когда надо отправиться в пекло.

Повеселев, Лебедев вынул сигарку, окончательно позабыв про зарок.

– И откуда же эти россыпи?

– Этот песок был куплен вчера ночью в магазине Гольдберга.

– Хотите сказать, что Нарышкин сначала приготовил пирит, а потом в большой спешке закупил настоящее золото?

– Именно так.

– Не могу даже представить, для чего такие изыски. Ради чего?

– Ради ваших глаз, – ответил Ванзаров.

– Ради меня? – спросил Лебедев, не скрывая удовольствия. – Еще кто-то ценит мой меткий глаз?

– У него не осталось другого выхода…

– Все это, конечно, мило, но объясните: как золотой песок доказывает невиновность Нарышкина? Что мешало ему зарезать Нольде и Федорова?

– Это очень хороший вопрос, но ответ у меня будет готов несколько позже, – сказал Ванзаров. – Аполлон Григорьевич, вы изучили рабочие журналы?

Лебедев шлепнул пачку об стол.

– Никогда еще не видел столь странных записей ученого экспериментатора, – сказал он. – Вы даже не можете представить, что здесь!

– Могу, – просто ответил Ванзаров.

– Ну, сразите меня невозможной догадливостью! – потребовал Лебедев.

Для этого сгодилось письмо Федорова. Теперь искать на помойке не пришлось. Лебедев хранил его в чемоданчике. Вынув листок из конверта, Ванзаров раскрыл журнал, лежавший сверху стопки, и положил листок на него. А рядом – сам конверт.

– В журнале записи велись двумя почерками, – сказал он.

Лебедев начал бурно протестовать: это видно даже слепому. Его попросили обождать с выводами.

– Одни записи – строгая и сухая фиксация эксперимента. Зато другие – полная и законченная белиберда. Просто чушь и откровенная глупость. Если я прав, то логическая цепочка, быть может, самая важная, ведет к цели. Что скажете?

Аполлону Григорьевичу уж очень хотелось возразить. Но врать он решительно не умел. А потому был вынужден признать: все верно. В рабочих журналах полнейший бред, записки сумасшедшего, но только на половине страниц. Другие – образец научной мысли.

– Как вы догадались? – спросил он.

– Я не догадался, а сделал вывод, – ответил Ванзаров. – Скажите, сколько книг издал великий ученый Федоров? А сколько брошюр? Сколько учебников? В каких словарях его имя упоминается?

Как ни старался, Лебедев так и не смог вспомнить ни одной публикации. Но это ничего не значит: лет десять назад Федоров был орлом. Пока не начал пить.

– Ну, теперь у вас достаточно фактов, чтобы, не сходя с этого места, доказать невинность Нарышкина? – спросил он.

Для чего Ванзарову очень срочно понадобилось узнать, насколько великий криминалист разбирается в алхимии.

– На эту лженауку жаль тратить мое драгоценное время, – ответил Лебедев. – Так, прошелся по самым верхам.

– Что могут означать слова: «пепел» и «пурпур»?

Вопрос был простейшим. Судя по тому, какую загадочную мину скорчил Лебедев.

– О, это не так просто! – заявил он. – Тут нужно лезть в глубокие исследования.

– Ограничьтесь верхами.

– А наверху самое очевидное: черное и красное. Начало и конец Великого делания, как это называлось у несчастных фанатиков, положивших жизнь на создание золота. Это удовлетворит?

– Благодарю вас, – ответил Ванзаров.

Лебедев был настроен крайне решительно.

– Ну, теперь я заслужил, чтобы мне не морочили голову?

– Аполлон Григорьевич, вы заслужили много большего…

– Вы мне зубы не заговаривайте! Это я умею почище вашего! Отвечайте, как следует отвечать другу, я уже не говорю о великом криминалисте…

Ванзаров только улыбнулся, растопырив усы. Что выходило у него как-то нагло и загадочно одновременно.

– Всему свое время, – сказал он. – Будет лучше, если кое-какие мелочи пока останутся в тени. Нам предстоит кое-какая работенка. Господин Скабичевский выбыл по причине героического ранения головы, а мне требуется ваша помощь.

От возмущения Лебедев разломал сигарку и швырнул в «Уложение о наказаниях».

– Гоняете меня, старика, как мышь, а вместо благодарности – одними загадками кормите. Я привык, не жалуюсь. Кого на этот раз прикажете вскрывать, ваше благородие?

Ванзарову требовалось нечто совсем иное: сделать несколько копий небольшой записки. Сильно подделывать подчерк не имеет смысла, на такие мелочи никто не обратит внимания. Достаточно сходства. Мятую бумажку Лебедев рассматривал через лупу.

– Вот до чего докатился. Скоро ассигнации заставите рисовать… – говорил он. – Ишь, ты: «Пепел и пурпур»… Ну-ну, изобразим что-нибудь, были бы чернила да ручка… Останетесь довольны, ваше благородие… Или чего еще желаете?

Не ведая стыда и меры, когда дело близилось к решительному моменту, Ванзаров возжелал еще кое-что. Опять мелочь, в сущности. Аполлону Григорьевичу ничего не оставалось, как смириться: полез в ярмо – терпи. Уж больно хотелось узнать, чем все кончится. Не зря же в Царское Село приехали.

50

Покой оказался худшим из лекарств. Чердынцев прилег, чтобы успокоить ноющую боль в груди. Ему не хотелось двигаться, не хотелось думать и даже шевелиться. Он мечтал только об одном: раствориться на мягких пружинах дивана. В номере было тихо, звуки улицы остались за занавесками, впускавшими приглушенный свет. Тело просило забыться сном. Стоило ему прикрыть веки, как перед глазами завертелись картинки всего, что с ним случилось за этот день. Он вспомнил, как испугался смерти Федорова, как не помня себя бросился отсылать безумные депеши, а потом телефонировал и нахамил секретарю Плеске, как купил нож, чтобы убить Нарышкина, как раздался взрыв и его отбросило. Чердынцев уже не мог поверить, что все это случилось с ним.

Может быть, он спал, видел сон, а сейчас проснулся и ничего этого на самом деле не было? Или что-то случилось у него с головой? Не может здравомыслящий разумный человек выкидывать такие фортели. Выходит, может. Все это он натворил собственными руками. И кому теперь объяснишь, что испуг затмил его разум. Кому до этого есть дело? Плеске уже подписал приказ. Такие вещи делаются быстро, чтобы уберечь честь мундира. Теперь его и на порог банка не пустят. Это не катастрофа, это конец жизни. Жить дальше незачем. Да и не на что. Хватило бы расплатиться за номер.

Три дня назад он был счастливым молодым человеком, которому сопутствовал успех, перед которым открывались великолепные перспективы. В Царское Село он ехал в полной уверенности, что вернется с важной информацией. Всех проблем у него было: выбрать жену с хорошим приданым. И вдруг все стало рушиться. Когда разгадка была уже рядом, убивают его невесту. Стоило ему решиться на прямой разговор с Федоровым, как убили и его. А потом нашло затмение. Ничем иным его телеграммы объяснить нельзя. Страх отнял у него разум. Или это золото, за которым он охотился, так мстит? Чего он испугался? С самого приезда Чердынцеву казалось, что за ним кто-то ходит, будто следит. Было это настолько глупо, что он списал это на мнительность. Мало ли провинциальных зевак, что глазеют на модно одетого человека. Не их же он испугался. Что же напугало его до потери разума? Еще допрос этот дурацкий…

Стоило вспомнить, как его скрутили в коридоре гостиницы, и разгадка нашлась сама собой. Ну конечно, во всем виноват этот субъект с пошлыми усами. Увидев Ванзарова у дома Федорова, Чердынцев испугался настолько, что потерял способность мыслить и действовать логически. Страх был иррациональный и необъяснимый, но оттого не менее сильный. Показалось, что теперь его точно посадят в тюрьму и не будет шансов оправдаться. Убийства непременно свалят на него. Это же так удобно. А он совершенно беззащитен. И чего было бояться: он ведь точно помнил, что не убивал Нольде, и Ивана Федоровича тоже не убивал. Чердынцев знал это наверняка, но ведь Ванзаров мог иметь совершенно другое мнение. А он показал, как может вынимать из человека душу. Было чего испугаться. Нет, ну каков негодяй Плеске! Поступил с ним, как с разменной монетой. Еще и уволил задним числом. В суд, что ли, подать? Так без толку… Надо искать место приказчика в модном магазине… И золото это проклятое выскользнуло из рук. Вот бы добраться до него… Какая чудесная мысль. Да как его теперь достать, когда Федоров мертв? И Нарышкина разорвало на кусочки.

В дверь вежливо постучались. С того раза Чердынцев невзлюбил такой вежливый стук. Неужели пришли за ним? Неужели Ванзаров решил, что он все-таки виновен в трех смертях? Это же нелепость какая-то… Но ведь Ванзаров не знает, что это нелепость… Стоит попасть ему в лапы – все, конец. Как в когтях дракона – разорвет на части…

– Чего вам надо? – закричал Чердынцев, сжавшись на диване и задыхаясь от нахлынувшего страха.

– От господина Ванзарова проведать вас, – послышался голос из-за двери. – Это я, Лебедев, мы на посиделках Федорова встречались. Что заперлись, как барышня перед свадьбой?

То ли интонация была излишне бравурной, то ли голос был знаком, но Чердынцев как-то сразу поверил, что арестовывать его не будут. Во всяком случае, не сейчас. Стоило об этом подумать, и страх сам собой отпустил.

Чердынцев пошел открывать.

Войдя в номер, Лебедев приветливо помахал ладошкой и осмотрелся.

– Неплохо живет чиновник Государственного банка, – сказал он, ставя чемоданчик у порога.

Это прозвучало как издевка. Чердынцев хотел было обидеться, но вспомнил, что этот большой и хорошо одетый господин не в курсе случившейся с ним трагедии. И очень хорошо. Не надо, чтобы об этом стало известно раньше времени. Тогда точно всех собак повесят. Но и церемониться он не обязан. Не водкой же поить. Чердынцев пошел к дивану и улегся, поджав ноги, а гостю предоставив поступать, как ему вдумается.

