Book: Дальнейшие похождения Остапа Бендера



Дальнейшие похождения Остапа Бендера

АНАТОЛИЙ ВИЛИНОВИЧ

ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОХОЖДЕНИЯ ОСТАПА БЕНДЕРА

Посвящается моему отцу Алиману, большому труженику, наделенному острым чувством юмора и всего прекрасного.

Автор

Дальнейшие похождения Остапа Бендера

ПРЕДИСЛОВИЕ

Государственную границу нарушать нельзя. Тайный переход государственной границы или попытка тайно перейти ее карается законом. И не смотря на это только с начала тридцатых годов пограничники задержали более 12-ти тысяч нарушителей на советско-румынской границе.

А сколько родилось небылиц смешных и горестных о тайном переходе границы! Вот одна из них. Двое влезли в чучело коровы и пошли к границе. Вдруг смотрящий из-под хвоста чучела кричит: — Ой, мы пропали! — Гонится пограничник? — замер передний. — Хуже, бык! А вот другой случай. Ночь. К границе крадется человек. Пограничник: — Стой! Кто идет? Нарушитель: — Ша, ша, что вы кричите, уже никто никуда не идет. И еще. На нарушителя границы напала собака. Он от нее, она за ним, он от нее, она за ним. Он проваливается в зловонную яму. Собака у ямы победоносно рычит. Нарушитель: — Ну что, добегалась, сука?

Это, конечно, анекдоты, а вот история горестная, но похожая на правду. Один человек, накупил много золотых ценностей, влез в дорогую шубу, водрузил на голову бобровую шапку и ночью, ранней весной, пошел через пограничный Днестр. Когда, идя по льду, падал, то вся золотая начинка его одежды издавала брязканье и звяканье, вызывая испуг нарушителя, вдруг услышат пограничники.

Перебравшись через реку, странный человек был встречен румынскими пограничниками. И на его радостное приветствие по-румынски один из пограничников вместо ответа, сдернул с головы нарушителя меховую шапку.

— Но, но, но, я буду жаловаться! — закричал перебежчик и попытался возвратить ее.

Но не ту-то было. Последовал удар другого пограничника, третьего… А когда из карманов шубы посыпались золотые изделия, началось настоящее потрошение одежды нарушителя с избиением его со всех сторон. Защищая свои ценности, человек сражался, как лев, но силы были не равные.

Избитый до потери сознания он опомнился на льду реки, с одним сапогом на ноге, без шубы, шапки и без ценностей.

— Буржуи проклятые! — прокричал пострадавший с трудом вставая. — Грабители трудового народа! Сигуранца проклятая!

С высокого берега реки вражеский офицер-пограничник угрожал ему пистолетом. Сгибаясь, ограбленный заковылял туда откуда пришел. Вдруг под его ногами лед закачался, послышался оглушительный треск, скрежет и в ноги хлюпнула вода. На реке начинался ледоход. Как только мог, нарушитель побежал к спасительному берегу, который он совсем недавно так самоуверенно покинул.

Выбравшись на берег, пострадавший нарушитель громко произнес:

— Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы.

Звали этого литературного героя Остап Бендер. Но он часто расширял свое имя словами Остап Сулейман Ибрагим Берта Мария Бендер — сын турецко-подданого.

Вот такая история, рассказанная словами автора, произошла с героем из бессмертного романа «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Персонажи этого романа и далее будут встречаться на страницах этой книги. И чтобы была ясность, кто они и что они, советую почитать внимательно роман «Золотой теленок».

В свое время книги Ильфа и Петрова были настольными всех студентов литфака, журфака, филфака и других факультетов. А также всех культурных людей, не обделенных чувством юмора.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ

Дальнейшие похождения Остапа Бендера

Глава I. ХУДОЖНИК, ПОЭТ, СЛУЖИТЕЛЬ ИСКУССТВ В ОДНОМ САПОГЕ

Старший пограничного поста сидел за столом и при свете керосиновой лампы, цокая пером в ученическую чернильницу, составлял докладную о задержанных за сутки нарушителей границы.

— Где взял? — спросил он, мельком взглянув на вошедшего пограничника с задержанным.

— А на берегу Днестровского лимана, Иван Акимович.

— Контрабанда? — не отрывал глаз от своего письма старший.

— Ничего не обнаружил. Вот разве в другом сапоге могло что-то быть, — предположил пограничник, указав на ногу в одном носке задержанного, дрожащего от холода.

— Да, я… — промямлил Остап, так как задержанный был никто иной, как великий комбинатор, недавний миллионер-одиночка, так жестоко ограбленный румынскими пограничниками. — Сигуранцей проклятой, как он их назвал.

— Ясно… — дописывал сосредоточенно докладную старший. — Утопил, гад, улики?

— Да я… я свято чту уголовный кодекс, товарищи! — взмолился горячо Остап.

— Документы? — оставив ручку в чернильнице, складывал листки с написанным старший.

— Утонули, нет у меня документов, товарищ начальник, — трагическим голосом ответил Бендер. Нагнулся, растирая ногу в носке, и незаметно потрогал вшитый в штанину карман со своим паспортом.

— Врешь, контра, — презрительно взглянул на задержанного тот, складывая докладную в конверт. — К румынам шел или к нам?

— Да я… — веселого и самоуверенного до наглости Остапа Бендера было не узнать. Он сник, не только после того, как графа Монте-Кристо из него не вышло, но еще больше был потерян сейчас, осознав, в какую передрягу попал.

— Я чуть не утонул, товарищи пограничники… — плаксивым голосом протянул Остап.

— Фамилия, имя, год рождения? Пиши допрос, Сидоров, а я на кухню за компотом и кашей схожу.

— Так я сейчас принесу, Иван Акимович, чего там…

— Лакеев с семнадцатого нет, Сидоров, — встал и с котелком пошел к выходу старший. — Пиши, я сказал… — приказал он, выходя.

— Товарищ пограничник, это недоразумение, поверьте, я всегда чту… — взмолился Остап, воспылав надеждой положительно повлиять на Сидорова.

— Заткнись, контра! — заорал на него тот. — Сядь и отвечай на вопросы, кому говорят! Фамилия, имя, отчество? Ну? — сел за стол пограничник, пододвигая к себе бумагу и чернильницу с ручкой.

— Измиров Богдан Османович, — назвался Остап вымышленным именем, потрогав в носке на ноге без сапога единственную ценность, оставшуюся чудом после ограбления. Это был орден Золотого Руна, который он успел сунуть туда, когда его брали пограничники.

— Год рождения и место? — макнул ручку в чернильницу Сидоров.

— 1898-й, Одесса…

— Национальность?

— Отец турок, мать украинка, — помедлив, ответил Бендер, утаив свое обычное: «я сын турецко-подданного».

— Украинец, значит? Или турком писать? — воззрился на Остапа пограничник.

— Украинец, украинец, по матери надо, — поспешил заверить Бендер, растирая ногу без сапога. — Какой там турок? Я и турецкого не знаю, — пожал плечами потомок янычаров.

Вошел начальник погранпоста. С котелком в одной руке и с парующей кружкой — в другой.

— Компота нет, чай дала, — пояснил он, усаживаясь на свое место. — Ну, что, контра?

Сидоров протянул ему первый листок протокола. Тот пробежал его глазами и скривился.

— С каким заданием шел к нам или от нас? — возвратил он бумагу подчиненному. — Пиши. — А сам начал сосредоточенно есть кашу и запивать чаем.

— Да с каким там заданием, товарищи! — взмолился Бендер. — Не шел я ни к румынам, ни… — запнулся он. — Я художник, поэт, служитель искусств, — начал выдавать себя за кого угодно Остап, лишь бы выйти сухим из такого угрожающего его судьбе обстоятельства.

— Художник, говоришь? А где же твои краски… приспособления? Как это… — взглянул за подсказкой на Сидорова старший.

— А-а, — понял Остап. — Мольберт, кисти, краски, вы имеете в виду? — и горько вздохнув, пояснил: — Утонули в лимане, с сапогом вместе, — поднял он ногу в носке. — Я на лимане рисовал пейзаж… лед проломился и я чудом выбрался на берег, поверьте, товарищи…

— Молчать, контра! — заорал на этот раз и старший, оторвавшись от каши и чая. И уже тише: — Вот поставят тебя к стенке, сразу скажешь, куда шел и с каким заданием, — снова вперил свой взгляд в котелок старший пограничник, старательно выгребая кашу.

— Так что писать, Иван Акимович? — зацокал пером в чернильнице Сидоров.

— Вот и пиши, задержанный признался, что боясь разоблачения, все улики утопил в лимане… — заскреб ложкой в котелке тот, не глядя ни на писаря, ни на задержанного.

— Так утонули же мольберт, краски, кисти, сапог! — взмолился убеждающе Бендер. — И шуба… пальто, — заменил он тут же шубу на пальто. — Явсегда чтил и чту уголовный кодекс, товарищи! — приложил молитвенно руки к груди он.

— Если бы чтил, то не околачивался бы в погранзоне, контрик, — усмехнулся Сидоров, записывая то, что указал старший.

— Товарищи, но почему вы мне не верите, ведь я… — чуть не плача взмолился Бендер.

— А как тебе верить, если ты говоришь, что ночью у нас рисовал картину, — прикурил старший самокрутку над лампой.

— Кто же ночью рисует? — пустил смешок Сидоров.

— Говори, как на духу, что делал ночью в погранзоне, контра? — затянулся махорочным дымом старший.

В голове Остапа замелькали мысли в поисках доказуемого оправдания, и такое нашлось.

— Так я же и говорю, дорогие товарищи. Я художник, поэт по заказу музея рисовал картину «Лунная ночь на Днестре» — назвал он творение великого Куинджи, заменив Днепр на Днестр. — Вы, наверное, видели в одесском музее мою картину «Лунная ночь на Днепре». Вот музей и заказал мне картину такую же, но на Днестре. Такие картины рисуют только ночью, дорогие товарищи, при луне… — пояснил «великий художник». — Лунная ночь как раз и была…

— А где ты живешь в Одессе? — спросил вдруг старший.

— Малая Касательная, шестнадцать, — без малейшего промедления выпалил Остап, вспомнив адрес Корейко. И для большей убедительности добавил: — Рядом с кинотеатром «Капитолий», — пришла ему на ум мысль так сказать, вспомнив место расположение его конторы по заготовке рогов и копыт.

— Проверим, — расстегнул старший ворот гимнастерки, ему стало жарко от плотного завтрака.

И Остап увидел сквозь расстегнутый ее ворот край морской тельняшки. «Определенно он из матросов. Как это я раньше не заметил наколку — якорь на руке, когда он выгребал кашу из котелка?» — мысленно засокрушался он и, пытаясь расположить пограничников к себе, предложил:

— Хотите послушать одесский портовый анекдот?

— Послушаем, если портовый, Сидоров?

— В рваном клеше и тельняшке одессит с причала спрашивает: «Эй, на шхуне!.. — Ему в ответ: «Да, на шхуне». Одессит: «Вы на работу берете? «Нет, не берем». «Ха, счастье, ваше, — пошел по пирсу безработный, — а то бы я вам наработал».

Сидоров хмыкнул, старший взглянул на него и с непроницаемым выражением лица произнес:

— Бендюги какой-то…

«Не взяло», — мысленно отметил Остап и быстро проговорил: — А вот еще, морской, товарищи. Кораблекрушение. Спасатели за волосы вытаскивают тонущих пассажиров из воды в лодку. Одного, другого, третьего. А четвертый попался лысый. Спасатель, хлопая его по лысине, строго: — Товарищ, нам не до шуток. Дайте голову!»

И этот анекдот не рассмешил пограничников. «Не берет их юмор — подумал Бендер.

— Ясно… — хлопнул ладонью-лопатой по столу старший пограничник и встал. — Отведи его, Сидоров, к тем двоим в задержалку. Завтра всех троих отправим как положено.

— Сейчас, Иван Акимович, допишу вот только… — засуетился за столом Сидоров.

Иван Акимович взял котелок и кружку, чтобы помыть их или сходить за новой порцией каши, но сел, так как Сидоров подал ему листки для подписи. Старший прочел и повторил вслух часть написанного: — Выдает себя за художника и поэта, — за поэта выдает себя…

— А ну-ка почитай нам свои стихи, раз ты поэт, — откинулся он на спинку стула.

И Остап, набрав в грудь побольше воздуха, начал декламировать все, что ему приходило на ум.

— Стихи, как стихи, — пожал плечами старший пограничник, когда бывший миллионер-одиночка сделал паузу, смахнув со лба пот. — Что же в них о мировой революции ничего не сказано?

— И о текущем моменте, о построении социализма в нашей стране? — вставил критически Сидоров.

— И это есть, есть, дорогие товарищи! Я только вчера отдал их для напечатания в газете, поверьте, клянусь, — застучал себя в грудь не только великий комбинатор, но и непревзойденный выдумщик. — Как только выйдет газета, я сразу пришлю ее вам.

Видя, что его поэзия и обещание не произвели не стражей границы нужного впечатления, он совсем упал духом, как вдруг его осенило и он с надеждой выпалил:

— А вот послушайте стихи, которые очень любил герой революции лейтенант Шмидт. Он вспомнил свои стихи, которые в юности пытался напечатать в газете:

Светит солнце в голубом просторе неба,

Легкий бриз гуляет по волнам,

Выгибает парус белоснежный,

Чтоб ладья неслась к моим мечтам.

Туда, где счастья вдоволь,

Чтобы строить жизнь как тот народ,

Страны, где пролетарская свобода,

И Советскою страной она себя зовет!

Последние строки Остап сочинил тут же в угоду пограничникам. Они остановились и смотрели на декламатора со вскинутой рукой и в одном сапоге. И он продолжил, не охлаждая свой поэтический порыв:

О, море! Любовь моя!

Волнующей лазурью волн

Ты призываешь нас

К сверженью мирового капитала!

— Или вот любовное, товарищи, — несло великого сочинителя поэзии:

О, жизнь моя! Любовь морская!

Мечта и сладость мук душевных!

Невидимо несешься по волнам

И даже робко мне не внемлешь…

— не в рифму импровизировал он.

— И эти стихи в газете напечатают? — спросил старший.

— И эти, — кивнул Бендер, жалостливо глядя на вершителя своей судьбы. — Если… Если бы я смог сегодня подписать гранки, дорогие товарищи, тяжело вздохнул задержанный.

— Гранки? Это как же понимать, а? — звякнул котелком старший.

— Ну, значит… первые… контрольные отпечатки, правильно ли все, как я только что прочел.

— А-а… — протянул понимающе старший и загасил лампу.

За окнами уже светило солнце, было слышно как с крыши срывались оттаявшие сосульки. Как порывами теплого ветра, весна отогревала зимнюю природу.

— Да, сейчас не все знают, что эти стихи любил лейтенант Шмидт.

— А ты откуда знаешь, поэт? — недоверчиво воззрился на Бендера старший погранзащитник.

— Знаю, от его детей Коли и Васи, — не моргнув глазом, пояснил Остап. И чтобы не дать стражам границы задавать уточняющие вопросы, поторопился сказать: — Я с ними дружу. Хорошие товарищи, настоящие сыны своего отца-героя. Они ездят по городам, рассказывают о своем отце, как он поднял восстание, собирают пожертвования на памятник лейтенанту Шмидту…

Объяснение Бендера произвело благоприятное впечатление на стражей границы. Некоторое время они молчали, затем Сидоров тихо не смело спросил:

— Иван Акимович, а может и нам сколько-нибудь на памятник?

— Можно. И вот что, Сидоров, улик у задержанного нет, нарушение одно — был в погранзоне. — И взглянул на необутую ногу Остапа, сочувствующе отметил: — Сам пострадал, видать… Художник-поэт дружит с детьми лейтенанта Шмидта, — почесал затылок он. — Отпустим? Пусть идет, едри его корень. И без него хлопот не оббираешься… Но чтобы газету прислал! — строго предупредил он Бендера.

— И адрес, куда деньги послать на памятник лейтенанту Шмидту, — добавил Сидоров.

— Клянусь, клянусь, дорогие товарищи! — ожил великий выдумщик, не веря, что его вот-вот отпустят. Не во сне ли это?

— Сидоров, дай ему на ногу что-нибудь. Пока доберется, нога и окоченеет у поэта.

— Благодарю, благодарю, дорогие товарищи, ах, как я вам благодарен! — рассыпался в жарких словах не вышедший в графа Монте-Кристо.

— Стихи пришли, понял? — строго погрозил пальцем Бендеру старший, уходя. — И адрес…

— Пришлю, непременно пришлю, уважаемый служитель границы.

— И адрес…

— Идем, что-то на ногу дам, — скомандовал Сидоров. — Да и прикроешься чем-нибудь.

Вскоре бывший миллионер-одиночка шел от погранпоста у приднестровских плавней к проезжему тракту, стремясь как можно быстрее достичь его и устроиться на какой-нибудь попутный транспорт.

Одна нога Остапа была в сапоге, другая в изношенном войлочном опорке. Голову прикрывала замусоленная армейская фуражка с оторванным козырьком, а фигуру великого комбинатора согревала старая попона, пропахшая конским потом и навозом.

Когда Бендер добрался до большака, то быстрее зашагал в сторону, откуда он еще вчера, тяжело нагруженный золотом, прибыл поближе к румынской границе.

Недлинный мартовский день уже шагнул за полдень. То, что расквасилось под лучами солнца, снова затягивалось узорчатой ледяной корочкой. Дорога была пустынна. Ни в его сторону, ни на встречу никто не шел и не ехал. И только в небе проплывал курлыкающий косяк журавлей, который Остап проводил взглядом, пока стая не скрылась из виду.

Остап не шел, а брел уже более часа, когда впереди послышалось громкое тарахтенье и он увидел — навстречу ему с хвостом сизого дыма катится, подпрыгивая, автомобиль. И когда машина приблизилась, Бендер узнал в ней до боли знакомую ему «Антилопу». Он замахал руками, как утопающий, увидев спасательный корабль.



— Адам! Адам! — заорал он, видя за рулем кожаную куртку Козлевича.

Но Адам Казимирович зазвенел колокольчиком, что означало: «Берегись» и, свернув к обочине, проехал мимо.

— Адам! Адам! — понесся рысью великий комбинатор за автомобилем.

Козлевич сквозь тарахтенье мотора услышал голос бывшего председателя конторы «Рога и копыта». Он уменьшил выпуск сизой гари из своего «лорен-дитриха» и остановился. Вышел из машины и с удивлением, на какое он только был способен, смотрел на странного путника, в котором узнал своего бывшего командора.

— Адам! Адам! — подбежал к нему Бендер. — Помогите, Адам Казимирович! Мне плохо, очень плохо, меня ограбили, оставили ни с чем. Я чуть было не попал под статью уголовного кодекса. Помогите мне, Адам…

— Дорогой Бендер! — осматривал великого комбинатора добрейший Козлевич и соболезнующим голосом промолвил — Я всегда… Но сейчас, — указал он на своих четырех пассажиров.

На сидениях сидела пара новобрачных, солидный мужчина с такими же кондукторскими усами, как и у Козлевича, и полная дама в меховой шапке.

— Везу новобрачных, папу и маму жениха в их родные места. Чем я могу помочь вам? Разве что… — открыл багажник «лорен-дитриха» Адам Казимирович. — Дать вам мои ботинки с крагами, да вот эту толстовку… Мои наниматели меня приодели, хотят выдать меня за служебного шофера, чтобы пыль в глаза людям пустить там, куда меня они подрядили. Берите, Бендер, что могу…

— И немного денег бы, Адам Казимирович… — попросил бывший миллионер-одиночка. — Я верну вам с процентами, — сбросил с себя конскую попону Остап.

На довольно странного путника с нескрываемым любопытством взирали пассажиры «Антилопы».

— Вот пятнадцать рублей, Остап Ибрагимович, и немного мелочи, — вручил сердобольный Козлевич неудавшемуся «графу Монте-Кристо» деньги.

— И вы не можете взять меня с собой? — голосом впадающим в плаксивость спросил Бендер.

— Да рад бы, дорогой, но места нет, видите… пассажиры… — повел рукой Козлевич в сторону машины, и виновато опуская голову.

— Ах, Адам, Адам… Как я несчастен, дорогой мой Адам Казимирович, — покачал головой Остап.

Козлевич растроганно смотрел на Бендера, не зная, как и чем утешить его.

— Едем, едем, хозяин! — донесся раздражительный голос старшего пассажира, подрядившего «лорен-дитрих» для поездки в село, чтобы хвастнуть перед своими односельчанами.

Козлевич сел за руль, не отрывая сочувствующего взгляда от своего бывшего командора. Звякнув колокольчиком и выпустив облако сизого дыма, «Антилопа», запрыгав на кочках и выбоинах дороги, покатилась по своему маршруту, оставив печально смотревшего ей вслед Бендера.

Но машина вдруг остановилась. И Остап увидел, как из нее выскочил усатый пассажир с бутылью и стаканом в руках, и побежал к нему.

— Нам рассказал механик, как вы пострадали, добрый человек, от бандитов. Очень прошу вас выпить чарку за наших молодых!

— Да-да, — подбежала и его жена, держа в руках колбасу, краюху хлеба и кислый огурец. — Не побрезгуйте, выпейте, пожалуйста, за счастье наших детей, и закусите, чем Бог послал, — протянула она Бендеру закуску.

Из автомобиля смотрели с участием новобрачные и сердобольный Адам Казимирович.

Остап ничего не ел со вчерашнего дня и не заставил себя долго упрашивать.

— Благодарю, благодарю вас, уважаемые, — и залпом выпил поднесенный ему стакан самогона. С жадностью захрустел огурцом, отхватив крепкими зубами хлеба и колбасы. С набитым ртом забубнил благодарность и пожелание долгой и счастливой жизни молодым.

— Ну и добре, ну и добре, — пошли к машине родители жениха с чувством выполненного ритуального долга.

«Антилопа», зазвонив колокольчиком, снова закачалась на неровностях дороги, оставляя за собой запах гари.

Повеселевший Остап помахал ей руками с зажатыми в них колбасой, хлебом и огурцом.

— Счастья молодым! — прокричал он еще раз уехавшим. — Да, — произнес он затем, когда «лорен-дитрих» Козлевича скрылся из виду. — Я теперь, дорогой Адам, не Кавалер ордена… — спохватился он и с беспокойством запустил руку в носок ноги в опорке. Вздохнул облегченно, когда извлек оттуда чудом уцелевший от «сигуранцы проклятой» и от своих пограничников орден Золотого Руна. Взглянул на него, покачал головой, и продолжил: — Не Кавалер ордена Золотого Руна и не Кавалер ордена Золотого теленка, а скорее всего Кавалер Печального Образа, господа. — И начал одевать ботинки, краги и толстовку, так великодушно подаренные ему добрым Адамом Казимировичем. Посмотрев в сторону уехавшей «Антилопы», он произнес: — Свет не без добрых людей, господа присяжные. Займусь теми же мечтами своей юности. А в управдомы переквалифицироваться я всегда успею, — вдруг со стороны, куда уехал «лорен-дитрих» вновь послышалось знакомое тарахтенье и вдали показался снова самодвижущийся аппарат Козлевича. Подъехав ближе, машина начала разворачиваться, чтобы ехать снова туда, откуда прикатила.

Остап с удивлением смотрел на ее маневр и громко прокричал:

— Что случилось, Адам Казимирович?

— Я вас догоню, Остап Ибрагимович, — подбежал к нему великий автомеханик. — Я только завезу их, верну им часть денег и сразу же за вами. Вы же не будете быстро идти?

— Хорошо, хорошо, дорогой Адам, — растроганно проговорил Остап.

— Ждите меня, товарищ Бендер! Ядогоню вас, — прокричал уже от своего «лорен-дитриха» Козлевич, садясь за руль и отъезжая.

— Благодарю, дорогой Адам, тронут до глубины души! — прокричал вслед удаляющейся машине Бендер.

Так кто же это такой Адам Казимирович Козлевич? Такой добрый и отзывчивый человек? Автор может посоветовать читателю прочесть роман «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность обратимся к несколько сокращенным страницам.

В городе Арбатове появился первый автомобиль с шофером по фамилии Козлевич. К автомобильному делу его привело желание начать новую жизнь. Жизнь Адама Казимировича до этого решения была греховна. Он беспрестанно нарушал Уголовный кодекс РСФСР. Просидев в общей сложности года три, Адам Козлевич пришел к мысли, что лучше приобретать честно свою собственность, чем похищать чужую. Адаму Казимировичу Козлевичу было сорок шесть лет, происходил он из крестьян бывшего Ченстоховского уезда, холостой, неоднократно судившийся, стал честным человеком.

После двух лет работы в одном из московских гаражей, он купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на рынке было причиной только ликвидацией автомобильного музея. Автомобиль был продан Козлевичу за сто девяносто рублей и почему-то с пальмой в зеленой кадке. Машина требовала большого ремонта. Марка машины была неизвестна, но Адам Казимирович утверждал, что это «лорен-дитрих» и в доказательстве прикрепил заводскую бляшку этой фабрики. Автомобиль Адам выкрасил в ящеричный зеленый цвет.

В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые приступить к частному прокату, о котором Козлевич давно мечтал, частных шоферов потрясло событие. В Москву прибыли сто двадцать маленьких, черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже не пытался с ними конкурировать. Пальму он сдал на хранение в извозчичью чайную «Версаль» и выехал на работу в провинцию.

Арбатов, лишенный автомобильного транспорта, понравился шоферу, и он решил остаться в нем навсегда.

Адаму Казимировичу представилось, как он дежурит со своим автомобилем у вокзала, как встречает пассажиров, как мчит их в Дом крестьянина. Как летом вывозит семьи за город. Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в Арбатове. Но действительность развеяла его воображение в прах.

Сначала подвел железнодорожный график. Скорые и курьерские поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая жезлы и сбрасывая спешную почту. Смешанные поезда приходили только дважды в неделю. Пассажиры таких поездов машиной не пользовались. Экскурсий и торжеств не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. Под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков.

Однако загородных прогулок было множество. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни детей, ни трепещущих шарфов, ни веселого лепета.

В первый же вечер, озаренный неяркими керосиновыми фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день бесплодно простоял на Спасо-Кооперативной площади, подошли четверо мужчин. Долго и молчаливо они вглядывались в автомобиль. Потом один из них, горбун, неуверенно спросил:

— Всем можно кататься?

— Всем, — ответил Козлевич. — Пять рублей в час.

Мужчины зашептались. И впервые поместительная машина приняла на свои сидения арбатовцев. Вначале седоки молчали, потом начали петь.

— Стой! — закричал вдруг горбун. — Давай назад! Душа горит.

В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой, а потом без музыки танцевали польку-кокетку.

На следующий день к вечеру явилась вчерашняя компания, уже навеселе, снова уселась в машину и всю ночь носилась вокруг города. На третий день повторилось тоже самое. Ночные пиры, под председательством горбуна, продолжались две недели кряду.

В последующее затем серенькое утро железнодорожный кооператив «Линеец», в котором горбун был заведующим, а его веселые товарищи — членами правления и лавочной комиссии, закрылся для переучета товаров. А каково же было горькое удивление ревизоров, когда они не обнаружили в магазине никаких товаров. Полки, прилавки, ящики и кадушки — все были пусты. Только посреди магазина на полу стояли вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги сорок девятый номер на желтой картонной подошве, и смутно мерцала в стеклянной будке автоматическая касса «Националь». А к Козлевичу на квартиру прислали повестку от народного следователя, шофер вызывался свидетелем по делу кооператива «Линеец».

Горбун и его друзья больше не являлись, и зеленая машина три дня простояла без дела.

Новые пассажиры, подобно первым, являлись под покровом темноты. Они тоже начинали с невинной прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва только машина делала первые полкилометры.

Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователя и давал свидетельские показания.

Начались судебные процессы. И в каждом из них главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Последним его свидетельским выступлением было в судебном процессе по делу областной киноорганизации, снимавшей в Арбатове исторический фильм «Стенька Разин и княжна». Весь филиал этой организации упрятали на шесть лет, а фильм был передан в музей вещественных доказательств, где уже находились охотничьи ботфорты из кооператива «Линеец».

После этого наступил крах. Зеленого автомобиля стали бояться, как чумы. Граждане далеко обходили Спасо-Кооперативную площадь, на которой Козлевич водрузил полосатый столб с табличкой: «Биржа автомобилей». В течении нескольких месяцев Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные им за время ночных поездок.

Тогда он на дверце автомобиля вывел белую надпись: «Эх, прокачу!» — и снизил плату с пяти рублей в час до трех. Но и это не привлекло пассажиров. На его призывы покататься, ему отвечали:

— Сам катайся, душегуб!

— Почему же душегуб? — чуть не плача, спрашивал Козлевич.

— Душегуб и есть, — отвечали ему, — под статью подведешь.

— А вы бы на свои деньги катались! — запальчиво кричал шофер.

Но все это приносило шоферу только моральное удовлетворение. Материальные дела его были нехороши. Сбережения подходили к концу. Надо было принимать какое-то решение. Дальше так продолжаться не могло.

Адам Казимирович сидел однажды в своей машине и был так погружен в свои печальные размышления, что не заметил двух молодых людей любовавшихся его машиной.

Это были Остап Бендер и его новый компаньон-единомышленник Шура Балаганов, о котором будет рассказано в следующей главе этой книги.

— Оригинальная конструкция, — сказал, наконец, один из них, — Заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно сделать из простой машинки Зингер? Небольшое приспособление — и получилась прелестная колхозная сноповязалка.

— Отойди, — угрюмо сказал Козлевич.

— То есть как это «отойди»? Зачем же вы поставили на своей молотилке рекламное клеймо «Эх, прокачу!»? Может быть, мы с приятелем желаем именно эх-прокатиться?

В первый раз за арбатовский период жизни на лице мученика автомобильного дела появилась улыбка, он выскочил из машины и проворно завел тяжело застучавший мотор.

— Пожалуйста, — сказал он, — куда везти?

— На этот раз — никуда, — заметил Балаганов, — денег нету. Ничего не поделаешь, товарищ механик, бедность.

— Все равно садись! — закричал Козлевич отчаянно. — Подвезу даром. Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне? Эх! Прокачу!

— Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, — сказал Остап, усевшись рядом с шофером. — У вас, я вижу, хороший характер. Но почему вы думаете, что мы способны танцевать в голом виде?

— Тут есть такие — ответил шофер, выводя машину на главную улицу, — государственные преступники.

Его томило поделиться с кем-нибудь своим горем. И шофер рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова, в котором пришлось работать его зеленому автомобилю.

— Куда теперь ехать? — с тоской закончил Козлевич. — Куда податься?

Остап помедлил, значительно посмотрел на своего рыжего компаньона и сказал:

— У вас упадочническое настроение. У вас есть автомобиль — и вы не знаете куда ехать. У нас дело похуже — у нас автомобиля нет. Но мы знаем куда ехать. Хотите, поедем вместе?

— Куда? — спросил шофер.

— В Черноморск, — сказал Остап. — У нас там небольшое интимное дело. И вам работа найдется. В Черноморске ценят предметы старины и охотно на них катаются. Поедем.

Сперва Адам Казимирович только улыбался, словно вдова, которой ничего уже в жизни не надо. Но Бендер не жалел красок. Он развернул перед смущенным шофером удивительные дали и тут же раскрасил их в голубые и розовые цвета.

— А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей. По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш — идеи наши.

Козлевич остановил машину и, все еще упираясь, хмуро сказал:

— Бензина мало.

— На пятьдесят километров хватит?

— В таком случае все в порядке. Я вам уже сообщил, что в идеях и мыслях у меня недостатка нет. Ровно через пятьдесят километров вас прямо на дороге будет поджидать большая железная бочка с авиационным бензином. Вам нравится авиационный бензин?

— Нравится, — застенчиво ответил Козлевич.

Жизнь вдруг показалась ему легкой и веселой. Ему захотелось ехать в Черноморск немедленно.

— И эту бочку, — закончил Остап, — вы получите совершенно бесплатно. Скажу больше, вас будут просить, чтобы вы приняли этот бензин.

— Какой бензин? — шепнул Балаганов, — Что вы плетете?

Остап важно посмотрел на оранжевые веснушки, рассеянные по лицу молочного брата, и так же тихо ответил:

— Людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте. Вам я оставляю жизнь только потому, что надеюсь вас перевоспитать.

Остап не разъяснял какая связь существует между чтением газет и большой бочкой бензина, которая якобы лежит на дороге.

— Объявляю большой скоростной пробег Арбатов — Черноморск открытым, — торжественно сказал Остап. — Командиром пробега я назначаю себя. Водителем машины зачисляется…как ваша фамилия? Адам Козлевич. Гражданин Балагановт утверждается бортмехаником с возложением на такового обязанностей прислуги за все. Только вот что, Козлевич, надпись: «Эх, прокачу!» надо немедленно закрасить. Нам не нужны особые приметы.

Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов. Он хлопотливо перетирал тряпочкой медные части, ревностно выполняя новые для него обязанности бортмеханика. Командор пробега развалился на рыжем сиденье, с удовлетворением поглядывал на своих подчиненных.

— Адам! — закричал он, покрывая скрежет мотора. — Как зовут вашу тележку?

— «Лорен-дитрих» — ответил Козлевич.

— Ну что это за название? Машина, как военный корабль, должна иметь собственное имя. Ваш «лорен-дитрих» отличается замечательной скоростью и благородной красотой линий. Посему предлагаю присвоить машине название — «Антилопа-Гну». Кто против? Единогласно.

Зеленая «Антилопа», скрипя всеми своими частями, промчалась по внешнему проезду Бульвара Молодых Дарований и вылетела на рыночную площадь.



Там взору экипажа «Антилопы» представилась странная картина. С площади, по направлению к шоссе, согнувшись, бежал человек с белым гусем под мышкой. Левой рукой он придерживал на голове твердую соломенную шляпу. За ним с криком бежала большая толпа. Убегающий часто оглядывался назад, и на его благообразном актерском лице можно было разглядеть выражение ужаса.

— Паниковский бежит! — закричал Балаганов.

— Сто шестнадцатая статья — наизусть сказал Козлевич.

Машина выбралась на шоссе, прорезав галдящую толпу.

— Спасите! — закричал Паниковский, когда «Антилопа» с ним поровнялась.

Машина обдала Паниковского клубами малиновой пыли.

Голоса преследователей слились в общий недоброжелательный гул.

— Брось птицу! — закричал Остап Паниковскому и, обернувшись к шоферу, добавил: — Малый ход.

Паниковский немедленно повиновался. Гусь недовольно поднялся с земли, почесался и как ни в чем не бывало пошел обратно в город.

— Влезайте, — предложил Остап. — Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем.

Паниковский, перебирая ногами, ухватился за кузов, потом налег на борт животом, перевалился в машину, как купающийся в лодку, и, стуча манжетами, упал на дно.

— Полный ход! — скомандовал Остап, — заседание продолжается.

И «Антилопа» вырвалась в дикое поле, навстречу бочке с авиационным бензином. И эта бочка действительно ждала «Антилопу» на дороге, поскольку пассажиры ее, выдали себя за участников действительного автопробега, проходящего в это время по их пути.

Вот так познакомился великий комбинатор Остап Бендер с непревзойденным автомехаником Адамом Казимировичем Козлевичем, который стал затем его верным компаньоном-единомышленником. Этими же страницами повествования вы знакомитесь, уважаемый читатель, с Паниковским, гусекрадом, одним из названных сыновей лейтенанта Шмидта, который так же становится компаньоном великого комбинатора, и имя которого будет упоминаться и в дальнейшем повествовании этой книги.

Глава II. ПАССАЖИР БЕСПОСАДОЧНОГО ПЕРЕЛЕТА И ПЛАГИАТ

За несколько часов до того, как Бендер, нарушив границу, избежал уголовной ответственности, на дороге между Маковской и Белявской совершила вынужденную посадку авиетка Р-1. Конструктором и летчиком ее был Рощин.

К воздухоплаванию Антона Яковлевича привело решение облетать весь мир. А так как с детства его влекло к технике, то он всей душой отдался конструированию летательных аппаратов. В клубе Осовиахима, где он состоял, его не очень почитали, несмотря на то, что он все время предлагал один проект за другим: планеров, авиеток и автожиров. Но комиссия по самолетостроению, видя, что все проекты сделаны без всякого расчета, на глаз, их отвергала один за другим.

После длительных раздумий самобытный конструктор — изобретатель Рощин Антон Яковлевич решил проектировать двухместную авиетку под английский мотор «Циррус». Но не только спроектировать, но и построить ее своими силами. Пришлось основательно заняться теорией авиации, расчетами и другими науками, имеющими отношение к самолетостроению. Рощин часто стал бывать на авиационном заводе, где и проведал о кладбище самолетов.

Это был овраг, наполненный разбитыми аэропланами. Машины, потерпевшие аварию, негодные к дальнейшему использованию, сбрасывались в овраг. За многие годы здесь накопились обломки сотен самолетов самых различных конструкций.

Антон Яковлевич с увлечением рылся в обломках машин, подбирая готовые детали для своей авиетки. Расчеты и составление чертежей заняли около года. И еще год сборка по ним авиетки собственной конструкции с яркими надписями на фюзеляже «Р-1».

Испытания прошли в поле за городом. Собралось много друзей, таких же энтузиастов, как и Антон Яковлевич, и любопытных из окраинных домов. Самолетик сверкал на солнце белой свежей лакировкой и вселял во всех уверенность, что полетит.

И он действительно после пробных пробежек по полю полетел. Сделал несколько кругов над полем и благополучно сел под поздравительные крики и аплодисменты присутствующих.

Все поздравляли Рощина, обнимали, жали руки, целовали.

— Ну, теперь ты, Антон, получишь деньги от государства и расплатишься с долгами, — сказал один из поздравителей.

Но не тут-то было. Денег Антону Яковлевичу никто не выделил, чтобы расплатиться с кредиторами, и он начал искать другие пути. Дал объявление:

«Самолет надежной конструкции Рощина Р-1 совершает прогулочные рейсы. Плата умеренная».

Но так как самолет был двухместный, то мог брать только одного пассажира. Это был большой минус для коммерческого предприятия. И все же на третий день выхода объявления к самолету подошла хмельная компания. Один из подошедших спросил:

— А безопасно летать?

— Я же летаю, — ответил Рощин. — Один круг над полем — десять рублей.

Компания зашепталась. До летчика донеслись слова обсуждения: «Кто первый, а?», «Не дорого ли?», «Не гробануться бы».

И впервые авиетка Р-1 приняла на свое заднее сиденье пассажира. Им был высокий блондин в тюбетейке. В этот день Рощин, обслужив компанию полетами, собрал пятьдесят рублей. Он воспрянул духом, поняв, что таким способом может заработать денег.

На следующий день пришла другая компания, а за ней и вчерашняя. Все почему-то пришли в конце дня и под хмельком. И в этот день Антон Яковлевич заработал целых сто рублей.

Но вечером дома Рощина ждал вызов в Комиссию по безопасному воздухоплаванию. И когда он на следующий день явился туда, от него строго-настрого потребовали прекратить полеты с пассажирами в целях безопасности. И взяли даже с него расписку о предупреждении. Дело приняло скверный оборот, и ему ничего не оставалось другого, как подчиниться, так как предупредили, что если он и впредь займется авиакатанием на своем самолете, то его авиетку конфискуют.

Не остался в стороне и финотдел, который сразу же после объявления попытался обложить частного авиапредпринимателя налогом.

Антон Яковлевич совсем упал духом, особенно из-за настойчивого требования кредиторов вернуть деньги. И он решился на отчаянную попытку совершить беспосадочный перелет Москва — Киев — Одесса, чтобы заинтересовать авиационное начальство на покупку его спортивного самолета.

Известил прессу, поставил в известность заинтересованных лиц и ранним утром стартовал со своего окраинного уже облетанного им поля.

В Осовиахиме сказали: «Напрасно он это затеял. Если не разобьется, то сядет в лучшем случае в Подмосковье».

Но дяди-знатоки ошиблись. Рощин не разбился, не сел там, где они предсказывали, а благополучно приземлился в Киеве, где был очень тепло встречен представителями «Укрвоздухопуть» и Украинским советом Осовиахима.

Его поздравляли, устроили праздничный обед, заправили авиетку первосортным бензином, и он полетел в Одессу, куда тоже прибыл благополучно.

Здесь встречен был не хуже, чем в Киеве. О его перелете зашумела пресса хвалебными статьями. Но, как говорится, после хорошего наступает плохое. Готовясь к вылету, Антон Яковлевич объявил теперь о беспосадочном перелете Одесса — Москва. И когда был уже готов лететь по объявленному маршруту, к нему со слезами на глазах обратился человек с кавказской внешностью.

— Дорогой, сколько возьмешь, чтобы я полетел с тобой в Москву? Очень скоро надо туда, дорогой. Брат помирает, понимаешь?

Антон Яковлевич подумал, а почему не взять. Все равно заднее место пустует. Да деньги надо. И он назвал сумму, которая и должна была погасить все его долги.

Вылетели рано утром и Рощин обратил внимание на чемодан пассажира, который тот с натугой водворил себе под ноги.

— Сколько же весит твой чемоданчик? — спросил летчик кавказца.

— Э-э, совсем пустяк, дорогой, совсем пустячный груз. Рука у меня болит, тебе и кажется, что он тяжелый, понимаешь?…

Антон Яковлевич немного подумал, но все же пассажиру не отказал лететь, решил испытать свой самолет с грузом.

Взлетели благополучно под крики провожающих одесситов и когда пилот, набрав высоту, лег на нужный ему курс, за его спиной послышался приказной крик пассажира:

— Меняй курс, дорогой, лети в Румынию. Заплачу в три раза больше, чем договаривались. Понимаешь?

— Э-э, нет, «дорогой», мы так не договаривались. В Москву, так в Москву, — не изменяя своего маршрута, ответил Рощин.

— Предупреждаю, дорогой, если не полетишь в Румынию… — и бандит коснулся острием кинжала затылка впереди сидящего летчика.

— Ах, вот ты как!? — возмутился Антон Яковлевич. И тут же начал делать такие виражи, горки, скольжения вниз, вверх, что пассажир вынужден был убрать свой и кинжал и уцепиться обеими руками за борта фюзеляжа, чтобы не вывалиться из авиетки.

Оглянувшись, Рошин увидел белое, как мел, лицо пассажира, выпученные глаза, судорожно вцепившиеся в обшивку самолета руки, и рассмеялся. Но его смех тут же был прерван чиханьем мотора, треском и, наконец, затихающими поворотами пропеллера. Самолет пошел на снижение, несмотря на все попытки летчика возобновить работу мотора.

Рощину оставалось только одно: выбрать место для вынужденной посадки авиетки. Увидев дорогу, он плавно спланировал и благополучно посадил самолет.

Вооружившись большим гаечным ключом, он выскочил из своей кабины, готовый отразить нападение бандита.

Но тот был ни жив, ни мертв от виражей и болтанки самолета. Промямлил:

— Хорошо, хорошо, дорогой… Я сейчас ухожу… ухожу… Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… и ты меня не видел, понимаешь…

— Тащи свой чемодан и проваливай, паразит, недобиток капитала, — держа оборонительную позу, сказал летчик.

Пассажир кавказской внешности с трудом вывалил свой чемодан и себя из самолета и, поминутно сплевывая, побрел, шатаясь, от авиетки по дороге.

Подождав, когда тот скроется из виду, Антон Яковлевич начал выяснять причину остановки мотора. Оказалось, из среднего бака исчез бензин, а в крайних бензина осталось на донышках. Горючее из них даже не поступало в карбюратор.

«Неужели баки текут? — подумал летчик, — но разве сейчас это выяснишь? Надо искать в ближайшем селе горючее, залить баки и добираться до ближайшего города. Или вернуться в Одессу, — решил он. — Очевидно, из-за моих виражей, горок, скольжений вверх, вниз, бензин и высосало, как это уже было с какой-то авиеткой» — вспомнил он. — Но, так или иначе… Самолет оставлять нельзя. Может возвратиться бандит и учинить диверсию… Надо принимать какое-то решение…»

В таком раздумье Антон Яковлевич похаживал вокруг своей машины, с недовольством посматривая на солнце, которое уже шло не от горизонта, а к нему. Рощин ясно понимал, что обратный перелет не удался, что дяди из центрального Осовиахима теперь не поверят в его авиетку. Он так был погружен в свои печальные мысли-размышления, что даже не заметил молодого человека, уже несколько минут любовавшегося его самолетом.

— Вот это лошадка, — сказал наконец тот, — отличное средство передвижения по воздуху.

— Иди своей дорогой, парень, — скучно сказал летчик.

— Я и шел своей дорогой, гражданин воздухоплаватель. Что, птица потребовала ремонта?

— Бензина…

— А-а, всегда нужно то, чего у меня нет, товарищ летчик.

— Я так и понимаю, — с досадой громко произнес Рощин. — Покатаю, если поможешь достать горючее.

— Где же его тут возьмешь, — оглядел пустынную дорогу и поле Остап. — Впрочем… А ну-ка, взгляните на карту, какое село поблизости?…

Рощин развернул карту всмотрелся и ответил:

— Маковская сюда, а Белявская в противоположную сторону.

— А куда ближе, товарищ летчик? — обернулся Бендер, увидев подъезжающую телегу с мужиком. — Папаша, где бензина можно достать? — подскочил к возчику Остап.

— Садись, за бензин не ручаюсь, а вот керосин у нашего сельторга определенно найдется.

— Нет, керосин не пойдет, — покачал головой летчик. Он снял очки со шлема и сунул их с досадой в карман комбинезона.

— А может, бензин у трактористов есть… — почесал затылок возчик.

— А может, папаша, возьмешь на буксир этот легонький, почти воздушный транспорт, а? — просительно заглянул в лицо ему Бендер.

— Помочь вашему горю, оно, конечно, можно, — соскочил с пароконки хозяин. — Как цеплять, показуйте.

Вскоре кортеж из пароконной телеги с привязанной к ней авиеткой катился по уже подмерзшей дороге. За ним шли Рощин и Бендер.

Антона Яковлевича, видевшего заботу участливого попутчика, томило желание поделиться с ним. И он поведал Бендеру все, что с ним произошло.

Остап, выслушав рассказ пилота, посетовал мысленно: «Эх, вот как надо было… Подрядить в Одесском авиаклубе вот такую воздушную лошадку и адье.» — И тяжело вздохнув, произнес:

— Москва — Киев — Одесса вначале, а этот… Одесса — Москва?

— Был… — и тяжело вздохнув, Антон Яковлевич печально промолвил: — Обратный перелет, как понимаете, не получился.

— Как это не получился, как это не получился? — горячо запротестовал Остап. — Может быть, я в свидетели пойду, ваш героизм подтверждать буду. Тогда все это и зачтется.

— Дело в том, что мой полет не официальный и надеяться на помощь…

— Ха, сделаем его не только официальным, но и ударным, Антон Яковлевич, — заверил убежденно летчика Бендер.

— Да, но как лететь? Где взять бензин? — с тоской в голосе промолвил Рощин.

Остап помедлил, подержавшись за хвостовой элерон авиетки, и сказал:

— Ваше упадническое настроение оттого, что вы не оптимист. Вы темными очками смотрите на то, что с вами произошло. Вы летчик, у вас есть самолет, вы знаете, куда лететь. У меня дела похуже — у меня самолета нет. И я не знаю, куда ехать. Найдем бензин, возьмете меня?

— Возьму, товарищ Бендер, — кивнул Рощин.

Они уже познакомились и называли друг друга как давнишние друзья.

— В таком случае все в порядке. Я хочу вам сообщить, что в способах доставания того, что нам нужно, у меня недостатка не будет. Вам нужен только авиационный бензин?

— В крайнем случае, можно и обычным заправить, — промолвил Рощин, с надеждой взглянув на Остапа. Слушая уверенный голос попутчика, настроение летчика уже было не таким гнетущим.

— Не будет авиационного, добудем и другой. Если не там, куда тянем воздушную лошадку, то наверняка в других близлежащих местах. Но для этого мне нужен летный комбинезон, шлем и очки.

— У меня есть рабочая спецовка, она, думаю, вам подойдет, товарищ Бендер.

Через полтора часа буксируемая пароконной телегой авиетка въехала в село и подкатила к сельсовету с красным флагом у входа.

Еще большая надежда засветилась в глазах Рощина, когда он увидел, как его попутчик решительно рванул дверь обители местной власти и смело вошел туда.

До этого при въезде в село, Остап натянул на себя комбинезон, шлем, очки, которые сдвинул на лоб и теперь вполне походил на летчика.

— Вам кого? — спросил Бендера человек я телогрейке и сапогах. Он сидел у двери комнаты, из которой доносился голос:

— А теперь, о постановлении, товарищи…

— Там партийное совещание, нельзя, — хотел преградить Остапу дорогу сельсоветский страж.

Но Бендер легонько отстранил его в сторону и просунул голову в дверную щель. — Извините, я по срочному… — и вошел в густо накуренную комнату заседающих.

Более десятка человек повернули головы к Остапу.

— Да, но… — хотел было возразить ведущий, но Бендер не дал ему договорить.

— Надеюсь, вы все читали о нашем беспосадочном перелете Москва — Одесса — Москва, товарищи?

Председатель, большеглазый человек в гимнастерке и галифе такого же цвета, с дымящейся самокруткой в руке, взирал на вошедшего и неуверенно ответил:

— Конечно…товарищ… — и посмотрел на сидящих, как бы ища у них подтверждения.

— Это хорошо, что вы живете в ногу с нашим всепобеждающим временем, товарищи.

Бендер понял, что ни о каком беспосадочном перелете ни председательствующий, ни участники партсобрания не читали и не могли читать, так как о самодеятельном полете Рощина в газетах союзного значения не писали. А если в какой-нибудь местной кратко и сообщили, то эта газета сюда не дошла и дойти не могла.

— Это очень хорошо, товарищи, — повторил убедительно Остап, — когда вся страна расправляет могучие крылья…

— Да вот… — повел председательствующий махорочной рукой на сидящих. — Прорабатываем… Известное дело…

— Вот-вот, и мы, летчики, своим беспосадочным перелетом… — сделал паузу Бендер, подыскивая нужное слово, бьющее не в бровь, а в глаз своим политическим весом, — продолжил с повтором:

— Расправляем могучие крылья для ударного построения социализма не только в нашей стране, но и во всем мире, товарищи, — с пафосом провозгласил он.

Сперва члены партсобрания с недовольством смотрели на непрошеного гостя, прервавшего привычное течение важного собрания, но прослышав последнюю фразу человека в одеянии летчика, уже с нескрываемым уважением смотрели на него. А «летчик», поправив очки на шлемном лбу, не скупился на крылатые слова. Он развернул перед собравшимися удивительное будущее, раскрашивая его словами: «мировая революция», «социализм», «заря коммунизма». После такого вступления он закончил — А сейчас, товарищи, прошу оказать летчикам помощь… — подошел он к окну. — Взгляните, и вы увидите, что крылья нашего беспосадочного перелета в бензинном голоде. Снабдите бензином, дорогие товарищи, и мы снова взмоем в небо и этим самым нанесем сокрушительный удар по злорадству капитала над нашей вынужденной посадкой.

— Надо помочь, раздался авторитетный голос председательствующего. Все повскакивали со своих мест и сгрудились у окон.

На улице был уже поздний вечер. Залитая лунным светом авиетка отливала серебром своих крыльев и фюзеляжа. У самолета похаживал беспокойно Рощин, ожидая Бендера, и отгоняя любопытную детвору, невесть откуда узнавшую о самолете и сбежавшуюся со всех концов села, чтобы поглазеть на диковинную птицу.

После слов председателя: «надо помочь», все вдруг зашумели, засыпали Остапа вопросами:

— Какой нужен бензин?

— Сколько?

— А керосин не подойдет?

— Когда сможете полететь? Мотор в порядке?

«Летчик» только успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. А когда ответил, собрание перешло к обсуждению проблемы — где взять авиационный бензин. Такого у них не было.

— Да хотя бы обыкновенный, товарищи, — пояснил Остап.

— Петько, запрягай коней и к соседям. У них должен быть такой, — распорядился главный. — А за это мы им семенной отсыпим, они в нужде. Сейчас напишу…

Посылаемый схватил бумажку из рук председателя, которую тот пришлепнул печатью, и выбежал из комнаты.

— А сейчас, дорогой летчик, поужинаете, переночуете, а утром и полетите, — сказал затем председатель.

— О помощи, которую вы нам оказываете, узнает вся страна, дорогие товарищи, — растроганно проговорил Бендер и с чувством воскликнул: О вашем участии в беспосадочном перелете напечатают все газеты! — поправил очки, сползшие на глаза.

На ночлег летчики остановились в доме председателя сельсовета. После плотного ужина, за которым Остап блистал своим красноречием, а Рощин помалкивал, чтобы не внести сумятицу, улеглись на мягкие постели в отведенной им комнате. А в это время их авиетка охранялась сторожем, срочно отозванным от свинарника на более ответственный пост.

Утром у самолета собралось почти все население села.

Рощин и его «командир» беспосадочного перелета — Остап Бендер, так как местные власти именно его считали главным, наполнили все баки, хотя и не авиационным, но бензином. Захватили сверток еды на дорогу, и под крики «урра» вырулили на более широкую полосу дороги.

Остап сидел в самолете первый раз в жизни и был весь захвачен предстоящим полетом.

— Антон! — закричал он, покрывая тарахтенье мотора. — На этом горючем взлетим?

— Попробуем, — ответил Рощин, увеличивая обороты, когда авиетка заняла место для старта.

Летчик дал полный газ и самолет, мягко прыгая по неровностям дороги, оторвался от земли и стал плавно набирать высоту. Мотор ревел, пропеллер бросал в лицо клочья холодного воздуха, врезался в утреннее небо.

Остап посмотрел вниз и увидел, как провожающие махали им руками. Авиетка развернулась и легла на нужный курс, продолжая набирать высоту.

Великий комбинатор испытывал сильное чувство восторга от первого в его жизни полета. Он во все глаза рассматривал медленно плывущую под ним местность.

Уменьшенные крыши домов селения остались давно позади. Внизу змеей зачернел товарный поезд. Казалось, что он стоит на месте, и только по стелющемуся за ним белому дыму видно, что он движется.

Все шло хорошо. Погода была отличная. Мотор работал идеально, жужжал, как швейная машинка «Зингер». Солнечные лучи отражались от лаковых крыльев и слепили Бендеру глаза.

Любуясь проплывающей под ним панорамой местности, Остап запел, поддавшись незнакомому ему еще до этого внутреннему восхитительному ощущению полета над землей.

Авиетка уже подлетала к какому-то большому селению, когда путь ей преградила сильная облачность. Через несколько минут она уже купалась в облаках. Чтобы не потерять землю, Рощин спустился ниже — под облачную преграду. Но и здесь накрапывал дождик. И чем дальше, облака были все ниже и ниже.

Бендер вдруг почувствовал крутой вираж и вопросительно посмотрел на обернувшегося к нему Рощина. Тот разочарованно закачал головой: ничего, мол, не поделаешь, надо опускаться к самой земле.

Полетели так низко, что стадо овец на пути в испуге разбежалось, а люди с удивленно задранными головами смотрели самолету вслед. Скорость авиетки на большой высоте незаметная, теперь чувствовалась основательно. Мелькали дома, деревья, поля…

Началась сильная болтанка. Самолет кидало во все стороны так, что Остапа даже подбрасывало с сиденья.

— Антон! — прокричал, потянувшись к летчику, Бендер, — нельзя ли потише?

— Воздушные ямы, ничего не поделаешь, — чуть обернувшись, тоже криком ответил тот.

Остап не на шутку побаивался, как бы не развалилась их машина, снова прокричал:

— Не развалится наш воздушный конек?

— Не-ет, товарищ Бендер, он испытан и готов к такой болтанке. Скоро Умань, — взглянул летчик на карту у него на коленях.

Недалеко от города мотор, работавший так четко, вдруг забарахлил: дождевые капли попали в карбюратор, да и бензин был низкой очистки. Рощин попытался дать полный газ, но эта попытка не прососала воду и мотор затих.

— Садимся! — сказал он, не оборачиваясь, и начал высматривать ровное место для посадки.

Но такого места летчик не находил. Положение создавалось весьма критическое: кругом кустарники, деревья, холмы, а дальше постройки, дома.

Видя, что машина планирует на снижение, но не на ровное и свободное место, Бендер ясно ощутил угрозу разбиться.

— Антон! — прокричал он, хотя не было уже надобности кричать, мотор молчал. — Нет места?

— Дотянем, сядем на окраинную улицу города, — хладнокровно ответил находчивый летчик.

Это не совсем успокоило Остапа, он весь сжался, собрался к удару авиетки о какое-нибудь препятствие и, расширив глаза, ждал опасного приземления.

И оно наступило. Самолет, хотя и искусно пилотируемый умелыми руками Рощина, вначале мягко коснулся своими колесами уличной дороги, подпрыгнул, снова готов был чиркнуть колесами по земле и понестись уже по ней, теряя скорость, но… Вдруг нырнул колесами в глубокую рытвину и, сделав вынужденный рывок влево, самолет ударился крылом о телеграфный столб. Крыло смялось и отлетело от фюзеляжа.

Удар выбросил Остапа за борт авиетки. Больно ударившись о землю, он лежал с мыслью: «жив ли?».

Рощин тоже вывалился из машины, но тут же поднялся на ноги и, шатаясь, сделал шаг к своему детищу. Перед ним была половина авиетки. Крыла не было, шасси сломано, пропеллер хотя и был цел, но безжизненно замер на оси сдвинутого в сторону мотора. Помятая плоскость с элеронами съехала в канаву и лежала рядом с Бендером.

Теперь летчик окончательно понял, что его беспосадочный перелет бесповоротно на этот раз закончен. Авиетка Р-1 потребует основательного и длительного ремонта. Рощин сел на землю и готов был заплакать. Бендер тронул его за плечо и сказал ободряющим голосом:

— Антон, местный Осовиахим нам поможет.

Летчик встал и, взглянув на свое аварийное творение, медленно опустился снова на землю.

— Не унывай, Антон, я сейчас пойду и свяжусь с местными властями, — заверил Остап. — А вы охраняйте авиетку…

Вокруг самолета, потерпевшего аварию, начали собираться местные жители, сочувствуя и вздыхая. А детвора уже трогала и пыталась повращать хвостовые элероны.

— Ничего страшного нет, — продолжал успокаивать Бендер пилота. — У вас еще много будет знаменитых перелетов, Антон Яковлевич…

Рощин крепко пожал руку Остапу, хотя он чувствовал себя жокеем, до смерти загнавшим свою любимую лошадь на скачках. Ему казалось, что теперь в Москве его не будут считать не только авиаконструктором, но и летчиком.

После аварии радужное настроение и у Бендера померкло. Но он, еще раз заверив Рощина о своей помощи, подсел на попутную телегу с бочками и отправился в центр города.

В редакции местной газеты «Уманськи висти», помещавшейся на первом этаже Дома культуры города, деловито подбирали материал к сдаче в набор. Особенно старательно и ответственно этим занимался редактор Сочник, готовя передовицу к печати.

В разгар работы быстро вошел репортер Коляда. За ним шагнул в комнату человек в комбинезоне, шлеме, с очками, сдвинутыми на лоб. С приходом его в комнате распространился запах бензина и масла.

— Внимание, Николай Устинович, — сказал Коляда, — к нам летчик по очень интересному делу. Товарищ вам объяснит, — и скромно отошел в сторону.

— Летчик беспосадочного перелета Москва — Одесса — Москва Бендер и авиаконструктор Рощин, он у самолета… Мы аварийно сели у вас, товарищи, нужна помощь…

— Беспосадочного перелета?! Почему не знаем? — недоуменно уставился редактор на репортера, а затем на Бендера.

— Значит, прокол в вашей работе, — осуждающе покачал головой Остап. — Все газеты.

— Хорошо, хорошо, товарищ, где высели? — заволновался редактор.

На окраинной улице города, товарищи.

— Едем, немедленно едем, Коляда… — крутнул ручку телефонного аппарата редактор и схватил трубку. — Семен, оставь место для экстренного сообщения. — И бросив трубку на рычаги, повторил: — Едем, едем, товарищи, — устремляясь к двери.

— Да, но не к самолету вначале, а в Осовиахим, товарищи, — предупредил газетчиков Бендер, идя впереди.

Вскоре к месту аварийной посадки авиетки Р-1 подкатил автомобиль неизвестной марки. В свежевыкрашенной машине, собранной осовиахимовскими автолюбителями из «паккарда», «форда» и других машин, восседали председатель городского Осовиахима, газетчики Сочник, Коляда и «летчик» Остап Бендер.

Возле самолета в шумном окружении детворы и жителей с ближайших, домов, скучно похаживал Антон Яковлевич. Остап представил его и как летчика беспосадочного перелета, и как конструктора самолета.

Осмотрев авиетку, председатель сказал:

— Да, товарищи летчики, у нас нет возможности отремонтировать ваш самолет. Чем можем помочь, так это отправить вас с машиной по железной дороге в Москву.

— Или же в Киев, — подсказал руководитель осовиахимовской секцией помощи авиации. Он с двумя другими авиаторами-любителями подкатил вслед за машиной на конной пролетке.

— Или в Киев, — согласился председатель.

— Там сейчас автожиры начали выпускать, — заявил авторитетно авиатор-любитель, заглядывая во внутрь фюзеляжа авиетки.

— Нет, товарищи, — грустно покачал головой Рощин. — Уж если отправлять, за что я буду вам очень благодарен, так лучше в Москву. Там у меня мастерская, запчасти, опытные помощники…

— Понятно, так и договорились. А с нашими любителями-авиаторами можете приступить к разборке и упаковке вашего самолета, и, заканчивая свое начальствующее определение, председатель добавил: — Ну, а поскольку сейчас уже вечер, то отбуксируем ваш самолет в наш двор, определим вас на постой, товарищи, снабдим талонами на питание.

— Спасибо, большое вам спасибо, — рассыпался в словах благодарности Рощин, а за ним и Бендер.

Был уже поздний вечер, когда авиетку Р-1 конная упряжка втащила во двор районного Осовиахима. Здесь она была уже под охраной местных энтузиастов. На следующий день ей предстояло быть разобранной, упакованной и со своим конструктором отправиться в Москву.

Рощин и примкнувший к нему Остап, ставший за это время чуть ли не возглавителем беспосадочного перелета, были определены в городскую гостиницу и наделены талонами в общепитовскую столовую.

За ужином Остап говорил:

— Антон, видите, все улаживается не таким уж скверным образом. Завтра вы будете читать в газете свое интервью о вашем беспосадочном перелете. Ваша машина будет упакована и вы с ней отправитесь домой. Что же касается меня, то я перед дилеммой: ехать с вами или не ехать.

— Решайте, мы уже подружились и мне будет скучно без вас, — улыбнулся за все последнее время летчик первый раз. — Вместе с вами мы займемся ремонтом авиетки, будем конструировать новую модель. Вы станете членом нашего Осовиахима. Решайте, дорогой Остап.

— Да-а… — протянул Бендер и перед его глазами пронеслись его прошлые московские деяния.

Вспомнил он студенческое общежитие монаха Бертольда Шварца, Кису Воробьянинова, покусившегося на его жизнь, погоню за стульями, последнюю встречу с Шурой Балагановым на Рязанском вокзале и много-много другого. Все эти картины, как отрывочные кинокадры из разных фильмов, склеенные в одну ленту, пронеслись перед его глазами. Он тихо промолвил:

— Я подумаю, подумаю, Антон…

Эту ночь они спали крепким сном на чистых и мягких постелях. А утром, после чая с пирожками в гостиничном буфете, устремились ко двору Осовиахима.

Здесь их уже ждала целая группа осовиахимовских любителей авиационного дела, готовые по указанию летчика приступать к разборке и упаковке ставшей уже знаменитой в их глазах авиетки Р-1.

Остап с интересом наблюдал за всей этой суетой, за указаниями Рощина и участия в работе не принимал. Рабочих рук было предостаточно и даже с избытком.

Бендер хотел закурить, отойдя в сторону, но тут раздался голос Рощина:

— Остап Ибрагимович, тут ваш сверток одежды. Возьмите, а то он так и отправится без вас в Москву, поскольку вы не решили ехать со мной, — с сожалением в глазах смотрел летчик на своего необычного друга.

— Ах, да, — спохватился Остап. — Если бы вы знали, что это за вещи, дорогой Антон, кому они еще недавно принадлежали…

— Скажите, — вопросительно покрутил тот сверток.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — ответил Бендер. И начал снимать комбинезон летчика.

Глядя на его переодевание, Рощин сказал:

— Ну, комбинезон, пожалуй, я возьму, много предстоит мастеровой работы, а шлем я вам дарю. На память о нашем полете, — с добрым чувством улыбнулся летчик неожиданному своему пассажиру, который оказал ему так много помощи в его необычайных приключениях.

— Спасибо. Взамен я вам дарю вот эту армейскую фуражку. Она, правда, без козырька, но пусть напоминает вам обо мне, дорогой Антон. А это я вам возвращаю, — протянул он летчику очки, которые и сейчас украшали его голову в шлеме.

— Возьму, они вам без надобности. Что ж, будем прощаться, дорогой Остап?

— Ну, нет! Упаковывайте, я провожать вас еще буду. Да и вечером встретимся в гостинице, Антон, — помахал рукой Бендер.

— Прекрасно, друг, — ответил тоже взмахом руки летчик и вернулся к своим помощникам.

Бендер одел толстовку Козлевича, завернул в обрывок газеты свой единственный сапог, с которым он по какой-то необъяснимой причине никак не мог расстаться, и вышел со двора местного Осивиахима на улицу.

Солнце висело над домами. Ветер морщинил лужи после ночного дождя. Во дворах по-весеннему орали петухи и волновались куры. Сквозь щели дощатого тротуара хлюпала грязь. По голой мостовой грохотали подводы с рогожевыми кулями. Воробьи слетались к навозу. На углу Софиевской и Общепитовской кричали торговки пирожками и семечками. Обхватив столб с обрывком объявления: «Лечу половые болезни…», вдрызг пьяный банщик Афанасий разгульно выкрикивал что-то нечленораздельное.

— Сигуранца проклятая, конечно, это не Рио-де-Жанейро, — с сердечным вздохом проговорил вслух обладатель ордена Золотого Руна, смахивая брызнувшие капли грязи на его бутылочные краги.

«А может, действительно, поехать с Рощиным в Москву и стать авиаконструктором — летчиком? — усмехнулся Остап. — Нет, это заботы, это работа, у меня нет никакой тяги к авиастроению. Вот Адама Козлевича туда, это да. Он был бы славным помощником Антону Яковлевичу. А я человек свободный, как горный орел. В моей голове, несмотря на крушение, по-прежнему сидит хрустальная мечта моей юности. Теперь я не сделаю уже такого глупого перехода через границу к румынским боярам, сигуранца проклятая», — не проговорил последние слова, а зло прошипел обворованный потомок янычаров.

— Уу-х, — проскрипел онзубами и пристукнул кулаком по ладони другой руки, чуть, было, не выронив свой газетный сверток.

Остап вышел на проспект Ленина и остановился как вкопанный. Перед ним, ударяя броским шрифтом по глазам, на тумбе висела красочная афиша:

«С 3 по 15 апреля с.г., в клубе работников гужевого транспорта ставится спектакль «ШЕЯ».

Народная трагедия в 3-х актах Р. Глухомлинова.

Вход 50 коп.

Начало в 6 часов вечера.

В буфете чай, пирожные, кефир и пиво.

Дирекция»

— Глухой! — радостно засмеялся Остап, как человек нашедший вдруг свою потерянную ценность, — С моей «Шеей»! Ну плагиатор! — мстительно прокричал потомок янычаров.

Здесь надо пояснить, почему эта афиша вызвала у великого комбинатора такие эмоциональные слова.

После краха конторы «Рога и копыта» Бендер оказался в безденежном состоянии. Проезжая мимо І-й Черноморской кинофабрики у него родилась мысль написать киносценарий для многометражного фильма.

Живя на постоялом дворе, Остап при свете керосиновой коптилки за ночь написал киносценарий под названием «Шея». Утром понес его на фабрику. Пробившись сквозь ералаш, царящий там, Бендер предложил свой сценарий.

— Какой? — спросили его.

— Хороший! — убедительно ответил Остап.

— Для кино немого или звукового?

— Немого.

— Не надо!

— Как не надо!

— Немого кино уже нет. Обратитесь к звуковикам.

Звуковики тоже ответили отказом, так как звукового кино еще нет.

— Да как же так?! — потряс листами своего творения Остап.

— Да так. Немое кино уже не снималось, а звуковое еще только организовывалось с неполадками в связи с переходом от немого к звуковому кино. И тут до сочинителя скороспелого сценария дошел слух, что в какой-то комнате сидит человек и срочно творит звуковое кино. Остап бросился к нему. Новатор звукового кино оказался глухим. Криком Бендер заявил о своем сценарии.

— Прекрасно! — сказал глухой. — Мы сейчас же втянем вас в работу.

— А как насчет аванса?! — прокричал Остап.

— «Шея» — это то, что нам нужно. Посидите здесь, я сейчас вернусь, и со сценарием в руке глухой скрылся за дверью.

Прождав около двух часов, Остап вышел из комнаты и узнал, что глухой звуковик уже давно уехал и не вернется, так как его срочно перебросили в Умань для ведения культработы среди ломовых извозчиков. Это рассмешило бы Бендера, а сейчас ужаснуло, так как глухой увез его сценарий многометражного фильма «Шея».

Клуб работников гужевого транспорта находился в бывшем фуражном складе. Над массивной дверью, оббитой жестью, висел транспарант:

«Гужевики! Смело в культуру!»

Остап бесстрашно шагнул под тяжелые своды извозчичьего храма Мельпомены и осмотрелся.

Сквозь высокие и узенькие окна падали скупые пятна света на нестройные ряды скамеек, стульев и табуреток. Низкая сцена была прикрыта занавесью с намалеванными на ней двумя хомутами, оплетенными конскимисбруями. Через разбитые стекла окон слышался птичий щебет. За стеной рыдала скрипка. Пахло дегтем, овсом и мышами.

— И ходют тут, и ходют. И чого? Вже и касса биля самого входу, — заворочался недовольно тулуп, лежащий иа трех табуретках.

— Мне Глухомлинов, о, как нужен, папаша, — провел рукой у шеи Остап, наклонившись над тулупом.

— Глухой? Сам дирехтор? Так його и немае ще… Ага, чекай, — приподнялся старик, — ось вин идэ…

Сердце у Бендера радостно забилось, когда в просвете широких дверей он увидел глухого с портфелем.

— До вас! — выпалил в ухо глухому сторож, тыча рукой в Остапа.

— Я насчет плагиата! — заорал Бендер. — Узнаете?!

Глухой, не узнавая еще Бендера, блеснул золотыми пенсне и согласно кивнул бедуинской бородкой:

— Пожалуйста, прошу ко мне. Мы сейчас втянем вас в работу… Нам нужны свежие силы…

— Я насчет плагиата! Узнаете?! — еще громче закричал Остап, грозно продвигаясь к глухому.

Бородка взметнулась кверху, стекла пенсне уставились на Остапа, рука судорожно закачала портфель. Глухомлинов узнал автора «Шеи»…

Дальше разговор шел в директорском кабинете — весовой, обклеенной афишами с лошадиными мордами.

— Таких, как вы, я бы давил столбом весом в двести четырнадцать кило. Но вас я давить не буду. Я человеколюб, я психиатр и пока свято чту уголовный кодекс, — расхаживал Бендер шагом судьи вокруг своей жертвы.

Глухомлинов безропотно сидел на краю стула и, понурив голову, сжимал руками портфель, как напроказивший школьник.

— Безобразие! До чего дошло. Я в суд подам! У меня свидетель есть — товарищ Супругов с первой Черноморской кинофабрики! Супру-гов! — хрипло по слогам прокричал Остап на ухо постановщику лошадиной сцены.

При слове «Супругов» Глухомлинов приподнял голову и, трусливо озирнувшись, произнес:

— Да… Но… Может, отступного? У меня дети…

— У всех дети. Сколько? — прокричал строго Бендер.

— Мальчик и девочка, — стыдливо зарделся неудачливый начинатель звукового кино.

— Я спрашиваю, отступного сколько? — пустил петуха в голосе Остап.

— Двести, — пробормотал глухой.

— Что?! Обокрали! Лишили славы и денег! И после всего предлагаете всего двести?! — напирал Бендер на директора клуба ломовых извозчиков. — Никогда!

— Триста! — выдохнул несчастный звуковик, совсем подавленный вескими доводами истца.

— Ага, триста! Тогда вам придется купить и это, — победоносно развернул свой газетный сверток Остап.

На стол бухнулся перепачканный глиной сапог.

— Для реквизита вашего лошадиного клуба, — уточнил Бендер. — Этот сапог еще совсем недавно принадлежал, знаете кому? — придвинулся Остап к глухому и таинственно в его ухо прошептал — Самому графу Монте-Кристо! Графу, жестоко убитому румынскими боярами и выброшенному с высокого берега Днестра. И место ему не на вашей лошадиной и мамалыжной сцене, а в столичном музее для обозрения потомками, — гордо вскинул голову Бендер. — Но я великодушен. Я всегда любил фаэтоны и поэтому уступаю его вашему конячному клубу всего за сто целковых, — сунул он «графский» сапог в руки глухого.

Глухомлинов не все слова расслышал из страстной речи Остапа, но ясно понял, что от покупки этого сапога ему не отвертеться.

Когда Бендер выходил из кабинета директора культуры уманских извозчиков, унося в кармане четыреста рублей — месячную выручку работы клуба — тулуп сторожа на трех табуретках был неподвижен.

— Папаша, — нагнулся к нему Остап.

— И ходют тут, и ходют. И чого… А-а, — узнал Бендера верный страж лошадиного клуба.

— А директор у тебя, во! — поднял большой палец Остап. — Одним словом, папаша, ешь ананасы, рябчиков жуй! — хлопнул по тулупу рукой Бендер.

— Чого, чого? — приподнялся «папаша».

Но в ответ донеслось:

— О, баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра…

— Чудно, тай и годи… — улегся тулуп снова на табуретки.

В клуб ломовиков сходились на репетицию участники спектакля «Шея».

Глава III. ПЕРЕД ДИЛЕММОЙ: КАК БЫТЬ?

На следующий день Остап провожал Рощина на вокзале. Разобранный и упакованный в ящики и брезентовую обшивку самолет был погружен в багажный пульман для транспортировки в Москву.

Перед расставанием друзья выпили в вокзальном буфете и сидели друг против друга в молчании.

— Знаете, Антон, — сказал наконец Бендер, — я все же не поеду. Вы не обижайтесь, но это занятие не по мне. Я не знаю еще, куда поеду, не знаю, куда нужно ехать, но в Москву меня не тянет.

— Как хотите, — качнул головой летчик.

— Да, я не еду… — повторил Остап.

— Что же вы будете делать? Как я понимаю…

— А что тут понимать, Антон. Предприму какое-нибудь дело для осуществления моей голубой мечты юности…

— Извините меня за интерес, дорогой Остап, что это за мечта? — потянулся через стол к Бендеру летчик.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — отвернулся Остап.

Он очень уважал авиаконструктора-летчика Рощина, но сейчас не хотел говорить об этом.

Ударил станционный колокол.

Вошедший в зал вокзала железнодорожник объявил о скором отходе поезда. Друзья встали и вышли на перрон.

Если будете в Москве, Остап, то прошу ко мне, буду очень рад, — протянул Рощин великому мечтателю бумажку с адресом.

Бендер взял, растроганно посмотрел на написанное, начал что-то говорить благодарное, но длинный гудок паровоза заглушил его слова.

Он притянул к себе Рощина, расцеловал его и подтолкнул летчика к поезду, вагоны которого уже загремели своими тарелочными буферами и сцепками.

Рощин вспрыгнул на подножку движущегося вагона и прощально замахал рукой. Остап медленно пошел за поездом, делая взаимные жесты прощания.

Вечером Остапа терзали сомнения: правильно ли он сделал, что не поехал с летчиком? Не сделал ли он ошибку, отказавшись от многообещающего предложения Рощина?

Лежа в гостиничной постели, он обдумывал мысленно дальнейшие свои шаги в жизни. «Продать орден Золотого Руна? И на эти деньги пожить в свое удовольствие… Испытал уже такое удовольствие на миллион. Никакого душевного удовлетворения, никакого ожидаемого эффекта. Нет. Пожить, а что потом? Где путь к осуществлению моей хрустальной мечты? Открыть какое-нибудь торгово-промышленное дело? Нет, — покачал головой он. — Финорганы задавят, вынудят меня иметь еще один конфликт с властями. Ни за что! Да и связывать себя служебными обязанностями… Достаточно уже бывшей конторы «Рога и копыта», — усмехнулся он. — Многоженство отпадает. Распространять гениально задуманные, но еще не написанные, картины? Все эти варианты пахнут уголовщиной. А после ареста на границе, я должен еще больше почитать уголовный кодекс. Иначе… иначе прощай свобода и здравствуй Беломорканал».

Не буду этого делать! — произнес Остап вслух.

Повернув голову, он заметил, что его сосед по номеру, поселившийся вместо уехавшего Рощина, уже давно вслух читает газету. Оказывается, тот был захвачен сообщением и решил поделиться с Бендером.

— Нет, вы только послушайте… «Древнерусские клады, обнаруженные на территории Киева, составляют почти треть от общего количества кладов, найденных в Киевской Руси! Преобладающее большинство Киевских кладов было спрятано во время осады города ордами хана Батыя в 1240 году. Предметы датируются концом двенадцатого — началом тринадцатого веков. В состав Киевских кладов входят монеты, чаще арабские дирхемы, серебряные гривны, но преобладают в них золотые и серебряные украшения: диадемы, колты, сережки, шейные гривны, ожерелья, браслеты, перстни и прочее… Некоторые содержали сотни и тысячи монет и драгоценных украшений. В кладе, найденном в усадьбе № 15, содержалось 2930 золотых дирхемов и 6 золотых браслетов… В кладе, найденном в усадьбе Михайловского Златоверхого монастыря… было около 40 серебряных украшений… Самый богатый клад был найден в усадьбе Десятинной церкви…» Представляете?

— Интересно, конечно, — согласился Остап. — Что это за газеты?

— «Пролетарская правда», сосед. У меня тут есть и другие, хотите? — протянул несколько газет новый постоялец.

— Благодарю, — взял газеты Остап и начал тоже просматривать. — Так вы из Киева? — спросил затем он.

— Да, в командировке. Из Киева, — повторил сосед. — «Ах, этот Киев! Чудесный город, весь похожий на сдобную славную попадью с масляными глазами и красным ртом. Особенно весной, когда цветут каштаны…»

— Вы писатель?

— Нет, эти слова написал известный писатель Куприн. А я здесь от Киевского общества естествоиспытателей, товарищ.

— И чем же занимается это общество?

— Изучением природных богатств Украины, флоры, фауны Черного, Азовского и Каспийского морей. Сейчас нас интересует здешний Софиевский дендрарий… — встал командировочный, одевая шлепанцы, — Пойду, может буфет еще работает… Не хотите за компанию?

— Нет, благодарю, я ужинал. Почитаю газеты, — ответил Остап.

Когда естествоиспытатель вышел, Бендер взял «Пролетарскую правду» и внимательно прочел о Киевских кладах.

Утром Остап, идя по главной улице города, остановился у магазина с огромной вывеской: «Разная модная одежда». На ней были нарисованы усатые мужчины в пальто с шалевыми воротниками и смокингах, дамы в манто с вуалью на лицах и с муфтами в руках, розовощекие дети в скаутских костюмчиках и строгие мужи в клетчатых кепи, охотничьих крагах и косоворотках цвета «хаки».

— А где же одеяния послереволюционного периода? Скажем, кожаные куртки чекистов, френчи комиссаров, гимнастерки девиц в красных косынках? Никак этот нэпманский магазин задавил моду героического времени, — отметил он вслух и вошел в широкие двери.

В магазине великий комбинатор выступил с обвинением хозяина, что его торговля идет не в ногу с послереволюционным временем, что вместо моды героической эпохи, он предлагает трудовому народу отжившее буржуазное одеяние.

— Где кожаные куртки для моих товарищей из чека? — строго спрашивал он.

— Э-э-э, нету-с-с… — взволновался не на шутку нэпман.

— Где комиссарские френчи, гимнастерки наших красных бойцов? — допытывался Бендер.

— Э-э-э, не держим… — лепетал владелец, совершенно сбитый с толку такими вопросами.

— А для комсомольцев? Для комсомола? — перебирал одежду, висящую на плечиках, Остап. — Не вижу!

— Не извольте беспокоиться, мы все наладим, получим, сегодня же запросим этот товар, любезнейший, — начал заверять вспотевший от волнения хозяин, семеня за строгим и требовательным посетителем его магазина.

— Ну, хорошо, будем надеться, что вы улучшите ассортимент вашего товара соответственно нашему героическому времени, — понизил строгость тона Остап. — Мне поручено встречать делегацию естествоиспытателей из Киева. Поэтому прошу одеть меня, как подобает представителю нашего города, уважаемый… — снисходительно взглянул на нэпмана Бендер. — Средств мне отпустили немного, но…

— Не извольте беспокоиться, не извольте, любезнейший. Я к вашим услугам, прошу к зеркалу, прошу сюда, — засуетился хозяин, почувствовав, как у него отлегло от сердца неприятное состояние, вызванное таким опасным политическим обвинением.

В магазине Остап задержался и на улицу вышел уже в новом темно-защитном плаще покроя «Макинтош». Под ним был темно-синий в тонкую полоску костюм-тройка, на ногах красовались штиблеты любимого его канареечного цвета, голову украшало модное в крапинку кепи, шею охватывал светлый из тонкой шерсти шарф, который прикрывал воротник белоснежной рубашки с галстуком «бабочка». Толстовку, краги и шлем летчика угодливый хозяин уложил в темно-коричневый баульчик и с поклоном вручил его покупателю. И все это стоило Бендеру вполовину дешевле цен, указанных на продаваемом товаре.

Пройдя к местному базару, Остап встал среди продавцов, торговавших кто чем. Извлек из баула толстовку и краги, серьезным голосом стал кричать:

— Кому почти новую толстовку! И к ней модные краги, которые сейчас все носят в Париже! Дешево продаются по случаю вещи! Совсем недавно они принадлежали графу! Для законодателей современной моды скидка!

Шло время. Мимо него уже дважды прошел человек в кожаной куртке, съедая изучающим взглядом продавца. Но так как в словах и вещах того ничего контрреволюционного не было, поправил кепку и прошел мимо.

Бендер продолжал громко рекламировать свой товар, но, несмотря на необычные призывы и обещанную скидку, вещи его долгое время спроса не вызывали. Людей больше интересовал не «модный» товар, а мануфактура и другие предметы для хозяйства. Поняв это, он прошел в ряды, где торговали продуктами для питания. Здесь он совершил обмен «графских» вещей на кусок сала и увесистое кольцо украинской домашней колбасы.

Освободившись от надоевшего ему товара, Бендер, держа в руке баульчик, где помимо шлема теперь лежал колбасно-сальный пакет, направился в «Софиевку», куда его настойчиво приглашал естествоиспытатель из Киева.

По пути Остап плотно пообедал в общепитовской столовой и, идя к парку, продолжал знакомиться с Уманью. А когда пришел в «Софиевку», своего соседа по гостиничному номеру не нашел и стал прогуливаться по аллеям исторического красавца-парка, обдумывая план дальнейших действий.

«Вернуться в Бухару к подпольному миллионеру Корейко и попытаться выжать из него если не миллион, то приличную сумму денег? Отпадает, нет уверенности, что Корейко обосновался там. Он, наверное, ушел сейчас в более глубокое подполье после потери своего миллиона. Зося Синицкая потеряна раз и навсегда. А может быть, вернуться к мадам Грицацуевой? С раскаянием, с пылкими объяснениями в любви… под звуки аргентинского танго? Нет, я не из тех, которые через годы возвращаются к своей курочке. Продать орден Золотого Руна и все же поехать в Москву. Выручить Шуру Балаганова из допра… За мелкую кражу не дали ему много. Да, а если обнаружат в его карманах 50 тысяч рублей? Как тут отнесутся к нему? Как Шура объяснит, откуда у него такие деньги? Все это… — задумался Остап. — А если он и вышел уже, выкрутился, то где его найдешь, если он снова подался в сыны лейтенанта Шмидта… Среднерусская возвышенность, которая по решению Сухаревской конвенции досталась Балаганову, большая до необозримости».

Бендер прервал свои размышления и посторонился, пропуская мимо группу экскурсантов — пионеров, которым сопровождающий говорил:

— Вы находитесь в историческом парке, творении рук человеческих «Софиевке». Заложен он был для графа Потоцкого крепостными в 1796 году. Это один из самых выдающихся памятников паркового искусства. Сейчас здесь дендропарк…

— Вы издалека, умники? — спросил отставших двух школьников Остап, идя за ними.

— Из школы, товарищ, — степенно ответил один из них.

— Каникулы у нас… — пояснил другой.

— Но вы же приезжие, как я понимаю? — располагающе улыбнулся Остап.

— Вы не ошиблись, товарищ, — снова ответил первый школьник. И с достоинством уточнил: — Из Киева мы, товарищ.

— Из Киева? — почему-то переспросил Бендер, и в его мозгу пронеслось содержание статьи о Киевских кладах. — Из Киева… — повторил он.

Школьники оглянулись на «товарища» и ускорили шаг, поспевая за группой. Бендер помахал им прощально рукой и присел на скамью в аллее. Но тут же вскочил и театрально громко провозгласил:

— Вперед, в стольный город христианства на Руси! Вперед, к Киевским древним кладам! Командовать раскопками буду я!

Глава IV. О ТОМ, КАК ШУРА БАЛАГАНОВ ИЗБЕЖАЛ ДОПРА

Любопытная вещь. Обыкновенный человек, став пассажиром, превращается уже не в того, кем он был до этого. С момента, когда он еще до поезда, вступает на территорию вокзала, жизнь его резко меняется. Его встречают услужливые носильщики с медными бляхами на груди, освобождают руки пассажира от багажа и сопровождают его к поезду. Теперь он уже не сам по себе, он принадлежит железной дороге и обязан исполнять все ее правила. Эти строгие железнодорожные порядки он поругивает, хотя понимает, что без соблюдения их обойтись нельзя.

Железнодорожный пассажир — это человек особого склада. Он очень осторожен и всегда спешит. На вокзал он прибегает задолго до отхода поезда, хотя ему хорошо известно, что поезд не уйдет раньше времени. Отдав себя во власть железнодорожного начальства, он переживает за свое благополучное путешествие. На вокзале он ко всему относится с недоверием. Ему кажется, что кассир дал ему не тот билет, что в камере хранения вскроют чемодан и переполовинят его вещи, что его плацкартное или купейное место в вагоне будет занято другим пассажиром.

Одним словом, он не верит в железную дорогу и никак к ней не привыкнет.

До Христиновки, где была пересадка на поезд, следующий в Киев, Остап проехал без особых трудностей. Зато на этой узловой станции было столпотворение.

Поезда в Киев надо было ждать до следующего дня. А поезд на Черкассы отходил через час. Разговорившись с одним из пассажиров, Остап выяснил, что из Черкасс можно легко проплыть на пароходе, следующим из Екатеринославля в Киев и дальше. И Бендер решил садиться в поезд, отправляющийся в Черкассы.

Посадка в общий вагон поезда не дальнего и не скорого следования носила обычный, крикливый и скандальный характер. Пассажиры с тяжеленными мешками, узлами и чемоданами носились вдоль поезда от одного вагона к другому, толкая и давя друг друга, чтобы поскорее занять свободное еще место в вагоне.

Остап со своим баульчиком, в котором было все необходимое для дороги, пробился к проводнику со словами:

— Разрешите, разрешите командировочному естествоиспытателю! Гражданка, куда же вы? Это же не ваш поезд! Дядя, отодвинь свой багаж!.. А вы, папаша…

Бендер предъявил билет усатому кондуктору и наконец ворвался в вагон.

Перешагивая через вещи, загромождающие проход, Остап успел все же занять среднюю полку и со вздохом промолвил:

— Никакого сравнения с литерным…

Паровоз длинным гудком заглушил крики пассажиров все еще штурмующих двери вагонов, и поезд медленно тронулся, сначала назад, а затем вперед.

В Черкассы Остап прибыл утром. От железнодорожного вокзала к речному он подъехал на телеге. Прокричав на прощанье возчику:

— Папаша, удачной тебе погрузки! — пошел знакомиться с расписанием и приобретать билет на пароход до Киева.

Купив билет, Бендер в ожидании парохода стал прогуливаться по берегу Днепра.

Река сверкала на солнце водной чешуей. Носились крикливые чайки, высматривая добычу. У соседнего грузового причала скрипели такелажные блоки. Шла погрузка парохода «Унеча». Пахло рыбой и просмоленной пенькой. Рейсового парохода с низовьев Днепра не было. Это очень беспокоило ожидающих его пассажиров.

Наконец к вечеру на Днепре в весенней дали прогудел пароход. В прошлом «Екатеринославль», а в дни военного коммунизма переименованный в «Пролетарий» пароход, шлепая плицами своих двух огромных колес, подобрался к пристани. Береговой речник и два дюжих матроса на борту парохода прикрепили судно канатами к дубовым сваям, и после высадки прибывших пассажиров, началась посадка.

Давки не было. Пассажиры выстроились один за другим, предъявляя билеты, стали всходить по деревянному трапу на борт «Пролетария».

Закончив посадку, пароход, усиленно работая колесами, отвалил от причала. Остап в последний раз окинул взглядом городок, не совсем ясно видимый в дождливых сумерках, и спустился вниз, где размещался «салон третьего класса» Остап поморщился от устоявшегося там запаха пищи и скученности пассажиров. С мешками, тюками и корзинами их набилось сюда до такой тесноты, что отыскать место для сидения, а тем более для лежания на одной из скамеек, было делом безнадежным. И великий комбинатор, пожалев, что не взял билет, если не первого, то хотя бы второго класса, решил посидеть как можно дольше в ресторане.

Заняв место за свободным столиком у прямоугольного окна ресторана, который размещался на средней палубе парохода, Остап заказал отбивную с жареным картофелем, сельдь с маслинами и графинчик водки.

В единственном на пароходе ресторане, которым могли пользоваться пассажиры всех классов, посетителей было мало. Тишину зала нарушали только шумы пароходных машин да шлепанье плиц по воде.

Молодой парень в не очень свежем фартуке, но с рябой «бабочкой» на воротнике белой рубашки, заученными движениями расставил перед Остапом заказ и, старорежимно поклонившись, удалился на кухню.

Над рекой уже сгустился дождливый вечер, и живописные берега могучего Днепра просматривались неясными очертаниями. Но Остап все же всматривался в медленно проплывающий вдали берег, вытянув под столом ноги, освобожденные от штиблет. Ел, пил и наслаждался ресторанным уютом, подумывая по привычке о своих ближайших действиях после прибытия в Киев, куда «Пролетарий» должен был прибыть утром следующего дня.

Ресторан по-прежнему не густо пополнялся пассажирами. Но вот в зал его вошел рослый плотного телосложения молодой человек в нарядном костюме. Тряхнув рыжими кудрями, он сел за свободный столик у противоположной стороны от Бендера и властно провозгласил:

— Официант!

И когда тот услужливо подбежал к нему, начал громко заказывать.

Остап не обратил бы внимания не этот призыв и слова заказа молодого франта, как и на двух нэпманов, сидящих за столом наискосок от него, если бы не уловил в голосе нового посетителя ресторана уж больно что-то знакомое.

Рыжеволосый посетитель сидел к Бендеру боком, и он лица его не видел. Но плечи, а тем более голос напоминали ему кого-то очень хорошо знакомого. Он встал и прошел мимо молодого человека, будто бы с намерением посмотреть в противоположное окно ресторана. Возвращаясь, Остап смело взглянул в лицо заинтересовавшего его человека. И сразу же тишину ресторанного зала прорезал вскрик великого комбинатора:

— Шура! Родной! Узнаешь брата Колю?!

Рыжеволосый, услышав хорошо знакомые ему слова, секунду вглядывался в названного своего молочного брата Колю и, опрокидывая стул, бросился к Бендеру с криками:

— Узнаю! Узнаю! Командор! Дорогой мой брат Вася!

Услышав эти возгласы, присутствующие в ресторане перестали есть, разговаривать, и устремили свои взоры на встретившихся. Из ресторанной кухни и подсобки выбежали официант, повар и мальчишка судомойщик. Все с нескрываемым интересом смотрели на встречу двух братьев.

Здесь необходимо пояснить, кто такой Шура и почему Бендер и он называли друг друга Колей и Васей? Советую, уважаемый читатель, прочесть первую главу романа «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность ознакомиться с этим бессмертным произведением, я кратко с сокращением изложу содержание этой главы.

Приехав в город Арбатов и походив по его улицам, Остап Бендер сказал с явным огорчением:

— Нет, это не Рио-де-Жанейро.