– Извините, мне нездоровится…

– Этим и займемся, больной! – сказал Лебедев, подбрасывая стул. Поймав его после кульбита и воткнув с грохотом в пол, криминалист уселся, широко расставив ноги. Он потребовал встать для осмотра. Чердынцеву хотелось, чтобы его оставили в покое, но гость был не лучше репейника, никак не отделаться. Специально, что ли, таких в полицию набирают? Сил возражать у него не нашлось. И он покорно спустил ноги с дивана.

Поставив его перед собой, Лебедев потребовал задрать сорочку и принялся ощупывать ребра. Руки его были крепкие и шершавые. Он куда-то надавил, боль резанула под лопаткой, стало тяжело дышать, Чердынцев поморщился.

– Нельзя ли аккуратнее?

– Ага, попался! – заявил Лебедев и не разрешил садиться. Он сходил за чемоданчиком и вернулся с бинтом и склянкой. Чердынцеву было приказано терпеть. И он терпел, пока грудь его мазали какой-то вонючей мазью, а потом туго и жестко обматывали бинтом. Под конец экзекуции он вдруг ощутил облегчение. Боль не прошла, но стала незаметной. Да и вообще как-то на душе посветлело.

– Благодарю вас, – сказал Чердынцев, с трудом влезая в сорочку, движения были скованны.

– Ванзарова благодарите, – ответил Лебедев, вытирая руки о свисавшую скатерть. – Кстати, он вас приглашает…

Чердынцев все понял: это ловушка. Усыпили его бдительность и теперь хотят, чтобы он добровольно пошел в камеру. Нет уж, он все видит насквозь.

– Вы не имеете права меня арестовывать, я ничего не сделал!

Лебедев искренно возмутился.

– Чтобы меня, Аполлона Григорьевича Лебедева, послали арестовывать? Да за кого вы меня принимаете! Вот и делай людям добро…

– Простите, не хотел вас обидеть… – сказал Чердынцев. – Но в участок я не поеду ни за что…

– При чем тут участок? Ванзаров просит, чтобы вы заглянули на квартиру Нарышкина. Вы же там были до взрыва… Не надо так таращить глаза, зрачки выскочат. Вы ему нужны в качестве свидетеля, и только. Уж поверьте: если бы Ванзаров хотел вас арестовать, не успели бы охнуть, как сидели бы в камере. Поехали, нечего время тянуть… Извозчик дожидается.

Чердынцев подумал, что иногда клин надо вышибать клином. Вдруг он исцелится, когда еще раз встретит причину своего страха? Вдруг еще не все потеряно?

Лебедев ссадил его у знакомого дома и заявил, что там ему делать нечего. Крикнув извозчику: «Обедать!» – он махнул на прощание и потерял всякий интерес к человеку, которому так быстро и просто помог.

На всякий случай Чердынцев осмотрелся: городовых поблизости не оказалось, со двора тянуло мерзким запахом сгоревшего дерева. Он постучался. Хозяйка взглянула на него и пропустила молча, словно ждала. О чем тут разговоры разводить, не чай пришел пить.

Чердынцев открыл дверь и остановился на пороге. Он ожидал всего, чего угодно. Но только не трех пар глаз, уставившихся на него. На подоконник всей своей массой уселся Марков. Чиновник скрестил руки на груди и рассматривал пол. Вошедшего удостоил косого взгляда, да и только. Единственный стул в комнате занял Таккеля. Учитель пытался сидеть пристойно, но получалось у него криво, словно он не мог держаться, глаза его были мутными и расплывчатыми, на щеках виднелся румянец, он часто сопел и облизывался. Можно было подумать, что краса и гордость гимназии несколько навеселе. Зато ротмистр Еговицын, без сомнений, был трезв. Заняв угол, он единственный одарил гостя незаметным кивком.

– Никуда без нашего блестящего Чердынцева, – сказал Таккеля и глупейше хмыкнул. – До всего ему дело есть… Какой шустрый человечек – чиновничек…

– Таккеля, глазам не верю: ты – и вдруг пьян! – ответил Чердынцев. – Прогуливаешь занятия?

– Не твоего ума дело… выкормыш…

– Господа, держитесь рамок приличий, – сказал Еговицын. – Наша встреча радости никому не доставляет…

– Верно замечено, – согласился Марков. – Ноги бы моей здесь не было…

– И моей… – Таккеля взмахнул руками и чуть не свалился со стула. – Но вот он я, тут! И знаете, что? Как же я вас ненавижу, мои милые гимназические друзья… Вот сказал, и как камень с души упал…

– Молчать! – рявкнул Еговицын. – Никому не хочется утирать твои сопли…

– Зачем только я пришел?.. – проговорил Марков.

– Неужели не знаешь? – Таккеля совершенно расплылся в улыбке и погрозил пальчиком. – Ах, шалун… А ты, Чердынцев, как оказался в нашей милой компании?

– Меня привезли, – ответил тот.

Таккеля захлопал.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Ванзаров. Он лучился отличным настроением и отвесил общий поклон. Никто не шевельнулся, словно увидели призрака или удава, который приближается неотвратимо. Даже Еговицын замер в своем углу.

– Рад всех видеть, господа, – сказал Ванзаров. – Рад потому, что эксперимент удался. Стоило в записке указать время, место вы нашли сами. Все, как один. Правда, ожидали увидеть не меня. Вот только не пойму, что господин Чердынцев здесь делает.

– Меня ваш друг привез, – ответил тот.

– Вот как? Интересно… Ну, теперь уже неважно…

Марков встал, всем видом показывая, что его оскорбили в лучших чувствах и делать ему тут нечего.

– Официально заявляю: я пришел, чтобы предложить помощь в связи с кончиной Сергея Ивановича Нарышкина, – проговорил он торжественно. – И хочу…

– Чем помочь желаете: собирать куски Нарышкина по саду?

– Да как вы смеете…

– Вернитесь на место, господин Марков…

Решительный порыв испарился. Чиновник присмирел и послушно присел на подоконник.

– Есть еще желающие высказаться или сделать заявление?

Таккеля пьяно улыбался, а ротмистр смолчал.

– Благодарю, господа, – сказал Ванзаров. – Постараюсь не отнять у вас много времени. Небольшая новость: я от нотариуса. Господин Федоров не оставил завещания, а детей и наследников у него нет. Таким образом, имущество его считается выморочным и отходит в пользу государства. Важно, чтобы вы это понимали. У меня для всех есть деловое предложение. Завтра в восемь утра я буду у дома Федорова. Тот, кто придет первым, получит от меня большой приз: я укажу, где находятся записи, которые раскрывают тайну производства золота. Обещаю отдать без лишних вопросов.

– И какова же цена, Ванзаров? – спросил Таккеля, вытирая слезы. – С вами нужно держать ухо востро, того гляди, проторгуешься…

– Вы совершенно правы, господин учитель. Цена невелика: надо будет под протокол рассказать все. Вы понимаете, о чем я. Ничего не утаивая. Мне известно многое, но необходима бумага. Дело это тонкое и щекотливое, я бы даже сказал – неприятное. Но такова цена. Подумайте, что стоит на кону. Не требую сейчас, это было бы бесчеловечно. У вас для размышлений вечер и ночь. Засим не задерживаю…

Еговицын вышел так быстро, словно бежал от наступающего врага. Таккеля кое-как поднялся со стула и нетвердой походкой проследовал за порог. Марков чего-то ждал, словно не мог решиться, но и он покинул комнату. На Ванзарова не посмотрел никто, словно на нем лежало заклятие. Они остались вдвоем с Чердынцевым.

– Мое предложение к вам не относиться. Вы здесь оказались из-за нелепой ошибки.

– Что же мне теперь делать? – спросил Чердынцев.

– Отправляйтесь в гостиницу. Потерпите день-другой. Скоро все кончится.

– Значит, нашли источник золота?

– В каком-то смысле, – ответил Ванзаров. – Государственному банку не о чем беспокоиться. Так и передайте господину Плеске…

– Непременно… Господин Ванзаров, я мало вас знаю, но и то, что знаю, заставляет относиться к вашим словам серьезно…

– Благодарю вас.

– Это не комплимент, а напоминание для самого себя… Так вот, не могу ли я просить вас, когда завершите дело, позволить мне… Как бы это сказать…

– Вы хотите сделать блестящий доклад вашему начальству, – закончил Ванзаров. – Мысль интересная и правильная для карьеры. Есть только один трудный момент…

– Я готов на все… – сказал Чердынцев.

– Не сомневаюсь. Это и есть трудный момент. Вам не следует влезать в это дело. Золото алхимиков имеет привычку губить жизни тех, кто слишком его жаждет, оно приносит несчастье… Так что напишите в вашем рапорте: был запас, да весь вышел… Покидать город вам по-прежнему запрещено. Всего хорошего…

Чердынцев поверил, что с ним ничего не случилось, только когда Ванзаров поклонился и свернул за угол. Это было невероятно. Он так был уверен, что ему подстроена ловушка, так ждал каверзы, что счастливый конец немного расстроил. Не осталось места для подвига. И почему золото должно погубить? Что за странные предрассудки! Золото – это свобода, власть и благополучие. Разве это несчастье? Разве он не достоин счастья больше, чем другие?

51

Ванзаров никуда не торопился. Все, что можно было сделать, уже было сделано. Оставалось ждать. Самое трудное и ненавистное занятие. Приходилось убивать время, которое тянулось, как свежий мед. Он шел по чистеньким улицам и думал, что случай – это продолжение логики. Нелепая ошибка Лебедева, который привез Чердынцева не туда, куда следовало, вышла лучше не придумаешь. Теперь Марков, Таккеля и Еговицын будут думать, что чиновник банка тоже посвящен во все обстоятельства. А это значит, решение принимать им будет куда проще: и конкуренция обострилась, и соблазна больше. Вот только бы их не спугнули. Как жаль, что нет филеров Курочкина! Сейчас за каждым нужен был глаз да глаз. А так остается надеяться только на крепость цепей логики. И чтобы из них никто не вырвался. Все-таки странно: как Аполлон Григорьевич, со всей своей аккуратностью, притащил Чердынцева вместо дома-с-трубой к Нарышкину? Не иначе как спешил пообедать…

Ход мыслей нарушил господин на другой стороне улицы, который подавал незаметные знаки. Ванзаров ему ответил, но остался на своей стороне. Господин не счел зазорным подойти сам. Они обменялись незаметными поклонами без рукопожатий.

– Срок еще не наступил, – сказал Ванзаров.