Вскоре он уже стучался в дверь кабинета предисполкома.

— Вам кого? — спросила секретарь. — По какому делу?

— По личному, — сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель. — К вам можно?

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу:

— Здравствуйте, вы меня не узнаете?

Председатель посмотрел на посетителя довольно рассеяно и заявил, что не узнает.

— Неужели не узнаете? А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца.

— Я тоже похож на своего отца, — нетерпеливо сказал председатель. — Вам чего, товарищ?

— Тут все дело в том, какой отец, — грустно заметил посетитель. — Я сын лейтенанта Шмидта.

Представитель смутился и привстал. Пока он собирался с мыслями, чтобы задать сыну черноморского героя приличествующий случаю вопрос, посетитель осматривал меблировку кабинета. «Тут много не возьмешь, — подумал Остап. — Нет, это не Рио-де-Жанейро».

— Очень хорошо, что вы зашли, — сказал, наконец, председатель. — Вы вероятно из Москвы?

— Да, проездом — ответил посетитель.

— Церкви у нас замечательные. Из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. Скажите, а вы-то сами помните восстание на броненосце «Очаков»?

— Смутно, смутно, — ответил посетитель. — В то героическое время я был еще крайне мал. Я был дитя.

— Простите, а как ваше имя?

— Николай… Николай Шмидт.

— А по батюшке?

— «Ах, как нехорошо» — подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца.

— Да-а, — протянул он, уклоняясь от ответа, — теперь многие не знают имен героев. Угар нэпа. Нет того энтузиазма. Я собственно попал к вам в город совершенно случайно. Остался без копейки.

Председатель обрадовался перемене разговора. Ему показалось позорным, что он забыл имя очаковского героя.

— Как вы говорите? Без копейки? Это интересно.

— Конечно, я мог бы обратиться к частному лицу, — сказал Остап, — мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политической точки зрения. Сын революционера — вдруг просит денег у частника, у нэпмана.

— И очень хорошо сделали, что не обратились к частнику, — сказал председатель. И выдал сыну черноморского героя восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой «Бывший друг желудка».

Сын героя уложил деньги и талоны в карман и тут за дверью кабинета послышался топот и заградительный возглас секретаря.

Дверь поспешно растворилась, и на пороге ее показался новый посетитель.

— Кто здесь главный? — спросил он, тяжело дыша и рыская блудными глазами по комнате.

— Ну, я — сказал председатель.

— Здоров, председатель, — гаркнул новоприбывший, протягивая лопатообразную ладонь. — Будем знакомы. Сын лейтенанта Шмидта.

— Кто? — спросил глава города, тараща глаза.

— Сын великого, незабвенного героя лейтенанта Шмидта, — повторил пришелец.

— А вот же товарищ сидит — сын товарища Шмидта, Николай Шмидт.

И председатель в полном расстройстве указал на первого посетителя. В глазах второго сына лейтенанта Шмидта отразился ужас.

На лице председателя появилась скверная улыбка.

— Вася! — закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. — Родной братик! Узнаешь брата Колю?

И первый сын заключил второго сына в объятия.

— Узнаю! — воскликнул прозревший Вася, — Узнаю брата Колю!

Обнимаясь, оба брата искоса поглядывали на председателя, с лица которого не сходило уксусное выражение.

Держась за руки, братья опустились на козетку и, не пуская льстивых глаз с представителя, погрузились в воспоминания.

— До чего удивительная встреча! — фальшиво воскликнул первый сын, взглядом приглашая председателя примкнуть к семейному торжеству.

— Да, — сказал председатель замороженным голосом. — Бывает, бывает.

Увидев, что председатель все еще находится в лапах сомнения, первый сын погладил брата по рыжим, как у сеттера кудрям и ласково спросил:

— Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?

— Да я жил, — пробормотал второй сын лейтенанта, — у нее.

— Что же ты мне так редко писал? Я очень беспокоился.

— Занят был, — угрюмо ответил рыжеволосый.

И, опасаясь, что неугомонный брат сейчас же заинтересуется, чем он был занят, а занят он был преимущественно тем, что сидел в исправительных домах различных автономных республик и областей, второй сын лейтенанта Шмидта вырвал инициативу и сам задал вопрос:

— А ты почему не писал?

— Я писал, — неожиданно ответил братец, чувствуя необыкновенный прилив веселости, — заказные письма посылал. У меня даже почтовые квитанции есть.

И он полез в боковой карман, откуда действительно вынул множество лежалых бумажек, показал их почему-то не брату, а председателю издалека.

Как ни странно, но вид бумажек несколько успокоил председателя, и он отпустил братьев с миром. Они выбежали на улицу, чувствуя большое облегчение. За углом исполкомовского дома они остановились.

— Вы зачем полезли в кабинет? Разве вы не видели, что председатель не один? В детстве таких как вы я убивал из рогатки.

— Я думал…

— Ах. Вы думали? Вы, значит, иногда думаете? А теперь давайте познакомимся. Как-никак мы братья, а родство обязывает. Меня зовут Остап Бендер. Разрешите так же узнать вашу первую фамилию.

— Балаганов, — представился рыжеволосый. — Шура Балаганов.

Так состоялось знакомство Остапа Бендера и Шуры Балаганова, двух фальшивых сыновей лейтенанта Шмидта, называвших друг друга Колей и Васей.

Балаганов становится верным компаньоном-единомышленником великого комбинатора Остапа Бендера. И по прошествии времени, насыщенного многими приключениями, подчас комическими, друзья встречаются вновь вот сейчас в ресторане парохода «Пролетарий».

— Какими судьбами, Шура?

— А вы, вы, командор? — любовно продолжал обнимать Остапа тот. — Прошу, садимся за мой стол, командор, за мой стол! — возбужденным голосом повторял Балаганов.

Когда после радостных возгласов и сильных объятий друзья уселись наконец за стол, Бендер взволнованно сказал:

— Рассказывайте вначале вы, Шура, каким это образом…

Увидев, что шумная встреча друзей произошла, жизнь в пароходном ресторане потекла своим чередом. Нэпманы вновь зашушукались о своих предпринимательских делах, повар и судомойщик удалились на кухню, а официант уже расставлял заказанное перед Балагановым.

— Любезнейший, перенесите все с моего стола сюда, — распорядился Остап.

— Не извольте беспокоиться, уважаемый, сейчас-с…

— Рассказывайте вначале вы, Шура, — повторил Бендер. — Каким это образом вы в таком респектабельном виде на пароходе? — спросил он, когда официант отдалился от них.

— Ох, командор! Сколько ответов на вопросы надо поведать, если по справедливости. Ну, а вы, вы, командор? — жаждал узнать о Бендере Балаганов.

— Обо мне потом, рассказывайте о себе, дорогой Шура, — откинулся на спинку стула Остап, отводя взгляд в сторону.

Но перед тем, как Бендер услышит рассказ Балаганова, снова обратимся к страницам романа «Золотой теленок». Кратко с сокращением изложу события предшествующие встречи двух названных сыновей лейтенанта Шмидта.

Великий комбинатор Остап Бендер удачно изъял заветный миллион рублей у подпольного миллионера Корейко. На Рязанском вокзале Москвы он находит Шуру Балаганова, который по-прежнему ведет нищенский образ жизни, занимаясь мелкими кражами.

Бендер, увидев Балаганова спящего на вокзальной скамье, наклонился над ним и сказал:

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья!

Шура сел, потер лицо рукой и только тогда признал пассажира.

— Командор! — закричал он.

— Нет, нет, — заметил Бендер, защищаясь ладонью, — не обнимайте меня. Я теперь гордый.

Балаганов завертелся вокруг командора. Он не узнавал его в такой изысканной одежде.

— Забурел, забурел! — радостно вскрикнул Балаганов. — Вот забурел!

— Да, я забурел, — сообщил Бендер с достоинством. — Ну, каковы ваши достижения? Все еще в сыновьях?

— Да так, — замялся Шура, — больше по мелочам.

В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.

— Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? — спросил Остап. — Только подсчитайте все.

— Сто рублей, — ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.

— Да нет, вы меня не поняли. Не на сегодняшний день, а вообще. Для счастья. Ясно? Чтобы вам было хорошо на свете.

Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и, наконец, объявил, что для полного счастья ему нужно шесть тысяч четыреста рублей и что с этой суммой ему будет на свете хорошо.

— Ладно, — сказал Остап, — получите пятьдесят тысяч.

Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом. У бортмеханика сразу же пропал аппетит. Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук.

— Неужели тарелочка? — спрашивал он восхищенно.

— Да, да, тарелочка — ответил Остап равнодушно. — С голубой каемкой, подзащитный принес в зубах. Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять. Теперь я командую парадом! Чувствую себя отлично.

— Ух, как я теперь заживу! — произнес восторженно Шура. — Знаете что с Козлевичем? Он все-таки собрал «Антилопу» и работает в Черноморске. Письмо прислал. Просит прислать ему шланг. Побегу искать этот шланг.

— Не надо, — сказал Остап — я ему новую машину куплю. Едем в «Гранд-Отель», я забронировал номер по телефону для дирижера симфонического оркестра. А вас надо приодеть, умыть, дать вам капитальный ремонт. Перед вами, Шура, открываются врата великих возможностей.

Они вышли на Каланчевскую площадь. Такси не было. На извозчике Остап ехать отказался. Сели в трамвай.

Вагон был переполнен. Волнующиеся пассажиры быстро оттеснили Балаганова от Остапа, и вскоре молочные братья болтались в разных концах вагона, стиснутые грудями и корзинами. Остап висел на ремне, с трудом выдирая чемодан, который все время уносило течением. Внезапно, покрывая обычную трамвайную брань, со стороны, где колыхался Балаганов, послышался женский вой:

— Украли! Держите! Да вот же он стоит!

Все повернули головы к месту происшествия, задыхаясь от любопытства стали пробиваться любители. Остап увидел ошеломленное лицо Балаганова. Бортмеханик еще и сам не понимал, что случилось, а его уже держали за руку, в которой крепко была зажата грошовая дамская сумочка с мелкой бронзовой цепочкой.

Обладатель пятидесяти тысяч украл сумочку, в которой были черепаховая пудреница, профсоюзная книжка и один рубль семьдесят копеек денег. Вагон остановился. Любители потащили Балаганова к выходу. Проходя мимо Остапа, Шура горестно шептал:

— Что ж это такое? Ведь я машинально.

— Я тебе покажу машинально! — сказал любитель в пенсне и с портфелем, с удовольствием ударяя бортмеханика по шее.

В окно Остап увидел, как к группе скорым ходом подошел милиционер и повел преступника по мостовой. Великий комбинатор отвернулся.

Вот какие предшествующие события произошли с Шурой Балагановым, и когда молочные братья расстались и встретились вновь сейчас.

— Изволите что-нибудь еще заказать? — подошел к ним официант.

— Нет, нет, любезнейший, — отмахнулся Бендер. — Рассказывайте, рассказывайте, дорогой Шура.

Балаганов помолчал немного и начал свой рассказ:

— Когда меня повели, значит, то толпа любопытных поотстала. А когда милиционер объявил, как и вы, Остап Ибрагимович, в Черноморске, помните? Когда Михаил Самуэльевич Паниковский засыпался, чтобы свидетели шли с ним в участок, то толпа сразу же отхлынула от меня. И даже та гражданка, выхватив из моих рук свою жалкую сумочку, сказала:

— В допру его, товарищ милиционер. А мне на службу надо, еще и молока купить ребенку, — и тоже помчалась к подошедшему трамваю. И я остался с милиционером один на один. Ну точь-в-точь как и тогда в случае с Паниковским, товарищ Бендер! — засмеялся Балаганов. — Даже тот интеллигент в золотом пенсне, видели, как он двиганул меня по шее? И тот рванул к трамваю. Ну, я, как вы понимаете, дорогой командор, стою сам не свой со слезливой миной на лице. Чувствую, что снова не миновать мне допра. Сунул свободную руку в карман, а там пачки денег, подаренные вами, Остап Ибрагимович. И в моем сердце пробудилась такая сильная жажда к свободе, поесть досыта вкусной пищи, пожить в свое удовольствие, имея большие деньги, которых у меня отродясь не было, о которых я даже и мечтать не смел.

— Дальше, Шура, дальше, — с нескрываемым любопытством смотрел Остап на своего бывшего бортмеханика «Антилопы».

— Давай шагай, шагай, — повел меня милиционер, — в участке разберемся. — А я ему плаксиво-жалобно: — Дяденька, да я же не хотел…

— Иди, иди, нашел себе дяденьку, — засмеялся легавый, держа меня за локоть. — Уж больно лицо мне твое знакомо, видать уже не раз к нам приводился, а?

И тут, поверите, Остап Ибрагимович, как только он это сказал, в конце площади разнеслись милицейские свистки, послышалась стрельба. А пробегающий мимо нас милиционер крикнул:

— Прохоров, за мной! Бандитов ловим, не слышишь?

— Так я ж, вот с ним! — мой милиционер ему вдогонку.

— Брось его, направь в участок! — распорядился тот.

— Ступай, — указал мне Прохоров куда идти, будто я сам не знал, — хохотнул Балаганов, — а сам помчался за тем в сторону свистков и стрельбы. Потом остановился и крикнул еще:

— Не смей убегать! Издалека достану! — пригрозил он мне, отбегая.

Но я все же пошел по направлению к участку. Иду, а в карманах штанов пачки денег по ляжкам хлопают. И тут произошло то, чего не милиционер, ни даже я сам не ожидал. Мимо проезжал экипаж с поднятым козырьком над задним сиденьем, всевышняя сила вдохнула в меня решительность и прыткость. Я вскочил на его подножку и повалился на сидение рядом… со священником!

— Ну и ну, Шура, ничего не скажешь… — покачал головой Бендер. — Дальше?

— Плюхнулся я, значит, на сидение рядом со священником. Кучер заорал:

— Куда?! Вон! — кнутом замахнулся на меня, но побоялся священника задеть.

— Батюшка, спаси меня, я никого не убивал. Вот только машинально, понимаете? — сказал я ему.

Священник с окладистой бородой, с крестом на лиловой рясе трижды перекрестил меня и ответил:

— Бог тебя спасет, раб божий, молись.

— Ах, святой отец, но я не знаю ни одной молитвы, — смутился я.

— Крещеный? Вот так и крестись, — показал мне священник.

— Я неловко повторил, как надо креститься, а кучер обернулся и спросил:

— Так что, отец Никодим, высаживаем беглеца, а?

От этих слов я сжался весь и забился в угол сидения, боясь оказаться снова на улице, где, возможно, за мной уже гонится Прохоров, если не бегом, то на извозчичьей пролетке.

— Поезжай, поезжай, Василий, да как можно резвее, — приказал отец Никодим.

— И фаэтон помчался еще быстрее под цокот копыт, так как кучер захлестал двух лошадей, но не кнутом, а вожжами по их крупам.

— Ну, друг мой Шура, ничего не скажешь, повезло, — сдвинул под собой стул Бендер. — И милиционер не догонял?

— Ой, комедия, Остап Ибрагимович, — засмеялся Балаганов. — Как мне потом рассказал мой дружок, который видел, как легавый оглянулся как раз в тот момент, когда я вспрыгнул в экипаж. Он бросился за ним. Сунул в рот свисток и, чуть не лопнув, задул в него, но свистка не получилось. Отверстие было забито, наверное, семечкой. Легавый с досадой махнул рукой и побежал на помощь своим товарищам, — засмеялся рыжеволосый бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Выходит, все было за то, Шура, чтобы вы избежали допра. Вам невероятно повезло.

— Еще как! Шесть месяцев допра, не меньше, мне намотали бы, Остап Ибрагимович. Деньги конфисковали бы, вопросы, откуда, да что? Еще и контру могли бы приписать, а? — засмеялся Балаганов.

— Контру не контру, а уж посмотрели бы на тебя не как на карманника, а как на социально опасного элемента. И, возможно, решили бы, что ты из тех, которых ловили тогда со стрельбой, Шура. И Беломорканал тебе бы засветился домом.

— Ой, Остап Ибрагимович, командор! — растроганно произнес Балаганов и потянулся через стол, чтобы обнять Бендера.

— Ну-ну, без телячьих восторгов, Шура. Не надо оваций… Неужели вы и теперь опуститесь до низкого пижонства?

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, ни за что! — горячо выпалил и перекрестился Балаганов. — Положите вот здесь что угодно, не возьму чужого. Я сейчас другим человеком стал. Смотрите, какой у меня нательный крест, — распахнул Балаганов пиджак, жилетку и расстегнул рубашку. На груди бывшего карманника и мелкого воришки висел на серебряной цепочке золотой крест с распятием.

Да, с тех пор жизнь Шуры Балаганова резко изменилась и стала на прочный исправительный путь. Он как на исповеди все рассказал отцу Никодиму, за что задержал его милиционер. А когда рассказал, то кающимся голосом пояснил:

— Машинально, святой отец, клянусь, машинально. У меня же и деньги есть… — сунул он руку в карманы, намериваясь показать священнику одну из пяти пачек денег, но не решился.

— Понимаю, раб божий, искушение тебя взяло нечистым поводом. Да простит тебя Бог. Возвратил ли ты украденное пострадавшей?

— А как же, святой отец, она взяла свою эту жалкую, ничтожную сумочку.

— Ну что ж, едем ко мне, раб божий. Величать тебя как?

— Александром, батюшка.

— Вот, Александр, поживешь у меня. Поможешь по дому, если таково желание в твоей душе будет. Послушаешь проповеди. И даст Бог, Всевышний вразумит тебя, отвернет тебя, раб божий Александр, от лжи, обмана и посягательства на чужое.

Всю осень и зиму Балаганов прожил у священника. Колол дрова, носил воду, очищал двор от снежных сугробов и слушал церковные проповеди и богослужения. Но когда наступил Рождественский пост, то чуть было вновь не сорвался и не сбежал от отца Никодима. Но взяв себя в руки, не без помощи священника, продолжил жизнь в тепле, хотя и впроголодь, так как в доме священнослужителя и матушка, и все домочадцы постились. И чтобы удержаться, не свернуть с честной дороги, Балаганов время от времени шел в город, заходил в частный ресторан и наедался там до отвала не только постной пищи, но и скоромной.

И вот наступило Рождество Христово. Боже, как понравился этот святой праздник Шуре! Никогда он еще не праздновал эту первопрестольную дату.

У отца Никодима все делалось по церковным канонам, по установившимся домашним традициям. Было наготовлено много разных праздничных кушаний, и даже на столе красовался запеченный молодой поросенок. А в углу зала стояла пахучая расцвеченная игрушками и свечами елка. Кругом было праздничное убранство, все домочадцы священнослужителя были торжественно веселы и нарядны.

— Все это хорошо, дорогой Шура. Так вы плывете из Екатеринославля? Как там оказались и почему в Киев?

— Когда отца Никодима арестовали, я по просьбе матушки и его личной, переданной из тюрьмы, выполнял их нижайшую просьбу. Отвез в Екатеринославльскую епархию две ценные иконы, большой серебряный крест с распятием и камнями, кадило, лампаду и праздничную ризу отца Никодима.

— И все это без утайки доставили по назначению? — недоверчиво смотрел Остап на Балаганова.

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, я же на иконе поклялся и крест вот у меня освященный церковью, — приложил Балаганов руку к груди.

— И вы действительно стали верующим?

— Не то, чтобы таким уж верующим, как церковники, но по душевному своему состоянию верующий, — кивнул Балаганов. — Не таким, конечно, верующим, как отец Никодим, его матушка и их домочадцы, но верующий, — повторил убежденно бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Это поразительно, Шура. Вы меня просто удивили как никто другой, зная вас в прошлом и слушая вот теперь. Ну хорошо, выполнили вы волю отца Никодима, отвезли, и что? Зачем плывете в Киев? Снова какое-то поручение церковников?

— Нет, Остап Ибрагимович. Киев я знаю неплохо. Не раз в его округе выступал как сын лейтенанта Шмидта, — засмеялся Балаганов. — Просто так, хочу побывать там в новом своем качестве, посмотреть, может быть, какое-нибудь дело подвернется.

— Вот-вот… — недоверчиво смотрел на него Остап.

— Нет-нет, Остап Ибрагимович, только честное, с капитальным вложением пусть, но только честное. Отпраздную Светлый пасхальный Праздник в столице христианства.

— Ну-ну, Шура… Вы ли это?

Остап неожиданно вспомнил, как он, защищая Кису Воробьянинова, скандалил с отцом Федором в Старгороде и спрашивал того: «Папаша, почем опиум для народа?». Сейчас он смотрел на своего бывшего молочного брата и покачивал головой, узнав о такой невероятной перемене в нем. Затем хитро спросил:

— А может, снова есть желание побыть сыном лейтенанта Шмидта?

— Что вы, что вы, Остап Ибрагимович! — замахал руками Балаганов, как человек, отгоняющий назойливую осу. И с жаром заверил — Ни за что! Вы же сами говорили, что это пижонство, товарищ Бендер.

— Говорил и говорю, дела надо делать покрупнее и достойнее, дорогой Шура. Слышали о таком? В газете недавно было напечатано, Киев насыщен кладами и составляет треть всех древнерусских кладов. Понимаете, Балаганов? Вот я и думаю…

— Ох, Остап Ибрагимович, они же все под землей, как же их найти?

— В том-то и дело, что их обнаружить трудно. Иначе каждый дурак находил бы клад и разбазаривал. Ну, а вы, Шура, имея 50 тысяч дарственных денег… Положим, за вычетом сделанных вами расходов, уже меньшую сумму, что вы делаете, Балаганов? Прилично приоделись, как я вижу, плывете в каюте первого класса, как я понимаю, и проматываете тысячи?

— Да, Остап Ибрагимович, ничего на ум не приходит. Открыть свое дело я неспособен. Воровать я уже не могу, поклялся на иконе, не могу и не буду. Пальцы себе поотрубываю. О женитьбе, правда, подумываю… — смутился рыжеволосый друг Остапа.

— Это объяснимо, годы берут свое. Так что, к семейному уюту потягивает?

— Ой, товарищ Бендер, я как подумаю, что буду семьей связан по ногам и рукам, да пойдут еще дети, так сразу же меняю решение.

— Правы, Шура, не уподобляйтесь пижонству не только в мелких воровствах и аферах, но даже и в семейных узах. Я имел глупость как-то жениться на одной мадам. И что же вы думаете, Балаганов? Она меня и в Москве отыскала. Еле ушел от ее страстных притязаний.

— Вот-вот, Остап Ибрагимович, я тоже боюсь этого. Достаточно того, что свободу мою допры переполовинили. Поэтому я сейчас ломаю голову в поисках себя, ищу подходящее для себя занятие.

— Деньгами ищите себя, Шура, как и я, когда обладал миллионом, — согласился Бендер.

— А может, Остап Ибрагимович, вместе махнем в Рио-де-Жанейро? — прошептал Балаганов.

— Можно было бы, только не таким моим дурацким способом, Шура. Но моих и даже ваших денег для этого недостаточно.

— И что, нужен еще миллион? Одного вашего мало? — удивился единомышленник в деле Корейко.

— Да, Шура, мало. Ведь я снова на мели, — наколол вилкой маслину Бендер.

— Как на мели, командор? — потянулся к Остапу Балаганов. — А миллион? — прошептал он, оглянувшись по сторонам. — На тарелочке с голубой…

— С трудом пришел и трагически ушел, дорогой Шура. От него только и остался орден Золотого Руна. Или, как я теперь его называю, орден Печального Образа.

— Ой, Остап Ибрагимович, не стоит расстраиваться, теперь мы вместе, теперь мы…

— Это верно, Шура. Теперь мы снова начнем горы воротить. За наш совместный успех, — поднял рюмку Остап.

— За успех, командор! — поднял свою рюмку и Балаганов.

— А может, — заговорщически, зашептал рыжеволосый единомышленник Остапа, когда выпил, — отыщем Корейко и пусть он повторит на тарелочке с голубой каемочкой?

— Ну, нет, Шура. Отыскать иголку в сене так же, как отыскать теперь и Корейко. Я обдумываю новый способ приобретения заветных денег.

— Вы говорили о Киевских кладах…

— Говорил, но как их найти? Вот проблема, Шура. Кто-то, скажем, нашел, археологи раскопали… Но это дело случая. Кроме того, ни я, ни вы, Балаганов, к археологии не имеем никакого отношения. Не говоря уже о наших знаниях в этой области.

— Это верно. Я абсолютно даже не знаю, что это такое архе… мология…

— Археология — это наука, Шура. Изучающая раскопки и по найденным предметам древности современное человечество узнает, как жили наши древние предки. Какова была у них культура, что они ели, что выращивали, во что одевались, как строили свои жилища и так далее, и тому подобное. Вам ясно, Балаганов?

— Немного да, понятно, — качнул своими рыжими кудрями бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— А может, — после некоторого раздумья сказал Остап, — откроем частную контору по археологическим изысканиям? И в ней вы займете должность, Шура, старшего научного сотрудника. Подходит?

— Ох-хо-хо, — засмеялся Балаганов. — А как же миллион? Нашли предметы старины, но это же не деньги?

— Как это не деньги? Теперь я вижу, что вы совсем далеки от элементарного понятия археологических находок. Вот читайте, — протянул Бендер вырезку из киевской газеты «Пролетарская правда».

Балаганов стал читать вслух, и Остап терпеливо ожидал эффекта, который должен был проявиться на лице молочного брата. И он не ошибся.

— Вот это да! Столько золота! — воскликнул Балаганов.

— И не только, Шура. Ценность этих изделий древности трудно поддается определению деньгами. Они бесценны. За границей они могут стоить не один и не два миллиона долларов, фунтов, а десятки. Понимаете, Балаганов, как велика моя затея?

— Но как мы найдем такое? — прошептал Балаганов, наклоняясь к Бендеру через стол.

— Вот тут-то и проблема, дорогой Шура. — Нужно что-то придумать, это я и делаю. Днем и ночью думаю. Скажу прямо, для этого дела нам понадобятся ваши деньги.

— Снова банк? — расширил в испуге глаза Балаганов. — Как в Черноморске?

— Банк, Шура, банк. Но сожмем расходы до предела, чтобы не оказаться без денег, как тогда, если не повезет с находками.

— Ну, знаете, товарищ Бендер… — нерешительно промолвил Балаганов. — Конечно, если по справедливости, деньги ваши, но…

— Нет, деньги ваши, товарищ Балаганов, — строго перебил своего подопечного Бендер. — Но я принимаю вас в свою компанию… в число акционеров, Шура, зачисляю в свой штат, понимаете?

— Командор! — прижал руки к груди Балаганов. — Командор…

— Итак, решайте, да или нет? Если нет, то я и без вас обойдусь, продам орден Золотого Руна и открою акционерную контору. Если да…

— Да, да, да, — заспешил согласиться Балаганов. — Я с вами, командор, с вами… — и с этими словами начал отстегивать увесистый пояс вокруг своей талии, под пиджаком и рубашкой.

— Не сейчас, не сейчас, дорогой Шура, — остановил его жестом Бендер. — Пусть они пока побудут у вас. Выпьем еще раз за встречу…

— Ой, командор, какая встреча! — после принятого им смелого решения Балаганов никак не мог успокоиться, приводя свою одежду в надлежащий вид.

— Это невероятно, встретиться на пароходе… И вы совсем другой… В таком респектабельном виде… — заметно захмелев, говорил Бендер.

— Командор! — тоже хмельным голосом говорил Балаганов. — Дорогой командор!..

Эту ночь названные братья спали в каюте первого класс» Балаганова. Спали осчастливленные неожиданной встречей и планами, начертанными великим комбинатором.

Глава V. В КИЕВЕ. УЧРЕЖДЕНИЕ «ДОЛАРХ»

Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, когда могучий и вольный красавец Днепр после весеннего разлива входил в берега. Когда Владимирскую горку и Крещатик, и весь город заливало солнечное сияние. Когда террасы великого днепровского города уже расцвечивались ярко-зеленой молодой листвой и травой.

Они сошли с «Пролетария» и пошли по Подолу к трамваю. Но в трамвай не сели, а пошли в сторону площади «Контрактов» — киевской ярмарки, к гостиному двору. Здесь целая улица торговала готовым платьем. В глаза бросались вывески: «Лувр», «Змичка», «Варшава», «Мода» и другие.

— Остап Ибрагимович, это нижний район Киева, — пояснял Балаганов. — Как я знаю, он горел, тонул от наводнения… Это самая торговая часть города. А там Житный базар, командор… — указал рукой Балаганов.

— Что, торгуют житом? — насмешливо посмотрел на своего акционера Остап. Да нет же, командор, называется он так… Куда направимся, Остап Ибрагимович?

— В центр города и продолжим знакомство с Киевом, Шура.

Они втиснулись на открытую площадку трамвая, идущего в верхнюю часть Киева, и услышали разговор двух горожан:

— Вы не знаете, что такое торговать! — говорил один из них. — Сейчас торговать — это мучение!

— А служить разве лучше? — спрашивал другой. — За жалкие гроши и жди, что тебя вот-вот уволят…

— Дожились, сейчас все плохо, уважаемые… — вздохнула женщина.

— Когда дом строят, всегда лишения и трудности, граждане, — наставительно произнес человек в гимнастерке, соскакивая с трамвайной площадки у лестницы архитектора Меленского.

Остап и Балаганов в разговор не вступали, а когда трамвай медленно выполз на бывшую Конную площадь и остановился у дома бывшего купеческого собрания, они сошли с него и пошли по Крещатику, осматривая все вокруг.

В центре Киева стояли огромные дома, а на воротах этих коммунальных жилищ были вывешены грозные предупреждения неплательщикам за воду, за жилье и какие-то еще указания… Но это не касалось демобилизованных красноармейцев, поселенных здесь. Уплотнивших и без того тесную площадь жильцов.

Беспризорные в лохмотьях, сквозь дыры которых просматривалась нагота давно не мытых тел, приставали к прохожим, канюча деньги.

— Таких живописных и лукавых беспризорных я и в Москве не видел, Шура, — отметил Остап.

Идя по Крещатику, они, не сговариваясь, вдруг остановились. Прочли старую табличку на угловом доме: «Прорезная» и рассмеялись:

— Помните, я вам рассказывал, как Михаил Самуэльевич настоятельно меня просил: «Поезжайте в Киев, Шура, и спросите: чем занимался Паниковский до революции», — проговорил Балаганов.

— Помню, помню, «брат Коля»… — посмеивался Остап.

— Паниковский под видом слепого просил прохожего перевести его через эту улицу, — указал Балаганов, — и чистил у того карманы.

— Ой, Шура, мы находимся на историческом месте, граждане! — патетически воскликнул Бендер.

— А за то, чтобы Михаила Самуэльевича не трогали, — продолжал работавший с Паниковским в конторе «Рога и копыта», — платил городовому Небабе пять рублей в месяц! И тот следил, чтобы Паниковского не обижали… — не мог сдержать смех Балаганов.

— Ой, умора! Если бы вы знали, граждане, — обратился Бендер к прохожим, — чем знаменит этот угол, то непременно почтили бы светлую память человека без паспорта.

Люди шли мимо по своим делам и не обращали внимание на слова великого комбинатора. И только один солидный мужчина спросил:

— Как эго без паспорта? Разве можно? — и, получив в ответ смех двух акционеров, поспешил удалиться.

— Михаил Самуэльевич говорил, что встречал этого Небабу, — еще сказал Балаганов. — Городовой теперь музыкальный критик, командор!

— Почтим светлую память Паниковского, Шура, молчанием, — серьезным голосом заявил Остап, — обнажим головы.

Постояв на углу Прорезной и Крещатика около минуты, друзья пошли дальше по главной улице Киева. Но Бендер вдруг остановился и обернулся к Прорезной, говоря:

— А знаете, Шура, чтобы увековечить светлую память о Михаиле Самуэльевиче Паниковском, мы откроем свою контору не где-нибудь, а непременно на углу Прорезной и Крещатика. Подыщем комнатку на первом этаже…

— Это будет прекрасно, Остап Ибрагимович, просто великолепно, если сделаем так, командор.

Пройдя до Бессарабки, акционеры перешли площадь и вошли в крытый рынок. Здесь торговали всем, от ранней зелени, украинской домашней снеди, мяса, курей, прошлогодних овощей и фруктов, молока, творога и сметаны, до мелкой живности, конских хомутов, сбруй и москательных товаров.

— Шура, служебный день уже начался и нам не следует терять время, — сказал Бендер, оглядев шумные ряды рынка.

Балаганов глазами исполнительного подчиненного посмотрел на своего командора и ответил:

— Будем устраиваться в гостиницу, Остап Ибрагимович, и завтракать.

— Это никуда от нас не уйдет, Балаганов. Вначале… — не договорил Бендер и остановил человека интеллигентного вида вопросом:

— Будьте любезны, товарищ, где находится комитет по делам археологии?

Местный интеллигент, озадаченный вопросом, подумал несколько секунд и ответил:

— И не слышал о таком, уважаемый, — и пошел от великого комбинатора, держа корзинку с покупками.

Расспросив более десятка прохожих, акционеры призадумались.

— А может, командор, такого и нет здесь, и все это выдумки? — спросил Балаганов, видя, что их поиски безуспешны.

— Шура, вы так и остались неверующим Фомой, — взглянул с сожалением на него Остап.

— Нет, почему, я верующий, я же говорил вам, командор, но не так чтобы…

— Если в городе под землей так много кладов, то есть и организация для поиска их, Шура, — наставительно ответил Остап, поняв, что Балаганов имеет в виду совсем другую веру и не стал его поправлять, а остановил очередного прохожего.

— А-а, как не знать, товарищ, вычистили меня оттуда, а находится он на улице Ленина, это бывшая Фундуклеевская, там и находится ВУАК… — и хотел было идти дальше, но его остановил Бендер вопросом:

— Как это ВУАК?

— А так. Всеукраинский археологический комитет, товарищи, — совсем не расстроено, а скорее весело пояснил тот.

— Премного благодарны, уважаемый, весьма, — проговорил Остап вслед неунывающему гражданину, которого вычистили из этого комитета.

— Вот видите, Шура, я же говорил, а вы не верили. Просто эта организация иначе называется. ВУАК, — засмеялся Бендер.

Вскоре, оставив Балаганова с баулом и чемоданчиком на улице, Бендер вошел в приемную председателя ВУАКа.

— Вам кого? По какому вопросу, товарищ? — преградила ему путь в кабинет секретарша, с длинной папиросой в руке.

— Я из Харькова, разве не видно, что по очень важному делу, барышня, — слегка отстранил ее в сторону великий комбинатор и вошел в кабинет.

— К вам можно? — спросил он с порога.

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу.

— Здравствуйте, я из Харькова по воле моего покойного отца, товарищ председатель.

Хозяин кабинета, кареглазый человек в пиджаке защитного цвета, протирал в это время очки и, взглянув на посетителя, ответил:

— Очень приятно, слушаю вас. Прощу присесть, — указал он Бендеру на стул.

Садясь, Бендер невольно отметил, что стул был работы Гамбса из такого же гостиного гарнитура предводителя дворянства Воробьянинова. И когда сел, то даже заерзал интуитивно на нем — нет ли там брильянтов мадам Петуховой, за которыми он так безуспешна охотился?

— Мой покойный отец — красный командир, герой гражданской войны, — уверенно начал Остап, — перед тем, как пойти защищать революцию, он работал в археологической экспедиции профессора Добрынина. Слышали, наверное, о таком?

Председатель напряг свою память и, пожав плечами, ответил неопределенно:

— Да, вроде…

— Да откуда об этом можно знать, — печально покачал толовой Остап, — когда наша пресса так скудно освещает важные события, так скудно, товарищ председатель, — осуждающе повторил Бендер.

— А возьмите работу нашего ВУАКа? — оживился начальник археологического комитета. — Ни слова о раскопках Берестянского городища, ни слова, уважаемый. Согласен, вполне с вами согласен, товарищ… Как ваша фамилия?

— Бендер, Остап Бендер, — уточнил великий комбинатор.

— И если бы не наш сборник «Хроника археологии и искусства», который мы издаем нашим ВУАКом… — покачал головой председатель.

— Так вот, мой покойный папа, археолог Сибири в прошлом… — печальным голосом после паузы продолжил Остап и повторил: — Мой покойный папа перед смертью сказал: «Остап, будь моим верным продолжателем археологической науки. Когда закончишь учебу, то все силы посвяти археологии. Создай общество археологических изысканий. Этим самым ты сделаешь огромный вклад в науку о древней культуре наших народов…»

— Это прекрасно, это похвально, товарищ Бендер, но я не знаю, чем наш ВУАК может помочь вам в этом? — одел очки хозяин кабинета. — Откровенно говоря, уважаемый председатель, мало чем. Разве только дать мне рекомендации в виде письма, чтобы я мог открыть контору под вывеской, скажем, «Добровольное общество любителей археологии», аббревиатура которого «ДОЛАРХ».

— Это можно, это можно, дорогой энтузиаст. И довольно-таки призывно звучит…

— Звучит, — с улыбкой подтвердил великий выдумщик. И продолжил, все больше и больше входя в роль организатора. — Создадим «ДОЛАРХ» и его члены займутся поисками того наследия древних, что так ценно для нашего государства. Мы мобилизуем прессу, начнем выпускать свой информационный бюллетень, членскими взносами будем оказывать финансовую поддержку экспедициям, закажем значки для членов общества и медали для отличившихся. Созовем конференцию, на которую пригласим не только известных наших ученых, но и зарубежных. Организуем музей находок, а плату за осмотр их используем для финансирования наших экспедиций…

Убедительная многообещающая речь Остапа продолжалась еще несколько минут, после нее он получил разрешение осматривать найденные археологические ценности, имеющиеся в комитете и пользоваться библиотекой ВУАКа. А когда вышел на улицу, то в руках его было свежеотпечатанное на бланке ВУАКа письмо к городским властям с просьбой оказать всяческую помощь в организации ДОЛАРХа.

Когда Балаганов прочел письмо, то со свойственным ему новым пониманием, воскликнул:

— Так это же благословение Божье, командор!

— Точно, Шура, перед нами теперь все двери будут открыты. Действовать надо, действовать, брат Коля! Кроме этого письма, Шура, у нас есть теперь узаконенное жилье, подведомственное ВУАКу. Вот ордер на две особы, — помахал бумажкой с печатью перед носом Балаганова Остап.

Этот ордер Бендер получил после того, как прощаясь с председателем ВУАКа, он сказал:

— Еще одна просьба, — вспомнил он как не мог устроиться в гостиницу, когда был миллионером, — не мог бы ваш комитет помочь мне и моему брату устроиться в гостиницу?

— А почему же нет, — улыбнулся возглавляющий комитет, — Зачем вам гостиница? У нас есть свои комнаты для приезжих тут неподалеку. В них останавливаются участники экспедиций, — нажал он кнопку звонка и отдал распоряжение секретарше.

— Вперед, верный мой изыскатель! Вернее, старший научный сотрудник «Добровольного общества любителей археологии», аббревиатура которого ДОЛАРХ. Звучит почти как слово: доллар! — засмеялся Бендер.

Было заметно, что он все больше и больше возвращался в свой прежний веселый и уверенный до наглости образ.

В этот же день Остап побывал таким же способом у председателя горисполкома и получил ордер на занятие комнаты в полуподвальном этаже дома на углу Прорезной и Крещатика.

В жилищно-коммунальном отделе великому комбинатору предлагали другие адреса и лучшие помещения для его ДОЛАРХа, но руководствуясь принятым с Балагановым решением, Остап избрал именно полуподвал на заветном месте. Но не только потому, что это место связано с воспоминаниями о Паниковском. Но и по причине нахождения этой комнаты в центре, что являлось немаловажным фактором для привлечения членов в организуемое общество.

В конце дня в газете «Вечерний Киев» появилось броское объявление:

«Внимание!

Продолжается прием в «ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ АРХЕОЛОГИИ»!

Спешите вступить в современное научное общество и вы узнаете много тайн!

Тайн древнерусских Киевских кладов!

Спешите записаться! Есть еще места и время!

Вас ждут увлекательные экспедиции за ценностями древности!

Обращаться по адресу:

Крещатик, 30, первый этаж.

(Между зданиями бывшего банка внешней торговли и гостиницы «Савой»)

Вечером, сидя за ужином в комнате, подведомственной ВУАКу, акционеры ДОЛАРХа с удовлетворением прочли свое объявление и Остап сказал:

— Вот видите, Шура, что значит действовать? Уже завтра и в последующие дни нам придется встречать поступающих в наше общество…

— Командор, но в том полуподвале нет еще и табуретки! — вставил Балаганов. — Как же… Снова будем покупать, как в Черноморске?

— Э-э, нет, товарищ Балаганов, не будем дураками. Поумнели. Так как наша контора официальная, то для ее начинки в жилищно-коммунальном отделе горисполкома имеется фонд реквизированной в свое время мебели у местного дворянства и буржуазии. С утра я туда и отправлюсь. А вы, Шура, — за вывеской, которую за ночь должен нарисовать нанятый нами художник. Ясно? Завтра же мы закажем удостоверения, которые будем вручать поступающим. — Немного подумав, он сказал — И, конечно, печать нашего ДОЛАРХа.

— Ну, командор, я всегда восхищался вашими действиями, но сейчас… Чтобы за один день, — покачал своей рыжекудрявой головой Балаганов, — заиметь вот это жилье и помещение для нашего предприятия…

— Так вы, товарищ Балаганов, говорите, что всегда восторгались моими действиями? — усмехнулся Остап. — Я бы не сказал, что всегда. Вспомните ваш идиотский поступок с гирями…

— Это не я, не я, командор, придумал! — запротестовал бывший уполномоченный по рогам и копытам. — Это все покойный Михаил Самуэльевич втравил меня в это!

— Не тревожьте прах Паниковского, Балаганов. У вас своя голова была на плечах, а не тыква. Ладно, спать. Завтра нам понадобятся свежие силы, чтобы вдохнуть жизнь в наш ДОЛАРХ, дорогой Шура.

В конце следующего дня над входом в полуподвал дома номер 30, что на правом углу, если стоять лицом к Дому-улице «Пассаж», Прорезной и Крещатика, появилась красочная вывеска:

«ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ АРХЕОЛОГИИ»

ДОЛАРХ

Киевское отделение

Спустившись по трем ступенькам в комнату, поступающий в это общество мог видеть, что пол чисто вымыт, стоят три конторских в чернильных пятнах стола, а на стенах висят призывные плакаты и таблички, указывающие часы приема. Полдюжины венских стульев и кресло в одном углу, а фанерный шкаф в другом, делали эту просторную комнату привычным служебным помещением.

В самой глубине комнаты, под табличкой «Председатель отделения» сидел великий комбинатор, включая и выключая озаряющий его свет настольной лампы. Справа от него за другим столом сидел рыжекудрявый молодец — Шура Балаганов под табличкой: «Старший научный сотрудник».

— Нет только пишущей машинки, командор, — довольно улыбался Балаганов.

— Купим, Шура. Она нам необходима. Но уже без буквы «э», как в Черноморске, — засмеялся Остап. — Эх, брат Коля, брат Коля, — осуждающе посмотрел на своего подчиненного он.

— Да, вы, Остап Ибрагимович, тогда меня здорово ругнули, что я такую купил. С турецким акцентом! — рассмеялся старший научный сотрудник общества.

— Итак, что нам надо сделать завтра, Шура. Первое, положить деньги в банк…

При слове «банк» Балаганов сжался, поморщился и промолвил:

— А может, обойдемся, Остап Ибрагимович? — и потрогал свой заветный пояс вокруг талии, откуда уже была изъята пара сот рублей для организационных расходов.

— Как хотите, товарищ Балаганов, — сухо ответил Бендер. — Что ж, вы так и будете таскать на себе этот пояс? Весна, лето идет, жарко, Шура, жарко.

— Хорошо, командор, решили, — кивнул компаньон. — В банк.

— Второе, — одобрительно взглянул на единомышленника Бендер. — Получить заказанные печать, бланки удостоверений, купить канцелярские принадлежности…

— И пишущую машинку, — вставил Балаганов.

— И ее, Шура. А также пару репродукционных картин, отражающих деятельность ДОЛАРХа.

Глава VI. ОТ АРХЕОЛОГИИ К КОММЕРЦИИ

Настроение великого комбинатора и его помощника Балаганова было великолепное. Ничто не могло омрачить их светлую радость от предпринимаемого. Им очень нравилось их новое поприще. А Балаганову особенно, видя как они скромно и удачно оборудовали свое учреждение без тех излишних затрат, которые так расточительно наделал в прошлом Остап в Черноморске, открывая контору «Рога и копыта».

Через два дня в учреждение любителей археологии пожаловали два молодых человека Товстохлеб и Ничепуренко. Остап провел с ними пространную беседу, с содержанием тех скудных знаний по археологии, которыми обладал и торжественно вручил парням удостоверения, заверенные круглой печатью, подтверждающие, что они отныне являются полноправными членами ДОЛАРХа. А когда они спросили, чем будут заниматься, председатель ответил:

— Следите за объявлениями в газете, правление вас пригласит для более подробной информации, товарищи.

В последующие дни стали приходить еще желающие вступить в общество и на такие же вопросы Бендер отвечал уже заученной фразой. А тех, которые интересовались, когда поедут в экспедицию раскапывать древние клады, Остап заверял:

— Это не за горами. Следите за объявлением в газете. Мы вас пригласим не только на заседание правления, но и на собрание, где будут утверждаться необходимые положения нашего общества, дорогие товарищи, и маршруты экспедиций.

После этого он вручал вступившим в ДОЛАРХ удостоверения с крепким пожатием руки.

А старший научный сотрудник Балаганов аккуратно вел учет вступающих. Взымал с каждого 3 рубля вступительного взноса и вежливо просил нового члена расписаться в графе против фамилии того. Затем просил также расписаться под общим обязательством, где говорилось, что каждый член ДОЛАРХа обязуется привлечь в общество не менее одного-двух участников в поисках древнерусских кладов.

Но были дни, когда в учреждение Бендера и Балаганова никто не приходил и тогда Остап говорил:

— Не падайте духом, Шура. Членские и вступительные взносы — это жалкие гроши по сравнению с любым древнерусским кладом, который мы найдем.

— Ох, командор, в этом вся и задача, — вздыхал рыжеволосый друг и ближайший помощник великого комбинатора. — Надо знать где такой клад искать, чтобы найти…

— Я говорил и еще раз скажу, мой верный единомышленник. Поиск заветного клада может поглотить много времени. Сколько — знает один Бог…

— Остап Ибрагимович, как приятно слышать, что вы упоминаете Всевышнего, командор, — умилился компаньон.