– Оно, конечно, так… – Воровской старшина не хотел напирать, да и не смог бы при всем желании. – Да вот, беспокойство некоторое ощущаем.

– С чего вам беспокоиться, господин Чех?

– Так ведь такие дела в городе творятся…

– Вот как? Интересно, какие же?

Чеху страсть как хотелось выудить из полицейского как можно больше. Вдруг проговорится и сообщит такое, что миру еще не известно. Но попытка провалилась. Ванзаров изображал полное неведение и пропускал намеки мимо ушей. Чеху пришлось раскрыть карты.

– Так ведь ретирадник, говорят, так рвануло, что и щепки не найти, – наконец проговорил он.

– Вас беспокоит, что соседние дома теперь от дерьма отмывать придется?

– Это нам без разницы. А вот к нашему делу не имеет ли касательства?

– Давайте рассуждать логично, – сказал Ванзаров, нахмурившись. – Выгребная яма выделяет газ метан. Он взрывоопасен. За зиму метана накопилось изрядно. Достаточно одной искры потенциального электричества, если вы знаете, что это такое, чтобы ретирадник взлетел на воздух. Очень жаль, что один из жителей как раз в этот момент справлял естественную нужду. Что тут может иметь касательство к нашему делу?

Чех смущенно кашлянул.

– Прошу прощения за настойчивость, а кто в нем сидел?

– Какой-то мелкий чиновник городской ратуши. Можете не сомневаться: он гол как сокол. Кредиты вашим клиентам выдавать уж никак не мог.

– А вам это откуда известно?

Хоть Чех руководил ворами тихого городка, но нюх его остроты не потерял. Не то что у пристава. Ванзаров сделал удивленное лицо.

– А как бы вы поступили на месте господина Врангеля, когда ему такой фарт идет: в его городе лучшие специалисты столичного сыска. Грех не попросить о помощи… Вот он и попросил. Мы с моим коллегой за час и разобрались. Что ж тут такого?

Быстро прикинув, Чех объяснение принял.

– Какие чудеса творятся в природе… – уважительно заметил он.

– Еще и не такие, – согласился Ванзаров. – Так что осмотрительно заходите в ретирадник. Того и гляди взлетите на воздух. И место ваше станет вакантным. Метан – страшное оружие.

Чех яростно заплевал через левое плечо.

– Осторожность в нашем деле впереди всего… Так что просим извинить за беспокойство… Передам миру, что слово держите…

На такие намеки надо отвечать прямо, иначе нельзя.

– Хочу вам заметить, господин Чех, – сказал Ванзаров, – что свои обещания я держу всегда. Более того: как только уеду из вашего милого городка, конкурентов у вас не останется. Это мое твердое слово.

Старшину так и подмывало спросить: кто же это так мешался у них под ногами? Что за человек? Откуда взялся? Как бы ножиком его пощупать? Такие сладкие мечтания… Только Чех твердо знал: спрашивать об этом Ванзарова совершенно бесполезно. И пытаться не стоит. Чтобы не уронить честь почтенного вора.

52

…Не боясь быть замеченным, он пошел к дому через двор. Зайдя с заднего крыльца, вынул гнилую раму, не разбив стекла, опустил ее на землю к стене и перемахнул в открывшийся проем. Из кухни он прошел в гостиную. Логичным было начать с рабочего кабинета. Присев в ветхое кресло, тотчас вонзившее в тело пружину, он дернул верхний ящик. Раздался отчаянный визг. В недрах ящика царил хаос. Он стал разгребать залежи, сначала неторопливо, а потом все более и более увлекаясь, пока не стал кидать на пол целыми горстями. Очистив главный ящик, принялся за тумбы стола. На каждой полке попадалось что угодно, только не то, что было нужно ему. Или хотя бы отдаленно походило на предмет, который искал. Навалив на полу изрядную кучу, он поискал внутри. Под рукой шуршало полированное дерево. Стол был выпотрошен подчистую.

Не надеясь на успех, он просунул руку к нижней кромке столешницы. Ощутив шершавое дерево, ладонь вдруг наткнулась на что-то выпирающее из стола. Он нащупал предмет прямоугольной формы, мягкий и гладкий, словно отделанный лучшей кожей. Неизвестную вещицу прижимала скоба. Вынуть ее не составило труда.

Находкой оказалась небольшая книжица, изрядно потертая, с бронзовыми накладками на углах, какие были популярны лет тридцать назад для записи умных мыслей или прочей чепухи. Их носили на цепочке в жилетном кармашке. От цепочки осталось помятое ушко. Веских причин прятать эту книжечку быть не могло. Наверняка это то, что он искал.

У него в руках вожделенное сокровище. Вот теперь пора уходить. Но ему захотелось еще немного растянуть удовольствие, что-то вроде маленькой мести: прямо за этим столом узнать тайну, что скрывали от него все эти годы.

– Вот, значит, как… – проговорил он вслух. – Недаром сказано: нет ничего тайного, что бы не стало явным. Есть все-таки справедливость в этом мире. Хоть и бывает она прихотливой.

Пододвинув фонарь, он расстегнул застежку, державшую переплет.

Огонек вздрогнул и погас. Будто задул порыв ветра, взявшийся ниоткуда. Темнота обступила. Как это некстати! Спички остались где-то в гостиной, разжигая фонарь, он машинально отложил их в сторону. Можно обойтись и без света. К чему спешить? Теперь у него будет много времени, чтобы все изучить и понять.

Выбираясь из-за стола, он задел кучу, рассыпанную по полу. Хрустнуло стекло, звякнула жестянка. Размахнувшись, он со всей силой наподдал ее носком ботинка. Мусор фыркнул и расступился, треща и ломаясь под каблуками.

Выйдя из кабинета, он оглянулся напоследок, чтобы в памяти осталось место, с которым столько связано.

– Не моя вина… – сказал он. – Я сделал все, что мог… И не за что молить о прощении. Сгинь, старая жизнь, здравствуй, новая. Обещаю ни о чем не жалеть. Если и взгрустну, то ненадолго. От скуки… Прощайте…

И он поклонился в пояс. Отдавая дань тому, что для него было дорого, крепясь изо всех сил, чтобы не пустить слезу и не поддаться слабости. Но кто бы их заметил, если кругом темнота?

Он позабыл, что темнота бывает коварна.

53

Ванзаров хотел прибыть к шести утра. На ночь глядя Лебедев принялся долго и путано объяснять, что нельзя злоупотреблять радушием Андрея Антонович Горенко, у которого нашлось еще одно место для ночлега, и вообще ничего важного случиться не может в такую рань. И так уже всего случилось достаточно. А выходить без завтрака – преступление куда более тяжкое. Пожалев друга, Ванзаров согласился, хоть и скрепя сердце, и даже не стал пенять на ошибку. Тем более это было бесполезно: в редчайших случаях, когда Аполлон Григорьевич допускал промашку, он вставал насмерть, доказывая, что ни в чем не виноват. Быть неправым для великого криминалиста означало порок куда более страшный, чем не любить коньяк.

Из дома они вышли только в семь. Лебедев предложил пройтись, а не подкармливать грабителей-извозчиков. Тем более погода поэтически прекрасна. Прогулка по Царскому Селу ранним утром подняла настроение Лебедева до отметки «люблю всех людей». Он насвистывал, напевал и пытался декламировать какие-то загадочные стихи про ворона, прославившего этот царственный мир. Ванзаров оставался глух ко всем попыткам завязать дружеское общение. Он шел молча, словно готовясь к трудному и опасному делу. Лебедеву было так хорошо, что он прощал сосредоточенного мыслителя рядом с собой.

Вскоре показался дом-с-трубой.

– Что я говорил! – Лебедев помахал трубе ладошкой. – Тихо, пусто, никого. Или ваша ловушка не сработала, или преступники ваши пока еще спят, предчувствуя неизбежный конец. В чем они совершенно правы: могли и мы еще придавить часок-другой.

Ванзаров не счел нужным оправдываться. Тем лучше, если оказались на месте раньше всех. Лебедев расположился у заборчика и стал пространно рассуждать, как чудесно на свежем воздухе выкурить сигарку. Ванзарова интересовало другое. Окна, выходящие на Гатчинскую дорогу, были закрыты, как их оставили. На дверной ручке держалась веревка, скрепленная сургучовой печатью пристава. Примет чужого вмешательства с наружной стороны вроде незаметно. Но на всякий случай необходимо проверить со всех сторон. Ванзаров пошел к заднему двору.

Аполлон Григорович слишком хорошо изучил манеры своего друга. По выражению его лица он сразу мог определить, когда шутка будет ко времени, а когда лучше воздержаться. Во всяком случае, в этом он был уверен.

– Что случилось, Родион Георгиевич, друг мой? Привидение увидели?

– Около двери, что ведет со двора в кухню-лабораторию, есть одинарное окно…

– Кажется, было такое, – согласился Лебедев. – Разбито?

– Хуже. Вынуто и приставлено к стене.

– Уверены, что это не балбесы из участка так оставили?

– Я дважды отсмотрел дом после того, как его опечатали.

Это была не лучшая новость для столь прекрасного утра. Как известно, при звуках горна кавалерист бежит за седлом. А криминалист Лебедев поднял верный чемоданчик.

– Полагаю, ваши подопечные немного вас опередили, – сказал он. – Какие прыткие, однако… С виду и не скажешь. А я говорил вам, что надо засаду с вечера оставлять…

– В таком случае уступаю вам первенство, – сказал Ванзаров. – Кухонную дверь вскрывать не будем, влезете через оконный проем.

Лебедев и бровью не повел. Такое испытание он считал детской забавой. Однако узкий проем не желал впускать массивное тело. Наконец, потеряв терпение и всерьез опасаясь порвать пиджак, он вырвал дверь вместе с замком. Правда, перед этим ее тщательно осмотрел и заявил, что следы взлома отсутствуют. Зато теперь их было достаточно: замок болтался на гнилом гвозде. Распахнув перед собой дверную створку, Лебедев вошел, крайне довольный собой. Вернулся он чрезвычайно скоро и уже не таким бодрым. Упорно глядя в сторону, попросил Ванзарова следовать за ним.

В гостиной было достаточно темно, чтобы силуэты мебели казались смазанными. Но разглядеть, что там, света хватало. Ванзаров остановился невдалеке и глядел молча. Лебедев держался позади тише мышки. Тишина в доме сгустилась до звона в ушах.

– Вы оказались правы, Аполлон Григорьевич, нас опередили, – наконец сказал Ванзаров.

– Я не это имел в виду… – в некотором смущении ответил Лебедев. – Не думал, что так закончится…

– Давайте отдернем занавески… – Ванзаров не стал дожидаться ничьей помощи. Под хруст карнизов он убрал шторы. Ударил свет. И все сразу стало как будто мельче и проще. И гостиная, и висящее в ней тело.

Это тело Лебедев воспринял как личное оскорбление. До прихода полиции трогать и вынимать его из петли нельзя было даже ему. Работать навытяжку было трудно, но он не жаловался. Зная, что в запасе есть несколько минут, Ванзаров пошел осматривать другие комнаты. Спальня оказалась нетронутой. Зато в кабинете многое изменилось. Рядом с письменным столом выросли кучи хлама. На полках и в ящиках осталась только пыль. Ванзаров сунул руку под столешницу и нащупал металлическую скобу. В ней держали что-то небольшое и ценное. Теперь там было пусто.

Он вернулся в гостиную. Лебедев как раз закончил и снимал резиновые перчатки.

– Поздравляю вас, коллега, это не то, что вам кажется, – сказал он.

– Вот как? Интересно…

– Он не сам полез в петлю.

– Это заметно. Для его роста крюк лампы висит высоко, а упавшего стула под ногами нет… – Ванзаров нагнулся и поднял что-то с пола. – А вот и причина…

Лебедев проявил интерес.

– Это что такое?

– Записная книжица, изрядно потертая, с бронзовыми накладками на углах, какие были популярны лет тридцать назад, – сказал Ванзаров, вертя находку со всех сторон. – Их носили на цепочке в жилетном кармашке… – Он раскрыл книжечку на середине. – …записывали умные мысли и всякую чепуху… О, да тут переписаны от руки скабрезные стишки Баркова. Господин Федоров, оказывается, был любителем клубнички…

– Почему вы решили, что это его?

– Под столешницей скоба, где он ее хранил. И тайник, и всегда под рукой. Бедняга нащупал ее и думал, что это клад, за которым он пришел… Весь письменный стол перерыл; если нашли пыль на подушечках пальцев, это оттуда.

Криминалист не любил, когда работу делали за него. И терпеть это не собирался.

– Может быть, сообщите причину его смерти? – заявил он.

– Это ваша работа, Аполлон Григорьевич…

– Благодарю вас, коллега… В таком случае не сомневайтесь: он ничего не почувствовал.

– Вот как? Интересно. Вы так полагаете?

– Нет, не полагаю. Я в этом уверен, коллега. Посмотрите-ка вот сюда… – Лебедев указал на затылок. – Его оглушили чем-то тяжелым, а потом накинули петлю и вздернули. Самоубийство сработано хуже не придумаешь. Топорная работа. Только бездельник-пристав может принять его за чистую монету. Такого подарка от меня он не получит.

– Не сомневаюсь… – сказал Ванзаров. – Вас не удивляет, что горло не порезано и гостиная не залита кровью. Где же пурпур засохший? Зачем убийца сменил прием?

– Самое простое объяснение: не хотел мараться…

– Или желал, чтобы это выглядело как кара за чрезмерное любопытство. Так сказать, другим наука: не лезь куда не следует, не ищи золото там, где его нет, окажешься в петле.

Лебедев не был готов согласиться сразу и безоглядно.

– Не слишком ли романтично?

– Для того чтобы напугать ищущих тайну золота? В самый раз… Кстати, когда было совершено убийство?

– Примерно часов шесть назад.

– То есть около двух ночи… Самое глухое время. Чердынцев думал, что его никто не заметит. Он проберется в дом, найдет бесценные записи и тихонько уберется. Но здесь его уже ждали. Или любого, кто посмеет прийти. Неважно, кого убить, лишь бы остальные боялись…

– С чего так решили? – спросил Лебедев.

– Он ждал в доме. У него были ключи: задняя дверь была на замке. Окно вытащил Чердынцев, больше некому. Убийца сел в темноте в это кресло… – Ванзаров показал на продавленное сиденье, – …и стал ждать. Чердынцев должен был прихватить потайной фонарь, свет зажигать он бы не решился. Его здесь нет, значит, фонарь забрал с собой убийца. А дальше все просто: удар по затылку и веревка, которую он подобрал во дворе…

Что-то приметив у дивана, Лебедев шагнул и поднял медный пестик, каким перемалывают в ступке каменные породы и минералы.

– Вот вам и орудие убийства, – сказал он, разглядывая бурое пятно. – Вот вам и пурпур засохший.

И за это Ванзаров был ему благодарен. Осмотрев пестик, он предложил выйти. Гости могли пожаловать с минуты на минуту, не следовало показывать им такое зрелище. На часах было без четверти восемь. Они ждали до полвины десятого. По Гатчинской дороге сновали пролетки, кареты и проехали ломовые телеги. Крестьяне шли на работу, проехали в кибитке цыгане. Но никто не желал завернуть к дому-с-трубой.

– Бесполезно, они не придут, – сказал Лебедев. Никакого торжества от победы он не испытывал. Это было и его поражение.

– Такой результат не менее важен, – ответил Ванзаров. – И это хорошо.

– Почему же? Не понимаю.

– Потому, что они знали, что их ждет. Все до единого… Аполлон Григорьевич, а вот теперь мне нужна ваша помощь с большой буквы.

Лебедев заявил, что на него можно рассчитывать в любой авантюре. Но, выслушав, что от него потребуется, несколько засомневался.

– А по-другому никак нельзя? – спросил он.

– Я вас не принуждаю…

– Да что вы такой обидчивый стали, Ванзаров, друг мой! Вы же знаете, что ради вас – сердце вырву! – И Лебедев звучно шлепнул себя по груди.

– В таком случае остаетесь ждать участковых, – сказал Ванзаров, протягивая руку для прощания.

– А вы куда? – спросил Лебедев.

– Сначала в участок, а затем хочу навестить рассадник знаний – знаменитую мужскую гимназию.

– Это надо делать именно сейчас? Когда старика Лебедева бросают караулить хладный труп?

– Получать знания – всегда самое время, – ответил Ванзаров и поспешил к Гатчинской дороге.

54

Инспектор мужской гимназии статский советник Исаак Иванович Фомилиант был возмущен до глубины души, хотя и знал все традиции, освященные поколениями гимназистов. Накануне окончания учебного года, в мае, в дисциплине позволялись некоторые послабления. Не так строго следили за опозданиями учеников, учителя на уроках позволяли себе отпускать шуточки, и дух приближающихся каникул проникал в каждый класс. Однако всему есть предел. Что думает себе господин учитель французского, не явившись на все уроки второй день подряд? За меньшие проступки можно схлопотать порицание с занесением в личное дело. А за подобный – выговором не отделаться. Тут нужно принять строго-показательные меры, чтобы никому было не повадно.

В таких размышлениях инспектор уже собрался писать Отношение на имя директора гимназии, господина Георгиевского, о привлечении учителя французского языка Таккеля Павла Спериндиевича к дисциплинарной ответственности. Однако завершить благое дело отмщения ему было не суждено. В кабинет постучали, и, не дожидаясь ответа, на пороге появился молодой человек несколько неопрятного вида. Пиджак его был чист, но сорочка явно несвежая, а прическа неаккуратная. Такие мелочи инспектор замечал потому, что был настоящим фанатиком порядка. В остальном же незнакомый господин произвел самое приятное впечатление. Поклонился достойно, а говорил чисто и благообразно. Хорошо образованного человека видно сразу.

Инспектор, к некоторому своему удивлению, узнал, что визитом его почтил член авторского коллектива Всеобщей энциклопедии, издаваемой Брокгаузом и Ефроном. Господин Ванзаров Родион Георгиевич готовит к новому изданию энциклопедии статьи по вопросам, касаемым Министерства народного просвещения, как, впрочем, и Министерства внутренних дел. А какая энциклопедия без статьи о Николаевской царскосельской мужской гимназии? С этим господин Фомилиант был полностью согласен и готов был оказать всяческую помощь столь благому делу. Он предложил господину журналисту устраиваться поудобнее и предоставил себя в его полное распоряжение.

В первую очередь господин Ванзаров пожелал ознакомиться с фотографиями выпускных классов, скажем, за последние двадцать лет. Исполнить подобную просьбу господину инспектору было проще, чем дать подзатыльник гимназисту. Из шкафа были извлечены альбомы и разложены перед журналистом. Чем и был обретен хоть какой-то смысл хранить эту пыльную макулатуру.

Господин Ванзаров листал альбомы и задавал очень толковые вопросы о традициях гимназического братства, которое поддерживается на протяжении всей жизни. Господин Фомилиант не без гордости заметил, что птенцы гимназического гнезда всегда сохраняют дух товарищества и, что надо особо отметить, помогают друг другу на жизненном пути. Во многом это закладывается учителями, часть из которых сами были гимназистами. Так что из поколения в поколение передается святая мужская дружба. Сев на любимого конька, инспектор не мог остановиться. В самых цветистых выражениях он описывал, как мальчики дают клятву верности гимназии и дружбе и, что самое удивительное, к этому их никто не принуждает. Порой на общем построении гимназии то один, то другой ученик вдруг выходит из шеренги и перед всеми клянется в горячей любви и школе, и друзьям, и учителям. Даже розги применять не требуется. Ну и тому подобное…

Подобные чудесные истории не мешали господину журналисту уходить все дальше в прошлое. Наконец он добрался до середины семидесятых годов, когда только появились групповые снимки гимназистов. Одна фотография его особенно заинтересовала. Среди прочих гимназистов двое в верхнем ряду стояли плечом к плечу. Они были юны и наивны. А лица их были молоды и чисты. Перевернув несколько страниц альбома, Ванзаров нашел отдельный снимок этой парочки. Под фотографией чья-то рука написала: «Вместе до конца». Страницу он повернул к инспектору.

– Не припомните, кто эти славные ученики?

Господин Фомилиант наморщил лоб, но за столько лет все лица смешались в кашу. Наверняка эти двое ничего особого в жизни не добились и растворились бесследно, как и тысячи других – честных, но безвестных.

– Быть может, какой-нибудь забавный случай, связанный с ними?

Но и такого не удалось припомнить. Неужели этакие пустяки могут пригодиться для такой важной статьи? Нельзя же писать о кличках.