— Не перебивайте старших, камрад, — строго заметил Бендер. Он прошелся по просторной комнате и продолжил — Много времени, Шура, много. И мы должны набраться терпения, дорогой исправленный рыжик. Поэтому мы и легализовали свое положение в Киеве, — обвел рукой интерьер полуподвала Остап. — Смешались с массой советских служащих…

Великий предприниматель наверное говорил бы еще долго, если бы к ним не вошел с сумкой через плечо почтальон. В руках у него была пачка писем и он спросил:

— Я извиняюсь, граждане, здесь находится, значит… — прочел — Киевское отделение, одним словом, общество археооо, председателю, значит. Прошу расписаться тут, уважаемые…

Государственная система работала четко и всеохватывающе без промедления. Здесь все точь-в-точь повторилось тоже самое, как и в Черноморске. Почтальон вручил кучу пакетов и писем, за которые расписался Балаганов, после начальственных слов Остапа:

— Примите почту, товарищ старший научный сотрудник.

Почтальон принес две повестки, которыми председатель общества срочно вызывался на два совещания в разных местах города, причем время проведения их было одно и то же, и предупреждался, что явка обязательна. В остальных конвертах лежали бумаги с требованием различного рода сведений, отчетов, ведомостей. Представлять требовали в трех экземплярах в указанный срок и в обязательном порядке.

— Нет, Шура, эта власть не даст нам спокойно поработать, — вздохнул Остап, когда ознакомился с бумагами после ухода почтальона. — Засыпят бумажной отчетностью… Не успели еще развернуться…

— Определить хоть одно место клада, — качнул головой Балаганов…

— Но надо с удовлетворением и отметить, геноссе, что мы уже замечены, что нас считают официальной и, возможно, даже государственной организацией. Поскольку в бумагах ни слова о налогах. Заметили, мой дорогой рыжик, — любовно посмотрел на Балаганова Остап.

— Верно, командор, о налогах ни слова, — зашелестел полученными бумагами старший научный сотрудник ДОЛАРХа.

— Так на чем я остановился, Шура? Да, к нам люди идут пока те, которые, как я смотрю, хотят сами у нас выведать, где им копаться, чтобы найти клад. Но поверьте мне, придет время, когда один из любителей археологии придет и сообщит нам нечто такое, которое сразу же обогатит нас колоссально. Может быть, даже несколькими миллионами, камрад.

И такой вступающий в ДОЛАРХ вскоре появился. Это был человек преклонного возраста, сухощавый, среднего роста, в выгоревшем гимназическом картузе. Отдуваясь, он опустился на стул у председательского стола.

— Слушаю вас, уважаемый, — улыбнулся посетителю Остап.

— Я специалист, если можно так сказать, по древним пещерам, товарищ председатель, — низким голосом сказал старик. — Моя фамилия — Курило. По батюшке Зосимович, а по имени Илья. Я уроженец Киева. С молодых лет интересуюсь пещерами… Вот, — развернул он карту перед Остапом. — Посмотрите, весь наш Киев стоит на пещерах, видите?

— Но нас, Илья Зосимович, интересуют древнерусские клады, а не…

— Займитесь своим делом, старший научный сотрудник, — строго оборвал Балаганова Бендер.

— Молодой человек, — обернулся к компаньону Остапа Курило. — Там где пещеры, там могут быть и клады древности, неужели не ясно? Так вас не интересуют пещеры? — спросил Илья Зосимович Бендера.

— О, нет, нет, уважаемый, что вы! — начал разубеждать его председатель, метнув грозный взгляд на подчиненного. — Именно пещеры и интересуют наше общество, уважаемый, товарищ Балаганов, подойдите сюда и посмотрите, какая карта!

— Вы не так меня поняли, уважаемый Илья Зосимович, я не так сказал… — начал реабилитировать себя верующий, но не как Фома.

На столе перед Бендером лежал видавший виды план подземелий Киева.

— Это древняя карта, вернее, план, перерисованный из книги Гербиния «Подземный Киев», товарищи. Ее история такова… — покашлял немного специалист по пещерам. — В XVII веке пастор города Вильно установил отношения с православными духовными учеными и, в частности, с архимандритом Киево-Печерского монастыря Иннокентием Гизелем. Вот он и послал Гербинию материалы о подземном Киеве. Так интересует это вас, товарищи? — спросил Курило.

— Очень, очень, Илья Зосимович, — заверил Остап.

— Очень, очень, — вторил своему начальнику и Балаганов.

— Так вот… Опираясь на убедительные факты, Гербиний опровергает легенды о многокилометровой протяженности киевских пещер… Он пишет: нельзя утверждать, будто пещеры тянутся под руслом Днепра и простираются до Чернигова, Смоленска, Москвы. Этому можно верить, так как киевские пещеры не так глубоки, чтобы проходить под руслом Днепра… — замолчал на какое-то время Курило.

— Кем же они выкопаны, Илья Зосимович? — тихо спросил Балаганов, взглянув на своего начальника.

— Киевские пещеры выкопаны русскими монахами. Они имеют разное назначение. Служили убежищем от язычников и татар, для моления, захоронения умерших и жилья… Но об этом мы еще поговорим, товарищи, — улыбнулся Илья Зосимович.

— Товарищ Балаганов, оформите нового вступающего в наше общество, без охвата его членскими взносами, — распорядился Бендер. — А я, уважаемый Илья Зосимович, — вышел из-за стола он, — поздравляю вас и вручаю удостоверение о том, что вы отныне являетесь полноправным членом ДОЛАРХа, — подал Остап специалисту документ, крепко пожимая ему руку, уяснив, какого полезного знатока археологии его учреждение приняло.

— Благодарю, — улыбался в ответ Курило. И уходя, сказал — Знаю я пещеры и на Кавказе, и в Крыму, где есть целые пещерные города и монастыри: Мангуп, Чуфут-Кале, пещеры Гареджи и еще. Знаком также, товарищи, и с катакомбами Одессы. Так что… — и не договаривая вышел.

Проводив Курило, Остап расхаживал по комнате и говорил:

— Шура, запомните раз и навсегда, никогда не оппонируйте нашим посетителям…

— Нет, нет, командор, я, конечно, не прав, если по справедливости, и теперь учту…

— Вот и учтите…

— Я думал…

— Ах, вы думали. Возомнив себя настоящим старшим научным сотрудником, решили, что знаете больше сведущих людей. Клады ему подавай, — насмешливо произнес Бендер. — Сразу же быка за рога. Нет, геноссе, дураков уже нет. Нет, что я, они есть, есть, Шура, — поспешил поправить себя великий комбинатор. И помолчав, продолжил — Во-вторых, это первая ласточка. Мы еще не знаем, стоит ли нам заниматься пещерными поисками. Но для этого уже можем под руководством всезнающего Курило направить группу любителей поисков клада. А нам надо ждать, когда еще и еще поступят к нам другие нужные сведения, — подошел он к столу, на котором был разложен план Киевских подземелий, оставленный специалистом по пещерам.

Остап и Балаганов пошли в общепитовскую столовую пообедать, а когда вернулись, то увидели поджидающего их человека среднего роста лет около сорока, без головного убора и в костюме, который нельзя было назвать выходным, а скорее рабочим.

Увидев, что Бендер открывает замок учреждения, он сказал:

— Я прочел в газете и вот… принес… тряхнул он мешочком, в котором забряцал металл.

— Прошу, прошу, уважаемый, проходите… — пригласил его Остап.

— Да, да, пожалуйста, проходите, — пригласил и Балаганов.

Бендер усадил гостя у своего председательского стола и с улыбкой спросил:

— Так вы, уважаемый, желаете вступить в общество?

— Не только, товарищ председатель, вот… — и после этих слов вывалил на стол кучу медных монет царской чеканки. — Смотрите, они, конечно, не представляют древней ценности, но там, где я их выкопал, должны быть и еще…

Старший научный сотрудник уже стоял с ним рядом и во все глаза смотрел на кучу медных монет. Затем взял горсть и начал их рассматривать, а одну даже попробовал на зуб, не золотая ли? Увидев это, Остап начальствующе сказал:

— Товарищ научный сотрудник, сядьте на свое место и займитесь отчетом.

— Да-да, Остап Ибрагимович, я уже подготовил… — удалился к своему столу Балаганов.

— Как ваше имя, отчество? — спросил у посетителя Бендер.

— Иван Петрович Любарский, товарищ председатель, — ответил тот. — Это все мною найдено у Фроловского монастыря, что на Подоле… Если продолжить раскопки, то можно выйти на самую, что ни есть древность. Вот я и пришел…

После этого разговора все повторилось, как и с Курило. Любарскому было выдано удостоверение, сделано поздравление председателя, а Балаганов оформил вступающего в ДОЛАРХ и получил с него вступительный взнос, как и положено.

Когда Любарский ушел, более чем довольный вступлением в общество любителей археологии, Остап, взяв горсть монет и высыпая их со звоном в кучу, сказал:

— Вообразите, Шура, что это не медь, а золото, да еще древнее, а? Представляете, какие это были бы большие деньги?

— Еще бы, командор, — выпятил губы Балаганов как человек, который ясно это представляет и готов теперь на все, вплоть до того, чтобы перекопать весь Киев.

На следующий день пришел еще один посетитель. Это был обыкновенный мужик средних лет, в сапогах, густо намазанных самодельной ваксой, отчего в комнате сразу же распространился запах дегтя. Принес он мешок с глиняными черепками. Вывалив их на стол перед председателем, мужик сказал:

— Если их склеить, граждане, то будут не иначе, как древние гончарные чаши, кувшины и черпаки. Я откопал их в своем огороде, а когда дочка прочла в газете о вас, то и решил, дай, думаю, занесу. Может быть, для истории нужны будут.

— Спасибо, уважаемый, это замечательно, — сделал вид великий комбинатор, что очень заинтересовался этими черепками и начал их рассматривать и прикладывать один к одному. — Неужели древние? — осторожно спросил он.

— Да ты посмотри, обжиг какой! — загорячился мужик, поднося обуглившийся черепок к глазам Остапа. — А форма и рисунок? Таких ныне не делают.

— Очень хорошо, очень, уважаемый, весьма убедительно, — встал председатель. — Так вы желаете вступить в общество любителей археологии? — и был уже готов выписать удостоверение посетителю.

— А зачем? Я и так, если что найду, сразу к вам, — встал мужик. — Так значит, платить как будете? — спросил он, положив руку на груду битых глиняных кувшинов, мисок, чашек.

— Как платить? — с удивлением воззрился на мужика Бендер.

— Здесь добровольное общество. И чтобы вступить в него, нужен взнос 3 рубля, уважаемый товарищ, — подошел к мужику Балаганов.

— Так я же не вступаю! — возмутился мужик. — А принес историю, вот и платите мне, а не я вам!

— Это еще неизвестно, товарищ, древнее это гончарное производство или нет. Эксперты установят и если…

— Так вы не купите, значит? — расстроенным голосом спросил владелец глиняных черепков. — Всего двадцать рубликов, товарищи, — просительно посмотрел на председателя, а затем на его помощника мужик.

— Я же вам объяснил, уважаемый, если эксперты определят археологическую ценность вашей находки, тогда вам заплатят и больше. Но для этого потребуется время, — постарался убедить мужика Остап.

— Сколько?

— Что сколько?

— Определять будут?

— Эксперты сейчас в экспедиции, — ответил Бендер. — Вернутся к осени, вот и определят тогда.

— К осени, ну нет… — начал сгребать свой «клад» в мешок посетитель. — Осенью я и принесу их, товарищи.

— Если пойдут такие люди, то скучать нам не придется, Шура, — сказал глава общества, дождавшись ухода мужика. — Нас завалят не только черепками, но и камнями, бревнами из откопанных старых жилищ первобытных, что… — и с этими словами он подошел к входной двери и повесил снаружи табличку: «Закрыто. Работают эксперты». Эту табличку, как и другие: «Обед», «Закрыто по техническим причинам», «Ушли в комитет», великий комбинатор собственноручно написал, чтобы в нужный момент вывешивать их по мере надобности и очередности.

— Значит так, Шура. Вы остаетесь за начальника, а мне пора браться за дело. Иначе мы не найдем никакого клада. Сейчас у нас нет еще ни одного точного указателя, где их искать. Для этого я начинаю теперь посещать регулярно библиотеку ВУАКа и выписывать все, что я там обнаружу интересного. Когда заимеем наводку, то можем отправиться даже на край света, чтобы…

Но великому комбинатору не дал договорить широкоплечий невысокий парень, решительно спустившийся в комнату.

— Закрыто, закрыто! — поспешно крикнул Остап. — Работают эксперты.

— А мне как раз и нужен эксперт, товарищ. Вот смотрите, — настойчивый посетитель извлек из саквояжика икону. — Прошу определить ее историческую ценность, товарищи эксперты, — положил он свою ношу на председательский стол.

Это была средних размеров икона Матери Божьей с младенцем на руках, в золотом узорчатом окладе, в темно-вишневой коробчатой раме. Если Балаганов смотрел на нее с затаенным восхищением, то Остап рассматривал икону глазами оценщика стоимости ее.

— Ну, товарищи эксперты? — прервал посетитель затянувшееся молчание.

— М-да, икона, конечно, старинная, — наконец определил Бендер, — но не древняя… Золотое оформление, конечно…

— Хотел я в торгсин снести, да знаете… — замялся парень. — Объегорить могут торгаши, а?

— Да и спросить могут откуда это она у вас, ведь так? — пристально посмотрел на парня Остап глазами следователя.

— Ну… значит… это… — заволновался посетитель. — Бабка умерла, оставила…

— Ах, умерла, оставила? — подозрительно продолжал смотреть на парня Остап.

— Что-то не верится, что оставила, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. — По завещанию или как? — сделал он шаг к гостю.

— Да какое там завещание, товарищ, неграмотная она была, я и говорю, умерла, оставила, — немного отступил от стола Бендера парень, — Я что, если для музея вашего, то, пожалуйста, сколько положите рублей?

— И вступать в наше общество не хотите? — обвинительным тоном спросил Остап. — Да, всего три рубля за вступление, а икону мы возьмем в наш музей.

— Да, но… Что же, в музей бесплатно икону или как?

— Нет, почему, заплатим, — посмотрел на своего помощника Бендер. — Сколько можно, товарищ эксперт?

— Ну, я думаю, — взял в руки икону уполномоченный по экспертизе. — Рубликов пятьдесят, не больше, Остап Ибрагимович. Икояа хотя и старинная, но, как вы правильно определили, не древняя, не археологическая.

— Согласен, согласен, гоните деньги, — заторопился парень.

— Товарищ эксперт, выплатите товарищу пятьдесят рублей и возьмите с него расписку, чтобы без претензий потом.

Балаганов выполнил все, как велел ему Бендер. Но парень, взяв деньги и пересчитав их, забасил:

— А почему сорок семь, а не пятьдесят?

— А три рубля вступительного взноса, уважаемый, — пояснил эксперт.

— Так я же не вступал, какие три рубля? — возмутился тот.

— Если не вступал, то верните товарищу его взнос, — распорядился председатель.

— Не хотите, тогда прошу, — добавил трехрублевку продавцу иконы Балаганов.

— Вступительный взнос, хмм, — не мог успокоиться парень и уже от двери спросил:

— Если что будет для музея, приносить?

— Обязательно приносите, уважаемый, обязательно. Деньги сразу же, не отходя от кассы, как говориться, — пошел к двери Остап, чтобы проводить необычного посетителя.

— Идет, ждите, принесу еще кое-что, — сказал парень выходя.

— Шура! Это же перст судьбы! Клады кладами, а вот эти вещи за гроши! — взял в руки икону и полюбовался ею Бендер.

— Командор! Остап Ибрагимович! Я сразу тоже понял, что это большое дело!

— Теперь нам крайне необходимы знания для оценки антикварных вещей и предметов, Шура! Спрячьте надежно первую нашу покупку, эксперт. И принимайте посетителей. Я, мой друг, в редакцию газеты и в библиотеку ВУАКа — вышел на улицу великий комбинатор, вдохновленный новой идеей, подсказанной продавцом иконы.

Глава VII. ДОЛАРХ ПРИОБРЕТАЕТ ИЗВЕСТНОСТЬ

На следующий день в вечерней киевской газете появилось объявление:

«Продолжается запись любителей археологии в увлекательные обнадеживающие экспедиции по раскопкам древностей!

Правление общества ДОЛАРХа сообщает также, что для организуемого музея Общества производится

закупка древних предметов и вещей найденных при раскопках для их показа общественности»

Под объявлением был указан адрес и подпись: «Правление Общества».

Если бы Остап и его верный друг и помощник Шура Балаганов не купили икону и не дали в газету объявление, может быть, сюжетная линия романа пошла бы в ином направлении и никогда не произошли бы те непредвиденные удивительные события, в которых пришлось участвовать и великому комбинатору и его старшему научному сотруднику-эксперту, и непревзойденному автомеханику Адаму Козлевичу, и многим другим и даже иностранным гражданам.

Но они купили икону, а затем еще и еще разные предметы старины и антиквариата. Особенно, когда газетное объявление через пару дней возымело свое действие на желающих продать все находки для музея Общества.

И если быть точным, то это были не находки при раскопках, а скорее всего предметы и вещи давнишних лет каким-то образом попавшие в руки желающих продать их. И чего только не предлагалось. Приносили большие и малые иконы и кресты, лаковые чаши и сосуды, ордена и медали, монеты медные, серебряные и даже золотые. Подсвечники бронзовые и серебряные, изделия знаменитого царского ювелира Фаберже: молочничек, шесть чайных ложечек и шесть миниатюрных подстаканников. А один полненький, розовощекий гражданин притащил с сыном полифонический аппарат. Высокую тумбу под стеклом, где заводной механизм вращал латунный дырчатый диск, издавая при этом мелодичные звуки и даже музыкальное безголосое «Боже, царя храни».

— От таких громоздких вещей надо отказываться, Шура. Иначе в нашей конторе повернуться будет негде, — говорил Остап.

— Да, командор, но мы все покупаем, покупаем, а где же…

— Что где же? — насмешливо посмотрел на своего подчиненного Бендер.

— Прибыль, доход от всего этого, Остап Ибрагимович, я имею в виду. Ведь если по справедливости, что мы со всем этим будем делать?

— Вопрос по-существу, дорогой рыжик. Не повезем же мы весь этот груз в Рио-де-Жанейро, хотите вы сказать? А, уполномоченный обществом по научной работе и экспертизе?

— Да, товарищ Бендер, я так думаю…

— Это хорошо, что вы думаете. Последнее время я с удовлетворением отмечаю вашу склонность к мышлению, Шура.

Председатель достал из стола папку с ботиночными тесемками и, открыв ее, сказал:

— Вот здесь реестр купленных нами экспонатов для так называемого музея общества. И сумма затрат…

— Мы уже трижды ходили в банк снимать деньги, а что дальше, Остап Ибрагимович?

— Затрат, — повторил Остап, не прореагировав на слова Балаганова. — А листок доходной части нашего учета совершенно чист, если по справедливости, как вы говорите. Но уверяю вас, Шура, придет время и все наше приобретенное превратится в золото.

— Ой, товарищ председатель, долго придется, наверное, нам ждать такого времени, — покачал головой Балаганов.

— Не долго. К нам гости… — промолвил Остап и пошел навстречу входящим.

Балаганов тоже привстал из-за стола, глядя на необычного вида трех посетителей.

Это были иностранцы. Двое в легких коричневых плащах-пелеринах, а третий в синем костюме, кепке и при галстуке.

— Милости просим, господа, — взволновался приходом иностранцев Остап. — Прощу садиться, — предложил он стулья важным гостям.

Балаганов с нескрываемым детским любопытством разглядывал иностранцев, кивая головой и услужливо подставляя им стулья.

— Вы из Америки? — спросил Остап, когда гости расселись.

— Нет. Эти двое из Германии, а я — переводчик.

— Чем же они в Киеве заняты?

— Они из международного общества Красного Креста и полумесяца, товарищ. Но интересуются археологией, предметами старины.

— Это похвально, — улыбнулся Остап. — Не только наши соотечественники, но и иностранные хотят познакомиться с нашими находками древнерусской эпохи.

— И не только познакомиться, но и купить кое-что, товарищ председатель, — пояснил переводчик.

— Ну, это можно, продать кое-что им…

Слова великого комбинатора переводчик сразу же перевел немцам и когда он сообщил им последние слова главы ДОЛАРХа, иностранцы улыбнулись и закивали головами произнеся:

— Я, я, я… Карашо…

— Вы, очевидно, поняли, что им очень понравился ваш ответ, товарищ председатель. И они спрашивают, что вы можете им предложить.

— Начнем с того, что мы им предложим для начала вот этот старинный полифон. Смотрите, как он играет, — закрутил ручку прибора Остап, и комната Общества наполнилась тренькающими звуками мелодии.

— Нет, товарищ, они говорят, что этот музыкальный прибор они купить не хотят, так как им будет очень сложно везти его через границу. Такую громоздкую вещь.

— Ясно. Тогда вот что… — раскрыл свой реестр Бендер и начал читать, а переводчик переводить.

Иностранцы кивали головами и указывали на те названия предметов, которые их интересовали. После такого ознакомления по списку, они через переводчика спросили:

— А где можно будет посмотреть на эти экспонаты?

Все купленные ценности, во избежание ограбления конторы, Остап и Балаганов хранили дома — в комнате ВУАКа. и не просто так, под кроватью или в сейфе, которого у них не было, а в подполье, устроенном для этого компаньонами. Благо, что комната находилась на первом этаже и деревянный пол опирался лагами на землю.

— Эти предметы они могут посмотреть только завтра, скажите им. Нам надо доставить их из сейфов хранилища нашего общества, уважаемые геноссе, — обратился с улыбкой Остап к иностранцам.

— О, я! — закричали понимающе немцы. — Гут, гут, зафтра, зафтра, геноссе! — и, встав, начали прощаться.

Остап и Балаганов пошли провожать важных гостей. А когда вышли из комнаты, то увидели, что иностранные гости, вежливо приподнимая свои шляпы в прощании, садятся в автомобиль марки «прага-пикколо».

Компаньоны с легким поклоном кивали им головами и стояли у входа в свое учреждение, пока гости не уехали.

— Что скажете теперь, Шура? Теперь у нас намечаются не только расходы, — похаживал по комнате Остап, с удовлетворением потирая руки.

— Так я же думал, командор, что купленное так и будет лежать, а тут…

— А тут, тут, Шура. Видели, на каком автомобиле прикатили к нам представители Германии? И это только начало, только начало, мой камрад. А поскольку у нас уже есть предложения закупать вещи старины на периферии, нашему учреждению нужен автомобиль.

На следующий день события развернулись по намеченному плану. Остап продал немцам икону, крест, два образка, несколько древних монет, гвардейский штаб-офицерский знак 1701 года и Очаковский крест 1788 года. Немцы без торговли заплатили пять тысяч рублей и долго трясли поочередно руки Бендера и Балаганова. Доволен был сделкой и переводчик, который сказал:

— После поездки по Украине господа еще навестят вас. А когда вернутся: домой, то дадут ваш адрес другим камрадам, которые поедут в Киев.

— Отлично, великолепно, — загорячился Остап. — Будем ждать, очень ждать. К этому времени наш музей еще пополнится ценными экспонатами.

Сдружившиеся покупатели и продавцы расстались очень довольные друг другом.

— Видите, — сказал Остап, когда немецкая машина унеслась по Крещатику, — все произошло так, как я вам и говорил. Мы покупали, вкладывали деньги, и они вернулись к нам в стократном исчислении. Смотрите, они еще в банковской упаковке, — затрещал пачкой кредиток великий комбинатор.

Остапу было весело. Все шло отлично. Глиняных черепков никто больше не приносил. Деятельность Киевского отделения общества любителей археологии можно было считать удачной. Неожиданное пополнение кассы пятью тысячами рублей давали ему и Балаганову уверенность, что их ДОЛАРХ вступил на новый путь своей деятельности.

— Да! — закричал вдруг Остап. — Шура, срочно вызываем из Черноморска Адама! Что за учреждение без автомобиля? Нам нужно ездить и закупать предметы старины на периферии. Там ждут нас с нетерпением. Срочно вызываем Козлевича! Когда я виделся с ним после моего крушения, Шура, он меня заверял:

«Я вас догоню, Остап Ибрагимович, я завезу их только, верну им часть денег и сразу же за вами… Вы же не будете быстро идти».

— Но он меня не догнал тогда, хотя я шел не быстро. А когда я летел на самолете…

— Вы летали на самолете, командор? — с невероятным удивлением смотрел на своего начальника подчиненный-компаньон.

— Летал, — улыбнулся Бендер. — Как-нибудь расскажу о своем вояже. Как меня занесло в Умань, Черкассы и на «Пролетарий», где мы и встретились. Да, когда я летел на самолете, то увидел на дороге развалившуюся уже в какой раз «Антилопу» и сидящего у ее частей нашего незабвенного Адама Каземировича. Я ему даже прокричал, помахал рукой, но он из-за шума мотора не услышал, а потрясенный аварией и не увидел меня на авиетке. Срочно вызываем его, Шура. Надо выполнить свое обещание. Правда, вместо новой «изотты-фраскини» мы купим ему подержанный, но вполне сносный автомобиль. Для наших археологических… коммерческих антикварных дел транспорт будет нам необходим, Шура.

В эти минуты великий комбинатор стал прежним Бендером. Он весь был захвачен свойственным ему желанием применить еще один способ добычи денег.

Вечером, закрыв свое учреждение на амбарный замок, Остап и Балаганов пошли прогуляться по весеннему Киеву.

Каштаны уже выбросили свои белые с красными крапинками султаны цветения. Владимирская горка утопала в буйной зелени и в руках торговцев появились букетики ландышей и лиловой сирени. В Мариинском и Дворцовом парках уже шумела молодая листва и земля покрылась ковром из ярко-зеленой травы.

Компаньоны поднялись к памятнику князю Владимиру и оттуда обозревали нижнюю часть города — Подол и склоны к могучей и вольной реке. Днепр уже вошел в свои берега, но Труханов остров и Слободка были еще под водой.

По аллеям Владимирской горки гуляли люди: молодые дамы в нарядных шелках, глазастые дети, горожане в выходных одеждах.

— Самый живучий город Украины, — это Киев, — сказал гуляющий гражданин в канотье тоненькой даме.

— Ах, Николя, как красиво все здесь, — восторгалась его спутница.

— Да, Шура, Киев если и не Рио-де-Жанейро, то в нем что-то есть такое… специфическое, — сказал Остап.

Они прошли по аллее к фуникулеру, спустились на нем к Подолу, а когда вышли на улицу, то увидели уличного сапожника. Он сидел под липами и работал жизнерадостно и ритмично. А рядом из молочарни шел ароматный запах свежеиспеченных пышек. Там ели их и запивали простоквашей.

— Командор, давайте и мы отведаем, — предложил Балаганов.

— Поддержим частных предпринимателей, — согласился Остап.

После они пошли по улице. И нет-нет с любопытством заглядывали в то или иное окно и видели скудную вечерю — хлебину ситного, селедку и чай на столе.

— Не богато живет народ, Шура, — отметил Бендер.

— Да, если не нэпманы, командор, — кивнул Балаганов.

— Интересно, есть в Киеве миллионеры? — взглянул на своего единомышленника Остап.

— Определенно есть, командор, определенно, — заверил тот.

— Но поскольку вы в последнее время в допре не сидели, то и не смогли узнать о новом накопителе вроде Корейко.

— Ох, товарищ Бендер, Бог миловал, не напоминайте мне о моих черных днях. А если бы я и сидел, то разве мог бы подвернуться еще такой случай, — усмехнулся Балаганов.

— Верно Шура, случай может быть только раз, а не дважды и не трижды. Нет, камрад, мы сейчас пока при многообещающем деле. Деньги к нам, конечно, придут не сразу нужной суммой, но мы будем их накапливать, чтобы потом… — остановился у открытых ворот двора Бендер и посмотрел, где хозяева на примусе варили борщ, с громким разговором между собой.

— Она думает, что если модистка, то ей все можно, вы только подумайте, Абрам Иссакович.

— Так-то так, но она цветет как роза, ничего не скажешь, — отвечал ей пожилой еврей.

— А ее Мойша здоров, как бык, а все притворяется больным…

Хозяева увидели, что двое незнакомых мужчин остановились у ворот и слушают их разговор, прервали свое обсуждение. И хозяин со стороны громко спросил:

— Вы имеете что-то сказать нам, граждане?

— Нет-нет, — поспешил заверить его Остап и прошел мимо со своим помощником. И еще услышал:

— Они что-то высматривают, Абрам, разве я когда ошибалась?

Плоскими улицами Подола друзья вышли к трамваю. На нем поднялись к центру города и пошли по Крещатику между огромных домов-ковчегов, вмещающих население атлантического парохода.

Свернули по улице Карла Маркса, бывшей Николаевской и остановились у гостиницы «Континенталь».

— Знаете, командор, если бы мы жили в гостинице этой или другой какой, то сколько бы нам пришлось затратить рублей?

— Вот поэтому мы и не живем в гостиницах, Шура. Благодарите ВУАК, — засмеялся Остап.

Остановились на пересечении улицы Меринговской и увидели на доме сразу две надписи: Кафе-шантан «Аполло» и «Оперетты Ливского».

— Пойдем туда или туда? — указал на вывески Бендер. — Или сразу в два зрелищных места? Очень удобный способ приобщиться к массовой культуре.

— Это денег стоит, командор, — покачал головой Балаганов. — К тому же сейчас пост великий и развлекаться грех. Видите, посетителей у входа совсем мало.

— Ох, Шура, как вы изменились, как вы изменились, дорогой камрад, — заулыбался Остап, глядя на своего компаньона.

— Но и вы уже не такой, Остап Ибрагимович, как мне кажется, — тряхнул кудрями Балаганов.

— Да, мой друг, жизнь дала свой отпечаток. Если на вас она наложила благодатный исправительный, то на меня свой каверзный, ударила по голове обухом, — кивнул бывший миллионер-одиночка и рассмеялся. — Но без прошлого нет настоящего, — сказал вроде бы Бальзак.

Компаньоны поднялись к театру имени Ивана Франко, почитали афиши, посмотрели на фотографии сцен из спектаклей и зашагали домой.

Глава VIII. СЧАСТЬЕ ШОФЕРА

Телеграмма из Киева нашла Адама Козлевича на постоялом дворе, где в стороне от разнообразного гужевого транспорта, под забором стояли и валялись останки его «лорен-дитриха». После аварии их доставила сюда конная площадка знакомого молдаванина.

Козлевич горевал. На оставшиеся у него деньги много пил, садился возле частей и деталей бывшей «Антилопы», в несчетный раз осматривал их, примерял, тяжело вздыхал и, видя невозможность собрать свое механическое творение, уходил в ближайшую пивную. Гасил боль в своей душе кружками пива. Состояние души Адама Казимировича было более удручающим, чет тогда в Арбатове, когда его шоферское дело «Эх, прокачу!» потерпело крах.

— Дядя механик, дядя шофер! Вам телеграмма — нашел его посыльный мальчик в это трагическое для Адама время.

Нежного и обходительного Козлевича на постоялом дворе все знали и очень уважали. И возчики пароконных немецких фургонов, и молдаванских фруктовых площадок, и мажар, и телег, и даже кучера роскошных фаэтонов и пролеток, заезжающих сюда на кратковременный постой.

Текст телеграммы произвел на Адама Казимировича магическое действие. Душа его заволновалась так сильно, что не прошло и часа, как он был уже на вокзале и покупал билет до Киева. А до посадки в поезд сообщил по телеграфу бывшим участникам скоростного автопробега Арбатов-Черноморск о своем приезде.

Выйдя из вагона в Киеве, Адам Казимирович сразу же попал в объятия нарядного Бендера, а затем и Балаганова, которые с искренним восторгом радости на лицах встречали его на вокзале.

Все трое после шумной встречи отправились в привокзальную пивную, где Адам, держа в руке пивную кружку, говорил:

— Вот спасибо, братцы. Совсем было погиб. Доконала меня последняя авария. Особенно когда понял, что снова собрать «лорен-дитрих» невозможно.

— Теперь, Адам, мы купим вам обещанную «изотту-фраскини». Не новую, конечно… — обнадеживал его Остап. — Или другую какую присмотрим на рынке или по объявлению в газете.

Глаза Козлевича заблестели от слез. Он, закусив кончик своего кондукторского уса, встал и поочередно обнял своих антилоповцев.

— Хорошо бы было, братцы, — говорил он растроганно.

— Так и сделаем, дорогой наш автомеханик, — заверил Бендер.

— Без автомобиля нашему предприятию никак нельзя, Адам Казимирович, — подтвердил Балаганов.

Все трое были в радужной уверенности, что именно так и будет выполнено обещанное.

С приездом непревзойденного автомеханика Киевское отделение ДОЛАРХа приобрело настоящий вид государственного учреждения. У дверей правления теперь постоянно дежурила, сверкая лаком, машина. Конечно же, это была не новая, но еще довольно не старая «изотта-фраскини», которую компаньоны купили по случаю отъезда за границу какого-то иностранного специалиста, давшего объявление в газете.

Главный оценитель машины с пристрастием осмотрел ее перед покупкой, завел мотор, прислушиваясь, а затем, с душевным трепетом, сев за руль, проехал несколько кругов по улице. Вытерев лицо, вспотевшее от волнения, Козлевич заявил:

— Аппарат хороший, братцы, — и покупка тут же состоялась.

— Сделаем, камрады, выезд на природу, — предложил Остап.

— А голыми танцевать не будете? — счастливо рассмеялся Козлевич, напомнив им Арбатов.

— Ни в коем случае! — понял шутку Остап. — Правда, Шура?

— Как можно, командор, Адам Казимирович! — давясь смехом ответил Балаганов.

И вот «изотта-фраскини» помчалась по Брест-Литовскому проспекту в сторону Святошино. Великий комбинатор, а за ним и его друзья, опьяненные лихой ездой, закричали:

— Гип-гип, ура!


Был предпасхальный период в жизни Киева. И хотя власти не только этот Светлый праздник не отмечали, но притесняли и осуждали тех, кто чтил эту бессмертную дату. Вели рьяно антирелигиозную пропаганду. А тех, кто изготовлял принадлежности и даже свечи для церкви строго наказывали.

Но приближение Святой Пасхи чувствовалось во всем. И хотя предстояли ленинские субботники, но киевляне уже мыли окна, белили стены домов, красили двери и заборы, убирали дворы и подметали улицы. А базары и нэпманские магазины переполнялись людьми, делающими предпраздничные покупки, чтобы отметить день Воскресения Христа.

Стояли теплые весенние дни. Цвели каштаны, сирень украсилась белыми, фиолетовыми и лиловыми душистыми кистями. Яблони вспенились белым цветением, и на смену лесным фиалкам пришли ароматные букетики ландышей. А там, где уже зацвели липы, медоносный запах пьянил прохожих, напоминая, что праздничная весна прочно обняла город своим благоухающим цветением. Покрыла землю в парках, садах и на днепровских склонах яркой зеленью, дышащей свежестью.

В церквях и соборах, которые еще не закрылись властями, шла подготовка к ночной литургии.

Балаганов заявил своим друзьям, что он непременно отстоит Всенощную и убеждал Козлевича присоединиться к нему.

— Если я и верующий православный, Адам Казимирович, то вы после охмурения вас ксендзами в Черноморске, неужели стали-таки безбожником? — спрашивал перевоспитанный церковью в честного гражданина.

— Да как вам сказать, Шура, — отвечал Козлевич. — В душе я верую, а вот тем, которые только и смотрят как бы потянуть с меня деньги и использовать в своих корыстных целях, не верю ни на грош.

— Да, Адам Казимирович, под видом служителей церкви дурят православных. Но таких кучка людей. И я, дорогой наш автомеханик, все же приглашаю вас.

Остап в таких разговорах не участвовал. Все свободное время он просиживал в библиотеке ВУАКа, выписывая нужные сведения об археологических раскопках, о местах древних захоронений, курганов. Изучал перечни ценных экспонатов, найденных экспедициями. Монеты, сосуды, украшения и другие изделия древних.

Наступил последний вечер великого предпасхального поста. К удивлению Балаганова Козлевич вдруг изъявил желание идти с ним во Владимирский собор и посмотреть, что там готовится к празднованию.

В соборе людей было мало. Освящение пасхальных куличей, крашеных яиц и скоромной снеди еще не проводилось. Горожане, которые в душе верили в бога и праздновали Светлый День Пасхи, идти в церкви не все решались. Опасались осуждения и даже преследования на своих государственных работах и службах.

Внутри собора свечи не горели. Ждали двенадцати часов ночи, когда митрополит трижды провозгласит: «Христос воскрес». Тогда загорятся свечи под веселый перезвон колоколов и многоголосый дружный хор певчих. А затем митрополит пойдет со своей свитой священнослужителей крестным ходом вокруг собора. Трижды обойдет его под пасхальные радостные возгласы народа и неумолкающие колокольные звоны.

Побывав внутри, Балаганов и Козлевич обошли собор снаружи, а затем уселись на свободную скамью во дворе. Молчали, наблюдали за нарастающим потоком богомольных людей, идущих в собор.

К друзьям-компаньонам подсел старик с благообразной бородой, с непокрытой головой, отчего завитушки его седых волос играли от дуновения ветерка. На нем была, если не новая, то хорошо постиранная и выглаженная косоворотка кремового цвета и полосатые брюки. Сандалии были одеты на босые ноги. Он вздыхал, покашливал и, наконец, обратился к сидящему с ним рядом Балаганову.

— Вы, молодой человек, вот сидите и смотрите как тут перед всенощной. А вот знаете как раньше было? Людей как видите сейчас мало здесь. Власти церковные службы не приветствуют. Мало того, заставляют и взрослых и детей обходить церкви стороной. А вот раньше… — прервал свое вступление в разговор старик. — Если бы вы знали, как раньше готовились к Пасхе. Знаете?

— Да так, — замялся Балаганов. — Не очень-то, отец.

— Ваш возраст уже не застал то время, а если и помнит что, то по молодости, наверное, не обращали внимания на ту суету, которая начиналась задолго до дня Святой Пасхи. А за последний десяток лет, да еще в гражданку, и вовсе все это стало уже не таким. Вот послушайте…

Адам Казимирович отстранился от спинки скамьи и с интересом смотрел на неожиданного рассказчика о былом.

— Раньше к празднику Святой Пасхи готовились заблаговременно, друзья, — говорил старик. — Стоило только посмотреть на оживленных людей в городе и всем становилось ясно: приближается Пасха. Вначале еврейская, католическая и наша — христианская. В канун праздников вы бы увидели как жизнь в Киеве начинала бить ключом с утра до поздней ночи, я вам говорю. Все куда-то торопились, несли узлы, свертки, а трамваи были забиты так, что ногу поставить там было негде. И все пролетки, экипажи и фаэтоны были нарасхват. А базары! С раннего утра и весь день кишели народом. Все запасались к празднику яйцами, разной живностью и битой птицей.

— Да, было время, отец… — закивал головой Балаганов.

— А как торговали магазины! В витринах выставки разные, надписи о дешевой весенней распродаже. Но если бы вы, мои хорошие, зашли бы в магазин Пашкова, что на углу Крещатика и Фундуклеевской, то уверяю вас, в ваших глазах зарябило бы от десятков названий вин, коньяков, ромов, ликеров, водки и шампанского. От рыбно-гастрономических, бакалейных и кондитерских товаров. И варшавский шоколад, зернистая и паюсная мартовская икра, осетрина и стерлядь, семга и рыбцы разные, копченые сельди и корюшка, вам предлагались. Тут же и тетерева, рябчики и куропатки, окорока разные, молочная телятина и молочные поросята, московские, сыры английские, швейцарские и русские. Чего только хотите было там. На любой вкус, друзья.

К началу праздника все улицы и площади города убирались. Вывески, двери, витрины и окна домов, фонари и тумбы, все промывалось и блистало чистотой и свежестью.

Начальство почты и телеграфа обращалось к жителям с напоминанием о заблаговременной отправке поздравительных писем, открыток и телеграмм, чтобы адресаты получили их в день Светой Пасхи. Благотворительные общества раздавали беднейшим православным семьям и детям приютов бесплатные пасхальные розговни, — замолчал старик.

— Ну, а пасхальные службы как, уважаемый? — спросил перевоспитанный церковью Балаганов.

— Расскажу. В Киево-Софийском кафедральном соборе пасхальную заутреню и божественную литургию совершал митрополит Киевский и Галицкий, а в Киево-Печерской лавре — архимандрит в сослужении со старшей братией. В других монастырях вели службу живущие в них настоятели — архиереи. Звон к заутрене во всех киевских церквах начинался по звону Софиевского собора ровно в двенадцать часов ночи. После одиннадцати часов утра каждый желающий мог лично поздравить с праздником Святой Пасхи митрополита Киевского и Галицкого в его покоях на территории Лавры…

— А когда святили, отец? — спросил Балаганов.

— О, если бы вы видели, уважаемые, какое это было святое торжество! Вокруг собора выстраивались православные, разложив на салфетках белоголовые с украшениями сдобные пасхальные куличи, сырные бабки и крашеные в яркие цвета яйца. Освящали колбасы, ветчину и другую скоромную снедь для разговения. Жгли свечи и ждали обхода священника, который в праздничной рясе окроплял все это святой водой, благословляя верующих.

— Очень интересно, уважаемый, очень, — промолвил Козлевич.

— Вот я и рассказываю вам, друзья. Праздник длился три дня. В эти дни запрещалось работать всем торговым, промышленным и ремесленным заведениям, за исключением торговли съестными продуктами, без различия вероисповедания как их хозяев, так и рабочих. Питейным заведениям разрешалось начинать работу только с двенадцати часов следующего после Пасхи дня. При этом их владельцы, за нахождение в их заведениях пьяных, продажу им, а также малолетним, крепких напитков. За шум, буйство и драки привлекались к уголовной ответственности. В свою очередь полицейским приставам поручалось во время праздничной недели устанавливать дежурства дворников у ворот своих домов в помощь чинам наружной полиции для поддержания общего порядка в городе.

— Это очень хорошо, — кивнул Адам Казимирович. — Порядок нужен всем.

— Конечно же хорошо, Адам, — тряхнул своими рыжими кудрями Балаганов.

— И вот еще… С двенадцати часов следующего после Пасхи дня разрешалось устраивать в городе праздничные представления, спектакль, зрелища. Самыми массовыми были, конечно, народные гулянья, которые проводились на Львовской и Лукьяновской базарных площадях, на площади около Гавани, и на Сенном базаре. Там сооружались балаганы, карусели и другие игровые постройки. А в театре «Соловцов» проводились пасхальные утренники для детей. На праздник в Киев прибывали тысячи богомольцев и экскурсантов. Они посещали местные наши святыни…

Киев обняла предпраздничная ночь, народу в соборе и вокруг него было много. Балаганов и Адам Казимирович встали и поблагодарили старорежимного рассказчика.

— Так вы не останетесь на всенощную? — спросил старик.

— Нет, отец. Завтра нам по службе надо чуть свет ехать, — пояснил Балаганов, с чувством сожаления, что нм надо уходить.

Он передумал оставаться на пасхальную ночную службу, так как Бендер предупредил их, что завтра до солнца они выезжают в Чернигов, где намечается покупка ценного антиквариата.

Идти домой им было не близко. И Козлевич сказал:

— Напрасно я послушался вас, Шура, приехали бы на машине.

— Нет, нет, дорогой Адам Казимирович, — ответил Балаганов, — если вы все время будете ездить, то и ходить разучитесь. А к храму Божьему ходить надо пешком, — рассудительно сказал затем он.

Адам Казимирович ставил свою незабвенную «изотту-фраскини» в сарай почти амбарного типа дворника Македона. Дворник за плату обслуживал их учреждение. А жена Македона всегда убирала комнату Общества и каждую неделю мыла полы. А к Пасхе сделала даже побелку стен внутри комнаты. За что Бендер великодушно выплатил ей надбавку в виде пяти рублей. Дворник, видя таких обходительных и не скупых «инчженеров», как он их называл, старательно подентал угол Крещатика и Прорезной возле дома, в котором находился ДОЛАРХ.

Глава IX. АРТЕЛЬ СТРОИТЕЛЕЙ И ОГОРОДНИКОВ

Все шло отлично. Покупали удачно, продавали антиквариат и иностранцам, и соотечественникам, и прибыль от этого росла.

Но председатель Общества с некоторого времени почувствовал чье-то неусыпное внимание к его учреждению. Все также как и прежде приходили бумаги с просьбами и требованиями сводок, отчетов, расчетов. Поступали как обычно и приглашения на заседания и от ВУАКа, и от других организаций. Но, несмотря на эту обычность великий комбинатор все же чувствовал, что ими кто-то интересуется. Сперва ничего определенного не было. Исчезло только привычное деловое чувство коммерции. Потом все реже и реже стали приходить уже знакомые им поставщики антиквариата и других вещей.

Но перед тем, как описать, что предчувствие Остапа его не обманывает, несколько слов о малозначительных событиях происшедших в другой части Киева. Событиях совершенно не имеющих, казалось бы, отношения к деятельности ДОЛАРХа.

За два года до того, как Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, в городе развернулось строительство нового железнодорожного вокзала. Одной из подрядных организаций строительства его была артель Саввы Фадеевича Морева.

Среднего роста и возраста, очень полный человек и хороший знаток не только строительных дел, но и того, как говорится, где взять и куда положить, если надо.

К строительному делу его привело решение начать новую жизнь. А жизнь Морева была греховна. В годы гражданской войны, переметнувшись от белых к красным, а затем к петлюровцам, затем снова к красным, и получив легкое ранение, вышел в отставку, когда гражданская война уже окончилась.

А если покопаться в его биографии, то можно было установить, что Савва Фадеевич побывал и у зеленых, и у махновцев, и у атаманов Ангела и Фомы Кожина. Хотел было с отступающими деникинцами за море податься, да передумал, зная, что без гроша в кармане чужбина станет во сто крат чужбиной и ничего ему не даст, кроме нищенства.

И он занялся предпринимательством. Но ему не везло. Все его начинания лопались, как мыльные пузыри. Несмотря на то, что он все же неплохо ориентировался в текущей обстановке.

Там, где он работал, его увольняли в первую очередь, покопавшись в его туманной биографии. А еще он мог работать, то там было ему невыгодно, а где выгодно, его на работу не принимали. После долгого размышления Морев организовал строительную артель и взял подряд в управлении Юго-Западной железной дороги. Его артель строила здания дистанционных служб и путевых обходчиков.

Узнав, что в управлении дорогой могут выделить земельные участки под огороды, Морев тут же решил использовать эту возможность для привлечения хороших специалистов, строительного дела в свою подрядную артель. Он оповестил через газету, что приглашает таких с обеспечением их земельным наделом под огород.