– Раскройте секрет, как у вас в гимназии дают клички?

Подобных вопросов от журналиста господин Фомилиант предпочел бы избежать. Но для такого исключительного дела сделал поблажку.

– Дети как всегда примечают яркий отличительный признак и цепляются к нему, – ответил он.

– И ведь цепляется так, что и не оторвешь, – согласился Ванзаров. – Ужасно любопытно узнать, какие же у них были клички. Ничего особенного в лицах не заметно: ни дефекта, ни яркой внешности.

– Что-нибудь про цвет волос, даже не знаю…

Господин Фомилиант как раз хотел развить тему о священных традициях гимназии, когда в кабинет его произошло вторжение. Учитель Таккеля выглядел так, будто вырвался из уличной драки. Сюртук распахнут, галстук сбит на сторону, а на лице заметны следы бессонной ночи и тяжкого похмелья. Запах развеивал последние сомнения.

– Хочу заявить… – не успел произнести он, как заметил среди груды альбомов неприятную личность. – Вы… опять… Зачем?

Инспектор пребывал в растерянности. Мало того, что нарушитель дисциплины ворвался ураганом, так еще и знаком с господином энциклопедистом. И как его теперь наказывать?

– Что он здесь делает?! – закричал Таккеля, обращаясь к Фомилианту. – Зачем ему позволили…

– Что вы себе позволяете, господин учитель?!

Возмущение инспектора можно было понять: явиться в подобном виде и устроить скандал! Уронить честь гимназии в присутствии постороннего! Что теперь напишут в энциклопедии? Одним строжайшим взглядом он постарался присмирить буяна. Это не помогло.

– Да вы знаете, кого пустили к себе?! – не унимался Таккеля. – Знаете, кто этот страшный человек?

– Позвольте… – только и смог выговорить Фомилиант.

От бессилия Таккеля сжал кулаки:

– Ванзаров, имейте мужество снять маску!

Господин инспектор теперь уже ничего не понимал.

– Что это значит? – растерянно спросил он.

Ванзаров захлопнул альбом.

– Одолжите мне эти фотографии на пару дней…

– Кто вы такой?! – вскричал инспектор, испугавшись чего-то, чего сам не мог уяснить.

– Чиновник особых поручений сыскной полиции, – ответили ему. – Написать статью для энциклопедии – моя давняя мечта. Быть может, когда-нибудь она осуществится. Пока же приходится выяснять обстоятельства тяжких преступлений, к которым господин Таккеля, возможно, имеет отношение…

Учитель французского хотел было броситься на обидчика, но сил хватило лишь на то, чтобы отчаянно плюнуть в него. Плевок угодил точно на рукав инспектора.

– Вы не понимаете, во что влезли! – Таккеля рисковал надорвать связки.

– Теперь отлично понимаю, – ответил Ванзаров, держась за альбом. – Господин Фомилиант, так вы позволите?

Вранья инспектор не прощал. Никогда и никому. Он строго указал господину из полиции, которую презирал искренно и безнадежно, на дверь. А к священному альбому не сметь и прикасаться…

55

От пристава требовалось только одно: мужество. Как назло, именно этого качества ему не хватало всю жизнь. Вольготная полицейская жизнь, заботливая жена и мягкость характера сделали свое черное дело. Врангель умел красиво держать спину на построении, выглядеть молодцом и бравым воякой. Больше от него и не требовалось. Комендант города был им доволен и всегда ставил в пример. Генерал-лейтенант Штрандман не догадывался, что под грозным блеском начальника полиции скрывается робкий и застенчивый обыватель. Случись что серьезное, и пристав растает, как снеговик.

Слабость эту Врангель, конечно, знал за собой, но искренно наделся, что в таком благословенном местечке он мирно прослужит до пенсии. Да и всегда под рукой подчиненные, которым можно приказать, и пусть они стараются. Сегодня за подчиненными не спрячешься. Ему предстояло нечто вроде поединка один на один. Он готовился и собирал силы. Но чем больше он уговаривал себя и храбрился, тем страшнее становилось. Пристав даже подумал: а не сбежать ли в столицу? Могут же у него появиться срочные дела в Департаменте полиции. Мысль эта нравилась ему все больше, но при этом он так же отчетливо понимал, что никогда не решится на столь дерзкий поступок, чтобы прикрыть свою трусость. Больше предстоящего события пристав боялся того, что могло случиться, если он провалит дело. И эти страхи были не беспочвенны.

Он надеялся, что решительная минута отодвинется еще немного, ну, хоть на часок или до ужина, а еще лучше – до завтра. Ведь все может случиться. Поглядывая на маятник, пристав считал, сколько осталось до того часа, когда он может скрыться у себя наверху на законных основаниях. Времени оставалось столько, что надеяться можно было только на чудо. Как известно, чудо имеет коварное свойство случаться, когда его не ждешь. В этот раз чудо показало приставу нос.

Как всегда торопливо вошел Ванзаров. Спросил у дежурного чиновника Пауля, где господин Лебедев и нет ли новых вестей о происшествиях. На всякий случай Пауль вытянулся по стойке «смирно» и доложил, что в городе все спокойно, слава богу… Ванзаров выразил удовлетворение и приветливо помахал Скабичевскому, который писал за столом.

Пристав сказал себе: «Смотри, Анатолий Андреевич, как власть уходит из твоих рук, а пришлый варяг уже командует твоими людьми». Щелчок по самолюбию оказался кстати. Пристав рассердился не на шутку, дал отмашку городовым, ожидавшим под окном во дворе, и решительно направился исполнять долг. Ступал он особенно твердо и громко потому, что в коленях ощущал некоторую слабость.

Ванзаров стоял к нему спиной, ведя со Скабичевским тихую беседу, и не пожелал даже повернуться, так увлекся. Врангель кашлянул так, что любой бы вздрогнул. Однако и тогда наглый юнец не изволил обратить на него внимания. Это уже совсем никуда не годится!

– Милостивый государь! – Пристав был отчаянно грозен.

– Это вы мне? – спросил Ванзаров, оборачиваясь. – Что вам еще…

Вот теперь пристава разозлили окончательно. Он припомнил все, чего хлебнул за последние дни по милости этого субъекта.

– Извольте стать смирно, когда с вами разговаривает старший по чину! – гаркнул он. – Ишь, взяли у себя в Петербургах манеру…

Чиновники притихли, как будто их не было. Даже Скабичевский невольно отшатнулся. Грохоча каблуками, в приемную часть ворвалось шесть городовых, собранных со всех постов. Заранее зная, что делать, они окружили столичного гостя, но держались от него на некотором расстоянии.

Оглянувшись на молодцов, Ванзаров только улыбнулся.

– Господин пристав, какую игру вы затеяли на этот раз?

– Молчать! – последовал громоподобный рык. – Не сметь и рта раскрыть, когда не велено… Довожу до вашего сведения, что с данной минуты вы находитесь под арестом. Прошу добровольно проследовать в камеру. В случае сопротивления имею предписание применить силу вплоть до французских браслетов… Прошу вас… – и пристав гостеприимно показал в сторону тюремного отделения.

Ванзаров демонстративно скрестил руки.

– Второй раз путать меня с Чижом – это не глупость, а скука. Пристав, да вы…

– Не сметь! – крики распалили Врангеля не на шутку, лицо его приобрело ярко-бурый оттенок, а кулаки взлетали и сотрясали воздух. – Вам предъявляется обвинение в убийстве барышни Нольде и господина Федорова.

– Пристав, да вы пьяны, наверно, – сказал Ванзаров.

Это стало последней каплей. Врангель ощутил необычайную легкость в голове и сердце, что было верным признаком безграничного бешенства, в которое он впал. Такое частенько бывает с трусливыми людьми. В таком состоянии он себя не помнил и мог натворить все, что угодно.

– Ах, вот ты как?! Ну, погоди! Ну, ты у меня сейчас поплатишься! За все возмездие воздам! – Пристав метнулся к столу и вернулся, сотрясая папкой. – Вот здесь у меня показания, целиком и полностью тебя изобличающие, убийца! Свидетели все видели и однозначно указали на тебя!

– Какие еще свидетели?

Пристав стал выхватывать по листку и потрясать им.

– Вот! Показания господина Маркова!.. Вот показания господина Таккеля!.. Вот показания ротмистра Еговицына… Все уважаемые и заслуженные члены общества! Ты попался, убийца!

– А показаний господина Чердынцева от сегодняшнего числа у вас случайно нет?

– Не сметь тут умничать!

– Анатолий Андреевич, прошу вас! – наконец взмолился Ванзаров. – Дайте мне минуту, и я докажу вам, что невиновен. Вот сейчас, не сходя с этого места, перед всеми. Позволите?

Мягкий тон не смутил Врангеля, отступать он не собирался.

– Минуту, так и быть, дам… Но не более.

– Благодарю… Итак, убийство барышни Нольде и Федорова – дело одних рук. На это указывает способ преступления. Доказать мое алиби на те часы, когда зарезали Нольде, я сейчас не успею. Зато на смерть Федорова у меня железное алиби: я ночевал в доме господина Скабичевского, он разбудил меня утром на диване. А раз так, то я не убивал и Нольде. Все логично…

Пристав позволил себе победную улыбку.

– Нет у вас алиби! – заявил он. – Вы думаете, я дурак? А я не глупее вашего. С господина Скабичевского снят допрос в качестве свидетеля. Он показал, что за ужином выпил лишнего и спал как убитый. А когда утром пришел будить вас, вы спали в костюме, и костюм был помят. Он не может под присягой подтвердить, что ночью вы тихонько не встали и не отправились в дом Федорова, а затем таким же образом не вернулись и не притворились спящим. Ну, как вам, разбил я ваше алиби вдребезги?

Ванзаров обернулся к Скабичевскому, который тщательно рассматривал стол.

– Николай Семенович, как же так? Как вы могли такое сказать? Вы же сами меня к себе пригласили…

Чиновнику участка отвечать было нечего. Что поделать: знакомство было приятным, но терять теплое место не хотелось.

Пристав был доволен результатом: поверг наглеца в прах. Но сдаваться тот еще не собирался.

– Поймите, меня оговорили! – заявил Ванзаров. – Все эти люди замешаны в смерти Нольде и Федорова. Разве вам это не очевидно?

– Для меня очевидны показания, – ответил Врангель. – Закончим препирательства. Имейте мужество проиграть.

– Дайте мне еще один шанс! – не отступал Ванзаров. – В любом преступлении должны быть цель и смысл. Я узнал этих людей только позавчера вечером. С ними у меня нет ничего общего. Я чиновник полиции. Зачем же мне их убивать? В чем моя цель? В чем выгода?

Не говоря ни слова, пристав схватил его за отворот пиджака, засунул руку в карман и вытащил кожаный мешочек.

– Вот ваша выгода! – потряхивая находкой, заявил Врангель. – Золото ваша цель. Примитивное ограбление.

– Могу доказать, что этот песок был куплен в магазине Гольдберга…

Такие аргументы были откровенно слабы.

– В суде будете доказывать, – ответил пристав, и городовым была дана команда взять наглеца. Крепкие мужчины переглядывались и ждали, кто рискнет первым. Соваться вперед никто не желал.

– Что у вас происходит? Что за вопли, пристав?

Все так были увлечены поимкой убийцы, что не заметили, как в приемное отделение заглянул Лебедев. Перед великим криминалистом расступились, он подошел к Ванзарову.

– Только представьте, Аполлон Григорьевич, я опять под арестом…

– Пристав, вы пьяны? – поинтересовался Лебедев. – Немедленно…

Что должно было последовать «немедленно», осталось неизвестно. Весь жар, что кипел в душе, Врангель вылил на своего обидчика. Он кричал, что здесь командует он, и если кому угодно, пусть отправляется к себе в Департамент и командует там. И неча здесь свои порядки устанавливать. Мол, не велика птица, чтобы перед ним на цыпочках ходили. Ну, и тому подобное.


Смерть носит пурпур

Лебедев ждал, пока пристав не захлебнулся от нахлынувших чувств.

– Этого я так не оставляю, – сказал он. – Вы еще очень пожалеете, что позволили себе подобную выходку… Я немедленно отправляюсь в почтово-телеграфную контору и отправлю рапорт о вашем поступке директору Департамента. Совсем от безделья с ума посходили…

– Извольте! – Пристав хоть и дышал тяжело, но запал не истратил. – Скатертью дорога! Можете не возвращаться!.. А ваш дружок вот у меня где!.. – Он потряс папкой с показаниями. – Взять его!

На этот раз городовые очнулись сразу. Накинувшись, вцепились кто за что ухватился, и держали в отчаянном напряжении, словно тот мог улететь. Впрочем, браслеты надеть забыли. Ванзаров не сопротивлялся, расслабив мышцы и словно засыпая в руках городовых, даже веки прикрыл. Костюм подвергся терзаниям, но ему было уже все равно.

– Аполлон Григорьевич! – Ванзаров вдруг очнулся, дернулся, как будто на свободу, но на нем повисло шестеро. – Я понял! Я все понял!..

Лебедев немедленно вернулся.

– Родион Георгиевич, не волнуйтесь, это глупое происшествие скоро закончится… А этот, – он кивнул в сторону пристава, – еще пожалеет.

– Это пустяки, не о том речь… – Ванзаров повис на руках городовых. – Я понял, что упустил, когда мы осматривали дом Федорова. Убийца оставил улику, изобличающую его! Вещь надо забрать… Сделайте это сами!

– Скажите мне, что за улика? – спросил Лебедев, пытаясь протиснуться ближе, но городовые стояли насмерть. Видно, боялись упустить бесценную добычу.

Ванзаров произнес слово одними губами.

– А… Понял вас! Хорошо, эта мелочь никуда не денется. Сначала вызволим вас… Пристав, готовьтесь искать себе место ночного сторожа или брандмейстера! – заявил Лебедев и удалился, помахивая чемоданчиком.

Что ждет в грядущем Врангеля, было не ясно. Пока же поле боя осталось за ним. И он приказал вести арестованного в камеру. Подхватив крепкое тело, городовые вынесли его в тюремную часть. Пристав смог облегченно вздохнуть, только когда щелкнул замок камеры.

56

Между вторым и третьим часом наступает глухая пора. Еще далеко до рассвета, еще не пропел петух, и тьма властвует безраздельно. Тот, кто выходит в эту пору ночи, не боится тьмы. Если он сам тьма.

На Гатчинской дороге было пустынно. Давно уже проехала поздняя пролетка, городовой сделал поздний обход и успокоился до утра. Ветер стих, каждый звук отдавался шорохом. Кто-то шел быстрым шагом, держась ближе к лесу. Контуры фигуры неясно размывались во мгле. Запоздалый путник часто оглядывался, пока не оказался напротив дома-с-трубой. Он зашел за деревья и стал внимательно высматривать что-то на той стороне дороги. Заметить его было затруднительно. Зато дом открывался перед ним как на ладони. Терпеливо выждав, он пересек дорогу, низко нагибаясь, и побежал к самому дому. Проскочив в отрытую калитку, обогнул правый флигель и оказался на заднем дворе. Здесь он присел на корточки, совершенно растворившись на фоне стены. Дыхание его не сбилось, он прислушивался и чего-то ждал.

Наконец занялся задней дверью. Замок был вырван и грубо вставлен на место. Справиться с ним было парой пустяков. Что-то хрустнуло, створка с тихим визгом отошла. Он оглянулся. Темнота путала детали, но ничто не вызвало у него тревоги. Оставив дверь приоткрытой, он проскользнул внутрь.

В доме шуршала мутная тишина. Он старался ступать аккуратно, но половицы нет-нет да и выдавали его шаги тягучим скрипом. Выйдя из кухонной лаборатории, он прошел в гостиную и прислушался. Ничто так не смущает чувства, как пустой дом ночью. То и дело кажется какая-то ерунда. Тратить на нее время не следует.

Появился потайной фонарь, в нем вспыхнул огонек. Света хватало на то, чтобы по полу бегало хилое пятнышко света. Он методично просматривал каждый светлый участок. Пройдясь вдоль и поперек комнаты, он ничего не нашел.

– Вам помочь?

Голос в тишине прозвучал, как выстрел. Он не испугался, фонаря не выронил, а направил луч туда, откуда прозвучал вопрос.

– Так и знал… Не хотел приходить, знал ведь, что ловушка.

– Не эту вещицу искали?

В темноте блеснул крохотный медальон.

– Такая досада, не заметил, как потерял. А вы глазастый, Родион Георгиевич, любую мелочь подмечаете…

– Благодарю вас, – ответил Ванзаров. – Только вы ничего не теряли.

– Как же медальон у вас оказался?

– Позаимствовал в суматохе, когда делал вам перевязку, Николай Семенович.

– Ну, надо же… А я подумал, что обронил еще в прошлый вечер, когда в гости к Федорову заглянул, а вы крепко спали.

– Как же иначе, когда в наливку столько снотворного добавили. Себя-то в чувство как привели?

– Есть будоражащие таблетки… Постойте, это что же выходит: если бы на вашу уловку не поддался, остались бы ни с чем?

– Заняло бы дольше времени, – ответил Ванзаров. – Может, света добавим?

– Мне и так хорошо… Тем более разговор у нас долгим не будет.

– Вот как? Интересно.

– Вы, господин Ванзаров, конечно, фокусы логические показывать умеете, но знаете не все. Например, стоит дернуть вот здесь, – он взялся за шнурок, свисавший в складках шторы, – как через мгновение здесь будет море огня. И от нас с вами и пыли не останется.

– Значит, вместе до конца? Верные друзья: чернявый гимназист и мальчик с буро-рыжими волосами. Первый ученик и самый ленивый. Пепел и пурпур.

– Ух, ты! Глубоко копнули… Это я, конечно, глупо соврал, что не учился в Николаевской гимназии. Сказал, а потом подумал. Да поздно было. Только по фотографии догадались?

– Значительно раньше: по вашим ботинкам.

– Это как же?

– На них остались следы ночной слежки за мной. Сразу после ужина у пристава отправились следить. Не так ли?

– Было дело… Не понравились вы мне. Как же вы угадали, что мы Федорова собирались немного приструнить?

– Это было очевидно, – ответил Ванзаров. – Все бы вышло как задумали, но наш визит с Лебедевым спутал все карты. Идея была: повязать всех кровью Ивана Федоровича?

– Ну, вы прямо сквозь землю видите… Надо было вас во сне придушить. Не захотел дом пачкать. И Нарышкин был бы сейчас жив…

– Как бы объяснили ему смерть обожаемого учителя?

– Что-нибудь бы придумал… А так вы всюду свой нос сунули. Нет от вас спасения. Ну, ничего, недолго вам осталось все портить… Добежать не надейтесь, не успеете. Верните медальон… Это мои дети, а они к нашим делам отношения не имеют.

Ванзаров бросил вещицу. В темноте блеснула золотая рыбка и нырнула в ладонь. Он сжал медальон в кулаке.

– А я на замки грешил, хотел претензию ювелиру предъявить… Ну, что в такую минуту о пустяках говорит. Желаете что-либо напоследок? Три желания дать не могу, время тянуть не будем.

– Только два, – сказал Ванзаров. – В основном знаю практически все.

– Неужели?

– Конечно. Например, барышню Нольде вы убили в качестве наказания за ослушание. Она сдала золото не в столице, а в магазине Гольдберга. Ее смерть всем наука: что будет, если ослушаться. Иван Федорович стал помехой после того, как нужда в его лаборатории отпала. А у него так некстати проснулись совесть и желание рассказать правду, да еще публично. Чердынцев был наказан за жадность, чтобы не пытался узнать секрет производства золота. Постарались на славу: изобразили самоубийство с мистическим оттенком. Дескать, Чердынцев забрался в дом убитого с нечистыми мыслями и сам полез в петлю. Вот только по затылку его слишком сильно стукнули. След остался.

– Прямо как в воду глядите… Итак, какое ваше первое желание?

– Очень простое: для чего все это было вам надо?

– Разве не догадываетесь?

– Желаете выслушать от меня? – спросил Ванзаров. – Огонек дрогнул, но удержался, масло еще не выгорело. – Поспешите, – сказал он. – С этим фонарем погаснут наши жизни.