Отшумели оркестрами и криками «ура» майские праздники и в это раннее утро в городе начиналась трудовая жизнь.

У прорабской Саввы Фадеевича Морева не было еще того известного шума и криков, которые бывают, как известно, на стройках, когда рабочие думают, что этим самым они помогают своей работе.

Но вот появился сухонький старичок с козлиной бородкой, в старом пиджачишке и картузике «здравствуй и прощай». Он подошел к прорабской с одной стороны, а с другой — пришла сюда же и женщина средних лет. В красной косынке, легких тапочках на босых ногах и в синем рабочем халате.

— Идите, идите же… Рад видеть, милая… Дайте вашу руку, вашу трудовую руку… — засуетился старик. — А вы раненько приходите, дружок, ей-богу, раненько… Как поживаете, драгоценная Василина?

— Здравствуйте, товарищ Щусь, — вставила ключ в замок-гирьку на двери прорабской Василина.

— Как поживает свояченица моя, а ваша бабуся? Врачует лекарственными травками народ? И ваш чудный сынок как служит? — сыпанул вопросы старый говорун.

— Ах, сын герой, как и прежде, учиться в военную школу обещают направить его, Родион Силыч, — отперла дверь прорабской и распахнула ее табельщица строительной делянки — правая рука Морева.

— Но про сестру его Клару вы, конечно, не скажете, что она уже в университете? — продолжал допытываться Щусь.

— Нет, в этом году может направят, а сейчас служит пока…

— Ох, не женское это дело, Василина, не женское, — затряс своей скудной бороденкой Щусь.

Василина с удивлением посмотрела на старика и спросила:

— Что вы имеете в виду, Родион Силыч? Служба есть служба, товарищ Щусь.

— Да, да, дорогая Василина, конечно, конечно, служба есть служба, но… — не договорил старик. А затем добавил — Я как-то узрел вашу доченьку, Василина, с военными. И она в одежде красноармейской была, значит… вот я и сказал так.

— Комсомол направил, Родион Силыч, что поделаешь, — вздохнула табельщица.

— А что, цена на помидоры еще держится на базаре? — круто переменил тему старикан.

— Должно быть, одни парниковые еще в продаже, — начала подметать у входа Василина.

— Да, если бы и огурцы побыли еще в цене. Как думаете? — отступил от веника подальше Щусь.

— Смотря каков привоз будет, товарищ Щусь. Вот нарежут нам делянки под огороды, тогда и мы с овощами будем.

— Прекрасно сказано, дорогая! Ей-богу, прекрасно! Превосходно! Нарежут нам делянки под огороды… Хорошие слова всегда так и останутся хорошими… А! Да вот и сам драгоценнейший товарищ Морев! Вашу руку, Савва Фадеевич, вашу созидательную руку! — пошел навстречу главе артельщиков Щусь. — Да какой у вас молодцеватый вид! На вас время и заботы не оставляют следов. Приятно, приятно встретить, Савва Фадеевич, родной вы наш, — схватил и затряс руку Морева старый льстец.

— Рад встрече, Родион Силыч, — сухо ответил Морев. — А это те люди, если не ошибаюсь? — кивнул он на группу уже собравшихся у прорабской рабочих.

— Да, уважаемый Савва Фадеевич, это те самые… и мои компаньоны.

— Вот-вот, такое доходное предприятие, как выращивать овощи на предназначенной под строительство, но еще не застроенной земле, как раз и требует компании, — засмеялся Морев, и его полнота заколыхалась от этого. — Фуф, какая жаркая весна. Ну, человек шесть наберем?

— О чем разговор! Хотите с ними поговорить? — заглянул в лицо начальника Щусь.

— А как вы думали, дайте мне на них взглянуть, — вытирал лицо большим платком Савва Фадеевич.

— Где список? Да где же список? Дайте взглянуть хорошенько. Дайте взглянуть! — засуетился Щусь. Так, так, так… — нашел и развернул бумажку он. — Елена Чубова! Пусть они подходят, Василина, как я вызываю.

Табельщица уже вынесла из прорабской небольшой столик, две табуретки и расставила весь этот гарнитур в тени под деревьями.

— Пусть они подходят, как я вызываю… Пусть подходят, знаете, поочередно… Где же Чубова? Дайте взглянуть, — продолжал суетиться старик у группы рабочих.

— Да вот же я, — вышла вперед молодая женщина.

— Как вы ее находите, Савва Фадеевич? Маляр превосходнейший, молодая, красивая, из приличной семьи, — представил ее Щусь.

Морев уже сидел на табуретке, отдувался и смотрел на маляра, затем спросил:

— Твоя фамилия Чубова?

— Елена Чубова, Дмитриевна, — ответила та.

— Пора тебе за дело взяться в моей артели, очень пора.

— Превосходно сказано, Савва Федорович, превосходно, — зашелся смехом вербовщик рабочих.

— Вот твой участок, — показал Морев на плане, развернутом на столе услужливой Василиной.

— Не мало нарезали? А у озера нельзя? Трудно будет поливать. Отводить мне такой участок вам не следовало бы… — качала головой Чубова. — Другим этот участок сподручнее.

Морев усмехнулся и ответил:

— Красавица, не торговаться. Ты нужна стройке и получай. Пора тебе за дело…

— Он от полива далеко, — не соглашалась маляр.

— Помолчи! Говоришь много, отходи в сторону, — Тронул ее за локоть Щусь. — Хы недовольная? Где другие? Федор Прохлада!

— Давайте его сюда, Силыч, — прошелся платком по лицу артельщик. — Прохлада всегда приятна, но я боюсь, что из него в такую жару выйдет не особенно горячий работник.

— Где Прохлада? — повторил Щусь.

— Здесь я, — выступил из группы нанимаемых парень.

— Ну, Прохлада, какая у тебя специальность?

— Грабарь я, по земле мы в основном, товарищ артельщик.

— Старший артельщик, Прохлада, — поправил его наниматель. — Землекоп? Требуется. Если старательный землекоп. Запиши его, Василина. Вот твой огород, Прохлада, — показал он парню на плане.

Землекоп посмотрел и согласно кивнул головой, отходя в сторону.

— Как он вам нравится, Савва Фадеевич? — заглянул в лицо артельщика Щусь.

— Прохлада годится на летнее время. Таких у меня много, которые только до огороднего урожая и проработают.

— Мария Коенко! — визгливо прокричал старик.

— Где она? — взглянул на людей Морев.

— А вот я, гражданин хороший, — выступила молодая женщина в цветастом сарафане и желтой косыночке.

— Твоя специальность, женщина? — рассматривал ее Морев.

— А я без специальности, гражданин хороший, — хохотнула Коенко.

Морев покачал головой и произнес:

— Не уверен, что ты нужна стройке.

— Но ей отведем огород? — забеспокоился Щусь.

— Совершенно лишнее. Специалистов требуется много, а земли под огороды мало. Да и вид у нее… Пригласи к столу, закажи ей песни, совсем фисгармония будет.

Щусь зашелся своим визгливым смешком.

— Это можно сделать, даже очень можно, Савва Фадеевич. Федосья Иваненко! — выкрикнул он.

— Тут будто я, граждане, — выступила вперед женщина.

— Кто ты по специальности? — разглядывал ее привычно Морев.

— Маляр и штукатур я, товарищ начальник.

— Выделим ей участок? — нагнулся к Мореву Щусь.

— Выделим. На то она и маляр, и штукатур. Участок хороший ей. Будешь перевыполнять норму, Федосья?

— Сколько могу, Савва Фадеевич, столько и постараюсь. Но требовать еще большего от человека вы не можете.

— Молодец, маляр-штукатур! Хорошо сказано, славная Федосья, Видно, что доблестной ударницей станешь. Вот тебе ровный участок и к воде поближе, — показал старший артельщик женщине на плане пятно.

— А Коенку возьмете? — нагнулась к Мореву его табельщица Василина. — Мне бы очень хотелось, Савва Фадеевич, чтобы вы взяли мою землячку.

— А мне бы хотелось, Василина, чтобы ты стала на время банщицей. Ты бы смыла всю парфюмерию с Коенки-землячки и сделала ее пригодной для работы. Я не могу сделать огородным пайщиком человека, которая кроме гитары и парфюмерии ничего больше в руках не держала. Вот тебе и сказ весь, милая Василина. Кто следующий?

— Ну, Григорий Твердослив? — позвал Щусь.

— Я на лицо, Родион Силыч, — подошел к столу парень лет под тридцать.

— А, парень видный. Но не стоит ему возиться с огородом, ведь так? Холостой, наверное? — спросил Морев.

— Ну, нет, товарищ старший артельщик. Я человек женатый и огород мне… — заговорил убедительно Твердослив.

— И дети есть? — с недоверием смотрел на него Савва.

— Неугомонная компания! — закашлялся нанимаемый, — Такой кашель привязался, что просто беда. Кровелыцик я, на верхотуре простудился…

— Кровельщик мне нужен, Григорий. На крышу будем тебя отправлять в теплом халате тогда, раз такое дело. Запиши его, Василина. Огородом не обидим кровельщика Твердослива…

— Премного благодарен, хозяин, — отступил тот после записи.

Щусь нагнулся к Мореву и пояснил извиняюще:

— Есть еще два человека, они на подходе, наверное… Ну, а мне, Савва Фадеевич, какой мне участок определили?

— Выбирайте, какой хотите, Родион, — встал Морев, ожидая пока старик сделает свой выбор, водя пальцем по плану.

— Хорошо, я выбираю седьмой и третий, — ткнул пальцем в план Щусь.

Морев посмотрел на план и переспросил:

— Седьмой и третий? — и подошедшим к столу нанятым рабочим сказал: — Ты, Чубова, бери седьмой участок и выращивай такую капусту и лук, всем на удивление. А ты, Твердослив, бери третий и расти там огурцы и помидоры. Вы и нас обеспечите, а?

— Ой, ой, Савва Фадеевич! — заволновался Щусь. — Вы поступаете во вред моему делу. Эти участки — самые хорошие, и мне бы хотелось, чтобы они служили только самому лучшему…

— Уж не хотите ли вы, Родион Силыч, учить меня, как заинтересовывать специалистов? Какое мне дело до вашей затеи? Мне нужны хорошие рабочие, а не такие как Коенко…

— И все-таки я вам скажу, что я в этом деле имею заслуги, — суетился у стола Щусь.

— Эти специалисты стоят того… С вами же, друзья-товарищи, много слов тратить не буду, а просто пожелаю вам всякого благополучия. За работу, уважаемые огородники…

Так прошел очередной наем Моревым в свою артель рабочих с приманкой их огородами и, конечно, не без пользы для самого главного артельщика Саввы Фадеевича. А через некоторое время полная его фигура спустилась по ступенькам в учреждение Остапа Бендера.

Артельщик представился и сказал:

— Из газеты узнал, что вы покупаете старинное. Вот и принес, — открыл он германский ранец из телячьей шкуры и вывалил на стол перед председателем позеленевшие предметы давнишних лет.

— Очень приятно, уважаемый товарищ Морев, очень приятно; что вы делаете свой вклад в науку, — поприветствовал его великий комбинатор.

— А как же, как же. Мои рабочие в лице славного кровельщика Твердослива вскапывали огород и нашли. Может быть, они и утаили бы этот клад, но я как раз оказался в это время рядом и находка не ушла из поля моего хозяйского глаза, товарищи. Вот и принес все это…

Остап, Балаганов и даже присутствующий в это время Адам Казимирович, с интересом рассматривали предметы клада. Здесь были две кадильницы, четыре витых подсвечника, куча позеленевших монет неизвестного им государства, два эмалированных образка, иконка, писанная потускневшими красками на потрескавшейся доске, две чаши, поднос, вычеканенный замысловатыми узорами и длинная цепь для ношения креста.

Рассмотрев все это, Остап любезно спросил:

— И сколько вам выписать рубликов за все это, уважаемый?

— Да рубликов сто, не меньше, товарищ председатель, — колыхнул своим животом глава артели строите лей-огородников.

— Ну, что же, торговаться не будем, сто так сто уважаемый. Товарищ эксперт, оплатите за все это для нашего музея, — взглянул великий комбинатор на Балаганова.

Старший научный сотрудник-эксперт тут же безропотно отсчитал сто рублей Мореву, но не преминул спросить:

— Остап Ибрагимович, а вычесть вступительные взносы, как по инструкции?

— Никаких взносов, товарищ эксперт, — твердо заявил Остап. — Это разовое приобретение. Вы же не думаете вступать в наше общество любителей археологии? — спросил он толстяка.

— Да нет, зачем мне общество. Если что найдем еще, принесу и так, — ответил Морев, пересчитывая деньги и направляясь к выходу. — Бывайте, рад был заиметь с вами дело.

— Всегда милости просим, товарищ, приходите, — сделал два провожающих шага за посетителем Остап.

Так произошло знакомство с организатором артели строителей-огородников Саввой Фадеевичем Моревым.

Но именно оно и оказалось впоследствии чреватым опасностью для Остапа и его друзей.

Табельщица Морева Василина Усина поведала своей дочке энкавэдистке Кларе о находке. Расписала с таким преувеличением, что глаза у девушки расширились. Сказала, что найденный клад был сплошь из золотых вещей, И Твердоспив не иначе как утаил его от властей и не иначе как продал его за большие деньги кому-то.

Узнав это, Клара доложила своему начальству, что рабочий артельщика Морева, у которого работает ее мать, нашел и утаил золотой клад, который продал за большие деньги. И что она, как понимает, этот клад представляет не иначе, как большую государственную ценность.

Недремлющее око НКВД усмотрело во всем этом уголовщину и тут же повесткой вызвало к себе кровельщика Твердослива для допроса.

Следователь порылся в бумагах и крикнул за дверь:

— Дежурный! Кто там по повестке?

Когда вошел кровельщик Твердослив, следователь переложил бумаги с одного места на другое, затем молча уставился на вошедшего. Минута напряженного молчания показалась кровельщику вечностью. Вдруг энкавэдист вскочил, со всей силы обрушил кулак на стол и раздирающим голосом закричал:

— Где клад?!

Не могу знать… артельщик…

— Где клад, я спрашиваю?!

— Та я же нашел, а тут артельщик, говорю…

— Где то, что нашел? Смотри мне в глаза. Я все знаю. Куда ты его спрятал?

— Ей-богу, не знаю. Товарищ начальник, вы Савву Фадеевича Морева допросите. Он вам все и скажет, как я нашел, а он тут как тут радом.

— Где клад?!

Допрашиваемый молитвенно сложил руки. Следователь с невнятными ругательствами бегал вокруг него и тыкал кулаками в его лицо. Затем прокашлялся и хрипло заорал снова:

— Где клад? Говори? Где клад? Говори! Против Советской власти пошел?!

Твердослив, держа молитвенно руки отступал то в сторону, то к столу, то к следователю, мечущемуся вокруг него и глаза его были уже в слезах.

— У меня дети, я же не то, а чтобы хозяину угодить за это и отдал, значит, товарищ хороший!

Следователь сел на свое место и стал перелистывать дело. Он несомненно обдумывал, как ему вести себя дальше. И он начал страдальческим голосом:

— Эх, Твердослив, Твердослив… Тут написано, хорошим специалистом был… Сядь, тебе говорят! — вдруг закричал он. — Значит, утверждаешь, что клад нашел все же?

— Ага, копаю, а лопата: звяк, звяк, ну я того, а он тут как тут, как будто был — рядом и смотрел, выходит…

— Кто смотрел, кто, яспрашиваю? Твердослив Григорий?

— Так точно, он самый, хозяин, содержатель артели нашей.

— Ну, ну… — подбадривал допрашиваемого следователь. — Нашел клад? Вопрос понимаешь?

— Так точно, — прошептал кровельщик, — очень даже понимаем. Только я и говорю, а тут хозяин…

— Как его фамилия? Имя, отчество?

— Морев он, да главный артельщик наш, Савва Фадеевич. И огород он мне выделил самый лучший, я и говорю…

— Если ты сознаешься, что выкопал клад и скажешь, куда подевал? Кому продал? И ты свободен, донял? Ну? Сознаешься?

— Сознаюсь, — прошептал допрашиваемый и махнул рукой.

— Вот и хорошо, Твердослив. Я знал, что ты сознаешься. Так где клад?

— Так я же сказал, товарищ начальник. Мне можно идти? — встал кровельщик, повернувшись к двери.

— Постой, постой, ты не ответил на мои вопросы, Твердослив.

— Вы же сказали, чтобы я сознался, я это сделал, что еще?

Следователь вскочил и ударил кулаком по столу.

— Говори, где клад? Кому продал?

— Так я же и говорю, товарищ хороший, — развел руками тот.

Следователь взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила.

— Ну-с, Твердослив, теперь мы приступим к официальным твоим показаниям. Кто твой хозяин?

— Морев.

— Кто он?

— Савва Фадеевич.

— Я имею в виду как хозяин? Чем занимается?

— Старший артельщик наш, строителей… и огородников… — добавил Твердослив.

— И ты продал клад ему, значит? — прищурил глаза следователь.

— Нет, почему продал? Копаю, а лопата звяк, звяк, а тут он, хозяин рядом, как будто стоял и ждал этого самого клада.

— Ага, наблюдал, значит, знал, что там зарыто что-то! И дальше что, Твердослив?

— А что? Хозяин все и забрал, что выкопал я, вот и сказ весь о кладе этом, товарищ начальник.

— Так, значит, твой хозяин Морев Савва Фадеевич и загреб этот клад выходит? — выкатил глаза на допри шиваемого умный не в пример другим следователь.

— Так я же и говорю, товарищ начальник. Сознаюсь. А чтобы против Советской власти — никак нет, — зарыдал кровельщик.

Следователь прогулялся вокруг стола и стал насвистывать «Мы смело в бой пойдем». Он молчал, затем отметил пропуск на выход и вяло сказал:

— Ступай, свободен, — протянул пропуск Твердосливу.

Следующим допрашиваемым был артельщик Савва Фадеевич Морев.

А после допроса его, дочь Василисы энкавэдистка Клара получила от своего начальства задание…

Глава X. КРЮЧОК ДЛЯ ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА

Сидя в небольшом библиотечном зале ВУАКа, Остап листал очередной информационный сборник по нужной ему теме.

Рядом сидела девушка и вела конспект, выполняя студенческое задание, как думал он.

— Будьте любезны, — обратилась она к сидящему рядом Остапу, присмотрите, пожалуйста, за моими бумагами. Я пойду закажу литературу, — встала и направилась к барьеру приема и выдачи книг.

— Обеспечу сохранность, не беспокойтесь, — прошептал ей вслед Остап. Но в душе несколько был удивлен ее просьбой, так как охранять ее книгу и записи не было никакой необходимости в этом тихом зале с малочисленными читателями.

«Очевидно, шатеночка хочет просто найти повод для знакомства, — подумал он. — Ну что ж… Можно и пофлиртовать с ней. Не дурна собой, милая и симпатичная, ничего против не скажешь». Подумав так, он все же протянул руку и взял ее книгу, из которой его соседка так старательно выписывала что-то. Это была довольно увесистая книга без названия. Скорее всего подшивка статей и рефератов прошлых лет. Но каково же было его удивление, когда Остап на титульном листе этой книги-подшивки увидел черный штамп:

«Секретно. Для служебного пользования.

Выдается только по особому разрешению».

«Ах, вот в чем дело?» — понял теперь яснее причину просьбы соседки великий комбинатор. И хотел было познакомиться с содержанием страниц, но возвратилась соседка с кипой журналов в руках и он положил подшивку на место.

— Интересуетесь тоже? — с улыбкой взглянула на Бендера девушка.

— Да, когда увидел, — указал он на черный штамп.

— Подборка данных о древних ценностях, нумизматике… Есть кое-что и о царских ювелирных шедеврах…

— Да, но об этом имеется и в другой, не секретной информатике… — удивился Остап.

— Но здесь указаны предполагаемые места их нахождения, — пояснила девушка.

Они говорили шепотом, чтобы не мешать другим.

— Значит, предполагаемые места нахождения? — с ударением переспросил археолог-любитель и коммерсант антиквариатом. — Вот уж действительно интереснее интересного, — придвинулся ближе к соседке великий комбинатор.

Через некоторое время девушка уже не выписывала так сосредоточенно то, что она делала до разговора с Остапом. Подавляя в себе смех, она отвечала на шутки и каламбуры Бендера. А он говорил и говорил, не останавливаясь.

Библиотечный зал готовился к закрытию и читатели, сдав взятые книги, покинули его, библиотекарша с нетерпением поглядывала на засидевшуюся пару, а председатель ДОЛАРХа все еще болтал и болтал с Кларой, так звали его соседку.

— Уже закрываем, товарищи, — недовольным голосом объявила библиотекарша.

— Уходим, уходим, сдаем и уходим, — заспешили и Остап, и его знакомая.

Из здания ВУАКа Остап с Кларой вышел под руку. Он долго прощался со своей знакомой, томно глядя на нее в упор. Клара ему улыбалась и, наконец, ушла, попросив его не провожать ее.

Все, что великий комбинатор делал в дни, последовавшие после знакомства с Кларой, Балаганов не одобрял, но молчал. Не выражал свое отношение к этому и Козлевич. Считая, что поскольку молодой мужчина в расцвете сил увлекся девушкой, было вполне естественным.

— Наш председатель влюбился! — говорил Балаганов, видя, как Остап носил букеты роз в библиотеку. — А вдруг женится, что тогда?

— Погуляем на свадьбе, Шура, — поглаживал свои кондукторские усы Адам Казимирович и улыбался.

Бендер продолжал встречаться с Кларой, но не на улице, не у нее в доме, а только в библиотеке. На все его предложения пойти в кино, театр, ресторан и проводить ее домой, девушка со смехом отвечала отказом.

Это все больше и больше заинтриговывало великого комбинатора и он начал искать причину такого поведения своей знакомой. Но как не размышлял, как ни философствовал ни к какому-нибудь определенному выводу он не приходил. «Наверное, замужняя, — говорил себе Остап. — Но почему ей выдают для работы секретную литературу, а мне нет? И то, что она выписывает, не иначе как для служебных дел, а не для студенческих, — понаблюдав, определил он. — На вопрос, где учится? В ответ смех и только, без пояснений. И она не очень-то располагает желанием разрешить мне почитать эти служебные талмуды, — возмущался Остап, когда уже не раз пытался выписать кое-что из них. — Проследить за ней? — спрашивал себя он. — Нет. Могу испортить все дело. Заметит такой мой интерес к себе и даже садиться не будет со мной рядом. Поручить слежку Балаганову, Козлевичу? Ладно, потом», — решил Остап и продолжал свое библиотечное знакомство как и прежде, понемногу все же выписывая нужное ему из секретной информационной подборки. Особенно, когда Клара вставала и шла за новой литературой и в туалет заодно.

Бендер попытался, правда, и сам получить доступ к бумагам, проштампованным «секретно», но председатель ВУАКа отказал ему выдать такое разрешение, объяснив, что это не в его компетенции давать допуск к подобным делам. И что разрешение дается только по указанию НКВД.

Услышав аббревиатуру букв всесильной и грозной организации, в душе Бендера прошептал предостерегающий голос: «Держись подальше, Ося». И он, кивнув головой председателю, что все понял, вышел из его кабинета.

И вот однажды все объяснилось, все стало на свои места. Помог Великий Господин Случай.

Великий комбинатор полулежал на мягком кожаном сидении «изотты-фраскини» и мыслил. Как бы расположить больше к себе Клару, чтобы воспользоваться недоступными для него сведениями.

Услышав свисток постового милиционера, Остап выглянул из машины.

— Колонна военных, Остап Ибрагимович, — пояснил Козлевич, остановив машину.

От здания бывшего Института благородных девиц спускалась колонна красноармейцев. Видимо, они шли в баню, так как каждый из них нес под мышкой небольшой сверток.

Автомобиль и экипаж стояли на пересечении улиц Крещатика и Институтской и ждали, когда пройдет колонна.

— Никак это энкавэдисты, Адам, — всмотрелся в проходящих Остап.

— И я так понимаю, Остап Ибрагимович, — кивнул головой тот.

И тут Остапа подбросило как будто сильной пружиной. За мужской частью колонны шла группа женщин в таких же униформах. Среди них Бендер без труда узнал и свою библиотечную знакомую Клару!

— Вот это да! — только и мог он произнести, подскочив.

Козлевич вопросительно взглянул на него, но вопроса не задал.

— Да, славный мой Адам, — с некоторым удовлетворением произнес Остап, — мир не только давлеет над нами всеми, но и очень тесен.

— Вы кого-то увидели? — пожевал кончик уса Козлевич.

— Увидел, дорогой Казимирович. Увидел и разгадал тайну, так давно интриговавшую меня.

Когда энкавэдисты промаршировали и пыль от их сапог начала оседать на землю, «изотта-фраскини» после свистка и взмаха руки милиционера помчалась дальше.

Великий комбинатор не на шутку был взволнован узнанным. Он попросил Козлевича остановиться и вышел из машины, шумно втягивая ноздрями пьянящий запах цветущих акаций.

— Как же это я сразу не догадался? — бормотал он, прогуливаясь по тротуару. «Так вот почему на всем протяжении моего знакомства с ней, она постепенно, как бы невзначай, интересовалась моей деятельностью, моими знакомствами с археологами и знатоками антиквариата, что они предлагают купить», — рассуждал мысленно Остап.

— И что, вы не общаетесь с иностранцами? Они ведь большие охотники за предметами старины? — спросила она как-то Бендера.

— Нет, почему. Бывает… — и он, как вспомнил сейчас, проявил наивную доверчивость и рассказал ей о немцах, об англичанине, о недавнем польском покупателе. С ним Адам Казимирович нашел так много общего, что проговорил с поляком более получаса на их языке.

Теперь Бендер понял как он опростоволосился своей беспечностью и так легко попал на крючок этой симпатичной энкавэдисгке. Он так разволновался, что не находил себе места, чтобы успокоиться. Обернулся и устремил свой взор на здание, где размещалось НКВД. — «Голгофа»— промолвил он, вернулся к машине и быстро поехал с Адамом к себе.

Если до этого Остап просто чувствовал, что деятельностью его учреждения кто-то интересуется, хотя явных доказательств еще и не было, то после этой встречи великий комбинатор уже в этом не сомневался.

Он явно себе представил что его знакомая энкавэдистка докладывает своему начальству после каждой их встречи. И особенно, когда сообщала, что в полуподвал его учреждения захаживают не редко граждане заграничных стран. И перечисляет: немцы, англичане, поляки и другие.

Из уголовного кодекса Бендер знал, что за скупку краденого существует уголовная ответственность. А за продажу антиквариата, имеющего государственную ценность, наказание еще строже. Особенно за продажу иностранцам, что способствует вывозу таких ценностей из страны.

Великий комбинатор явно ощутил нависшую над ним и над его друзьями опасность.

— Да, коммерция антиквариатом чревата уголовщиной, — вслух проговорил он, но его слова не были услышаны Козлевичем. Он в эту минуту был сосредоточен на объезде двух грузовых подвод, которые заняли большую часть дороги. И это было хорошо, отметил Остап. Не стоит прежде времени нагонять страх на славного непревзойденного автомеханика.

Эту ночь великий предприниматель спал плохо. Чего нельзя было сказать о крепком сне его друзей.

Остап часто просыпался, тяжело вздыхал, вставал, пил воду и ложился снова, стараясь уснуть. Но мысли, обуревавшие его комбинаторский ум, не давали ему сделать этого. Он размышлял: «Что касается нахождения кладов, то это дело случая и вполне может быть чисто мифическим. Когда я вижу, что сотрудники НКВД уже знакомятся с моим учреждением, а это небезопасно для меня и моих компаньонов, я принимаю твердое решение уехать из Киева». И после затянувшейся бессонницы, уже перед сиреневым утром, засыпая, промолвил:

— Да, черная кошка снова пробежала между властями и мной…

Но перед тем как покинуть Киев, он решил использовать все возможности, которые имелись в арсенале его учреждения. У него было несколько адресов в районах области, по которым он собирался поехать и произвести всю возможную покупку антиквариата. А для того, чтобы энкавэдисты не спешили заняться его ДОЛАРХом, он сразу же после открытия библиотеки ВУАКа отправился туда на свидание со шпионкой НКВД Кларой.

Остап в этот день был чрезмерно внимателен к девушке, весел, шутлив, обходителен. И когда та отлучилась как обычно за нужными, якобы, ей книгами, великий предприниматель тут же умудрился кое-что выписать из ее секретной подшивки. А когда Клара вернулась, он ей заговорщически сообщил:

— Славная, несравненная моя знакомая Клара, хотите пообщаться с иностранными любителями археологии?

— Ах, это было бы просто великолепно, товарищ Бендер, — с нескрываемым интересом посмотрела на него шпионка.

— Я получил письмо от немцев, они на днях собираются ко мне приехать и сделать кое-какие покупки. Было бы очень хорошо, я думаю, если бы и вы приняли участие в этом деле. Согласны?

— Разумеется, разумеется, согласна, — заспешила дать ответ девушка.

— Я вас предупрежу, моя удивительная соседка по библиотечному интересу, — заулыбался ей обворожительно Остап.

Расстались они, как обычно. И Бендер теперь был уверен, что пока он не вернется и не встретится вновь со своей энкавэдисткой, его учреждение будет в целости и сохранности и, конечно, под наблюдением какого-нибудь сотрудника НКВД. Они будут ждать прихода иностранцев. А когда дождутся, то тут же со своими оперативниками и совершат налет, чтобы и продавцов, и покупателей взять с поличным.

Глава XI. С ДВОРНИКАМИ НАДО ДРУЖИТЬ

Уезжая, Остап поручил местному дворнику Македону охранять контору Общества, за что и выдал ему аванс в размере 15 рублей. С дворником и его семьей компаньоны жили дружно. Это жена Македона за пять рублей вымыла пол и сделала побелку комнаты перед открытием ДОЛАРХа. А когда в конторе появилась «изотта-фраскини», то Македон сдал свой сарай амбарного типа под гараж, как об этом уже говорилось. А на время отсутствия ученых дворник должен был бдительно охранять государственное учреждение и старательно подметать участок у входа в него.

Весна уходила, уступая свое время года лету. На акациях уже висели осыпающиеся и пожелтевшие кисти кашки, каштаны тоже сбросили свои лепестки со стаканчиков-султанчиков и на Днепре появились первые купающиеся.

Когда тройка компаньонов вернулась из поездки очень довольная покупками, их встретил дворник Македон с видом заговорщика.

— Ежели положите мне двадцать пять рубликов, хозяин, то я предупрежу вас, а ежели нет, — хмыкнул дворник, — тогда объясняйтесь с ними сами.

— С кем «с ними»? — насторожился Остап.

Ежели заплатите, скажу, а так мне никакого резону. Ведь я и у них на службе, хозяин, — пыхнул махорочным дымом Македон.

Бендер хорошо был осведомлен, что все дворники и до революции и после, нее — это глаза и уши властей. И если раньше полиции, то сейчас милиции, НКВД. А с ними, чти не чти уголовный кодекс, а лучше не связываться, обходи стороной и подальше. Особенно, когда он узнал об энкавэдистке Кларе. И он, отсчитав деньги, сунул их в руку Македона.

— Премного благодарствую, хозяин, — спрятал молниеносно деньги в карман фартука дворник. — Значится так… Из милиции уже дважды приезжали, после того, как тоже дважды к вам приезжали заграничные люди, хозяин… А ежели присмотреться, то не ошибусь, ежели скажу, что тут один все время наблюдает за вашей конторой, значится… Вот только сейчас его что-то не видать…

Дальше слушать дворника Остап не стал. Он вскочил в машину, в которой его ждали несколько удивленные поведением своего командора, Адам и Балаганов, и скомандовал:

— Быстро в банк! Наш ДОЛАРХ умирает.

Друзья недоуменно посмотрели на своего председателя и поняли, что за время их отсутствия произошло нечто непредсказуемое.

Забрав с банковского счета все деньги, Бендер выбежал на улицу к машине, а когда вскочил в нее, то из его уст снова прозвучала команда:

— Адам, быстро домой!

Но если бы Остап не получил еще деньги и побыл хотя бы две минуты в операционном зале банка, то увидел бы, как, к сидящему за стеклянной перегородкой кассиру, вбежал начальствующего вида сотрудник и скороговоркой спросил:

— Вы не выдавали деньги по этому счету? — показал он ему цифры.

— Ой, Степан Иванович, только что и выдал вкладчику, все как и положено, все по форме…

— Ну теперь будет, что теперь будет, Фадеенко… — покачал головой старший. — Этот счет арестован милицией… — И нагнувшись прошептал — А может, и самим ГПУ.

— Ой, что теперь будет мне, что будет, — разволновался совсем банковский кассир.

Но этого ничего Бендер не видел и не слышал, а уже мчался к дому ВУАКа. Быстрота действий великого предпринимателя ему и его друзьям помогла.

Выйдя из «изотты», друзья остановились. Из открытой двери и окна дома приезжих ВУАКа неслись допрашивающие вахтершу голоса:

— Где жильцы седьмой комнаты?

— Откуда я знаю! Что вы хотите? — отвечала возмущенная женщина.

— Открывайте их комнату! У нас ордер на обыск!

Друзья, слыша все это, попятились к машине и, не сговариваясь, вскочили в нее. Отъехав в сторону, остановились, видя свой недавний дом и милицейскую пролетку, возле него.

Великий предприниматель посмотрел на своих компаньонов и, понимая, что комментарии излишни, промолчал. Адам держал руки на руле, ожидая команды. Балаганов ошеломленно глядел на вход в их дом, где они так славно жили со времени приезда в Киев. Затем, погладив свои кудри, спросил:

— Что же мы будем делать?

— Попрошу без криков: «Спасите наши души», камрады. Подождем — увидим. Если не найдут наш склад, то как только милиционеры уберутся, зайдем, быстро заберем свое и адье, — пояснил Бендер.

— Да, но если…

— Никаких если, Шура. Берите пример с Адама Казимировича. Видите, человек сидит за рулем и скромно молчит в ожидании.

Но экс-председатель оказался не правым. Через небольшой промежуток времени Козлевич нарушил свое скромное молчание радостным возгласом:

— Они ничего не нашли, братцы! Уходят и садятся на свой никчемный транспорт.

— Прекрасно, камрады, — также обрадовано подтвердил и великий комбинатор.

— Всевышний не позволил, чтобы легавые воспользовались нашим добром, — заявил весело Балаганов.

— Они в штатском, Шура, не иначе это энкаведисты, как я понимаю, — покачал головой Остап.

Бендер не рассказал о Кларе своим друзьям, о том, что он домыслил, что ожидал, чтобы не будоражить сердца своих товарищей. А друзей и спокойствие душ их, великий комбинатор очень ценил по своей несколько сентиментальной натуре, и Адама и Балаганова в своей широкой душе он считал уже давно братьями.

— Значит так, — сказал Остап после того, как опасные штатские уехали от дома ВУАКа. — Быстро входим, забираем в шесть рук все, что можно унести и адье, камрады!

Все было сделано так, как распорядился великий предприниматель. А на рассказ и вопросы вахтерши экс-председатель пояснил:

— Да, уважаемая, знаем, знаем, мы как раз из милиции, были там. Сейчас и отвозим туда все это.

А все это заключалось в трех мешках. В них были иконы, кресты, лампады, чаши, подсвечники, канделябры, краснолаковые и чернолаковые предметы посуды и многие другие вещи старины.

Когда погрузили все в «изотту» и отъехали, Бендер сказал:

— Нет, я же говорил, что эта власть, между которой и нами пролегло непонимание, никогда не даст хорошо и плодотворно поработать честным людям.

Автомобиль в это время выехал на Крещатик и поехал мимо угла Прорезной, где находилось их учреждение. Все устремили свои взоры на их бывшее место службы. И каждый заметил, что у входа в полуподвал ДОЛАРХа прогуливается тип в гражданском облачении.

— Неудобоваримое для властей это место — угол Крещатика и Прорезной, — констатировал Остап. — Революция в свое время изгнала отсюда Паниковского, а теперь власти изгоняют и нас, — осуждающе покачал он головой.

Экс-председатель не ошибся. Не успели названные археологи проехать мимо своей бывшей конторы, как к ней подъехал «форд» с работниками НКВД. И вскоре в присутствии дворника Македона и еще двух понятых амбарный замок на двери ДОЛАРХа был выкручен и сотрудники сыска ринулись вовнутрь по ступенькам. Но кроме утлой меблировки конторы они там ничего не нашли.

И если этого Балаганов и Козлевич не видели, то Остап все именно так и представлял как и должно было все происходить.

Адам проехал до Бесарабки и приткнул к краю тротуара свою любимую машину. Молчал, ждал когда Бендер что-то скажет. Но сказал Балаганов:

— А теперь что мы будем делать?

— Прошу не забывать, Шура, что идете в ногу с Остапом Бендером, — ответил великий предприниматель. — Если в Черноморске после ликвидации «Рогов и копыт» и пожара Вороньей слободки у нас оставались копейки, то сейчас мы богачи! Банковских денег у нас пятьдесят три тысячи, а это? — указал Остап на мешки у заднего сидения автомобиля.

— Куда едем, Остап Ибрагимович? — спросил на этот раз Козлевич и посмотрел своими светлыми глазами на Остапа, а затем на Балаганова.

На какое-то время в машине воцарилось молчание. Затем Бендер сказал:

— К дворнику Македону едем, друзья.

Адам и Балаганов только переглянулись, но ничего не сказали ни против, ни между собой.

— Да, Адам, разворачивайся и едем, а по пути заверни в знакомую нам художественную мастерскую.

Узнав от Македона о приезде НКВД, Остап ему сказал, что Общество ДОЛАРХ до глубокой осени уезжает в экспедицию производить раскопки на Кавказе и в Средней Азии.

— Вот тебе, Македон, плата вперед, смотри тут за порядком, а для того, чтобы приходящие люди знали, прибей сейчас же на дверях вот это объявление.

— Не извольте беспокоиться, гражданин хороший, все сделаю как говорите. И за комнатой присмотрю, и жене своей прикажу, значит, присматривать на время моей отлучки.

— Вот и ладно, уважаемый Македон, — провел рукой по плечу дворника Остап.

Компаньоны сидели в машине и смотрели, как их порученец старательно приколачивает к двери железный лист с надписью:

«Общество любителей археологии

уехало до осени в дальние экспедиции производить раскопки на Кавказе и в Средней Азии.

Запись желающих вступить в Общество будет производиться после сообщения в газете.

Правление».

Это объявление выполнил художник, куда компаньоны заехали перед этим. Написано было масляными красками, чтобы надпись не смыл дождь.

— Теперь, мои камрады, — засмеялся великий комбинатор, — до глубокой осени никто не будет нас искать. Ни угрозыск, ни НКВД, ни моя библиотечная знакомая Клара. А там все и утрясется, когда увидят, что наш ДОЛАРХ остается закрытым.

Остап все еще не хотел будоражить души своих друзей опасностью. Он не рассказал им ни о Кларе, ни о своих выводах, ни об уголовной ответственности за покупку краденого, ни за продажу антиквариата иностранцам, ни о статьях уголовного кодекса, наказуемых за это. Ничего им не рассказал и не пояснил. Но Козлевич и Балаганов, искушенные в делах уголовщины, понимали все это и без слов своего командора. И смотрели на него, как на маяк указывающий как им быть и куда ехать в связи со сложившимися обстоятельствами.

Какое-то время в машине все трое молчали, думали. Но затем Козлевич остановил машину и снова спросил:

— Куда едем, командор?

После затянувшегося молчания, под ожидающими ответа взглядами Балаганова и Козлевича, великий комбинатор неожиданно для них произнес:

— Едем в Мариуполь, Адам, Шура!..

— В Мариуполь? — в один голос воскликнули компаньоны.

И Остап Бендер поведал им то, что ему стало известно благодаря его посещению библиотеки ВУАКа.

Из разговора с энкавэдисткой Кларой, насколько она выпытывала у него интересующие сведения, настолько и он выпытывал у нее сведения из «секретной» подшивки. Ему стало известно, что решением правительства в Мариуполе и в других портовых городах началось принудительное выселение иностранно-подданных Греции, Турции, Ирана, Германии и других стран. А когда он спросил свою соседку зачем это она копается в архивных материалах, она ответила:

— Я копаюсь в архивах, чтобы узнать, что могут вывозить иностранные подданные из Украины.

— Что же они могут вывозить? — с напускным удивлением спросил Бендер ее.

— О, они долгое время жили у нас и скупали все то, что представляет ценность, чтобы за границей продать во сто крат дороже. И беляки утопили свой катер с большими ценностями…

Эти слова Остап запомнил не только прочно, но успел и выписать кое-что. И вот теперь он говорил своим компаньонам-единомышленникам:

— В Мариуполе нас ждет, если не ошибаюсь, многообещающее дело. В портовом городе ценят предметы старины и охотно их покупают, чтобы затем продать иностранным морякам, камрады.

Компаньоны молча смотрели на своего командора, затем начали улыбаться, как понятливые ученики, которым стало ясно то, чего они до сих пор не знали и о чем не ведали.

А Остап, уловив их еще не полное согласие, но уже понимание его предложения, развернул перед своими единомышленниками такие удивительные дела, без скромности раскрашивал их в яркие тона, что Адам и Балаганов тут же закивали своими головами и в один голос ответили:

— В Мариуполь, так в Мариуполь, командор.

— Вперед, мои верные визиры! Впереди у нас нет скоростного автопробега, как в былые времена. И нас нигде не ждет бочка авиационного бензина, который так нравится Адаму Казимировичу. Ведь так? — взглянул на автомеханика Остап.

— Конечно, Остап Ибрагимович, — несколько смущенно ответил Адам.

— Будем заправлять нашу «изотту-фраскини» покупным бензином, друзья.

— Это и лучше, Остап Ибрагимович, — закивал головой Козлевич. — Без лишних хлопот и опасений преследования.

— Да, командор, преследований нам уже достаточно, — поддакнул Балаганов. — И все же, что это за многообещающее дело ждет нас в Мариуполе?

Остап помолчал какое-то время и поведал своим друзьям, что его привело к решению ехать туда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВСТРЕЧИ В ПУТИ

Дальнейшие похождения Остапа Бендера

Глава XII. О ТОМ, КАК КОМПАНЬОНЫ ПОПЫТАЛИСЬ НАЙТИ КЛАД

Сверкающая лаком кузова и никелем фар и бамперов «изотта» с единомышленниками неслась по пыльной дороге.

Великий предприниматель, непревзойденный автомеханик и эксперт по антиквариату чувствовали себя великолепно.

Утро было солнечное. Над степью висели жаворонки. Перед колесами машины выпархивали дорожные пичуги. Горизонт, к которому мчался автомобиль, был чист и прозрачен.

Небольшой городок встретил их шикарную машину приветливо. Городская общественность была извещена о том, что кто-то проедет из заграничных людей, но кто проедет и с какой целью — не знала. Поэтому вдоль главной улицы стояли школьники с модными плакатами: «Привет германскому пролетариату!», «Решительно ответим на ультиматум мировой буржуазии!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Все это с калейдоскопической быстротой пронеслось мимо экипажа автомобиля. И компаньоны только успели приветливо помахать встречающим руками.

А когда на краю городка Козлевич остановился, чтобы долить из бидона бензин в бак машины, Остап спросил прохожего:

— Товарищ, а кого там встречают?

— А кто его ведает, начальник. Говорили, каких-то германских генералов будто… — и зашагал по дороге, все время оборачиваясь и поглядывая на пассажиров в заграничном шикарном автомобиле.

Единомышленники-компаньоны ехали уже добрых три часа, когда Остап после молчаливых своих размышлений сказал:

— Мой расчет, камрады, был правильным. Но я не предположил, что во время нашего отсутствия в ДОЛАРХ пожалуют-таки немцы. А когда энкавэдисты увидели, что заграничники дважды приезжали к нашей конторе, то не вытерпели и взялись за обыск нашей квартиры. Вот вам и объяснение всему, друзья.

— Нет, нет, — тряхнул своими рыжими кудрями бывший старший научный сотрудник общества и эксперт. — Это Всевышний отвел их от нас, командор и Адам Казимирович.

— Но насколько я помню, в Черноморске, Остап Ибрагимович и вы, Шура, утверждали, что Бога нет. И сумели меня в этом убедить, — мельком взглянул на Балаганова Козлевич, ведя машину.

Великий комбинатор и предприниматель молчал. Смотрел на красивую местность, по которой мчалась их «изотта», а затем сказал негромко:

— Знаете, Адам, есть Бог или нет Бога, науке неизвестно. И не будем дискутировать на эту тему. Как вам известно, я был рьяным атеистом и сумел преподнести убедительный урок ксендзам, которые вас просто эксплуатировали, Адам Казимирович. Но сейчас, после случая в Москве с нашим рыжеголовым компаньоном, чудом избежавшего допра и моими опасными приключениями на румынской границе, я пока повременю с дальнейшими своими выводами.

— И правильно, и правильно, Остап Ибрагимович! — горячо заговорил Балаганов. — Если по справедливости, так это еще никому неизвестно, и той же науке, как вы сказали. И не надо обострять наши отношения с Всевышним.

Выехав из Киева в конце дня, компаньоны заночевали у реки, хорошо поужинав тем, что припасли в дорогу. Спали у стога прошлогодней соломы, вынув из автомобиля сидения и то, что можно было подстелить под себя. И вот сейчас мчались навстречу многообещающему делу, которое изложил своим единомышленникам великий комбинатор.

«Изотта-фраскини», ведомая уверенной рукой непревзойденного автомобилиста, проезжала холмистую местность и ее экипаж увидел в стороне от дороги троих парней. Обнаженные по пояс, они деловито раскапывали один из курганов.

— Стоп, Адам! — приказал Бендер. — Свернем с дороги и подъедем к ним. Не иначе это кладоискатели, а?

Машина, перевалив через неглубокий кювет, проехала полем и остановилась возле работающих молодых людей. Лопаты в их руках энергично отбрасывали землю в сторону.

Некоторое время путешественники с явным одобрением смотрели на их работу, затем Бендер спросил:

— Если не ошибаюсь, товарищи, вы археологи?

— Ага, — ответил высокий с мохнатыми бровями-треугольничками над очками.

— И что же вы надеетесь здесь найти? — дружелюбно спросил Остап, взял ком глины и размял его пальцами.

— Как что, товарищи. Клад Гетмана Полуботка, — ответил другой ростом пониже и стриженный наголо под машинку.

— Гетмана Полуботка? — переспросил Бендер. — Кто такой? Что-то не слышал… — подошел ближе он к кладоискателям.

— Историю надо знать, товарищи, — нравоучительно произнес третий, одевая майку, так как знойное солнце уже окрасило до красноты его спину и руки. И, наверное, сильно напекло голову с белесой щеткой волос. — Так-то — и повторил: — Историю надо знать, товарищи…

Звали любителя слова «товарищ» и знатока истории, уже натянувшего на себя майку, Генка Лантух.

Эта тройка молодых людей решила заняться поисками кладов уже давно. А в этом году и приступила к реализации задуманного. А началось это…


…Генка легко взбежал на пятый этаж в комнатушку, которую он снимал у старушки-вдовы погибшего красноармейца, и с нетерпением надорвал конверт полученного письма.

«Здравствуй, Чиж! — писал Цымбал размашистым почерком. Чижом Генку Лантуха называли еще на рабфаке за его белесую щетку волос на голове. — Как проведем отпуск? В палатке у реки или с рюкзаками по горным тропам? А может, все же займемся давнишним? Поиском клада? Есть потрясающая наводка, Чиж! Имею сведения где надо искать…»— Лантух упал на табурет и захохотал.

— Ты шо? — высунулась из соседней комнаты хозяйка.

— Письмо от непоседы…

— От Сашки?

— От него, Анна Никитишна.

— Ну, и шо пишет?

— Идею пишет, иде-ю-ю, — продолжил читать Генка.

«Кольке Белоброву я уже написал. Понимаешь, дело верное! Я перевернул горы архивной исторической литературы. Маршрут и место я уже мысленно застолбил. Отпуск оформляй немедленно. Сбор у тебя, от тебя и потопаем. Я и Колька приедем двадцать пятого этого месяца. Договорились?

Несколько слов о себе. Работаю там же. Много подхалимов. Начальник злостный болельщик футбола и все стали вдруг тоже болельщиками. А тетя Клава — наша рассыльная, так и лепит слова: «штрахной», «корнир», «пеналь», «ацсайд» и «хфинты». Смехота! Я же, помнишь, на рабфаке капитаном футбола был? А здесь увидел такое и противно стало. Притворился, что футболом совсем не интересуюсь. Так ты знаешь, Чиж, начальник на меня коситься стал. Ха-ха-ха. Думаю скоро махнуть отсюда. А если клад найдем!.. Железно. До встречи. Будь здоров, Чиж. Жму твою пролетарскую лапу. Твой Сашок.»

Генка вышел на узенький, как буфетная полка, балкон и закурил пролетарскую папироску.

Стоял теплый майский вечер. Где-то играло радио. С балконов лилась вода после полива еще не выросших цветов. В квартире рядом ругались коммунальные соседки. За углом, по проспекту «Юных коммунаров» оглушительно трещал трактор.

Ночью Генка спал беспокойно. В голову лезли разные мысли, вызванные письмом друга. Ему приснился хохочущий Цымбал, Колька с видом ученого и он сам в каких-то лохмотьях и с посохом в руке. Потом виделось поле, курганы в зелени и они все трое копают, копают землю. Потом снилось ему море, и он плывет в баркасе и обгладывает сырую рыбу… Так это же блеф! Обман! — заорал Лантух и проснулся.

Дни до встречи с друзьями потянулись тягостно. Перед отпуском работа всегда удлиняется и часы ее становятся наиболее нудными. И Генке подчас казалось, что время как-то специально притормаживается, чтобы его помучить больше томительным ожиданием.

Но вот заветный час пробил и друзья наконец встретились. Первым приехал Белобров. Жаркий, высокий и худющий. В неизменных очках и коротких брючках, он прямо с порога забасил:

— Ветер странствий надувает паруса… Чиж! Да ты ля это, купинос?!

Друзья захохотали и обнялись.

Цымбал прибыл вечером, так приходил поезд. Инициатор кдадоискания ворвался, как вихрь. Он, гогоча, сгреб в охапку своих друзей и закружил их по комнатушке, чуть не опрокинув стол. Генка накрыл его празднично.

Когда встречные страсти утихли, Цымбал вскочил на табурет и серьезно провозгласил:

— Ребята, мы стоим на грани великих открытий истории! Урра!

— Урр-а-а! — заорали все трое.

— Прошу за стол, — пригласил Лантух.

— Проходы, садыс, гостэм будыш. Почэму вчэра ны прыходыл? Вчэра барашка рэзал. А сэгодкя… всэ рывно проходы, проходы, чай пыть будым, — уселся за стол Цымбал.

Лантух откупорил бутылку водки и наполнил рюмки. После выпитой рюмки за успех, Цымбал приступил к изложению того, что ему удалось узнать. А когда поведал друзьям, то сделал замечание:

— Белобров, не сопи и не чавкай. И когда ты научишься лопать красиво?

— Не приставай. Может быть, я ем сытно последний раз перед трудным походом, — вытер платком губы тот.

— Кто согласен с моими выводами, прошу встать, — и Цымбал поднялся из-за стола, после того как ответил на вопросы своих друзей.

Встали и Генка с Белобровым и все трое не сговариваясь, соединили наполненные рюмки в букет.

— За удачный поиск! — провозгласил Колька Белобров.

— За пути-дороги! — сказал Генка Лантух.

— Один за всех и… — сделал паузу Сашка Цымбал.

— Все за одного! — прокричали три молодых голоса.

Вверху послышался скрежет передвигаемой мебели, звон разбиваемой посуды. Электролампа под абажуром замигала.

— Опять Муковозы расходятся, — понимающе посмотрел на потолок Генка.

Друзья захохотали и выпили.

Споры, укладка необходимых вещей и обсуждение маршрута у кладоискателей — добровольцев затянулись далеко заполночь.

Кровать у Лантуха была одна и все трое легли на полу.

Утром сборы были недолги. Наскоро позавтракали и по обычаю присели.

Провожала путешественников хозяйка Анна Никитишна. Когда выходили из квартиры, на верхнем этаже торопливо задвигали мебелью.

— Слышите? — поднял палец Генка, — Муковозы сходятся!

Колька захихикал, Цымбал захохотал лестницей. Лантух бросил:

— Цирк!

Под напутствие хозяйки тройка парней двинулась в путь.

Город набирал темпы дня. Площадь заснежили голуби. Милиционер вел в отделение первого пьяного. К базару тянулись телеги и арбы с товаром. У ларьков толпились покупатели.

— Как я уже говорил, приятели, транспортом пользоваться будем только в крайнем случае. Выходим за город и шагаем по проселочной дороге. Возражения?

— В путь! — сбил палкой ромашку у дороги Белобров.

— Однако уже припекает, к реке бы притопать и вдоль нее идти, — поправил рюкзак за плечами Лантух.

Компания бодро зашагала и вскоре вышла за город к грунтовой дороге, идущей через поле озимых.

Воздух был чист. Над полем висело солнце. Вдалеке колыхалось от нагреваемой земли марево.

Колька Белобров шагал впереди и был чем-то похож на предводителя путешественников. Шагал размашисто, целеустремленно, выдвинув корпус вперед. Цымбал и Генка, немного поотстав, шли за ним. Цымбал, на голову выше Генки и на столько же ниже Белоброва, был похож на боксера, шагал легко, плавно, чуть сгибая ноги в коленях. Генка, самый низкий и полный, казалось, катился под рюкзаком и от друзей, имеющих преимущества в ходьбе, благодаря их росту, не отставал ни на шаг.

Трое шагающих по полю дружили между собой крепко и неразрывно давно. Еще с гимназической скамьи. А затем учились на рабфаке тоже вместе. А после и в вузе вместе. А когда получили специальности, то разъехались по разным городам. Но дружба продолжалась. Отпуск они всегда проводили вместе и каждый раз по— новому, по выдумкам Сашки Цымбала. И еще их объединяло то, что никто из троих женат не был. Обета они никакого не давали, а так, как-то не получалось ни у кого из них с женитьбой. И трагедий сердечных у каждого из них, к счастью, не было.

— Эх! Друзья! Мы свободны, как орлы степные! — приостановился Белобров. — Что наша жизнь!? — вскинул он руки.

— Она общественная, академик, — серьезно произнес Цымбал. — Хочешь ты этого или нет, а так, общественная и все. Попробуй стать, скажем, дикарем-островитянином! Не выйдет. Объяснять нет надобности почему.

— Как это так, общественная? — зашагал снова Белобров.

— Ты крупица социалистического общества, а общество твоя среда, твоя природа. Вот ты и должен вести свой образ жизни так, как тебе будет велено этим же самым обществом.

— Это верно, — согласился со вздохом Колька. — Но жизнь прекрасна, путешественники-кладоискатели.

— Прекрасна… Общественная там и прочее… А я уже есть хочу, товарищи, — вытер платком лицо Лантух.

— Начинается, — покосился на него Цымбал. — Договаривались же не скулить. Пока вокруг нас поле. Придем в живописное место у реки и пообедаем.

Лантух вдруг запел:

Ехал парень по дороге, отлетело колесо.

Слез на землю, чтоб поправить, а телегу унесло…

Дорога свернула влево, поднялась на пригорок и сбежала к реке.

И Генка запел, увидев реку, у которой ожидал их обеденный отдых:

Над рекой стоит туман, во дворе пеленки,

Вся любовь твоя обман, окромя ребенка…

— И где это ты нахватался этих частушек, Лантух. Вроде бы и образованный, из приличной семьи… — укорил его Цымбал.

— Ты же сам сказал, что мы крупица общества, Саша. А оно и преподносит нам такое…

— Ты же поэзией занялся, как писал в письме, — ответил на это Цымбал. — Вот и брякни нам такое…

— Да, что-нибудь из своего возвышенного, — подтвердил Белобров, остановился и взглянул на Лантуха.

— Хорошо, я прочту свое первоначальное…

…Генка Лантух пытался писать стихи в местную газету. Говорили, за стихи хорошо платят. Выбрав момент, когда на него нашло вдохновение, он подумал и на бумагу легли первые строки его поэзии:

Вот свежим ветерком дунуло.

Вот небо тучкой затянуло,

И змейкой молния блеснула,

С раскатом прокатился гром…

Уж пыль дорожная парится

Под каплями весеннего дождя,

И влаги жаждает напиться

Давно не пившая ее земля

А небо черным одеянием покрыто,

На землю низвергает гуще водопад,

И та уж больше не парится,

Старается дар неба в изобильи принимать.

Промучавшись более часа и не сотворив продолжения, он пошел прогуляться в сад и там его осенило:

Кругом цветы благоухают,

Пьянит душистый аромат,

И птицы весело щебечут.

Купаясь в солнечных лучах.

Беседка в диком винограде

Ютится в темном уголку,

А рядом, заросли сирени

И куст смородины в цвету.

Под тенью старого платана

Скамья заветная стоит.

Укромным местом и прохладой

К себе заманчиво манит.

Напечатав эти два стихотворения на пишущей машинке, он понес их в редакцию газеты. Там ему сказали: «Лиричность. Красивость. Отсутствует идея, отражение нашей действительности, нашего общества, строящего социализм, молодой человек. Вот почитайте, что мы собираемся печатать». И Лантух прочел:

«Нам солнца не надо, нам партия светит…»

— А, каково? — зашелся в восторге редактор. — Или вот…

«Партия» смело и твердо ведет наш корабль…»

— Образность, идейность, а? Напишите то, что окружает вас… — посоветовал Генке газетчик.

И начинающий поэт, следуя совету его, написал:

Степь донецкая раскинулась широко,

А по ней заводы, шахты, города.

Гордо терриконы смотрят в небо,

Как бы разгоняя облака.

Степь донецкая издавна богата

Черным золотом, сталью, чугуном,

И своим прославленным народом.

Плодотворным и настойчивым трудом.

«Больше стали, чугуна, проката!»

Лозунг металлургов так гласит.

«Больше угля на-гора, шахтеры!»

Лозунг горняков ему вторит.

И страна все больше, больше слышит

Об успехах металлургов, горняков,

Про великие дела в степи донецкой

В колыбели славы трудовой.

Не напечатали. Сказали: «Попробуйте себя в прозе». И он решил ждать нового вдохновения, обдумывая тему, сюжет, чтобы «попробовать себя в прозе».

Вот эти первые стихи Лантух и прочел своим друзьям.

— Ну что ж, неплохо, я думаю, — оценил Белобров, протирая очки.

— Да, но разве угодишь редакции… — вздохнул Цымбал. — Я знаю одного нашего сослуживца, так он уже пишет стихи со времен революции, а его не печатают. Трудное это дело, Лантух, — вздохнул Сашка.

— На отдых с обедом где остановимся? — поправил лямки своего рюкзака Белобров.

— Сворачиваем, идем вдоль реки лесом, — разглядывал на ходу карту Сашка-непоседа.

— Рыбку для ухи половим? — спросил Генка.

— Если рыба в реке водиться, то уха будет, — заверил Цымбал. — Но ловить будем уже вечером, друзья-товарищи.

Они остановились у реки в живописном месте и после отдыха приступили к нехитрому туристическому обеду. Чуть вздремнув, их предводитель Цымбал поднялся и объявил:

— Дороги зовут, дороги к кладу ведут. Вперед!

Когда пошли дальше, отдохнувший и плотно подкрепившийся Лантух воскликнул:

— Э-эх, приволье! Клеркам из города и не сниться такое, — поправил ремни рюкзака Лантух. — Посмотрите, друзья, — и восхищенно воскликнул: — Кругом природа!

Дорога выходила плавным поворотом к молодому сосняку. Перед лесом по обе стороны ее простирались поля под голубым небом. Маленькие хвои подбегали к дороге как-то россыпью и как бы заманивали путников к лесу, величественному и таинственному. Все это было сказочным. Грунт под ногами был песчаный и мало изъезженным.

Вошли в лес. Стало темнее и намного прохладней, чем в поле. Но вот просека расширилась, сбежала чуть вниз и перед глазами путешественников вновь открылась озаренная солнцем полоса реки. Над ней и у ее берегов носились крикливые щуры, занимаясь своими вечерними заботами.

— Вот здесь и заночуем, — сбросил на землю рюкзак инициатор кладоискания.

— Цыгане шумною толпой… — начал было Лантух.

— По Бессарабии кочуют, — перебил его Белобров.

А Цымбал добавил:

— Они сегодня у реки в шатрах изодранных ночуют. Привал! И за дело.

Вскоре возникла совсем не изодранная палатка. Белобров занялся оборудованием ее. Лантух чиркал спичками под кучкой хвороста. Сашка уже забрасывал снасти в реку, надеясь выловить из нее главный компонент для ухи.

— Не трудитесь! — раздалось с противоположного берега.

Все трое устремили свой взор на стройную девушку в цветастом сарафане.

— В этой речке рыбы нет! — прокричала она утвердительно. — Там, выше, краску в реку артель сбрасывает…

— Вот тебе и природа! — захохотал Белобров. — Вот раньше…

Цымбал рассерженно возился со снастями. Лантух усиленно дул в покрасневшие окатушки прогоревших хворостинок костерка.

Девушки на противоположном берегу уже не было. Она так же внезапно исчезла, как и появилась.

Сашка все же забросил еще раз крючки с наживкой в реку и вдруг победоносно завопил:

— Ха-ха-ха! Мои друзья, так это же рыба, а!

Действительно, испачканный илом, в руке рыболова сверкал пескарик.

— Где она?! Где она?! Я спрашиваю это девичье привидение? — победоносно восклицал непоседа.

Хозяйственный Лантух, зачерпнув в речке воды, подставил котелок для улова. В нем заметался несчастный пескарик, ища речное приволье.

— Сейчас уха будет! Это уже точно, как пить дать! — засуетился, пританцовывая, рыболов-оптимист.

Белобров и Лантух наклонившись над котелком с интересом рассматривали крохотного пескаря и подбадривали друга.

— Как пить дать будет!

— Если есть этот маленький, то есть и большие!

— Это провокация, что рыба не водится.

— Это происки врага!..

Но на этом рыболовное счастье Сашки-непоседы и закончилось. Всплыла луна. Потянуло прохладой. И кроме пескарика так ничего в котелке и не прибавилось.

— Пеките картошку, — скучно распорядился Цымбал и выплеснул крохотную рыбку в реку.

После ужина все трое забрались в палатку и улеглись рядком.

Полог палатки был откинут. Через него был виден кусочек звездного неба, яркого, как днем, ниже отдаленная стена деревьев и оттуда доносился чуть уловимый ток реки, выше по течению которой сбрасывали краску.

Глаза путешественников слипались. Говорить ни о чем не хотелось и вскоре тройка искателей клада уснула безмятежным сном, сном первой ночи своего пешего пути.

Утром кладоискатели позавтракали, быстро свернули свой лагерь и тронулись в путь. Снова ушли, а затем вновь вышли к реке и переплыли ее, погрузив вещи на две коряги.

За рекой дорога пошла немного лесом, потом полем и поднялась на холм. Отсюда путешественники спустились к небольшому городку с трехглавою церковью в центре.

На краю площади подошли к магазину, над дверями его вывеска гласила: «Продажа соли».

— Как для поморов в старину, — заметил Цымбал.

— Действительно, чепуха какая-то, — согласились в один голос его друзья.

Навстречу шел, петляясь из стороны в сторону мужик. Он пытался петь:

— Пара гнедых… зажж-жж-ееная зарею…

— С утра глаза залил… — покачал головой Белобров.

— И чего пьют некоторые… — вслух и громко выдал Лантух.

— Не пьют только телеграфные столбы, — остановился встречный, услышав замечание Генки. — И потому только… у них чашки опрокинуты к низу… Ясно?

— Каждый плут мыслит по своему, — изрек Цымбал, проходя мимо.

— Ха-ха, — засмеялся выпивший. — Ну и забил же ты мне телегу, парень! А я со свадьбы, ясно?!

Кладоискатели остановились, но Цымбал скомандовал:

— Идем, идем, ребята, а то ввдите, как на буфет прет его.

Парни ускорили шаг, а вслед еще долго неслись грозные рассуждения раннего гуляки.

— Обыватель с невыдержанной идеологией! — бросил тому на прощанье Лантух. А когда отошел еще, то вдруг запел:

— Моссельпромовская пивная до чего же ты меня довела-а-а…

Из открытых дверей чайной тянуло жареным. Пахло вкусно и тот же Лантух, глотнув слюну, вздохнул:

— О-ох, за горячим уже соскучился. Аксакал, может зайдем? — льстиво заглянул он в лицо Сашки.

— Мы же завтракали, Чиж! — пошел мимо источника аппетитных запахов Цымбал. — Уже недалеко, друзья, за городом этим километров пяток на юг, — смотрел он в карту. — И мы на месте раскопки клада…

Вот с этими молодыми кладоискателями и встретился экипаж «изотты-фраскини».

— А ведь и мы археологи, друзья, — улыбнулся им Остап.

— Добровольное общество любителей археологии, слышали о таком? ДОЛАРХ — сокращенно, — пояснил Балаганов.

— Читали в газете… — уклончиво ответил Лантух, вновь заработав лопатой.

— Могли бы и вступить, горизонты поисков гораздо расширились бы тогда у вас, искатели, — мягко произнес Бендер.

— Заходил как-то, а в той конторе никого, товарищ, — отбросил новую порцию земли Лантух.

— Будем иметь в виду, что есть такое общество, — остановил свою работу стриженный и взглянул на Бендера изучающе.

— Наше общество не только отправляет любителей поискать клад в экспедиции, но и указывает примерное место нахождения его, — прошелся вокруг парней Остап. — Люди едут в Крым, на Кавказ и даже в Среднюю Азию, если есть желание… — развил свое сообщение экс-председатель ДОЛАРХа. И он говорил и говорил уже по заученным канонам и по тому известному уже ему из посещений библиотеки ВУАКа. Парни, раскрыв рты, слушали интересную лекцию «профессора археологии», как его будто невзначай назвал находчивый эксперт. В конце Бендер сказал:

— Учитывая вашу любовь к археологии, товарищ старший научный сотрудник, выпишите всем троим удостоверения нашего ДОЛАРХа.

И это распоряжение было как нельзя своевременным. Как только парни получили документы, тут же подписанные Бендером и заверенные фиолетовой печатью, со стороны виднеющегося вдали городка подкатили дрожки. В них сидел штатский и милиционер.

Компаньоны и парни настороженно смотрели на подъехавших.

— По какому праву здесь копаете? — строго спросил штатский соскочив с дрожек.

Парни переглянулись, не зная что ответить. Выручил Бендер.

— Извините, с кем имеем честь? — спросил он.

— Я председатель райсовета и мне доложили…

— Ясно, товарищ, мы из ВУАКа… Всеукраинского комитета археологов, вот мое удостоверение… — протянул документ Остап. — Я председатель, а это члены нашего комитета… Уполномочены…

Председатель взял удостоверение Остапа прочел и тут же вернул его уже с мягким выражением на своем начальствующем лице. Милиционер стоял рядом и молчал.

— Посмотрите документы и у них? — с улыбкой спросил Остап, кивнув на остальных.

— Нет, извините, раз так… — взглянул на автомобиль райисполкомовец. — Работайте тогда, товарищи, раз так… — усаживаясь на дрожки кивнул он. — Поехали, Онуфренко, — стеганул он лошадь вожжами. — Но-о.

— До свидания, товарищи, молодцы, что присматриваете, мы об этом напечатаем в газете!.. — прокричал им вслед великий археолог-профессор. И обернувшись к кладоискателям сказал — Вот видите, какая ждала вас неприятность, если бы не наш ДОЛАРХ?

— Да, об этом я как-то не подумал, товарищ, — покачал головой стриженный, которого звали Сашкой по фамилии Цымбал.

— Вот так, непоседа, — воткнул с силой свою лопату в землю высокий в очках по фамилии Белобров, а по имени Николай. — Хватит фантазий…

— Как это хватит? Как это хватит, Колька? — возмутился Лантух.

— Проверили же, нам разрешили, чего тебе еще, Коля? — сплюнул сочно Цымбал.

— Проверили… Они, — кивнул Белобров на машину, — уедут и снова кто-то появится, чтобы запретить…

Остап со своими компаньонами стояли в стороне и наблюдали за разладом возникшим в лагере энтузиастов-археологов. И он вмешался:

— Ерунда, товарищи. Теперь же у вас имеются удостоверения. И мы готовы немного покопать, попытать счастья, ведь так, камрады?

— Конечно, профессор, — без особой радости ответил Балаганов, беря лопату из рук Белоброва.

— Попробуем, братцы, — достал лопату из багажника и Козлевич. — Если надо…

Вновь замелькали лопаты парней и компаньонов.

— Копайте, Шура, копайте, показывайте пример другим, — наставлял Остап старшего научного сотрудника их общества. И расхаживал вокруг работающих. А когда подходил к работающему не за страх, а за совесть Козлевичу, говорил и ему:

— Копайте, Адам, копайте, показывайте пример молодым. Ваш труд окупиться сторицей.

Сам же великий искатель древностей лопату в руки не брал и не сделал еще ни одного броска земли из раскапываемою кургана.

Но сколько ни копали молодые ребята и примкнувшие к ним компаньоны — любители археологии и антиквариата во главе с командором, никто ничего не находил. Под лопатами был чернозем и глина.

Поняв, что это мартышкин труд, Остап изрек:

— Я же говорил, что это мифическое дело, дело случая. Все. Хватит рыться в земле. Поехали, камрады, туда, где ждут нас великие свершения.

Глава XIII. ЗАНИМАТЕЛЬНЫЙ РАССКАЗ СТАРОГО ПАСЕЧНИКА О ПЧЕЛАХ И НЕ ТОЛЬКО…

Машина с компаньонами помчалась от молодых кладоискателей на предельной скорости. Бендер говорил:

— Теперь вы поняли, что поиски кладов не только титанический труд, но и мифический. Где уверенность, что в том кургане что-то есть? Никакой…

— Никакой, командор, — потирал натруженные руки Балаганов, никогда еще так не занимавшийся физическим трудом за всю свою жизнь, если не считать распил пудовых гирь, похищенных у Корейко.

Козлевич молчал, соглашаясь с Остапом, кивал головой.

— Единственное, что мы увезли от этих энтузиастов-археологов, так кое-какие полезные нам сведения, которые, я считаю, могут нам в дальнейшем пригодиться, — резюмировал Остап.

— Надо было все же, командор, взять с них вступительные взносы в наш ДОЛАРХ, — произнес рыжеголовый научный сотрудник общества.

— Пусть эта льгота будет им платой за те сведения, которые я уловил, Шура.

— Ну что ж, пусть… — согласился тот.

— Есть вещи, друзья, которые зачастую трудно поддаются определению их стоимости. Так и то, что выболтали мне эти ребята. На первый взгляд эти сведения кажутся малозначительными, но поскольку мы прочно вступили на путь коммерции с антиквариатом, то…

— Да, надо проверить и это, Остап Ибрагимович, — взглянул на начальника Козлевич.

Машина с компаньонами мчалась по дороге через поле.

— Смотрите! — неожиданно закричал Балаганов, указывая на непонятную громаду в виде дома в стороне. — Что это?

— Адам, давайте подъедем и разберемся, — распорядился командор.

Когда подъехали и вышли из машины, Остап сказал:

— Танк. Времен гражданской войны, а может и мировой…

Это был почерневший от времени и загрузший в чернозем английский танк. Множество его заклепок уже проржавели, а дуло пулемета, торчащее из его корпуса, было погнуто и висело как макарона.

— Видавшая виды машина, — попытался открыть люк и заглянуть во внутрь Козлевич. Он уже намеревался выкрутить из этой махины какую-нибудь деталь на всякий случай. Но проникнуть в танк, а тем более к мотору, ему не удалось. И он соскочил на землю.

— С интересом, значит, как я понимаю? — подошел к единомышленникам старик. Загорелое, свежее лицо его, смотрело добрыми глазами. В рубахе, с расстегнутым воротом и в полосатых штанах, заправленных в белые от пыли сапоги, старик походил на мельника.

— Это железо немало пролило кровушки, видать, — вздохнул старик. — Далече проезжаете, господа хорошие? — прищурился он, глядя то на одного, то на другого путешественника.

— Да, далеко, папаша, в город и дальше… — неопределенно ответил Бендер. И неожиданно для самого себя и своих друзей спросил — Вас подвезти, папаша?

— А што, можно, никогда в такой роскоши не ездил, — взглянул тот на автомобиль, качнув головой.

Ехали через деревню. Жителей не было видно. Очевидно, все были в поле. И только кое-где из-за оград высовывались любопытные ребятишки и старухи.

Старик оказался пасечником и звали его Стратионом Карповичем.

— Айда ко мне на пасеку, медком угощу, а? Майским, — предложил старик, когда проехали деревню и свернули к лесу.

— А что, наш польский товарищ не откажется от такого гостеприимного предложения, — взглянул загадочно на Козлевича Остап.

Адам Казимирович, поняв своего начальника, что тот пригласил его на роль иностранца, по-польски ответил:

— Очень благодарен буду пану хозяину.

Бендер тут же перевел и без того понятные слова автомеханика, на что Стратион закивал головой, указывая, где сворачивать на просеку.

На огромной поляне был целый пчелиный город. А рядом тенистый двор с огромным садом и аккуратным домиком с окнами на пасеку.

— Старухи нет, померла. Живу один, — пояснил хозяин, когда все вышли из автомобиля. — Присаживайтесь, господа хорошие.

Гости уселись за длинный дощатый стол под старой грушей. И вскоре перед ними появилась глиняная миска с душистым медом и белая хлебина домашней выпечки.

— Ох, спасибо, папаша, — макнул поджарую корочку в мед великий комбинатор-предприниматель-антиквар, жмуря от удовольствия глаза.

— Очень благодарен, пан, — закивал Козлевич, продолжая говорить по-польски.

— Спасибочки, Стратион Карпович, спасибочки, — не забыл выразить свою благодарность и Шура Балаганов.

Хозяин не ел, сидел и рассказывал:

— Жизнь прошел я нелегкую. И воевал, и голодал, в гражданскую черви чуть не сьели, да выжил. Пасечником в мои годы лучше всего быть, как я понимаю, господа хорошие. Пчела самый полезный друг человеку. Она издревле спутница нам. Я все по опыту веду. Яд пчелок лечит ревматизм, гангрену и сердечные болезни. А продукт пчелок — прополис, к примеру, лечит язвы и чахотку, милые… А маточкино молоко…

— Что такое прополис, Стратион Карпович? — пролил струйку меда на стол Балаганов.

— А это пчелиный клей, уважаемый. Строительный материал пчелок как бы. Соты им крепят пчелки к рамкам и всякие щелочки в них заделывают. Очень полезное вещество, я вам скажу. Особенно пчелки прополисом заделывают все щели в ульях, готовясь к зимовке. Вот если пчела особенно усиленно заделывает все отверстия, значит, зима будет лютой. Ежели слабо, значит, зима будет теплая. Этот клей пчелы собирают на почках тополя, каштана и многих других растений. Жизнь пчел очень интересна, — потер руки хозяин. У них такой порядок, что народу у них поучиться надобно. Я бы вам порассказал много занимательного, да вижу, что спешите ехать.

— Нет, отчего же, рассказывайте, рассказывайте, Стратион Карпович, — подбодрил старика Остап. — Послушаем? — взглянул он на своих камрадов.

— Конечно! Конечно, господин хозяин! — закивал поляк.

— Послушаем еще как, Стратион Карпович, — тряхнул рыжей головой Балаганов, макая хлеб в миску с медом.

Рассказывать о пчелах была страсть старика и он не замедлил продолжить:

— Пчелы на нашей земле живут уже миллионы годов, уважаемые. Пчела видит, слышит и все понимает. И чем пчела старше, тем она лучше видит и больше тянется к свету. Красного цвета пчела совсем не различает. Красные маки она видит черными, белые маргаритки — зелеными, а зелень ей кажется светло-желтой. Со дна чашечки цветка пчела хоботком высасывает нектар. А сахар она увлажняет слюной и водой, а после всасывает этот раствор опять-таки хоботком. Устройство рта у нее самое что ни есть универсальное. Запах пчела в десятки, а то и в сотни раз лучше различает, чем человек. Пчела все слышит, хотя некоторые специалисты и считают ее глухой. Силой она обладает большой. Ежели конь тащит груз равный своему весу, то пчела тянет груз в двадцать раз больше, чем она сама.

— Ух ты! — не сдержался Балаганов.

— А што же, вот так, мои милые. А пчел по складу своему много разных. Среднерусские, украинские, дальневосточные, кавказские, тальянские, значит. Вот это медоносные пчелы, — указал на улейный город хозяин. — Они живут семьями, роем. У хорошего пчеловода семья составляет 20–30 тысяч пчелок. И живут они от 30 дней до нескольких месяцев. Изнашиваются от работы. Зато трутни живут 6–8 месяцев, на всем готовом. Матка живет два-три года, случается и до пяти лет. Еще медку, уважаемые гости? — спросил Стратион Карпович, видя как Остап внимательно рассматривает чашу с остатками в ней меда.

— Ой, нет, нет, спасибо, дорогой хозяин… Я смотрю на чашу эту…

— А-а, эта и еще есть, от нашего графа попала ко мне, господа-товарищи уважаемые. Расскажу после… Да, пчела откладывает мед в соты. Строит она их из воска. Воск вырабатывают пчелы сами. Соты пчелы в ульях разделяют на отделы. Средние соты они выделяют для расплода. Здесь в особой чистоте они откладывают яйца и каждую ячейку запечатывают воском. Через 21 день появляются молодые пчелки. Члены каждой пчелиной общины заняты все время работой. Труд они разделяют между собой. Одни часовые, посменно дежурят у входа в улей. Другие заняты уборкой помещения. Третьи вентилируют жилище. Чистильщики чистят загрязненные ячейки…

Козлевич, чтобы не быть в стороне, кивал головой все время и наконец по-польски выдал:

— Какие умные насекомые, пан.

— Что он говорит? — посмотрел на Бендера Карпович.

— Он говорит, что это все поразительно для него, — не перевел, а изложил смысл сам от себя Остап.

— И я говорю, что просто дано все это богом, не иначе, — вытер капли меда на столе листкам, сорванным с дерева, Балаганов.

— Но у пчел есть и шлифовщики, господа-товарищи. Каждую ячейку они полируют до блеска, так как матка очень требовательна к чистоте. Она, прежде чем отложить яйцо в ячейку, зорко осмотрит ее и убедившись, что она чистехонька, только тогда откладывает, А вслед за маткой следует группа в 20 пчел — свита матки. У этой свиты одна единственная забота — накормить матку досыта молочком, когда та делает передышку. Глядишь и дух радуется от этой заботы… — улыбнулся пчеловод.

Остапу не терпелось уточнить историю чаши с медом и как — она попала к пчеловоду. Но он решил дать выговориться хозяину и спросил с нескрываемым интересом:

— И как это делается, Стратион Карпович?

— Как только матка прерывает хоть на секунду свою работу — откладку яиц, значит, каждая из пчелок свиты этой матки, протягивает к ней свой язычок с лакомым кормом, молочком, как я сказал. А за ними следует еще группа пчелок. И все они с медом, садятся вплотную на ячейку с яйцом и поедают свой мед. Вот тут-то они и выделяют тепло как в инкубаторе. Яйцо через три дня превращается в личинку. Тут опять группа мамок-кормилиц приходит на помощь и кормят личинку уже смесью меда с пергой. Каждую личинку пчелы — кормилицы посещают до десяти тысяч раз. Вот вы спросите, а как же пчелы своей семьи отличают от других? По запаху, милые, по запаху. Каждая семья имеет свой ароматический запах. Чудно, правда? А ведь так. Часовые ни за что не пустят чужую пчелу в свой улей. Никогда.

— Как в банке, значит? — улыбнулся Бендер.

— Ну, а дальше как же? — задал вопрос Балаганов.

— Матка откладывает два вида яиц, — продолжил свой рассказ-лекцию ученый пасечник. — Оплодотворенные, из них трутни получаются, самцы, значит. И яйца неоплодотворенные — из них получаются рабочие пчелы или матки. Каждая семья пчелок стремится увеличить свой род. В этом заслуга матки. Но когда она стареет и начинает медленно откладывать яйца, в общине начинается «заговор». Зачинщики заговора заставляют матку отложить яйца в построенные восковые мисочки. Затем, достраивают маточники и вот через 16 дней из них выходят молодые матки. Их может родиться пять-десять. Но маткой-царицей становится родившаяся первой, которая самая сильная и проворная. Она убивает всех своих сверстниц и остается продолжателем рода. От ядовитого жала родной дочери предстоит погибнуть и старой матке. Случается, что старой матке посчастливится избежать суровых законов пчелиной семьи. Это зависит от пчелок. Они просто жалеют ее и уберегают от встречи с молодой маткой. И тогда в семье остается и мать и дочь. Дочь — царица и мать, доживающая свой век пока не умрет своей естественной смертью.

— А кто такие трутни, Стратион Карпович? — спросил Балаганов.

Остап укоризненно взглянул на него, но тот не заметил.

— Трутни — это самцы в пчелиной семье. Они оплодотворяют молодых маток. Трутни не выполняют работ. Они усиленно питаются, укрепляют здоровье и готовятся к состязаниям в погоне за маткой, когда она вылетает для брака из улья. Их пчелы терпят как дармоедов лишь для продления своего рода. На зиму они изгоняют их из улья. Трутни жала не имеют. Очень любят тепло. А к добыче корма совсем непригодны. У пчел очень жестокие законы, милые гости. Они не терпят инвалидов и неспособных к труду по старости. Стоит пчеле потерять ножку и она изгоняется из улья. Если пчела родилась недоразвитой, она изгоняется тоже. Если крылья пчела потрепала, ее изгоняют тоже, как уже бесполезную.

— А сколько за сутки матка откладывает яиц? — снова спросил бывший эксперт. Он уже так был поглощен лекцией старого пчеловода, что снова не заметил недовольного взгляда своего командора.

Козлевич уже тоже наелся меда до отвала и продолжал играть роль польского гражданина, отлично все слыша и понимая хозяина. Но молчал, катая хлебный шарик по столу.

Бендер, чтобы не охладить уважительное отношение хозяина к ним, решил тоже проявить свой интерес к рассказу Стратиона Карповича и спросил:

— Наверное, много яиц?

— До двух миллионов в сутки, господа-товарищи, ежели хорошая матка, ну и хозяин о ней позаботиться хорошо. Пчелам нужна и вода, и перга, и корм обильный, и много-много другого.

— А что такое перга? — спросил на этот раз уже сам великий предприниматель.

— Да, перга? — взглянул на своего шефа Балаганов.

— Перга — она, значит, пыльца цветка, утрамбованная в ячейки и залита сверху медом.

— И все это пчелы? — спросил Остап.

— Все они, сами. Личинок кормят пергой пчелки, — чувствовалось, что пчеловод начал уже уставать от своего затянувшегося рассказа.

Но не тут-то было, так как последовал новый вопрос рыжеголового гостя:

— А зачем же вода, как вы говорили?

— Пчела без воды никак не может. Ее пьют пчелы на протяжении всей жизни. Ею вскармливают и личинки. И што интересно, воду носят в зобиках специальные молодые пчелы — водоносы. Водой они разжиживают загустевший мед, а при необходимости пчелы превращают воду в пары и тем самым понижают температуру в улье. Без воды пчелы в улье, как и человек в жизни, существовать не могут.

— Ну и ну, век живи, век учись… — покачал головой Остап. — Вот скажите, пчелы разговаривают, а?

— Говорят. Они говорят танцем и звуками между собой. И знают куда лететь и как обратно. И все без приборов. Пчела очень тонка к запахам и ее не обманешь.

— И сколько меду приносит один улей? — поинтересовался Балаганов.

— До 20 кило за летний сезон, ежели хорошо с ними поработать, — закурил трубку хозяин.

— Извините за нескромность, Стратион Карпович, сколько вам лет? — улыбнулся Бендер.

— Восемьдесят пятый идет, уважаемый гостюшко, а я, как видите, бодр еще, — улыбнулся в ответ хозяин.

Его лицо, освещенное солнечным светом, сквозь крону дерева, напоминало лик святого. Без морщин, необычайной свежести, с серебристой окладистой бородой.

— Ну, спасибо вам, Стратион Карпович, — поднялся из-за стола глава компаньонов.

— А может, еще медку, а?

— Нет, нет, спасибо! — в один голос ответили и Остап и его бывший старший научный сотрудник. Козлевич промолчал.

— Тогда на дорогу я вам кувшинчик налью, а чего…

И тут великий комбинатор, как бы вспомнив, сказал:

— Насчет чаш графских и еще чего-то обещали нам порассказать, хозяин…

— А то как же, как же, обещал, значит, господа-товарищи. Так вот, значит… И отец мой, и я служил у нашего помещика дворянина, конечно, Луки Касьяновича Приозерного, пасечниками. Хороший он был хозяин, грех жаловаться. А тут революция известное дело, гражданская война разная. И с белыми, и с Махно, и с Петлюрой, значит. Подался мой хозяин вон отсюда и оставил мне то, что не увез с собой. Кое-что пораспродал я, конечно… Сахар для пчелок нужен был… А вот эта чаша, иконы, да образки разные с лампадами, я и храню еще. Вернется он уже не вернется, это уж ясно.

— А взглянуть на это все можно, Стратион Карпович? — спросил Остап. — Может наш польский господин и купит что, а?

— Идемте в дом, покажу, а еще и бумаги разные от него остались, тоже покажу… — говорил хозяин, ведя в дом своих гостей.

Если старинные вещи: иконы, чаши, кресты, образки, наградные знаки дворянина Приозерного и образки разные для искушенного уже в этих делах Бендера, были не новостью, не в диковинку, то пачка писем и записей разных, да еще какие-то грамоты с сургучовыми печатями для великого скупщика антиквариата явились любопытной новинкой в этом деле.

Торг тут же состоялся. И компаньоны все, что только можно было купить у старого пчеловода, погрузили в свою машину.

С гостеприимным хозяином друзья распрощались после этого, как с родным. Каждый из них долго тряс руку старика, любовно глядя в его светлые глаза. И когда сели в автомобиль и поехали, Бендер сказал:

— Вот видите, как все интересно, как хорошо встречать хороших и знающих людей. Особенно стариков. С ними никогда не соскучишься, и мед, и лекция о пользе и жизни пчел и… — похлопал он рукой пачку бумаг, перевязанных тесьмой.

— И это, командор, — указал на новый мешок с закупленными предметами старины Балаганов.

— И это, Шура, и все, все… А вы что скажете, иностранец?

Адам оторвал свой взгляд от дороги, взглянул на своего предводителя и засмеялся.

— То же самое, Остап Ибрагимович. Мне и дальше играть роль плохо говорившего по-русски, украински?

— И дальше, Адам. Надо практиковаться, так как моя идея выдавать вас за поляка еще послужит нам в дальнейшем. Там, где понадобится заграничный эффект, камрады. Участие иностранца действует иногда на некоторых безотказно. Как появление шамана перед туземцами, ожидающими исцеления.

День клонился к вечеру. Справа от дороги снова потянулся лес. Слева зеленело поле. Дневной зной спал и жаром теперь тянуло не от солнца, а от нагретой за день земли.

Глава XIV. ВЕЩИЙ СОН ВЕЛИКОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ И ТРАГЕДИЯ АДАМА КОЗЛЕВИЧА

В конце дня компаньоны заночевали в придорожной чайной. Ее содержатель отвел им комнату в своем доме за соответствующую плату.

Все дневные встречи и все еще сидящие в его душе треволнения из-за вынужденного бегства из Киева не давали Остапу долго уснуть. А когда уснул, то ему приснился удивительный сон.

В ушах Бендера отчетливо послышался стук аппарата Бодо. На бегущей из-под его клавиш ленте приказной голос читал:

«Всем, всем, всем областным и районным отделениям уголовного розыска. Задержать машину марки «изотта-фрасхини», цвет голубой. Пассажиров арестовать и препроводить в управление НКВД Киева…».

И вот их автомобиль на каком-то дорожном перекрестке останавливает группа энкавэдистов, которых Бендер видел будто в доме ВУАКа. Злорадно улыбаясь, старший из них сквозь зубы процедил:

— Ага, голубая «изотта-фраскини»! Вот вы и попались, голубчики.

И тут остальные хороводом трижды закричали:

— Бей врагов народа! Бей их автомобиль!

Энкавэдисты вдруг превратились в страшных громил, в руках которых замелькали железные прутья и они изо всех сил начали разбивать любимцу Козлевича.

Боже! Что туг поднялось! Адам упал пред погромщиками на колени и начал причитать по-польски, из чего можно было только понять:

— Матка боска! Матка боска!..

Балаганов мышью юркнул в стог соломы и начал прятать заветный пояс с деньгами, которые он носил вокруг талии, после того, как они изъяли деньги из банка.

Остап, гордо вскинув голову, держа ногу на подножке автомобиля, кричал:

— Не имеете права! Не имеете права!

И тут он увидел возникшую откуда-то энкавэдистку Клару. Она хохотала и отвечала:

— Имеем, имеем, имеем…

После этих слов Бендер проснулся и сел на кровати, обвода комнату своими черкесскими глазами. Смахнул со лба выступившую испарину от страшного сна.

Балаганов спал безмятежным сном на соседней кровати, тихо посапывая.

За окном уже рассвело, и новый день вступал в свои права.

Остап отыскал в коридоре рукомойник, умылся, вытер лицо хозяйским полотенцем и, не повесив его еще на гвоздь, произнес вслух:

— Как же это ты, Ося, не учел? Если и замел следы отъездом в дальние экспедиции, то машина… это…

Глядя перед собой в пространство, Остап ткнул полотенце на гвоздь и, не заметив, что оно упало на пол, вернулся в комнату. Растолкав Балаганова к подъему, он скучно сказал:

— Проснитесь, беженец, нас ждет небезопасная дорога.

— А-а, что? Почему небезопасная, командор? — зачесал златокудрую голову молочный брат.

— Собирайтесь, Шура, — приказал Бендер и вышел из комнаты.

Козлевич ночевал в машине, откинув спинку сидения. Он боялся, что его любимицу если не уведут, то обрежут кожу с сидений. А кожа была великолепная и вполне годилась для пошива обуви сапожниками-кустарями.

И когда Остап вышел во двор, то увидел, что Адам Казимирович уже обхаживает, по своему обыкновению, автомобиль. Подливает бензин из бидона в бак, проверяет уровень масла, протирает стекла, фары, и, конечно, мокрой ветошью обмывает лаковые бока кузова.

Остап некоторое время наблюдал за старанием своего друга-автомеханика, а затем подошел ближе, поздоровался и тихо сказал:

— Знаешь, Адам… — Бендеру очень не хотелось травмировать нежного Козлевича, ко он все же сказал — Нам придется расстаться с нашей красавицей «изоттой…»

Адам Казимирович в это время полоскал обтирочную тряпку в ведре и, услышав эти слова, медленно поднял голову и глазами полными ужаса взглянул на своего командора.

Остапу показалось, что кончики запорожских усов Козлевича зашевелились и поднялись к щекам.

— Как расстаться? — вымолвил он. — Остап Ибрагимович! — вдруг закричал он.

На этот крик из ночлежки выскочил с полотенцем в руке Балаганов, испуганно глядя то на Козлевича, то на Бендера.

— Что, что, что? — затараторил он. — Что случилось, командор? Адам Казимирович?

Бендер молчал. Затем спокойно подошел к Козлевичу, обнял его и голосом как можно ласковым сказал:

— Славный наш и нежный Адам Казимирович, не расстраивайтесь. Взамен «изотты» мы купим другой автомобиль. Другой марки и совсем иного цвета. Эта машина уже известна НКВД. Это мой промах, друзья. Если наши пути-дороги органам неизвестны, то автомобиль это тот же указатель для уголовного розыска. А вместе с ним и мы будем задержаны. Вам понятно мое объяснение? — спросил он.

— Нет, не понятно, — вырвалось у Козлевича.

— Бросьте бояться, Бендер, — недовольно сказал Балаганов. — Надо ехать и дальше на автомобиле.

— Поедем, но только до Харькова, — холодно сказал Остап. — И окольными дорогами.

У Козлевича выступил на лице пот от такого удара.

— Зачем же с ней расставаться? — сказал он, отдуваясь, от чего его усы отклонялись от своего привычного положения. — Так расстаться. Это… объясните, Остап Ибрагимович.

— Иными словами, вы хотите знать, почему это я именно сейчас пришел к такому решению? На это отвечу — вот почему…

И Остап подробно, немного приукрасив, поведал своим друзьям о своем сне.

— Ой, мама! — съежился Балаганов, когда их начальник закончил свой рассказ. — Это Всевышний нам подсказывает.

Козлевич молчал, держа все время в опущенной руке мокрую тряпку, из которой капала вода. Затем выплеснул воду из ведра и по-хозяйски выкрутил ее. Тихо спросил:

— А как расстаться, командор? Сжечь, утопить? Перекрасить?