– Извольте… Незаметный чиновник полиции обретает секрет столетий: он может получить сколько угодно золота. К этой цели он упорно шел столько лет. И вот наконец результат у него в руках. И тут выясняется, что с золотом не так все просто. Во-первых, его трудно обратить в живые деньги. Эта трудность была решена красиво: находите человека, у которого денежные неурядицы, ему предоставляется золото, но с условием, чтобы половина вырученной суммы была отдана вам. Нольде открыла дверь потому, что хотела отдать вашу часть денег. И получила ножом по горлу. Но речь сейчас не об этом… И вот денег уже сколько угодно. Что с ними делать дальше? Покупать дома и яхты? Сразу спросят: откуда деньги у мелкого чиновника участка и его друга – чиновника городской ратуши. Не годится. А что придумать? Надо трансформировать деньги во власть. И тогда открываются захватывающие перспективы. Для власти опять нужны верные люди. И они есть! Те самые, что продавали ваше золото. Только надо их повязать накрепко. Чем же, если не золотом? Только кровью…

– Как жаль, Родион Георгиевич, что вас нельзя ни купить, ни запугать… Мы бы с вами такие дела совершили… Не желаете пожить еще немного?

– Вы не согласитесь на мои условия, – сказал Ванзаров.

– Нет, не соглашусь… Что ж, у вас остается последнее желание.

– Секрет, за которым пришел Чердынцев, находится в этом доме. Процесс производства золота описан от начала и до конца. Хотел бы на него взглянуть…

– От слова не отступлюсь. Можете искать, пока горит фонарь…

– Много времени не потребуется.

– Неужели и об этом догадались?

– Проще простого. Для этого мне надо выйти в бывшую кухню, то есть лабораторию. Оторветесь от шнурка?

– Ну, что с вами делать! Опять ловушку готовите… Ладно, так и быть… – Скабичевский отпустил шнурок и одним движением выхватил револьвер, который прятался в потайной кобуре. Курок был взведен, ствол смотрел твердо. – Не стоит испытывать мою меткость, у нас в участке я лучший по стрельбе. Вдруг еще передумаю умирать вместе с вами. Улика-то у меня… Ах да, весь спектакль с приставом ваших рук дело… Ну, ничего, сбегу в Америку, если что…

Ванзаров обещал вести себя предельно осторожно. Не спеша он прошел на кухню. Скабичевский держался на таком расстоянии, чтобы до него было не достать даже самым ловким прыжком, и не отпускал с мушки мишень.

Ванзарова интересовали корешки книг на стеллаже.

– Всему самому лучшему во мне я обязан книгам… – сказал он. – В них столько всего можно спрятать… – Протянув руку, он вытащил томик, раскрыл и пролистал. – Ну, вот и золотой секрет. Записан карандашом меж типографских строчек.

Забыв, что у него заряженное оружие, Скабичевский развел руками.

– Потрясающе! Вы меня поразили. Все ходили мимо, и никто не видел. Как же вы смогли?

– Нарушение логики, – ответил Ванзаров. – Книги подобраны строго по химии. В них идеальный порядок. И вдруг воткнут томик Пушкина. Причем корешок потерт, то есть им часто пользовались. Федоров стихов не помнил, Нарышкин их читать не будет, не романтическая натура. Зачем Пушкин в лаборатории? Чтобы хранить секрет у всех на виду… – Он раскрыл книгу. – И вот скучная технология трансмутации металлов между золотых строф:

Пируйте же, пока еще мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем, дни бегут;

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Кому ж из нас под старость день Лицея

Торжествовать придется одному?

Скабичевский печально и тяжко вздохнул.

– Как это верно… Вот уже и Нарышкина нет с нами…

– Так ведь он вам больше не нужен был… Свою задачу выполнил, хоть для этого и потребовалось двадцать лет.

– Это верно, – согласился Скабичевский. – Только все равно жалко. Всю жизнь вместе прожили с гимназической скамьи… Попробую пережить утрату… – Он навел ствол прямо в лоб Ванзарову. – Мне и вас будет не хватать…

Мешкать было нельзя. Лебедев стал нажимать на курок, паля, почти не целясь. Заряжал и стрелял он значительно хуже, чем умел отыскивать улики.

Случайная пуля решила дело. Скабичевский схватился за плечо и выронил револьвер. В ту же секунду он рванулся назад в гостиную.

Из кухонной двери выглядывал Лебедев. Времени на объяснения не осталось. Ванзаров со всей силы толкнул его в грудь. Аполлон Григорьевич хоть и был недюжинного сложения, но такой прием заставил пошатнуться. Он еще хватал руками воздух, когда Ванзаров броском швырнул его на землю и свалился рядом.

Раздался хлопок, что-то ухнуло, стало светло, как днем. Обдало жаром, рядом с ними грохнулась балка. Над головой выло пламя. Спинам было горячее, чем в бане. Еще немного – и начнут тлеть волосы. Изо всех сил, дернув Лебедева, Ванзаров поднял его на ноги и крикнул в самое ухо: «Марш!»

Отбежав до Гатчинской дороги и затоптав тлеющие пиджаки, они не могли оторваться от зрелища величественного костра. Не было дома-с-трубой, не было и самой трубы. Пламя золотистого цвета сияло в ночи жарким бутоном.

– Конец золотой лихорадке в Царском Селе, – сказал Лебедев. – Будем дожидаться пожарных или достаточно развлечений?

Ванзаров выразил полное согласие с последним.

– Что же вы это с выстрелом тянули? – спросил он. – Проверяли крепость моих нервов?

– Простите, коллега, – ответил Лебедев, сбрасывая уголек с сорочки, на которой осталась дырка. – Револьвер испорченный, барабан не входил. Подвел пристав, ну я ему…

– Пожалейте господина Врангеля, он и так лишился ценного помощника.

– Да, жаль… То есть жаль, что сгорело великое открытие. Хоть бы глазком взглянуть, как это Федоров умудрился делать золото… А что это у вас за книжка? Пушкин?! Ну, да, только Пушкина сейчас и не хватало… Удивляюсь вам, коллега. И восхищаюсь, конечно: идти на смертельный риск со стихами в кармане!

– Это не мой том, – сказал Ванзаров. – Прихватил сувенир на память о незабываемой поездке в Царское Село. Кстати, спасибо вам. Развлекли от майской скуки.

От такой чести Лебедев категорически отмахнулся.

57

Участок не спал всю ночь. Составлялись рапорты и протоколы, одно за другим закрывались дела. Лебедев подписывал документы без возражений. С Ванзарова снимали показания как со свидетеля, он подробно диктовал, что надо записывать. От вороха бумаг у письмоводителя Птицына свело руку. Зато пристав был счастлив. В один миг он счастливо раскрыл целых три убийства и одно самоубийство. Такого успеха редко кто добивался. Следовало рассчитывать на награду.

Уже под утро усталый, но довольный Врангель сердечно благодарил милых и таких славных господ из Петербурга. Он выразил им глубокую признательность и звал заезжать просто так, в гости, когда вздумается. Про себя же подумал: «Лучше бы вам вздумалось лет эдак через десять, когда выйду в отставку». Под конец Лебедев так повеселел, что обнял пристава, не зря же столько сил потратил, обучая, как надо арестовать Ванзарова.

Когда же столичные гости вышли за порог, весь участок последовал за ними. Им махали вслед. И каждый чиновник радовался искренне: наконец-то уезжают. А тихая жизнь вернется назад.

Пассажиры первого состава, отправлявшегося с перрона Царское Село в Петербург, косились на странную парочку. На костюмах у них виднелись прожженные следы, лица были перепачканы в саже, а прически имели самое хаотическое положение. При этом господа были трезвы, один был мрачен, а другой в отличном настроении. Брильянтовая заколка, блиставшая в грязном галстуке, и желтый чемоданчик докторского вида совершенно сбивали с толку. Многие пассажиры решили, что это эксцентричные миллионеры путешествуют по России. Когда же посадка окончилась, а поезд тронулся, о них забыли.

– Ну, коллега, дорога близкая, но скучная, – сказал Лебедев. – Объясните мне, во что же мы вляпались благодаря вам…

На этот счет Ванзаров имел особое мнение, но высказывать его смысла не имело. Когда было выгодно, Лебедев страдал удивительно короткой памятью.

– Аполлон Григорьевич, давайте после, у меня глаза слипаются…

– Нет, сейчас! – потребовал великий криминалист. – Разгоните сон болтовней.

– Что вы хотите узнать? – спросил Ванзаров, кое-как устроив спину на жесткой скамейке вагона.

– Все! Абсолютно все… Начните хоть с изобретения Федоровым золота…

– Как прикажете… – Ванзаров бесстыдно зевнул. – Начну с того, что Федоров ничего не изобретал… А будете перебивать – усну на месте… Вот и молчите… Иван Федорович был обычным мелким жуликом от науки. Выдавал чужие идеи за свои. На этом можно было бы поставить точку, если бы не одно обстоятельство. Искупает его то, что он не совсем был виноват. Из него сделали ширму, за которой обделывали настоящие дела.

– Для настоящих дел нужен настоящий гений химии, – заметил Лебедев.

– Именно такой и прятался в искусственной тени Федорова. Двадцать лет.

– Постойте… Нарышкин?!

– Пусть это вас не удивляет. Нарышкину нужна была лаборатория, в которую никто не будет совать нос. Положение полуприслуги его устраивало. Порой он выдавал Федорову блестящие идеи в качестве платы за молчание.

– Ради чего Нарышкин принес в жертву свою жизнь?

– Ради получения золота, – ответил Ванзаров. – Много лет назад они со Скабичевским дали друг другу слово добиться этой великой цели. Каждый вел свою роль: Нарышкин проводил опыты и эксперименты, а полицейский стоял на страже, оберегая его от ненужного любопытства. И вот наконец Нарышкин добился того, чего хотел. Утаить от Федорова результат было невозможно. Он потребовал, чтобы под этим изобретением стояло его имя. Нарышкин не возражал, ему было безразлично. Зато у Скабичевского были совсем иные планы. Поэтому Федоров должен был умереть. Он стал не нужен. Повод был отличный: майские посиделки. Федоров, как всегда, писал письма, а Нарышкин отправлял их по почте. На письме к вам он случайно оставил блестку пирита. Что стало роковой ошибкой. Прочие гости собрались потому, что не могли отказаться от приглашения. Скабичевский крепко держал их: каждому он помог рассчитаться с долгами. И начал требовать плату. На этих посиделках Федорова должны были отправить на заклание ради светлого будущего. Но тут приехали мы и Чердынцев, совершенно посторонние люди. Заметив нас в окно, Скабичевский отказался от плана и не показался вовсе. И сразу придумал новый план. Федоров должен был умереть ночью. Но тут помешал я со своим караулом…

– Я всегда говорил, что вы правильно поступили, – сказал Лебедев. – А Нарышкин был посвящен в эти планы?