— Нет, Адам. Не то и не другое, дорогой. Перекрасить как в свое время нашу «Антилопу» из зеленого в желтый цвет, а сейчас «изотту» из голубого в какой-нибудь другой, ничего не получится. Перекраска фабричного лимузина сразу же бросится в глаза первому встречному нам постовому милиционеру. А вот как продать, нам надо подумать, детушки вы мои. А сейчас в путь! И по окольным дорогам, подальше не только от больших городов, но и от городишек, камрады.

Остап и Балаганов еще ни разу не видели Козлевича таким грустным, убитым предстоящим расставанием со своей любимицей.

И когда ехали, все трое молчали. Понимая состояние легко ранимого Адама, Остап тронул его за плечо и тихо промолвил:

— Что поделаешь, Адам. Наше предпринимательство требует жертв, как и искусство, друг мой. Деньги есть. Мы купим машину другой марки и другого цвета. «Линкольн», «Форд», «Шевроле», «БМВ», «Опель», а может быть, и «Лорен-дитрих», как называлась наша «Антилопа». И еще какую другую, правда, Шура?

— Конечно, Адам Казимирович, купим, не расстраивайтесь, дорогой вы наш брат-автомеханик, — горячо поддержал Бендера тот, хорошо понимая состояние своих старших друзей.

— И даже можем купить настоящий «Роллс-Ройс», если попадется на столичном автомобильном рынке Харькова. Но он очень шикарный и впечатляющий для окружающих. Всем будет бросаться в глаза, а это нам совсем ни к чему, камрады.

После затянувшегося молчания Козлевич тихо спросил:

— И все же, братцы, что станется с нашей «изоттой»?

— Вот и проблема, друзья. Утопить или сжечь, рука не поднимается, — покачал головой Бендер.

— Не поднимется, братцы, — трагическим голосом подтвердил Козлевич.

— А продать ее в том же Харькове, который у нас впереди, чревато опасностью, — задумался Остап.

— А я продам, я продам, — заверил Козлевич. — Но гробить «изотту» я не позволю, — пристукнул рукой по рулю Адам. — У меня опыт, у меня опыт в этих делах, братцы, — горячо заверил он.

— Значит, так. Конечно, за нее мы не сможем получить свои две тысячи рублей. Но согласимся на меньшее. Ведь так, Шура?

— Конечно, конечно же, командор. Нам ни к чему оставлять след для легавых, если по справедливости, — тряхнул решительно рыжекудрой головой Балаганов.

— Нет, дорогой Адам Казимирович. В вашем опыте по продаже и покупке автомобилей и запчастей я не сомневаюсь. Но здесь дело, как вам известно, камрады, сугубо интимное, не подлежащее огласке, а тем более демонстрации нашего автомобиля на базаре. Адам Казимирович, надеюсь, вы хорошо знаете свой родной польский язык?

— Вполне, Остап Ибрагимович, — непонимающе взглянул на экс-председателя Козлевич.

— Прекрасно. Скоро вам придется говорить какое-то время только по-польски. Переводчиком буду я.

В Харькове было уже лето. Столица Украины была шумной. После городов, которые миновали единомышленники, казалось, будто за границу попали.

На автомобильный базар Остап категорически запретил ехать на «изотте», сказав при этом:

— Именно там НКВД и уголовный розыск могут и подловить нас, друзья. Поэтому… Вначале нам следует найти квартиру и выгрузить там все из нашей колесницы. Это раз. После этого побываем на рынке, но без машины. Предложим тем, кто хочет купить автомобиль.

— Без машины это пустой номер, Остап Ибрагимович, — покрутил кончик уса Козлевич. — Каждый захочет посмотреть и опробовать покупку.

— Конечно, будем приводить покупателей к «изотте», обещая им скидку.

— Нет, ничего не выйдет, командор, я тоже сомневаюсь в успехе такой продажи, если по справедливости, — согласился Балаганов с Козлевичем.

— Такой метод продажи вызовет подозрение. Не краденная ли? — подумают люди, — вздохнул автомеханик.

— Да, — задумался Бендер. — Товар — деньги, деньги — товар… Но я же вас спрашивал, Адам Казимирович, знаете ли вы польский?

— Спрашивали, — кивнул Козлевич. — Но что из этого, Остап Ибрагимович?

— А то, что мы поставим «изотту» у польского консульства и покупателям будем говорить, что она ждет их, верно, друзья? Что дипломат, который продает машину по случаю своего экстренного отъезда на родину, не может торговать автомобилем на базаре по своему положению, по своему статус-кво…

После этого непонятного слова для Балаганова и Козлевича они с уважением посмотрели на образованного своего начальника.

— Вы будете, Адам Казимирович, представлять этого дипломата, для чего и оденетесь соответственно, а я буду переводить ваши речи с польского. Причем, говорите, как можно длиннее о технических данных автомобиля, Адам.

— А нас спросят почему это… — начал неуверенно Козлевич.

— Вот когда спросят, я и отвечу, дорогой автомеханик, — перебил его Бендер. — Все. За дело.

Вскоре компаньоны сняли по объявлению квартиру и вкатили во двор свой лимузин.

Был вечер и начало продажи автомобиля было отложено до утра.

Утром, освободив машину от груза — мешков с антиквариатом, и оставив на хозяйстве Балаганова, Бендер с Козлевичем выехали проводить задуманную операцию. Но как они ни расспрашивали шоферов встречных машин, прохожих, никто не мог указать, где находится польское консульство, посольство.

— А может быть, такого консульства-посольства и нет вовсе в городе, Остап Ибрагимович?

— Обратимся в адресное бюро, Адам, — решил Остап.

Но и там великому предпринимателю ответили:

— Не значится, товарищ, такое.

— К милиции обратиться что-ли? — взглянул Остап на Козлевича, видя как его план далек от осуществления.

В это время они проезжали мимо очень большого дома, подъезды которого были залеплены множеством вывесок.

— Остановимся у одного из этих подъездов спаренных ульев, Адам, — сказал Остап и, выйдя из машины, стал изучать вывески. Это был огромный дом со множеством государственных учреждений, организаций и контор с замысловатыми названиями, аббревиатура слов которых вызывала невольный смех.

Среди такого множества учреждений в этом большом доме и находилось одно под вывеской: «Республиканское отделение ВОРВ». А чем занималось это учреждение, имеющее на вывеске после слова «Республиканское отделение» только свое аббревиатурное название ВОРВ было загадкой из загадок не только для простого смертного, но и…

Ходил анекдот, что даже сняли руководителя одной иностранной разведки за то, что тот никак не мог выяснить, что означают буквы ВОРВ и чем занимается эта контора. Этот руководитель дал задание своему лучшему агенту отправиться со своим лучшим помощником в ВОРВ и выяснить все досконально. У подъезда стоял, сверкая лаком и никелем, новенький автомобиль. Открыв дверцу для прохлады и свесив на землю ноги, сидел в нем водитель.

— Скажите, товарищ, — спросил агент, — что за учреждение ВОРВ? Чем оно занимается?

— Кто его знает, чем занимается, — ответил водитель. ВОРВ и ВОРВ. Учреждение как всюду.

— Вы что же не из этой конторы?

— Почему не из этой? Я в ВОРВе со дня основания работаю.

Не выудив сведения у шофера, шпионы вошли в вестибюль. Он ничем не отличался от многих других подобных. Деловито ходили служащие, бегали рассыльные девицы с бумагами. У входа сидел вахтер в традиционных галифе и гимнастерке.

— Чем же они тут занимаются? — начал присматриваться агент, многозначительно посмотрев на своего помощника.

Но тот не успел ответить, как мимо них пробежало несколько сотрудников ВОРВа, оживленно обсуждая, кто сколько купит и хватит ли на это денег. В разговоре улавливалось часто слово: «Цыплята, куры».

— Мне ясно, шеф, — сказал вполголоса второй шпион, — здесь дело касается не иначе как птицефабрики. Куры, цыплята, корм для них по льготной пайковой цене.

— И почему тогда ВОРВ? И не одной буквы «пэ» буквы слова «птица»?

На это помощник лучшего агента ответить не мог. И они пошли наверх. Остановились у больших стендов с множеством объявлений, приказов, распоряжений, перечня дежурных, расписаний политзанятий по группам и, конечно, стенгазетой.

— Теперь мы все узнаем, — с победоносным видом начал читать агент. — Не может быть, чтобы из этой служебной периодики мы не выяснили, что такое ВОРВ и чем он занимается.

И шпионы стали прочитывать все бумажки. Но в них шла речь о служебном быте, культпоходах, спортивных мероприятиях, об опозданиях на службу, о командировках, о соцсоревновании в процентах. И ни одного слова о служебных, рабочих делах. И везде это учреждение именовалось аббревиатурными буквами ВОРВ без расшифровки. ВОРВ и ВОРВ. Председатель ВОРВа, секретарь партбюро ВОРВа, председатель месткома ВОРВа…

Старший агент горько рассмеялся. Помощник сочувствующе посмотрел на него и вдруг с надеждой указал на листок.

— Вот! Наконец-то! — воскликнул он.

Шпионы уставились на приказ. В нем говорилось в пламенных выражениях, призывающих ворворцев восполнить недовыполнение плана.

Оба прочли внимательно приказ и забеспокоились.

— Как бы все-таки узнать, невыполнение чего? Ведь тут только проценты…

Увидели плакат: «Ворвовцы, улучшим работу в соответствии решений пленума!».

— Какая же у них работа? — теряя свое профессиональное самообладание прошептал старший агент.

— Надо поговорить со служащими, шеф, — подсказал тоже шепотом помощник.

— Рискованно, конечно, но придется. Товарищ… — ухватил «шеф» проносившегося мимо служащего. И взяв его панибратски под руку начал выспрашивать…

Но тот по непонятной для шпионов причине смутился и после паузы промолвил:

— Понимаю. Но у меня другие обязанности. А ВОРВ есть ВОРВ, товарищи.

И он побежал, откинув корпус назад, приложив руку ниже спины, как человек, которому приспичило немедленно посетить туалет.

Агенты переглянулись. Старший сплюнул и решительно открыл дверь одного из отделов.

В большой комнате за двумя столами сдвинутыми впритык друг к другу, сидело несколько человек. Они, по всей вероятности, совещались, но говорили вполголоса.

В их разговор вмешался вошедший:

— Извините, что помешал, я из газеты. Хочу спросить, — нетерпеливо переступил с ноги на ногу агент. — Что такое ВОРВ? И чем вы тут занимаетесь?

Сидящие онемели и если не пораженными, то сильно удивленными глазами уставились на «газетчика». Пауза затянулась до минуты.

— Товарищ, вы же видите, мы обсуждаем важный вопрос, — ответил человек в очках.

— Не мешайте работать! — грозно бросил другой — толстяк.

Шпионы ретировались в коридор. Начали советоваться. Помощник предлагал уйти, чувствуя опасность. Но старший, — зная, что за невыполнение задания по головке их не погладят, нервно вымолвил:

— Я не могу уйти без данных о их занятиях, о их работе.

И он гневно открыл дверь кабинета председателя. Но главы этого учреждения не было. И тут в кабинет вошла женщина в модной одежде и с локонами-завитушками. Она холодно посмотрела на посетителей и хотела уже уйти, видя, что председателя нет, но ее остановил агент.

— Извините, пожалуйста, вы не можете нам объяснить, что такое ВОРВ?

— ВОРВ? — подняла сильно наведенные черным брови женщина.

— Да, это учреждение, где вы работаете?

— Понимаете, я совсем недавно здесь оформилась и поэтому…

— Но все-таки, в общих чертах?…

— В общих чертах? Это в каких же? — улыбнулась сотрудница. — Понимаете, я в основном по взносам… — и стремительно унеслась из приемной.

Агенты вышли за ней в коридор и старший, нервно зачиркал спичкой, прикуривая.

— Нет, принципиально…

Был конец служебного дня. Отделы пустели, уборщицы приступали к уборке помещений, звякали их ведра.

— Так чем же они здесь занимаются? — чуть не рыдая прошептал агент, смотря на старательных уборщиц…


Да простит меня читатель, если этот анекдот покажется длинным. Но анекдот как в жизни, а в жизни как в анекдоте…

В одном из таких учреждений вынашивался план создания клуба автомобилистов. Занялся осуществлением этого заманчивого плана общественник Мухин. Он твердо был убежден в скором рождении такого клуба. В отделах он повел бурную агитацию за торжество автомобильного дела. А когда пришел к начальнику, то сказал:

— У общественности нашего учреждения очень серьезное дело, Иван Петрович. Мы образовали автомобильный клуб. Не хватает тысячи рублей, готовы взять в рассрочку, чтобы…

— Сколько записалось уже в автоклуб? — спросил начальник закуривая.

— Да все наши энтузиасты, Иван Петрович, — не моргнув глазом соврал Мухин, так как в списке пока что он был один.

— Из какого же расчета вам нужна тысяча?

— Тысячу набираем взносами, покупаем подержанный автомобиль. А на тысячу, которую даст наше учреждение, делаем ей ремонт. Учимся управлять и по очереди… Если хотите вы и возглавите наш клуб…

Но начальник был человеком очень занятым служебными делами и великодушно отказался. Что же касается тысячи рублей, то он ответил, что подумает и когда автоклуб вплотную подойдет уже к покупке автомобиля, тогда, мол, он и решит.

Мухин подходил после этого к каждому столу и повторял свои убедительные призывы. Но его зажигательные речи вызывали у слушателей сомнительный эффект. Одни отнекивались, другие категорически отказывались, а некоторые говорили:

— Но ведь никакой машины еще нет? Так что, знаешь, Мухин, прожекты сочинять мы и сами умеем.

Инициатива автолюбителя угасала на корню, не найдя ни одного участника, а, следовательно, и своего претворения в жизнь.

Совсем расстроенный своей неудачей, Мухин в обеденный перерыв вышел на улицу и, как зачарованный, остановился у автомобиля. Машина сверкала лаком и никелем в лучах солнца.

— Нравится? — подошел к Мухину Бендер, оторвавшись от чтения множества вывесок по обе стороны вращающихся дверей большого дома.

— В восторге… — промолвил незадачливый организатор клуба автомобилистов.

— Это несравненная «изотта-фраскини» из польского консульства, товарищ. Продается по случаю и совсем недорого…

— Ну-у?! — расширил глаза Мухин. — Вот это да! Эх, если бы наш клуб…

— Клуб?

— Да, — и Мухин с горечью быстро поведал Остапу свою организационную неудачу.

— Вы не с того конца начали, товарищ, — усмехнулся великий комбинатор. И лукаво глядя на страстного автолюбителя спросил:

— Сколько в вашем большом доме организации и учреждений?

— Как сколько? — недоуменно посмотрел на представителя «польского консульства» Мухин. — Десятки, а может…

— Вот именно, может и больше, — согласился Остап. Он по-приятельски взял под локоть Мухина и вместе с ним вошел в учрежденческий муравейник.

К вечеру на досках объявлений всех контор, организаций и учреждений большого дома появились красочные объявления:

«Товарищ! Хочешь поехать на роскошном автомобиле к Черному

и Азовскому морю? В Крым? На Кавказ?

Если хочешь, выйди и посмотри на автомобиль, который ждет тебя у подъезда!

Это несравненная голубая «изотта-фраскини»!

Поспеши записаться в клуб автомобилистов у товариша Мухина! Третий этаж, комната 127.

Не опоздай, товарищ!

Тебя ждут увлекательные путешествия!».

На следующий день у «изотты», возле которой похаживали великий предприниматель в роли переводчика и непревзойденный автомеханик Козлевич, толпились служащие большого дома. Они с восторгом осматривали автомобиль, а более смелые и разговорчивые задавали вопросы, на которые отвечал Остап после ответов по— польски Адама Казимировича. Его было не узнать, он действительно походил на дипломата: на нем был модный заграничный костюм, на глазах светозащитные очки. И на каждый вопрос любопытных он говорил и говорил, не скупясь на слова и время.

Остап уже дважды бегал на третий этаж к Мухину и интересовался:

— Сколько в списке?

— Тридцать семь членов клуба! — восторженно отвечал страстный автолюбитель.

А когда веселый и находчивый глава единомышленников посетил Мухина в конце служебного дня, то увидел, что у стола его толкутся служащие, желающие вступить в объединенный клуб автомобилистов. Остап заглянул через плечо инициатора автомобильных дел и увидел, что в списке уже было сто двадцать четыре фамилии.

— Вы правильно делаете, товарищи, очень правильно. Наш автомобиль совсем новый из польского консульства и продается только по случаю, — обратился владелец не только «изотты», но и ордена Золотого Руна. — Наступает лето, дороги зовут…

— Почему вы свой автомобиль не продали на базаре? — вдруг спросил пожилой человек в очках.

— Дипломатический статус-кво не позволяет торгашество, — равнодушно ответил Остап. — Дипломат — есть дипломат. Вызов из дома и он по случаю…

— А почему не сдали машину продавать в комиссионку? — не отставал дотошный служащий.

— Там много формальностей, уважаемый, и долгая продажа, — ответил недовольно Бендер.

— А почему его коллеги не купят машину у своего соотечественника? — не унимался тот.

— У них есть свои машины.

— А где это самое консульство, товарищ?

— Там, где ему и положено быть. Вы хотите приехать на своем автомобиле к нам в гости? — начал терять терпение Остап.

Не дав ответа Бендеру, дотошный служащий спросил:

— А вы у нас по делу или только по продаже машины? Я знаю польский и мог бы…

— Идите к черту, папаша, — тихо проговорил на ухо чересчур любопытному представителю какой-то здешний конторы. — Вот вызову сейчас кого следует и они поинтересуются, почему это вы все хотите знать? Вы что, иностранный агент? На кого работаете, что так интересуетесь, а? — наступал Бендер на обескураженного «папашу» неожиданным поворотом разговора того с польским представителем.

— Да я… собственно, так… между прочим… — залепетал тот, — отступая к двери.

— Что так? Что, между прочим? Как ваша фамилия? Товарищ Мухин, этот гражданин записался в клуб? — повернулся он к Мухину, ведущему запись очередника.

— Как ваша фамилия? — спросил и Мухин.

Но дотошного служащего уже в комнате не было. Его как ветром выдуло после слов Остапа.

— Отправлять таких надо куда следует, а не нянчиться тут с ними, Консульство ему подавай, видите ли! — заключил этими словами Остап не совсем безопасный инцидент для компаньонов.

В этот момент в комнату вошел человек начальствующего вида и Остап насторожился. Но вошедший сказал:

— У меня два вопроса, Мухин. Сколько надо добавить для покупки машины? И сколько мне заплатить, чтобы стать членом клуба?

Мухин вскочил и радостно ответил:

— Тысячу рублей к собранным членским взносам и автомобиль наш, Иван Петрович!

— Записывай меня, Мухин. Завтра оформим эту тысячу. А на обучение и другие расходы кассу взаимопомощи подключим, товарищи, — обвел он победоносным взглядом присутствующих.

На следующий день к обеду любимица Козлевича «изотта-фраскини» была продана объединенному клубу автомобилистов большого дома за те же две тысячи рублей, которые совсем недавно заплатили за нее компаньоны ДОЛАРХа.

Отходя уже не от своей автомашины, Козлевич чуть не плакал. И чтобы его подбодрить, не дать ему оглядываться, а тем более вернуться к машине, Остап взял своего сентиментального друга под руку и увел подальше от большого дома, говоря ему:

— А вы знаете, Адам, что такое ВОРВ? Я все же выведал у Мухина! Это значит: Республиканское отделение Всесоюзного общества разных ведомств! Представляете? — рассмеялся Бендер.

Нет уверенности, что на это весело прореагировал Козлевич, но все же и это в какой-то мере сгладило его мрачное настроение.

Глава XV. ВТОРОЕ СЧАСТЬЕ ШОФЕРА

— Итак, мы избавились от маяка, который указывал энкавэдистам наш путь, — говорил Остап, когда они вернулись в комнату своего постоя. Здесь ждал их Балаганов с вещами, выгруженными из проданной машины.

Тройка компаньонов-единомышленников устроила товарищеский обед, для которого за покупками сходил хозяйственный Балаганов.

Бендер развернул на тумбочке карту, купленную им у какого-то высоковозрастного бывшего гимназиста, очевидно, любителя географии и сказал:

— Конечно, отсюда мы могли бы прекрасно и с комфортом доехать до Мариуполя поездом и купить автомобиль уже на месте. Но из-за нашего антикварного груза, — взглянул он на мешки, стоящие в углу комнаты, — машину купим здесь. Тем более, как я понимаю, в столице Украины выбор продаваемых автомобилей должен быть намного больше, чем в захудалом Мариуполе.

— Так зачем же мы туда едем, в этот захудалый Мариуполь, командор? — не удержался рыжеволосый компаньон.

— Ах, да, — посмотрел на своих друзей Бендер. — Главного-то я вам и не сообщил. Во-первых, чтобы реализовать наш товар в портовом городе. А во-вторых… — сделал паузу Остап. — Едем в Мариуполь потому, что там после ухода деникинцев местная буржуазия и наезжая бежала оттуда в Крым. Военные корабли вывозили их из города. Имеются сведения, что катер «Святитель», который эвакуировал банковское золото, подорвался на мине и затонул. Миллионные ценности «Святителя» и сейчас лежат на дне Азовского моря. Вот нам и предстоит достать их.

— Как из моря? Командор, ведь это же… — уставился округлившимися глазами Балаганов на своего начальника.

— Ничего страшного, дорогой компаньон Шура. Существуют водолазные костюмы, снаряжение и не только, друзья. И мы найдем эти сокровища и поднимем их со дна, — уверенно заявил великий предприниматель. — И море преподнесет нам…

— На тарелочке с голубой каемочкой? — засмеялся эксперт.

— На этот раз, камрады, на поплавке с золотым ободком! — воскликнул Остап.

Козлевич все время молчал. И Бендер, взглянув на него, сказал;

— Но вернемся к автомобильным делам. Машину покупаем здесь, ведь так, Адам Казимирович?

Козлевич сидел с опущенной головой и вид у него был траурный.

— Ну же, Адам, мы же договорились компенсировать вашу любовь к «изотте» другим еще лучшим автомобилем. Послезавтра воскресенье, базарный день. Шура остается на хозяйстве и будет ждать нас с новым автомобилем. Утром, пораньше, мы с вами отправимся за новой машиной…

Остап встал и ласково дотронулся рукой до плеча грустного Козлевича, Это же сделал с другой стороны и Балаганов.

Адам Казимирович скорбными глазами посмотрел на Бендера, затем на Балаганова и спросил:

— А не выпить нам, братцы?

Через день во двор дома, где квартировалась компания единомышленников, въехал сверкающий лаком кузова и никелем своих частей: фар, бамперов и обкладок дверец салона, роскошный лимузин темно-синего цвета, назвать который старым никак было нельзя. Это был настоящий «майбах» с откидывающимся кожаным верхом над кузовом автомобиля. Его мощный шестицилиндровый мотор работал почти бесшумно, ровно и надежно.

Адама Казимировича было не узнать. Он весь светился радостью, счастьем. Кончики его усов не отвисали, а, казалось, распрямились параллельно его сияющим глазам. Он тут же занялся старательным обхаживанием нового своего детища.

Остап и Шура переглядывались и довольные видом и действиями своего старшего друга, понимающе улыбались.

— Отъезд завтра на рассвете. Автомобиль заправить и подготовить к дальней дороге. Балаганову вступить в новые обязанности стивидора нашего корабля. Погрузить и закрепить наш багаж. Всем иметь хорошее настроение в пути. Вперед, нас ждут необыкновенные великие дела, камрады!


После Харькова через несколько часов по обе стороны дороги протянулись уже промышленные места. Компаньоны проехали Краматорск, Константиновку, Горловку и после Ясиноватой Остап сказал:

— Мы уже совсем недалеко от Мариуполя, — ткнул он пальцем в карту, которую рассматривал. — Но поскольку уже вечер, то предлагаю остановиться в городе, который перед нами. Юзовкой он именуется на этой старой карте, а как по-новому здесь не указано.

Машина с бывшими членами ДОЛАРХа, переехав железнодорожные пути, въехала в Сталино, так по-новому называлась Юзовка — центр Донбасса.

— Ночевать будем в гостинице, командор? — спросил Балаганов.

— Никаких гостиниц, Шура. Нам совершенно незачем и сейчас фиксировать свои фамилии в книге регистрации постояльцев, — ответил Бендер. — Покупаем все необходимое, выезжаем в поле в сторону Азовского моря — Мариуполя и ночуем под звездным летним небом. А кто желает, то и в машине… Так, Адам Казимирович?

— Верно говорите, Остап Ибрагимович, — кивнул Козлевич.

Так было и сделано. Въехав в город мимо большого завода с одной стороны и шахтных терриконов с другой, «майбах», ведомый уверенной рукой Козлевича, вскоре остановился на Сенном базаре.

Был вечер, но привоз был немалый. Телеги, арбы и площадки гужевого транспорта заполняли площадь. Торговля здесь шла еще бойкая. Покупали и продавали ранние овощи, сало, колбасы и разную рыбу с Азовского моря.

— Козлевич в машине, стивидор корабля со мной. Делаем нужные покупки.

Мужик в фартуке черпал деревянным совком из телеги, прикрытой камышовым матом, серебристую хамсу и отвешивал ее покупательнице.

— Ой, смотрите, какая рыбешка, — указал на нее Балаганов.

Бендер посмотрел и ответил:

— Купим и этой хамсы, Шура. Правда, после нее пить будет хотеться, но все же… есть потребность.

Запасы путешественников пополнились нужным провиантом, флягами воды и они выехали из вечернего базара. Проехав мимо кладбища, выехали на главную улицу города — Первую линию.

Проехав по ней в конец, они оказались перед заводскими воротами, за которым дымили трубы и огненные доменные печи.

— А как на Мариуполь нам, любезный? — обратился Остап к прохожему в очень замасленной и закопченной одежде. Очевидно, он шел с завода.

— Назад езжайте, и налево, на Александровку, Смол-гору, а там и снова налево… Спросите там, граждане, — пояснил рабочий усталым голосом.

Поехали так, как подсказал местный житель. Свернули у небольшого скверика налево, переехали множество железнодорожных линий проходящих по берегу озера к громыхающему задымленному металлургическому заводу и стали подниматься по дороге, идущей вверх.

Остановились и уточнили маршрут еще раз у прохожих.

— А как выедете вправо, там ставок будет и дальше дорога к Мариуполю… — пояснила одна женщина.

Выехали в поле и остановились на берегу небольшого озера, которое женщина назвала ставком.

— Может, разведем костер, командор?

— Никаких костров, Шура, не стоит привлекать к себе внимание местных, — ответил Остап.

Когда расположились вокруг расстеленного на траве покрывала, на котором были купленные продукты для ужина, и принялись за еду, Козлевич спросил:

— А откуда вам известно, Остап Ибрагимович, о затонувшем в море кладе?

Бендер засмеялся и пояснил:

— Да от той же энкавэдистки Клары, Адам. С которой я просиживал тогда в библиотеке ВУАКа.

— И она вам все это сама рассказала? Командор? — удивился Балаганов.

— Ну нет, Шура. Такие люди так просто сами не расскажут о таком. Я выписал из ее секретного талмуда, когда она в туалет ходила, — засмеялся великий предприниматель. — И представьте себе, друзья, я выписал не только это, но и еще кое-что. Но об этом после, — загадочно произнес Бендер. — Не стоит сразу забивать ваши головы информацией.

— Не стоит, — вытер усы Козлевич. — Не все сразу, так и я понимаю. Дай Бог, чтобы нам хотя бы этот морской клад отыскать.

— Ну, а если по совести, командор, то я думаю, что это дело еще более сказочное, чем откапывать клад в земле. Ведь море большое, иди знай, где он там лежит на дне, — с набитым ртом говорил Балаганов.

— А тот высокий в очках, один из тех парней, которые раскапывали тогда курган, ища клад гетмана Полуботка, он вам что-то рассказывал интересное о Мариуполе, как я слышал? — говорил автомеханик.

— О, Адам Казимирович, вот что значит пообщаться с умными и знающими людьми. Он мне поведал и даже назвал адрес одного мариупольского жителя. Так вот, у этого жителя отец, моряк в прошлом, который ему тоже рассказывал о затонувшем кладе в двадцатом году.

— И тоже об этом самом? — спросил Балаганов, активно работая зубами и глядя на Бендера.

— Об этом самом или нет, но по сопоставимым данным, речь может идти об одном и том же кладе. Он говорил, что его отец не то лоцман, а может и сам капитан, даже был свидетелем как и где перевернулся баркас с золотом. Так что, как видите две линии от энкавэдистки и от этого кладоискателя-очкарика сходятся на одном и том же. Вот мы и пощупаем, попробуем познакомиться с этим лоцманом-капитаном или как его… А для начала с его сыном.

Тройка единомышленников замолчала, обдумывая сказанное. Остап после паузы начал развивать свои выводы:

— Весь наш антиквариат и поиски древних кладов в земле требуют много усилий и времени. А сама коммерция антиквариатом не безопасна, в свете последних постановлений правительства, то нам, друзья, надо… Первое. Распродать весь наш антиквариат…

— Остап Ибрагимович, а может быть, открыть в том же Мариуполе лавку в порту? — спросил Балаганов, вытирая руки пучком травы после хамсы.

— Ох, Шура, вас так и тянет войти снова в контакт с властями. Во-первых, финотдел будет висеть дамокловым мечом на нашей шее. Во-вторых, как я заметил и в киевском торгсине, да, наверное, и в других городах, в Харькове, например, будут околачиваться сотрудники угро…

— Кто такие угро? — недоуменно спросил Балаганов.

— Сокращенно уголовный розыск, — усмехнулся Бендер. После того как он начитался аббревиатурных табличек и вывесок у подъездов большого дома в Харькове, его тоже потянуло пользоваться сокращенными названиями, даже Балаганова, назначенного им на новую морскую должность в качестве стивидора их автомобильного корабля, он часто стал называть: «став» вместо полного слова.

— И третье. Когда мы будем общаться с иностранцами, за нами будут смотреть в четыре глаза эти же самые энкавэдисты. И чего доброго еще могут пришить нам политику. А от такого всего один шаг до отправки на Беломорканал, камрады, как вам известно. Поэтому решение: скромно избавиться от всего нашего антиквариата и приобрести нужное водолазное снаряжение для поиска подводных сокровищ.

— Все это так, — махнул пальцами по своим усам Козлевич, — но как безопасно нам избавиться от нашего ценного старинного товара, Остап Ибрагимович?

— Действовать, вероятно, нам надо через продавцов торгсина, а он имеется в Мариуполе, как я узнал, в порту, поближе к заграничным пароходам. Автомобиль наш тоже не стоит демонстрировать, а выезжать на нем только при крайней необходимости. Ведь если почитать газеты, друзья, вникнуть в их суть, то уже ясно, что НЭП, достигнув своего развития, идет на убыль. И на крупных предпринимателей постепенно идет давление и они сами по себе начинают устраняться, — рассказывал Остап своим компаньонам.

Бендер накупил охапку газет в Харькове и когда ехали, внимательно их прочитывал, подсовывая уже просмотренную газету Балаганову с указанием читать тоже. А Козлевичу рекомендовал просматривать газеты в часы отдыха, говоря при этом:

— Я должен находиться в обществе культурных людей. Поэтому прошу неустанно повышать свой образовательный ценз, камрады.

— Значит, вы поняли, что я сказал относительно НЭПА? — жевал колбасу Остап.

Его помощники молчали. Балаганов встал и сполоснул руки водой из фляги. Козлевич смотрел на Бендера, как школьник на очень уважаемого учителя.

— Как видно, газеты не всем разъясняют кое-что. Хорошо, выскажусь в другом плане. Наш гостеприимный пчеловод Стратион Карпович отдал нам бумаги своего помещика Приозерского с такими сведениями в них, что в случае неудачи с поднятием сокровищ со дна моря, мы попытаемся найти кое-что другое. Поедем в Крым и отыщем «графское золото».

— Ну, командор, — смотрел в лицо Остапа Козлевич преданным взглядом, — вы как будто рождены для кладоискания.

— Я должен, я уже вынужден этим заниматься, пока не осуществлю свою голубую мечту детства после своего крушения, — дорогой Адам. — Кстати, Козлевич, а вы с нами будете пробираться в сказочное Рио-де-Жанейро? Или так и будете соглашаться с условиями жизни социалистической системы?

— Нет, почему же, Остап Ибрагимович. Мы уже повязаны одной веревочкой. Куда вы с Шурой, туда и я, если удастся, конечно, — покрутил автомеханик кончики усов. — Мне тоже хочется пожить в таком довольстве, о котором вы рассказывали.

— Ну и прекрасно, Адам. Я заношу вас в свой список зарубежников, как старшего своего брата. Если Шура Балаганов явился как-то мне молочным братом Колей, то вы, Адам, на дороге в Одессу после моего крушения явились мне тогда старшим братом.

— Я всегда уважал и уважаю еще больше вас после этих слов, — с чувством произнес Козлевич. — Весьма тронут, что вы так отнеслись к моей скромной душевности.

— Ну, хватит излияний чувств, — сказал Остап, укладываясь спать на вытащенное из машины сидение.

Его примеру последовали и Балаганов с Козлевичем и все трое уснули под звездами.

— В путь! — сказал на рассвете Остап своим друзьям. — Надо как можно раньше прибыть в Мариуполь, чтобы у нас был впереди день для устройства.

Балаганов с ведром сбегал к озеру, чтобы залить радиатор свежей водой и помочь Козлевичу обтереть машину от дорожной пыли.

Адам Казимирович поднял капот автомобиля и, посвистывая, проверил уровень масла, подлил бензина в бак, а затем весело доложил:

— Автомобиль готов к скоростному пробегу Сталино — Мариуполь, Остап Ибрагимович.

— Тогда в путь, мои верные друзья и помощники! — скомандовал Остап.

Глава XVI. В МАРИУПОЛЕ

«Майбах» с тремя единомышленниками по археологии и антиквариату, а теперь и по поиску заветного подводного клада, мчался к Азовскому морю. Навстречу катились телеги. Укрытые Камышевыми и соломенными матами, они везли в Сталино азовскую рыбу и черешню.

Проехали Еленовку, Волноваху, Сартану и за Жабовкой путешественники увидели дымные трубы и огненные домны заводов.

Въехав в Мариуполь, Козлевич приостановил машину и спросил:

— Куда теперь, Остап Ибрагимович?

— Конечно же, в порт, Адам Казимирович. Но прежде давайте узнаем, где тут квартирная биржа, если есть такая.

Расспросив встречных прохожих, они вскоре выехали в центр города и отыскали бюро по продаже и купле недвижимого. Здесь Остап познакомился с маклером, который, узнав, что хочет приобрести такой видный гражданин, сразу же начал предлагать разные адреса продающихся домов.

Центр, слободки у рыбачьей гавани и улицы прилегающие к верхней части города, Бендер решительно отверг, сказав:

— Только порт, заграничный порт, как вы говорите, уважаемый коммивояжер.

И когда маклер, порывшись в своих записях, назвал и обрисовал дома и квартиры в районе порта, Бендер тут же пригласил его в машину и они поехали по адресам, не теряя времени.

К вечеру тройка предпринимателей облюбовала небольшой кирпичный домик под черепицей, отгороженный от улицы и от соседних домов высоким забором. Находился он у самого порта и имел просторный двор с сараем более капитальным, чем сам дом.

— Это нам очень подходит, — заявил Козлевич, — есть где надежно автомобиль ставить.

— Домик, конечно, не сравнить с домом отца Никодима, — тряхнул кудрями Балаганов, — но жить можно.

Хозяевами этого дома были греки Валерос. Хозяина звали Манолисом, а его жену Орсолой. Греки продавали свое жилье срочно, в связи с выселением их в Грецию, подданными которой они были. Торговались недолго. Маклер получил свои комиссионные, Валерос Манолис плату за дом с сараем и уже к вечеру глава компаньонов держал в руках купчую на право владения этим домом.

До отправки хозяев на родину надо было ждать три дня, а то и больше. Пароход должен был прийти за выселяемыми из страны Советов через несколько дней. Но когда, точно никто не знал, даже греческий представитель от консульства. И Остап согласился какое-то время пожить совместно с семьей Валерос, которая пришлась ему и его друзьям по душе.

Вечером они с выселяемыми на родину пили чай с черешней, ели вкусные розанцы — хрустки, которые искусно жарила в масле Орсола, макали их в вазочки с айвовым вареньем и вели задушевные беседы.

Детище Козлевича — «майбах» стоял в просторном сарае-гараже и Адам Казимирович отдыхал вместе со всеми. Сидели у открытых окон с видом на море и порт, откуда доносились гудки пароходов и перезвон грузовых кранов.

А днем Бендер и Балаганов носились по городу. Знакомились с базаром, с магазином под вывеской: «Торгсин» и узнавали все о водолазных делах в морском порту.

Адам Казимирович в их отсутствие шел в гараж, осматривал машину, обтирал ее в очередной раз от пыли и с удовлетворенной душой выходил во двор. Здесь он зачастую играл с детьми Валерос Тасией и Павлакисом, у которых была небольшая юркая и веселая собачонка по имени Звонок.

За время ожидания отправки греков на родину, компаньоны выгодно продали им часть своего антиквариата. И не только семье Валерос, но и другим, тоже отплывающим в Грецию.

И вот настал день, когда пришел пароход за выселяемыми греками, жившими в Мариуполе. Пароход с названием «Катарини» привез стране, строящей социализм, сельскохозяйственные машины, маслины и горы ящиков с апельсинами и лимонами. А обратным рейсом он должен был забрать выселяемых из страны Советов своих соотечественников.

Единомышленники пошли провожать отбывающих на родину, желая заодно познакомиться, как это будет все происходить.

И греков и компаньонов волновал таможенный досмотр, при проходе через который у отплывающих могли конфисковать то, что было не дозволено к вывозу за границу.

Но все проходило благополучно.

Тасия держала на руках собачонку и очередь пассажиров на пароход медленно продвигалась через турникет и заслон с представителями таможни, пограничников и консульства. И семья Валерос уже проходила этот заслон, когда неожиданно для всех разыгралась трагедия.

С парохода через рупор было объявлено вначале по-гречески, а затем и по-русски, что собаки и другие животные на пароход не допускаются ни под каким видом. Причину этого ни советская сторона, ни капитан греческого парохода не объясняли. Нельзя и все. И семье Валерос категорически было приказано оставить собачонку на берегу и идти на посадку. Боже, что тут поднялось! Казалось, что весь порт и акватория его всколыхнулись от рыдающих криков детей Тасии и Павлокиса.

Несмотря на все уговоры Манолиса, Орсолы, пассажиров и провожающих, таможенное начальство, представитель консульства и капитан «Катарини» были неумолимы.

Звонок юркнул между ног пропускников и пассажиров и скачками понесся к трапу парохода, по которому уже поднимались его хозяева. Но вахтенные моряки у трапа под строгим наблюдением капитана отогнали собачку в сторону и она заметалась по пирсу вдоль борта парохода, жалобно скуля и повизгивая. И в ее голосе, казалось, слышалось человеческое прощальное рыдание.

Моряки у трапа сочувствовали плачущим детям, стоящим на борту парохода и жалобным завываниям Звонка, но ничего сделать не могли, видя грозные взгляды своего капитана, смотрящего с командного мостика.

Компаньоны стояли среди провожающих за деревянными отгородками и сочувствующе смотрели на трагедию, разыгравшуюся между маленькой беспомощной собачкой и отплывающими ее хозяевами. Смотрели и ничем помочь не могли.

И тут Козлевич не выдержал. Он попросил таможенников разрешить ему пройти на причал, чтобы поймать собачонку и унести — ее домой. К удовлетворению всех присутствующих ему было это разрешено.

Адам Казимирович бросился по причалу к пароходу за Звонком. Но несмотря на все ласковые призывы сердобольного Адама и попытки, поймать собачонку ему никак не удавалось.

Звонок отбегал вдоль пирса так далеко, что угнаться за ним Козлевичу было не под силу, а затем проносился мимо расставленных рук автомеханика и вновь пытался проскочить по трапу на пароход.

Поняв всю несостоятельность осуществить свои намерения, Адам Казимирович изрядно вспотев, как отчаянный футболист на поле за мячом, был вынужден вернуться за перегородку к своим друзьям.

Настал трогательный миг отплытия «Катарини». Над портом разнесся протяжный гудок парохода и все провожающие и отплывающие замахали руками и платками.

Звонок еще раз попытался проскочить между вахтенными на трап, но тот уже оторвался от пирса и он, ударившись о край трапа, жалобно взвизгнул и упал на причал. А трап пошел вверх все выше и выше.

Послышались команды греческих моряков, поползли канаты на лебедки парохода и за кормой его забурлила вода от винтов. Железная плавучая громада начала медленно отходить от стенки причала.

Звонок прыгал, тоскливо завывал, бежал вдоль отдаляющегося борта парохода с его хозяевами.

Сцены прощания отплывающих и провожающих были трагическими. Но еще более трагическим было поведение Звонка. И когда пароход отошел уже на приличное расстояние от пристани, многие люди вскрикнули, увидев как Звонок бросился с пирса в море и изо всех сил работая лапками, поплыл за удаляющимся пароходом.

Возгласы сочувствия были настолько слышимыми, что таможенники начали убирать турникет, и когда открылся проход, то все люди бросились по пирсу, продолжая махать руками удаляющемуся пароходу. А за ним все менее отчетливей и отчетливей виделась среди волн головка выбивающейся из сил собачонки по имени Звонок.

— Какая преданная собачка, — покачал головой Бендер, когда единомышленники невесело возвращались домой.

— Сволочи они и пароходные греки, — сплюнул со злостью Балаганов. — Что им стоило пропустить Звонка. Устроили такую драму.

Адам Казимирович молчал. И если бы Остап и Балаганов заглянули бы в его лицо, то увидели, что на глазах их друга застыли слезинки.

— Скверные люди, — ни к кому не обращаясь произнес Козлевич.

Бендеру и Балаганову было ясно, кого их старший друг имел в виду.

После проводов греческой семьи Валерос трое компаньонов уселись за столом на открытой веранде купленного ими дома. На столе у самовара стояли розеточки с айвовым и черешневым вареньем, оставленным уехавшими греками. Пили чай и Остап говорил:

— Вы заметили, камрады, что отплывающие в заграницу были не только греки. Среди них были и турки, и персы, и другие национальности.

— А один был такой черный, негр, наверное, — вставил Балаганов, обсасывая ложечку с вареньем.

— Я часто любил говорить, что я сын турецко-подданного. Но на это у меня нет никаких прав. И если бы я мог это доказать, то сказал бы: «адье» стране строящей социализм, — усмехнулся великий предприниматель, — Но провожая Валеросов, мы получили ясное представление, как происходит таможенный досмотр, проверка и оформление документов и прочее. Нам это может пригодиться, камрады, когда мы, имея капитал, помашем ручками стране Советов. Так как, дорогие мои единомышленники, вы как и я не интересуетесь проблемами социализма. Не желаете переделываться в послушных идеальных человеков, для которых общественные интересы значительно важнее, чем личные. А это, по-моему мнению, является ни чем иным, как утопией. Вот, например, вы, дорогой Адам…

Козлевич пил чай присовокупляя к каждому своему глотку ложечку то одного, то другого варенья и никак не мог избавиться от гнетущего настроения после гибели Звонка.

Остап взглянул понимающе на него и продолжил:

— Вы, Адам, смогли бы вот сейчас взять и отдать бесплатно свой «майбах», скажем, какому-нибудь там дому пионеров? Руководствуясь интересами общества, а не личными?

— С какой стати! — возмутился Козлевич. — Причем здесь дом каких-то пионеров? — чуть было не взволновался автомеханик от такого предположения, немного отвлекаясь от трагедии с собачкой.

— Или, скажем, разрешили бы пользоваться вашим автомобилем какому-нибудь ударному коллективу? — не унимался Бендер.

— Да с какой стати, братцы? — даже привстал Адам Казимирович. — Остап Ибрагимович, что за вопросы такие каверзные? Я и так расстроен происшествием в порту, а тут и вы еще, — сел и с явным беспокойством отхлебнул чая он.

— А вы, Шура?

— Я, командор? — тряхнул рыжими кудрями бывший эксперт ДОЛАРХа, — Ни за что! — звякнул он ложечкой в подтверждение своих слов.

— Вот видите, как все просто? А в стране, в которой поселила нас судьба, все наоборот. Все должно быть общим, коллективным.

— И даже миллионеры, как я понимаю, командор, — подтвердил Балаганов.

— И миллионеры, Шура. Но их в социалистическом обществе нет и не может по правилам существующей системы быть. Они растворились в тех же коллективах. Они тайные. Пример вам — Корейко Александр ибн Иванович, — засмеялся великий комбинатор. — И как этого командиры строящегося социализма не могут понять, что даже ребенок уже тянется за своей соской или игрушкой с криком: «Мое!». А они взрослых дядей и тетей хотят загнать в общее стойло и выделять каждому по заслугам паек…

Рассуждения Остапа Бендера было прервано громким стуком в калитку ворот.

— Ну-ка, Шура, сходите и узнайте, кто это к нам добивается, — распорядился Остап.

Балаганов метнулся к воротам и Бендер хотел было продолжить рассуждение о своем несогласии с социалистической системой молчащему Адаму Казимировичу, как вдруг прозвучал радостный возглас Балаганова:

— Адам Казимирович! Командор! Посмотрите, кто вернулся!

Бендер и Козлевич сбежали с веранды к воротам и, пораженные радостью, остановились.

Перед ними стоял человек в морской безрукавной тельняшке и в выцветшей мичманке на голове. На его руках с синими наколками бывалого моряка лежал, подобрав под себя лапки, Звонок.

— Боже мой! Боже мой! — запричитал Козлевич, нежно беря из рук моряка почти безжизненную собачку, — Каким же образом? Каким образом? — разволнованный необыкновенной встречей, повторял Адам Казимирович, — держа на руках вздрагивающего песика.

— Шел на баркасе, — начал рассказывать моряк. — Смотрю, поплавок. То появится, то исчезнет. Подошел ближе, а это она, — указал он на Звонка. — Тонула уже, ну я ее за ошейник и к себе. Предложил рыбки, не захотела. А другого у меня ничего не было. Воды нахлебалась, как видно, изрядно. Текло из нее, как из хорошего утопленника. А когда рассмотрел ошейник, а там: «Звонок — Валерос».

— Ну, любезнейший, проходите к нам в гости. Вы у нас самый дорогой человек теперь, — взял за руку Остап моряка с одной стороны, а Балаганов с другой. — Идем, идем, мичман, — приглашал Бендер. — Выпить хотите?