– Думаю, что Сергея Ивановича интересовала только наука. И еще он искренно был привязан к Федорову. Нарышкин не хотел, чтобы утром вы опозорили его учителя. Поэтому ночью купил у Гольдберга настоящий песок. Свое золото у него кончилось: последнее отдал барышне Нольде. Думаю, Нарышкин потратил на песок последние деньги. Скабичевский не давал ему ни копейки из того, что получал от сдатчиков. Когда утром Нарышкин узнал про убийство Ивана Федоровича и увидел своего друга рядом со мной, он все понял. И счел, что из этой ситуации для него только один выход… Кстати, именно он передал произведенное золото Еговицыну, Маркову, Таккеля и Нольде. Скабичевский писал записку из двух слов: «Пепел и пурпур», это был их пароль. Чтобы получить золото, надо было предъявить записку. При этом все были уверены, что Нарышкин – всего лишь помощник, а золото передает им Федоров таким странным способом. В целом – отличную маскировку придумал чиновник участка.

– Как же его разоблачили? – спросил Лебедев. – Внешне такой добрый человек…

– Я стал побаиваться добрых людей, – ответил Ванзаров. – Разоблачил он себя сам. Скабичевский был занят грандиозностью своего проекта и не обращал внимания на мелочи. А потом и вовсе стал блефовать.

– Например?

– Сказал, что супруга уволила горничную, потому ботинки оказались не чищены. А горничная преспокойно служила в доме. Значит, он пришел рано утром после слежки и не успел отдать их в чистку.

Своих сомнений Лебедев не скрывал.

– И только?

– Когда я спросил Таккеля про золото, он не удивился и не переспросил меня. Значит, знал.

– Ну, не знаю… Не впечатляет.

– Тогда более явный факт. Два донесения: телефонограмма о моем аресте и список фамилий от Гривцова. Обе приняты Птицыным. Первая записана им, он лично передал мне ее. А со второй вышла странность: почерк Птицына необъяснимо изменился. Почему? Скабичевский написал новые фамилии, чтобы не ставить под удар своих должников. Только забыл про почерк. Это уже чистый блеф и надежда, что я не телефонирую Гривцову с проверкой. Рискованно и наивно. К тому же приказ о моем аресте мог надиктовать только он. Никому бы и в голову такое не пришло. Очень уж хотелось ему убрать меня из тихого городка. Пока Федоров жив.

– Перестарался чиновник, – сказал Лебедев. – А зачем таскали его за собой?

– Изучал, как на него реагировали подозреваемые.

– И какой вывод?

– Скабичевского так боялись, что старательно не замечали, даже не здоровались, хотя все его отлично знали, – ответил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич задумчиво рассматривал потолок.

– Одно не могу понять: чем же он глотки-то перерезал…

– Тут одни предположения, факты погибли вместе с ним. Видели у него часы на цепочке, стареньки такие? Так вот в них должен быть секрет: ножик для чистки перьев с острым, как бритва, лезвием.

– Он вам показывал?

– Скабичевский далеко не глуп. Всего лишь упускал детали. Например, гравировка на часах. Он утверждал, что хронометр достался ему от папаши. Только папаша написал любимому сыну: «На вечную память старому другу Циперовичу». Странно, не так ли…

– Ловкий малый, нечего сказать, – сказал Лебедев, поглядывая в окно. Поезд замедлял ход.

– Это дракон, который охранял золотой клад. Безжалостный, расчетливый и беспощадный, впрочем, как и все драконы.

– Неужели у него и слабостей не было?

– Всего одна. На нее и поймали…

– Жадность?

– Он обожал своих детей, – ответил Ванзаров.

Ему погрозили пальчиком.

– Ай, как не стыдно!

– Стыдно, Аполлон Григорьевич, но выбора мне не оставили…

Вагон наткнулся на что-то, отскочил, толкая пассажиров, и встал окончательно. Перрон Царскосельского вокзала столицы был еще пуст. Пассажиры заспешили к выходу. Великий криминалист никуда не торопился.

– Любопытно пройтись в таком виде по столице, – сказал он, мечтательно улыбаясь. – Хорошо, что городовые знают нас в лицо. А то на первом же посту отправили бы в участок. Вы, друг мой, особенно хороши. В саже ваша физиономия обретает вид исключительно преступный.

Поблагодарив за комплимент, Ванзаров не остался в долгу.

– А вас взяли бы на роль спившегося отца семейства: весь в дырах, но в галстуке.

– Эх, хорошо оказаться дома! – сказал Лебедев, потягиваясь. – Кончилась царскосельская одурь! Не были два дня, а кажется, пропадали целую вечность. Все же неплохо отдохнули… Бравурно. И ведь если рассказать, не поверит никто.

– А вы говорите: синематограф! – заметил Ванзаров. – Ваш синематограф еще младенец по сравнению с историями столичного сыска.

Лебедев вынужден был согласиться.

– Жаль, тайна Федорова, то есть Нарышкина, утеряна навсегда, – сказал он. – Взглянуть бы на нее с точки зрения науки.

Ему немедленно протянули том Пушкина.

– Зачем это мне? Не люблю я стишки…

– Кажется, желали взглянуть. Насладитесь…

Лебедев сел на лавку и принялся листать. Он так увлекся, что кондуктор чуть не в ухо ему крикнул: «Сударь, конечная!» Аполлон Григорьевич посмотрел мимо него и вернул том.

– Потрясающе… – проговорил он. – Нарышкин действительно неизвестный гений. Сумел изготовить золото фараонов. Но что мы будем делать с этим… – он не мог сразу подобрать слово, – …сокровищем?

– Отправим туда, где золоту дракона самое место, – и Ванзаров подмигнул.

58

Букинист Адамский еще только открыл лавку, когда пожаловали два посетителя. Вид их говорил о том, что господа бурно провели ночь. Теперь им понадобились книги. Чего только не бывает в жизни!

Однако погоревшие личности желали не купить, а продать. На прилавок лег томик Пушкина. Это издание Адамский прекрасно знал: тираж большой, состояние не лучшее, переплет с пятнами и потрепанный. Страницы почерканы карандашными заметками. Дать согласился рубль, да и то из любви к классику.

Молодой господин, что был измазан как трубочист, выразил удивление: эта книга из библиотеки знаменитого русского химика Федорова. Как можно давать за нее рубль?! Три – не меньше. Поторговаться Адамский любил, все развлечение.

– Нужны доказательства, что книга принадлежала самому Федорову, – веско заметил он.

Ему показали оборот обложки с экслибрисом: старинная химическая колба, внутри которой что-то чернело, а над горловиной витала птичка о двух головах. Колбу прихотливо обвивал девиз на полотнище: «Пепел и пурпур».

Букинист согласился дать два рубля. Господа, кажется, остались довольны. Разделив добычу, рассовали купюры по карманам. Пропивать их они вроде не собирались. Простившись, они покинули лавку. А потертый том отправился на верхнюю полку.

Вернувшись домой и обретя привычный вид, Аполлон Григорьевич впал в задумчивость. Размышления не отпускали его весь день и ночь. Наконец на следующее утро, раным-рано, он приехал к букинисту. Адамский еле узнал в блестящем господине вчерашнего погорельца. Лебедев изъявил желание вернуть книгу, то есть купить обратно. Хоть за три рубля. Это оказалось невозможным.

Адамский рассказал, что после их ухода в лавку зашел довольно крупный господин, который спросил томик Пушкина. Букинист не поверил такой удаче: сразу сбыть купленную книгу. Но это было только начало. В лавку зашли еще покупатели. И всем понадобился этот том. Между собой они держались чужаками, но было ясно, что представляют, с кем имеют дело.

Начался торг. Цена взлетела до двадцати, затем до пятидесяти и дошла до ста рублей. Сумма невероятная! Тут Адамский смекнул, что дело нечисто. Ему захотелось узнать, что же за редкость он приобрел. Лавку объявил закрытой, а книгу снятой с торга. Странные покупатели уходили неохотно. Заперев дверь, букинист сел за книгу. Ничего, кроме карандашных записей, не обнаружил. Автографом Пушкина они быть не могли: книгу издали через тридцать лет после смертельной дуэли. На всякий случай, прощупав обложку, Адамский решил продать том за баснословные двести рублей.

Без колебаний Лебедев готов был дать эту цену.

Адамский только печально вздохнул.

– Книги больше нет…

– Как – нет? Кому продали? Говорите…

– Том я не продавал, – ответил букинист.

– Так где же он? Давайте его сюда поскорей!

– Сегодня утром, когда я пришел в лавку, книги на месте не было, – сказал Адамский. – Не осталось даже щели, в которой она стояла.

– Лавку обокрали?

– Замок цел, деньги и все книги на месте. Нет только этой.

– Куда же она делась? – спросил Лебедев.

Адамский только плечами пожал.

– Исчезла, – сказал он.

Поверить в такую катастрофу Лебедев отказывался.

– Это невозможно! Совершенно невозможно! – заявил он. – Ищите и найдете!

– Поверьте мне, молодой человек… – Адамский приложил руку к сердцу. – Некоторые книги поступают, как им вздумается. Например, могут пропасть.

– С какой стати?!

– Порой не желает книга попасть в неверные руки. А что вы хотите? В лавке букиниста всякое бывает. Если рассказать, так не поверите…

Примечания

1

Проститутка, имеющая регистрацию в полиции.

2

Первая ветка железной дороги в России от Петербурга до Царского Села.

3

Наручники.

4

Полицейские, городовые на воровском жаргоне.

5

Одиночная камера.

6

Проклятая жажда золота (лат.).

7

Буснуть – арестовать (воровской жаргон).

8

Борзой – сыщик (воровской жаргон).

9

Отец – ростовщик (воровской жаргон).

10

Ламдон – жертва обмана (воровской жаргон).

11

Гусак – пьяный (воровской жаргон).

12

Инквизитор – букв. Inquisitor – вопрошающий (лат.).


home | my bookshelf | | Смерть носит пурпур |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 3.8 из 5



Оцените эту книгу