— Не откажусь, — довольным голосом ответил неожиданный спаситель Звонка.

— Адам Казимирович возился уже с собачкой, подставляя Звонку еду, но песик, находясь в шоке от пережитого, слезливыми глазами, полными тоски, смотрел на него и от еды отворачивался. Свернувшись калачиком, он лежал в углу на своем привычном тюфячке и, убитый горем, не проявлял никакой активности жизни.

— Переживает трагедию, — сказал Козлевич, поглаживая собачку по головке.

— Ничего, придет в себя, с собаками такое бывает, — сказал моряк. И что, правда, бросился в море за хозяевами? — спросил он.

Об отъезде хозяев и о подвиге Звонка ему уже рассказали Остап и Балаганов.

— Представьте себе, такая преданность, такая преданность, — выставил на стол бутылку водки Остап. И скомандовал: — Шура, тащите закуску сюда. — Затем сказал — Ну, будем знакомиться. Я — Остап, он Шура, а нашего старшего зовут Адамом.

— Очень приятно, друзья. А меня величайте Федором, а если по отчеству, то Николаевичем, а по фамилии я Прихода. Я служу смотрителем маяка, а в свободное время промышляю рыбкой.

— Очень славно, Федор, рад знакомству, прошу, — наполнил щедро стакан Остап и налил понемногу себе и своим компаньонам.

Бендер не любил алкоголь и строго контролировал своих нижних чинов, но когда было надо, то великий предприниматель позволял себе и своим единомышленникам выпить столько, сколько требовали обстоятельства. И такие обстоятельства сейчас как раз и сложились. И виной этому было не только спасение славного Звонка, а знакомство со смотрителем местного маяка, а значит, и очень опытного моряка, знающего, очевидно, немало нужного для осуществления затеи Бендера.

Когда выпили по случаю спасения Звонка и знакомства, Остап спросил Федора:

— А каким это образом вы узнали, что собачка именно из нашего двора? Ведь на ошейнике адрес не указан?

— Да кто же не знает грека Валероса? Классный жил здесь грек, — обвел он взглядом веранду и двор. — Такую хорошую распивочную держал в порту, всегда и в долг мог дать выпить. А если надо, то и деньгами ссудить мог. А жена его Орсола отличную закуску готовила. А для детворы изготовляла удивительные восточные сладости. И халву, и микадки и даже мороженное, если зимой успевали запастись льдом. А мы им в этом и помогали набить ледник морским льдом в стужу. Эх, хороших людей выселяют, я вам скажу откровенно. Торговые, мастеровые, предприимчивые ведь они, не чета некоторым. Да… Ну, значит, как прочел на ошейнике, то сразу понял, куда надо нести вашего Звонка.

— Ну, это просто здорово, очень удачно, дорогой Федор Николаевич, — улыбнулся новому знакомому Остап.

— Как в кино, — вставил Балаганов. — Ведь если по справедливости, Адам Казимирович, и вы, друзья, такая трагедия! Звонок бросился в море, поплыл за пароходом, мы его уже похоронили, как утопшего и тут на тебе.

— Ну, дорогой, Федор Николаевич… Остап Ибрагимович, наливайте нашему другу, спасителю Звонка. И не только, за это следует и вознаграждение, — порылся в своем бумажнике Козлевич.

— Э-э, нет, такое у нас не принято. Выпить можно, друзьями быть можно, деньги позычать, если надо, можно, а чтобы за спасение живого существа… не надо, уважаемые, Адам Казимирович, не надо, прошу вас…

— Ну на этом и спасибо тогда, брат наш моряк, — согласился Козлевич и пошел снова в угол посмотреть на Звонка.

— А вы, как я понимаю, купили этот дом у греков? — спросил Прихода.

— Да, поселились здесь… — неопределенно ответил Остап.

— Работаете где, служите? Или дело свое открывать будете? — поинтересовался моряк, закусывая.

— Нет, не к такому делу мы, товарищ. Посланы сюда комитетом, чтобы поднять затонувшие предметы древности для музея.

— А-а, это интересно…

— Вот, читайте удостоверение, какое мы имеем, — протянул Остап документ собственного изготовления, — Если у вас есть желание вступить в наше общество по древностям — пожалуйста. Такое удостоверение можете получить и вы, Федор Николаевич.

— Да нет, ни к чему мне это. У меня служба. Время только для ловли рыбы. Но если что надо, то могу помочь с большим желанием. И очень даже. Что нужно? — задал деловой вопрос моряк.

— Что нужно? — испытующе посмотрел на него Бендер. — Баркас хороший, ну и помощник. А помощником, как я вижу, и вы можете быть, ведь так?

— А чего нет, конечно. С хорошими людьми и поработать интересно.

— И заработать не помешает. Государство вам заплатит.

— Это уж как водится, благодарю, Остап Ибрагимович, — кивнул Прихода. — А место известно, где искать эти самые музейные дела?

— Примерно. Надо отыскать людей, которые видели, как беляки бежали отсюда и как один баркас перевернулся и затонул.

— Это дело. Кажется, есть такие люди. И не только свидетели, но и участники такого.

— Это было бы просто классно, Федор Николаевич. Окажете большую помощь комитету…

Проводив спасителя Звонка до ворот и тепло распрощавшись с ним, компаньоны вернулись к себе и Остап, прогуливаясь по веранде, говорил:

— Нам нужны знакомства, знакомства и еще раз знакомства, камрады. Поиск подводного клада потребует много данных, не говоря уже о времени, которое может поглотить поиск его. Поэтому я правильно сделал, что начал первое наше знакомство с мариупольцем, сказав ему, что мы люди государственные, из комитета и подтвердил это нашими удостоверениями. Так будем поступать и дальше, если надо. Хорошо было бы, если бы нам удалось примкнуть к какой-нибудь морской или водной организации… — задумался великий предприниматель.

На следующий день, оставив Козлевича ухаживать за Звонком, Остап с Балагановым отправились заводить знакомства. Но когда вышли на улицу, то разошлись в разные стороны, чтобы завести больше знакомств и предпочтительно с моряками или людьми, имеющими какое-то отношение к морю.


Шкварчащий ряд шашлыков на вертелах извергал ароматный угар на много метров вокруг. Две сальные руки продавца с ловкостью фокусника быстро проворачивали вертела с подрумяненными кусочками мяса. А затем опускали партию чебуреков в чан с кипящим маслом. Там они пузырились и румянились. За его действиями никто так не следил, как горящие глаза кудлатой собачонки. Она то отбежит после окрика хозяина, то приблизится, облизывая свою пастенку красным языком.

Рядом с летней шашлычной на ящике из-под пивных бутылок сидел человек. Ему было лет под шестьдесят. Одет он был в потрепанную морскую тельняшку и брюки «клеш». Помятая мичманка подозрительной чистоты дополняла ею непривлекательный вид. Он перебирал в руках пробки от пивных бутылок, как монах четки, глотал слюну и жмурил глаза. А красный картошкой нос описывал замысловатые петли, стремясь побольше вдохнуть ароматного запаха из шашлычной. Из-под навеса доносился стук ножей, вилок, посуды и гул разговаривающих курортников.

— Ах, как я пал, как я пал, — завздыхал тяжело человек в тельняшке, закрывая глаза в горестной гримасе. Но вот на него надвинулась тень подошедшей фигуры и зазвучал жизнерадостный голос:

— Порази меня гром, если я вижу не любителя чебуречно-шашлычных изделий и знатока южных вин! Морской волк, не так ли?! Угадал?!

Человек в тельняшке и мичманке воззрился на подошедшего и тоскливо сиплым голосом ответил:

— Был когда-то и тем и другим, а теперь…

— Чем промышляешь, синеазовский краб?

— Промышлял, а сейчас так, чем придется… пемза, креветки, рыба иногда…

— Ладно, я вас заслушаю, — переходя на «вы» сказал ему Остап, — когда выделю на это время из своего уплотненного служебного дня. А сейчас, свистать всех наверх! Курс на шашлычную Садыка — представителя мариупольских частников. Угощаю я!

Человек в мичманке обрадованно вскочил и с угодливым выражением лица, обращенным к неожиданному благодетелю, заспешил за Бендером.

Прочтя надпись: «Шашлики и чабурэки со свыныны», Остап отметил:

— Лаконичное меню, — и взглянув на приглашенного, спросил — Вы не мусульманин, не потомок правоверных? «Со свыныны» вас не остановит?

— Нет, нет, что вы! Я ем абсолютно все! — заторопилась тельняшка, усаживаясь за дощатый стол.

— Я так и думал, — смахнув носовым платком со стула пыль, уселся напротив «синеазовского краба» Остап. Одернув тенниску цвета спелого абрикоса, он сказал — Ну-с, пока подойдет… ага, мы уже удостоены внимания шашлычно-чебуречного персонала! — взглянул он на женщину в переднике не первой свежести и в таком же чепце.

— По шашлику, по чабурэку со свыныны, — скосил он на висящую табличку глаза. — И бутылку портвейна красного. Вы не возражаете, надеюсь? — обратился он учтиво к соседу.

— Нет, нет, что вы! — глотнул слюну после выстрела своих слов приглашенный.

— Все? — дернулся в воздухе чепец.

— Быстроту обслуживания, и тогда все, — улыбнулся ей обворожительно Остап.

— Ну-с, — обратился к тельняшке Бендер, когда заказ был сделан. — Теперь можно и познакомиться. В моем паспорте написано: Остап Ибрагимович Бендер. Теперь вам ясно, черноморская акула, с кем имеете дело? — представился Остап, разливая в стаканы вино.

— Простите, вы так умно говорите, что я просто… — смутился угощающийся, беря дрожащей рукой стакан.

— Прощаю, — снисходительно кивнул ему Остап. — Выпьем и кратенько о себе, любезнейший, — чокнулся с ним он.

После выпитого вина, жмуря от удовольствия глаза и сочно чавкая кусочками шашлыка, гость представился:

— Исидор Кутейников я. Когда-то меня знали все и уважали… Был я директором метизного завода. Но трудно было угнаться за планом и товарищ Разворотов бросил меня на прорыв заведующим тарной базой. Но и здесь я проработал недолго. Нужен был заведующий похоронным бюро и товарищ Разворотов переводит меня туда. Но там план систематически не выполнялся и, слава Всевышнему, товарищ Разворотов бросает меня на прорыв возглавить местпромовское предприятие по выпуску грампластинок…

После очередной порции вина, Кутейников, предался воспоминаниям:

— Когда я вступал на эту должность, я произнес одну из лучших своих речей перед коллективами. Как сейчас помню слова: «Товарищи! Я переброшен к вам, чтобы наладить, улучшить и перевыполнить план предприятия. Вы как один возьметесь за выполнение взятых обязательств!» Грампластинка — это не просто музыка, товарищи, а техническая деталь музыки. И давайте ее сделаем еще более усовершенствованной и массовой! — разошелся захмелевший Исидор, что даже привстал, говоря эти слова будто перед коллективом, как когда-то. — Эх, было времечко, дорогой мой Остап Ибрагимович, — горько завздыхал Кутейников.

Бендер молчал, сочувственно глядя на профессионала-неудачника многих руководящих должностей, ожидая продолжения. И тот не задержался с ним.

— После грамофонных дел меня бросили директором магазина. Работал директором базара, начальником снабжения… А потом срок, — замялся Кутейников, — за хищение социалистической собственности…

— Не помог и товарищ Разворотов?

— Он умер от инфаркта, когда и его судить хотели. Когда освободился, нигде не принимают, как известно… Я и запил… уже никак не встану на ноги, — печально закончил свой рассказ Кутейников.

— Ваша жизнь достойна описания, если к ней еще добавить, что вы были, конечно, многоженцем и злостным алиментщиком, — серьезно подытожил Бендер.

— Откуда вы это знаете? — немного протрезвев, воскликнул Исидор.

— Я бы перестал уважать себя, если бы учел только вашу общественную деятельность, Исидор. Что же вы делаете сейчас?

— Так, креветки продаю курортникам, пемзу, — уныло икнул тот.

— Обмельчали, ох, как обмельчали, бывший руководитель многих коллективов Исидор Кутейников, — вздохнул сочувствующе Остап, — Быть таким молодцом-универсалом и так опуститься, ай-ай, как нехорошо. Но, надеюсь, после отсидки, вы, товарищ боцман, теперь свято чтите законы общества?

— Ах, товарищ Бендер, я всегда был честным человеком, — потупив взор, зашелестел словами Кутейников.

— Ну, положим. Хорошо, я зачисляю вас в свой штат. А теперь перейдем к делу… — потянулся через стол к Исидору Бендер.

В то время, как Остап Бендер знакомился с Исидором Кутейниковым и угощал его вином и шашлыками, Шура Балаганов остановился на Первой слободке города и с удивлением смотрел на прямоугольный домик из красного кирпича посередине улицы. К нему тянулась очередь людей с ведрами и бидонами. Он подошел ближе, все более удивляясь, видя как житель, дождавшись своей очереди и, сунув в деревянный лоток отполированный монетами до блеска свои деньги, подставлял ведро под конец трубы, торчащей из стены.

За окном домика сидела строгая женщина. Получив деньги, она открывала кран и когда ведро наполнялось, закрывала его. А за время пока вода набегала в подставленные ведра, хозяйка воды подсчитывала и сортировала полукопейки, копейки, пятачки, закатывая их в тугие колбаски.

Воду в ведрах несли в руках и на коромыслах не только взрослые, но и дети. Несли чайники, бидончики, старательно идя, откинув свободную руку для равновесия, и осторожно ступая, чтобы не расхлюпать драгоценный груз.

В Мариуполе с водоснабжением было не совсем благополучно. Но в доме, который компаньоны купили, греки — бывшие хозяева, заплатив, наверное, немалые деньги, провели водопровод. Поэтому новые хозяева не ощутили на себе эту проблему. И вот сейчас Шура, пораженный увиденным, стоял у водоразборного домика из красного кирпича и наблюдал, как женщина через лоток в окошке принимала медные полукопейки, копейки, пятачки и открывала кран, чтобы наполнить водой ведра подошедшей по очереди жительницы.

— Что смотришь, рыженький? Никак в диковинку тебе это? — засмеялась она, беря ведра коромыслом на плечо.

— Да так… — пожал плечами Балаганов. — Конечно, явление необычное, гражданка, — пошел он с ней рядом, отыскивая нужный ему номер дома по указанию своего начальника.

— В других местах города есть и водопровод и колодцы, а у нас вот так, рыженький…

— А что же и вы не проведете себе водопровод?

— О, это такая проблема, товарищ. Из-за этого даже семьи разводятся, — усмехнулась женщина. — У моих соседей уже до развода доходит… Теща и жена требуют провести водопровод в дом, значит, а их зять и муж никак не может добиться этого. Да ведь и денег это стоит немалых… Но молодой хозяин трубу уже достал…

Они шли по Первой слободке города, которая тянулась до самой рыбачьей гавани, находящейся в устье Кальмиуса.

— Ну, я пришла, товарищ, — переставила коромысло с ведрами снова с одного плеча на другое. — Живем здесь. А тут и соседи, о которых я говорила… — указала она на дом рядом с ее двором.

— Спасибо, до свидания, гражданка… — проговорил ей вслед Балаганов и тут увидел на воротах соседнего дома, на который указала водоносица тот номер, который ему и был нужен.

Расходясь в разные стороны, Балаганову было поручено Остапом посетить дом на Первой слободке под номером 13-а, разведать что там и какая там обстановка. А адрес этот Бендер узнал еще тогда, когда встретились с тремя молодыми искателями клада гетмана Полуботка, заставив покопать своих компаньонов тоже заветный курган, но как известно, безуспешно.

— У отца Ивакина, морского лоцмана в прошлом, есть карта с пометками всех затонувших судов. И крупных и мелких. От Кривой косы и до Бердянска, а может и до самой Керчи, наверное, — рассказывал Остапу Белобров. — Вот там есть, наверное, клады, — вздыхал он. — И древних, и белых, и красных… — засмеялся Белобров.

— А как найти этого Ивакина? — спросил тут же Бендер.

— А сын его Роман со мной работает, поэтому я и знаю, товарищ. Хотите адрес?

Бендер не только хотел, но готов был уже и выпросить его, но высокий искатель в очках назвал великодушно адрес сам. И вот сейчас Балаганов стоял у дома сына бывалого морского лоцмана и решал, под каким предлогом ему войти в дом.

В полном незнании, что говорить, Шура Балаганов вошел во двор и открыл дверь в дом. Сделал три машинальных шага и очутился посреди комнаты.

— Простите, хозяева, — сказал он негромким голосом, — могу я видеть товарища Ивакина?

Никто не отвечал. Балаганов понял, что в комнате никого нет, как и в самой, очевидно, квартире.

Осмотрев комнату с диваном, стульями, этажеркой с книгами и столом, вокруг которого лежала полукругом металлическая труба, он хотел было уже выйти, но в комнату со двора вкатилась невысокая кругленькая женщина и удивленно уставилась на пришельца.

— Как же вы прошли, что я не видела вас из летней кухни? — спросила она. — Кто вы? Что вам нужно?

— Да вот… — замялся Балаганов, глядя на трубу. — Хочу узнать, где хозяин такую трубу достал?

— Водопровода захотели? Доставал, достал, а теперь снова ждать надо. И через месяц не обещают. У меня такой зять, — всплеснула руками женщина. — Другие мужья, как мужья, а у моей Клавки слюнтяй и только…

В городе строили заводы. Перевыполняли план по улову рыбы. Открывали просветительные клубы. В порту все больше и больше швартовалось пароходов со всех стран, загружаясь углем и металлом. Вступила в строй городская телефонная станция и радиоузел. А эта кругленькая женщина поносила и поносила своего зятя на чем свет стоит.

Глава XVII. ПЛАН ВЗНОСОВ ПЕРЕВЫПОЛНЕН. СУДЬБА САМОУСТРОЕННОГО ВАХТЕРА-ЗАВХОЗА ВОРОШЕЙКИНА

В комнате, обвешанной плакатами, призывающими вступать в общество спасения на водах — ОСВОД, прохаживался человек в одежде демобилизованного красного командира. Ордена на груди не было, как и других знаков отличия. Шарик живота над военным ремнем говорил, что он уже давно носит бремя мирной жизни. Он был чем-то доволен, потирал руки и мурлыкал песню:

Мы смело в бой пойдем,

И как один умрем…

Повторив эти слова несколько раз и похаживая по комнате, он еще пропел:

Смело, товарищи, в ногу…

Было человеку за пятьдесят и звали его Влас Нилович с фамилией, соответствующей его занимаемой должности председателя городского ОСВОДа. Председатель закрутил ручку телефона и начальствующе назвался в трубку:

— Пристройкин. Угухина мне. Угухин? Вы всех охватили членскими взносами? А в морском районе? Да? Хорошо, прекрасно. А в городском? Ну, знаешь… Чтобы досрочно все собрали, смотрите мне! — напевая военный марш, он медленно опустил трубку на аппарат.

Влас Нилович Пристройкин служил одно время в пожарном депо города. Затем перешел редактором газеты «Дым и пепел» этого же противопожарного ведомства. Но продержался там недолго. Уволили. Он и сам заявил, что газетная работа — это не его стихия. Вскоре он всплыл на должности директора фруктово-овощной фабрики. Но и оттуда был уволен за бездеятельность.

Некоторое время Пристойкин ходил в запасе райкомовской номенклатуры. Ходил таинственный и гордый. Знакомым он говорил, что ему предлагают высокие должности, но покачивал при этом загадочно головой.

— Нет, нет, заместителем я не пойду. Пусть предложат работу по моему опыту руководителя. Подожду.

И дождался. Назначили его директором банно-прачечного комбината. Конечно, должность была не очень ответственная, но спокойная. Сиди себе в кабинете с белоснежными шторами и давай команды подчиненным. А когда звонил телефон, Влас Нилович неспеша брал трубку и говорил:

— Пристройкин. Нет, нет, по вопросу ремонта обращайтесь, пожалуйста, к моему заместителю…

А когда ему звонил начальник комунхоза или секретарь райкома, он вскакивал и клятвенно заверял:

— Да, да, все будет сделано, Иван Иванович! — Или — Сидор Петрович! Все будет сделано, как вам надо!

Заверял и ничего не делал, вернее, пытался делать, но у него ничего, как всегда, не получалось.

Так и шли его служебные дни, давая ему директорские блага. Но не удержался и на этом маловажном и тихом месте. Сняли.

Снова побыл в райкомовском запасе пока не встретил одного своего знакомого из Одессы. Тот возглавлял ОСВОД. И вскоре Влас Нилович уселся в кресло Мариупольского отделения ОСВОДа — Общества спасения на водах.

Пристройкин подошел к стеклянному шкафу, где на пустых полках сиротливо возвышался единственный керамический кувшин, на котором светилась металлическая пластинка с выгравированной надписью: «За перевыполнение плана по сбору членских взносов». Он с умилением некоторое время смотрел на кубок и вновь подошел к столу с телефоном:

— Пристройкин. Клавдии? Приказ читал? — спросил он в трубку начальника кадров.

Тот ответил — А то как же, Влас Нилович, вот думаю…

— У нас сколько единиц в штате? — почесал затылок председатель.

— А сколько же им быть, Влас Нилович. Сорок три и один вахтер, он же и завхоз. Так какую единицу будем сокращать?

— Вахтера, — не задумываясь ответил Клавдий.

— А кто на этой должности?

— Ворошейкин.

— А он чей?

— А не чей, сам поступил.

— Г-мм, странно, как это?

— Вы и я в отпуске были, когда он поступал.

— Безобразие! Недосмотр, хмм, печатайте приказ о его сокращении, подпишу.

Трубка легла на рычаги и тут же из аппарата разнесся по кабинету мелодичный звонок.

— Пристройкин. Что? И когда? Неизвестно… Адмирал?! — бросил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Затем открыл дверь в приемную и скомандовал:

— Света, всех ко мне на совещание!

Когда все собрались Пристройкин встал за свой стол, как на трибуне и объявил:

— К нам едет комиссия с адмиралом, товарищи.

Настороженный гул присутствующих сотрудников он погасил:

— Без паники, без паники. Первое, необходимо срочно увеличить досрочный сбор членских взносов. Для этого каждый из нас покупает по двадцать, тридцать и больше марок. Я, например, куплю все пятьдесят. Записывайтесь, делайте взносы сбора членства, товарищи. Угухин, давай.

Сотрудники выражали явное неудовольствие таким предложением. Но покорно начали ставить свои подписи в бегунке, который тут же расторопный Угухин пустил по рядам.

— Плохо у нас обстоят дела с массовостью, товарищи. Мало проводим соревнований по спасению утопающих.

— И все еще не организовали морской клуб, — вставил Ворошейкин. Он сидел в крайнем ряду у двери и вытирал платком внутренний клеенчатый ободок видавшей виды мичманки.

— Помолчите, товарищ вахтер-завхоз, — строго взглянул на него Пристройкин. — По сокращению штата вы увольняетесь.

— Как?! Я?! За что?! Товарищи… — сошел на плаксивый тон Ворошейкин. — Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под него нашел кто? Я. И меня увольнять?! Ни за что!

— А кого же, если надо, товарищ вахтер-завхоз? — ехидно спросила его секретарь-машинистка по фамилии Мишина.

— Меня тоже нельзя, я агитпунктом заведую. Кто научит наших членов, как вести себя на воде? — вперил свой очкастый взгляд на бедного вахтера Чаусов.

— Спокойно, товарищи, спокойно. Наш вахтер сам понимает, что без него мы можем обойтись, ведь так, товарищ Ворошейкин? — с улыбкой, не обещающей милости, посмотрел на того председатель. — И нам сейчас не до обсуждения этого вопроса. Я еще раз подчеркиваю важность звонка из центра, что комиссия…

— Увольняйте, сокращайте кого хотите, а я не уволюсь! — категорическим тоном заявил Ворошейкин и от сильного возбуждения встал, сел, одел свою мичманку и снова снял ее. — Не уволюсь и все!

— Как это не уволитесь, товарищ Ворошейкин, когда сокращение штатов? — вышел из-за стола и с угрожающим видом подошел к нему Пристройкин.

— Да, как это не уволитесь, когда уже готов приказ, — подошел к жертве и кадровик. — Подписывайте, Влас Нилович, — протянул он листок бумаги председателю.

— В то время, как к нам едет комиссия, а вы тут, товарищ Ворошейкин, выступаете «не уволюсь»! — взял бумагу Пристройкин и тут же подписал ее.

Вздох облегчения вырвался из уст присутствующих. Втайне каждый боялся, что сия чаша может не миновать и его. А устроиться на работу в курортном городе было совсем непросто, да еще на работу «ничего не делания».

— Ах, так? Да я самому адмиралу жаловаться буду! — вскочил уже бывший вахтер-завхоз. — И вы еще пожалеете, товарищ Пристройкин, что так поступили со мной. И вы, товарищи, — обвел он угрожающим взглядом коллектив, в котором он еще несколько минут тому назад работал, вернее, числился, как и все здесь присутствующие.

— Угрожать?! — вскричал Пристройкин. — Мне?

— Ишь, какой, с ним по-хорошему… — вставила Мишина.

— Приняли без рекомендации, — пробасил кадровик.

— Работу по сбору членских взносов не облегчает, и еще… еще выступает тут, — добавил Угухин, заикаясь.

— Ким Флерович, ну что вы упираетесь, ведь вы же не из моряков, — тонким голосом вставила Болотова — инструктор по делу одной ей известному.

— А вы? Вы морячка, морячка?! — заметал на нее обжигающий взгляд Ворошейкин.

— Вот человек упрямый, непонятливый какой-то, — надула пухлые губки Мишина, поправив юбку так, что колени ее ног еще больше открылись. Она сидела впереди всех и смотрела на председателя глазами своего человека, а, может быть, и более близкого.

— Все, точка. С этим вопросом покончено. О подготовке к комиссии… — начал было Пристройкин.

— Да, но есть еще одна заковыка, Влас Нилович, — поводил приказом перед собой кадровик. — Это мой промах…

— Что еще за «заковыка», какой промах? — воззрился на него председатель.

— Увольняем Ворошейкина, а в приказе я не указал, кто примет от него все хозяйство, инвентарь по акту?

— Как кто? — помедлил с ответом Влас Нилович. — Назначим кого-нибудь из сотрудников по совместительству…

— Кого? — тут же задал вопрос кадровик.

— Да, кого? — встала жертва сокращения и с торжествующей ехидцей в глазах начал смотреть поочередно на каждого.

Присутствующие начали переглядываться, отводить свои взоры в сторону, заерзали на стульях. Некоторые повтягивали головы в плечи, боясь, что выбор назначения по-совместительству может пасть на него. Отвечать за материальные ценности, да еще по-совместительству со своей должностью «ничего не делания» никому не хотелось. Еще было в памяти свежо происшедшее с предшественником Ворошейкина. После ревизии инвентаря и материалов, числящихся на том, была обнаружена значительная недостача. И только ряд актов на списание недостающего спасли от суда бывшего завхоза. После этого случая долго искали человека, который бы принял на себя хозяйство городского ОСВОДа. Искали отставного моряка, а его все не находили. Никому не хотелось быть материально ответственным да еще на небольшой зарплате. Но наконец такой человек нашелся, хотя и не отставник, а бывший весовщик одного рыбоприемного пункта Мариуполя, уволенный оттуда за обманное взвешивание рыбного улова. Таким человеком и был Ким Ворошейкин, побывший когда-то несколько дней в морском отряде. И принят он был, как уже известно, в период отпусков Пристройкина и кадровика, замещающим председателя товарищем Яловым, поскольку нельзя было упускать кандидата. А чтобы повысить зарплату, добрый заместитель председателя Ялов и оформил Ворошейкина по совместительству и как вахтера, и как завхоза.

— Так кого назначите, Влас Нилович? — после паузы вновь спросил начальник кадров.

Пристройкин молчал, обводя взором присутствующих, под торжествующим взглядом бывшего, но еще не совсем бывшего, так как возникла вдруг проблема передачи его хозяйства по акту кому-то, кого пока еще не назначили.

Все молчали. В кабинете воцарилась тишина такая, что было слышно даже, как билась муха о стекло окна.

— Я думаю, это дело надо поручить… — медленно проговорил председатель.

Все затаили дыхание в ожидании дальнейших слов своего шефа. И тот произнес:

— Самому исполнительному в нашем коллективе…

Снова пауза и глаза всех сотрудников настороженно впились в лицо Пристройкина, моля Бога, чтобы его тот не посчитал «самым исполнительным в коллективе».

— Самому исполнительному в нашем коллективе… — повторил председатель, — Угухину, — наконец выговорил он.

— Мне?! — вскочил названный. — Да как это можно, Влас Нилович, ведь у меня сбор членских взносов, я…

— Вот и хорошо, дорогой Корней Петрович, сбор взносов тоже материальная ответственность, родственная так сказать обязанность, — начал править текст приказа кадровик…

— Вот именно, вы же собираете деньги, товарищ Угухин, так почему же… — вставила Болотова.

Вздохи облегчения прокатились по кабинету.

— Где деньги, там и все остальное, — снова поправила свою укороченную юбку Мишина, лаская взором председателя.

— В свое время я же вам предлагал, когда место было свободным, — пробасил заместитель председателя Ялов.

— Предлагали, но я же отказался и взяли Ворошейкина, — с жаром ответил Угухин. — И сейчас я отказываюсь быть материально ответственным… ревизии… Нет, нет, я не согласен.

— И правильно делаешь, товарищ Угухин, — одобрительно посмотрел на него Ворошейкин. — Они, — кивнул он в сторону Пристройкина, — не знают, что это такое, быть и вахтером и завхозом.

— Помолчите, Ворошейкин, не расхолаживайте тут наших членов, — сердито бросил ему Пристройкин.

— Вас же уволили, так чего же вы еще страхи товарищу Угухину нагоняете? — вставила Болотова. — Я как председатель месткома считаю, что кандидатура товарища Угухина самая подходящая в нашем коллективе.

— А я не согласен, и точка! — решительно выпалил Угухин.

Зазвонил телефон и председатель взял трубку. По мере того, как он слушал и поднимался из-за стола, готовы были последовать его поведению и все присутствующие, следя за его вытягивающимся выражением лица.

«Угол сдаем!

Для одного, желательно холостого, мужчины».

Такое объявление прочли на телеграфном столбе Остап и Исидор, который и привел к нему своего щедрого угощателя.

— Это где, боцман? — взглянул на своего нового знакомого Остап.

— А тут за углом, я же говорил, Лелька снова и сдает, — ухмыльнулся Исидор. — А отец, у нее из капитанов. Море, во, — выставил он впереди себя большой палец, — как знает, где что лежит потопленное.

Единомышленники прошли по улице, свернули за угол и остановились у дома, на который указал «боцман».

— Значит, здесь? Я иду и вступаю в дружеские переговоры. Вы остаетесь на вахте. Да снимите вы эту замызганную покрышку, боцман!

Исидор утвердительно кивнул, поспешно сдернул с головы мичманку и отошел под тень забора.

— Так лучше, — взглянул на него Бендер. Он открыл калитку и пошел навстречу собачьему лаю.

В комнате с большими, как комод, старинными часами, взволнованно запахивая халат над пышным бюстом, волновалась хозяйка.

— А кто здесь живет, в этой соседней? — указал Остап на дверь, когда после приветствия и объяснения цели своего прихода, он осматривал квартиру, в которой ему предстояло снять для жилья «угол».

— Здесь я, а там папа, в маленькой боковушке. Он в прошлом морской капитан, беспокойный иногда. Но вас это не должно смущать. Вы его и не почувствуете в доме…

— Великолепно. Я — ваш квартирант. Это решено. Что же касается платы, то она меня не смущает. Итак, вы квартиросдатчица, я — квартиросъемщик, считаем, что договор уже подписан. Сегодня я и перееду к вам… так как обе высокие стороны пришли к обоюдному согласию. Как ваше драгоценное имя, квартиросдатчик?

— Елена Викторовна, а дома меня зовут просто Леля, — зарделась, потупив взор хозяйка.

— Ну, и прекрасно, товарищ Леля, будем друзьями. Остап Ибрагимович Бендер, — приставил ногу и вытянулся по стойке «смирно» квартирант.

Елена Викторовна хохотнула в знак того, что знакомство состоялось и колыхнула полами своего летнего халата, под которым угадывались округлые формы тела.

Они прошли по коридору мимо двери, за которой старческий голос вдруг скомандовал: «Так держать! Квадрат семь, прямо по створу… На траверзе мыса…»

— Не обращайте внимания, это папа, — обеспокоенно глядя на квартиранта, уж не передумает тот поселиться у них.

— Отчего же, мне даже очень интересно слушать такие морские команды… — улыбнулся ей Бендер.

— Нет, правда? — обрадовалась хозяйка. — Это у него иногда. А так он очень любит рассказывать о своей службе…

— О, тогда я его с удовольствием послушаю, Елена Викторовна. Я тоже служил одно время…

Они вышли во двор, и Леля прикрикнула на лающую собаку. Та, завиляв хвостом, послушно замолчала. Хозяйка проводила квартиросъемщика мимо небольшого цветничка до калитки и вдруг воскликнула:

— Ой, никак Кузин приехал, к нам идет!..

Из автомобиля с брезентовым верхом уже вышел довольно пожилых лет в морской форме адмирала человек, к которому и бросилась как к родному хозяйка.

— Вот папа будет рад, вот обрадуется, Николай Георгиевич, — защебетала Леля, целуя в обе щеки гостя.

— Да вот по служебным делам… Как же не навестить, Лельчик, своего служаку…

— А это наш новый квартирант, Николай Георгиевич, — представила Остапа хозяйка.

— Очень приятно, молодой человек, очень… Адмирал Кузин. — представился моряк.

— Бендер Остап, — представился квартирант, ответив пожатием руки адмиралу.

— Как он там, Лельчик? Полный вперед, Коля… — скомандовал моряк шоферу в машине. Елена Викторовна, бросив умиленный взгляд на Остапа, повела гостя в дом.

А из машины уже вышел молоденький матросик с двумя пакетами, очевидно, для хозяина дома и заспешил за адмиралом.

— Я же говорил, что в этом доме вы найдете все, что вам нужно, Остап Ибрагимович. Моряки тут настоящие, все знают о морской войне… — заговорил удовлетворенно Исидор, когда они остались одни и пошли по знойной улице Мариуполя.

— На вокзал за моим саквояжем я после схожу, боцман, — с чувством полного удовлетворения, что все идет по плану, как надо, проговорил Остап.

На небольшой площади толпился народ. Сонный фотограф с треногой и черной простыней на плече, как древний римлянин с тогой, вяло покрикивал:

— Моментальное фото! Раскраску снимков тоже делаем… Фотографируйтесь на память о городе Мариуполе!

— Идите в общепитовскую пивную, боцман, заказывайте пиво и ждите меня, я в туалет заверну, — распорядился Остап.

Исидор чинно занял очередь за пивом. Впереди уже неподалеку от получения его стоял в очереди толстячек. Он был лысоват, но тоже в видавшей виды тельняшке. Порученец Остапа, увидев его, перешел к нему. Тот расплылся в восторженной улыбке, увидев дружка. Спросил:

— Что тебе брать?

В очереди зашумели, видя не стоящего впереди их.

— Много текста, граждане… Подумаешь проблема, один человек с другом… Две кружки бери, Сан Саныч.

— Ты не один, Исидор? Так может возьмем и бутылку? — пробился уже к окну с пивными кружками, спросил Сан Саныч.

— Отвали моя черешня, понял? Я при деле.

— Ха-ха, при деле!.. Умора. Нет, а Соня дома?

— Брось эту прибаутку, Мурмураки, — скривился Исидор.

— Нет, ты раньше скажи, Соня дома? — похихикивал тот, беря от продавца наполненные кружки.

— Давай лучше место займем в тени…

Они выбрались из очереди и. заняли место за столиком под тентом.

А Мурмураки не унимался, сделав глоток из кружки:

— Нет, ты скажи, Соня дома?

— Слышь, Сан Саныч, прекрати, люди на нас смотрят… Вот идет мой командир, заткнись, ты!..

К дружкам подошел с видом человека, получившего облегчение, Бендер. Увидел компаньона: Кутейникова и, внимательно огладывая выпивоху, сказал:

— Еще один дядька Черномор? Вот город, одни моряки, не иначе. Наверное коком на шхуне плавал, угадал?

— Нет, почему… — не понял тот, но шутиха уже вылетела у него из головы. — Мурмураки Сан Саны ч, — не нашел ничего другого как представиться толстячек.

— Приятно слышать, и не иначе, как что-то греческое, угадал? Представьте его более обстоятельно, боцман, — отпил из предназначенной ему кружки пива Остап.

— Когда-то работали вместе, порядочный человек. Но от него ушла жена… — сообщил Исидор, когда в этот момент Мурмураки отошел к соседнему столу за солью.

— Анекдот… Слышали? — вернулся к компании «кок со шхуны», — Стучит. Спрашивает: «А Соня дома?». «Она полы моет», отвечают ему. «Полы моет? А мне сказали что она модистка»… — рассмеялся толстячок. — Может сообразим бутылку? — уже серьезно спросил он Бендера.

— Знаешь, как кавказец сказал? Чай пьешь — орлом летаешь, водку пьешь — свиньей лежишь. Отпадает ваше столь ценное предложение, Сан Саныч, — отрубил Остап. — Так где работал последнее время, анекдотчик?

— А где… в ОСВОДе… а там недостача… уволили.

— И в чем выразилась эта недостача, корабельный кок?

— Спасательные круги, да пара лодок, и еще разное… парусина, канаты всякие…

— ОСВОД, значит? Это интересно, очень интересно. А кто там сейчас заведует этим всем? — заинтересовался Остап.

— Как кто, да этот самый Пристройкин, он и не моряк в прошлом вовсе, а так… По блату пристроился, как его и фамилия, — хохотнул весельчак. — Еще пива, а?

— Сан Саныч, уймись, — строго отпарировал ему Исидор.

— О, вот с кем я выпью, так выпью! — воскликнул Сан Саныч и бросился к идущему Ворошейкину.

— Это теперешний завхоз этого самого ОСВОДа, — пояснил Кутейников. — Стал им, когда Сан Саныча ушли. Мурмураки считает, что тот ему обязан за место, которое он освободил.

Вскоре компания разросшаяся до четырех человек сидела за столом, на котором вопреки сказу кавказца, среди наполненных вновь пивом бокалов, красовалась и бутылка «Московской». И разговор между ними пошел более, чем задушевный. Ворошейкин вначале жаловался, поведывая о том, как его хотели уволить, а он доказал, что необходим коллективу.

— Как же это вам удалось, любезнейший? — спросил Остап.

— А как? Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под клуб нашел кто? Я.

— Под какой клуб, товарищ мичман? Носите мичманку с крабом, наверняка им были? — устремил свой взор на того Бендер.

— Был не был, неважно, человек хороший. А какой клуб? Морской, Остап Ибрагимович. Эту идею наше общество давно вынашивает, а дела нет, вот я и…

— Похвально, друг мой, похвально… — подбодрил его Бендер.

— Может вам не интересно слушать, а? Без такого клуба нам никак нельзя, дорогой человек.

— Нет, отчего же, даже очень интересно, очень…

— Без такого клуба нам никак нельзя, верно, Сан Саныч?

— Никак нельзя, товарищ Ворошейкин, никак, что верно, то верно. Вот и я хотел, но…

Сан Саныч не договорил, что ему помешало организовать морской клуб, так как Остап задал новый вопрос пихтеру-завхозу Общества спасения на водах.

— Вы говорили что-то за комиссию, мичман. Что и как?

— Комиссия приезжает с адмиралом во главе, тут они все и забеспокоились. И взносы перевыполнить, и приказ отоварить моим сокращением, значит. А тут звонок еще, что адмирал-то уже в городе. Навешает кого-то из сослуживцев, так они сразу и меня оставили, чтобы, значит, клубом вплотную занялся, чтобы было что адмиралу доложить.

— А с сокращением единицы как же? — задал вопрос Остап.

— А как, уволили одного такого по фамилии Угухин, отказался быть материально ответственным, хотя и хорошо членские взносы выбивал. Под чистую уволили, как за невыполнение приказа и своей ненадежности.

— А комиссия пройдет, так и восстановят снова!.. — захохотал Мурмураки. — Такое было не раз при мне, ой, потеха. Только нервы трепят людям эти Пристройкины.

— Беспорно, беспорно, — весело поддакнул Бендер, — такое часто делается. Но вы, товарищ Ворошейкин, не возносите себя, морского же клуба еще нет?

На гладком, как мелованная бумага, лбу завхоза обозначилась глубокая складка. Он неуверенно посмотрел на Остапа и промямлил:

— Да, еще нет, и я не знаю как его сделать…

С лица великого предпринимателя мигом сошло пренебрежение к тому. Глаза прищурились и он решительно осудил:

— Не притворяйтесь, не притворяйтесь, мичман, инвентарь есть, место есть, нечего тут плакаться.

— Честное слово, товарищ Бендер…

— Мичман, если вы уже знаете от Сан Саныча или боцмана мою фамилию, то называйте меня капитаном. Кстати, где место для клуба?

— Неподалеку от городского пляжа.

— Ха-ха, пляж! Так и знал. Там даже в некурортное время проводить соревнования, тренировки и учебу салажат нельзя. Могу себе представить, что это будет за клуб. Выбросьте это из головы, товарищ Ворошейкин.

— Да нет, это не на самом пляже, а в стороне, капитан… где был рыбоприемный пункт, я им раньше и заведывал, — пояснил Мурмураки.

— Допустим, — согласился Остап и загадочно для тройки новых знакомых сказал — Познакомимся с местом, где будем добывать себе богатства и славу, мои уважаемые граждане Мариуполя. Вперед, к будущему морскому клубу. Мне не терпится посмотреть на этот бывший рыбоприемный пункт. Ведите нас, корабельный кок, а вернее, бывший заврыбой!

Преводительствуемая Мурмураки подвыпившая четверка вскоре подошла к обветшалому кирпичному зданию на берегу.

Море в этот час штормило. Тревожно кричали чайки. Где-то вдалеке подавал гудки пароход, прося причала в порту.

Бендер в обществе своих новых друзей прошел по деревянному уже прогнившему до черноты причалу бывшего рыбоприемного пункта и, глядя на крутые волны, перекатывающиеся у свай под дырявым настилом, произнес непонятную для своих компаньонов фразу:

— Нет, здесь так просто не отыскать белогвардейский баркас, затонувший много лет тому назад. Если и прострелить, как указано в бумагах, прямую к маяку…

— А на маяке у меня свояк, — взглянул на капитана Мурмураки. — Может возьмем бутылку и к нему? — заглядывая умиленно в глаза Остапа, спросил бывший заврыбой.

— Молчать, выпивоха! — строго бросил ему Остап. — Вот ненасытный человек. Только и знает выпить.

— Это у него после того, как его рыбоприемный пункт закрылся, — со вздохом пояснил Ворошейкин. — Простите его, капитан. — И жена от него ушла…

— Прощаю, эту печальную историю я уже слышал в пивной. Но если он будет пить, то и вторая жена уйдет от него, и третья, если такая найдется.

Вскоре теплая компания покинула старый причал для приема рыбы и направилась в город.

Остап чувствовал себя в положении настоящего капитана, которому предстоит принять корабль под свое командование. Корабль у причала. Команда построена на палубаке. Все блестит, все надраено. Боцман Исидор, корабельный кок Мурмураки, чуть ли не под ручки ведут капитана по трапу, где старпом Ворошейкин, как и положено докладывает, что команда построена и судно готово для выхода в море. А на берегу стоят родные друзья Бендера Шура Балаганов и Адам Казимирович со Звонком на руках и весело машут им руками…

Или нет. Его кровные друзья Балаганов и Козлевич в новеньких морских униформах встречают своего капитана у трапа и один из них докладывает, что корабль готов к отплытию. И радостный лай Звонка, прыгающего у ног великого предпринимателя, подтверждает это, как бы выражая напутствие к счастливому плаванию.

— У меня всегда так, — говорил Остап, посматривая на своих новоиспеченных друзей, — важное общественное дело приходится начинать вместо положенного мне летнего отпуска. Как вы сказали, мичман, фамилия адмирала?

— Кузин, — ответил Ворошейкин.

— Кузин?! Майн Готт! И он возглавляет комиссию?

— Он. Если бы вы только видели, как переживает Пристройкин. Он видно, чувствует, что его могут снять с должности.

— Оно и понятно. Ближе к делу. Завтра я буду у вас, Ким Флерович. Организовывать морской клуб буду я!

Глава XVIII. ОЧЕНЬ ПОЛЕЗНОЕ ЗНАКОМСТВО С МОРСКИМ КАПИТАНОМ СТУПИНЫМ

У отставного военно-морского капитана первого ранга Ступина была наружность совсем здорового человека. Приступы старческого психоза, выражающегося периодически командными фразами, не навешивали ему инвалидность, а скорее возрастные причуды. Было ему за семьдесят.

— Эх, возраст, — горестно шептал он часто, шевеля седыми кустистыми бровями.

И он со вздохом начинал писать очередную страницу своей будущей книги-воспоминаний. Книга была о войне на море, о героях моряках, о нем самом.

Он сидел за письменным столом у открытого окна, откуда видны были акации, с пожелтевшей от зноя листвой, крыши нижестоящих домов и дальняя синева морского простора. Южный вечер окутывал город остывающим жарким маревом.

Капитан подумал и мелким бисером написал:

«Красной флотилии пришлось вести боевые действия в сложных географических и гидрологических условиях. Глубоко в Азовское море вдаются многочисленные косы: Федотова, Обиточная, Бердянская, Белосарайская, Кривая и прочие. Берег моря изрезан десятками заливов, лиманами, низменными дельтами рек… — прервал запись, задумался. Затем продолжил — «Флотилия Врангеля на Азовском море состояла из 7 канонерских лодок, сторожевых кораблей «Николай Пашич», «Республиканец» и «Петерель», эскадренных миноносцев «Жаркий», «Звонкий», «Зоркий». А в Керченский пролив врангелевцы ввели старый линкор «Ростислав». После своего поражения этими кораблями белые и вывозили из городов Азовья бежавшую оттуда буржуазию…»— прервав запись, он снова задумался. Ему понравилось то, что он сочинил.

Ступин отвалился на спинку стула и закрыл глаза. Снова сказались жизненные старческие годы и снова в голове появились горестные мысли об ушедшей, если не молодости, то о средних своих летах, когда служил на флоте.

Очнувшись от этих мыслей, капитан снова взялся за карандаш, но в это время на веранду, рядом с его окном, вышла Леля с только что простиранным бельем.

Она развесила на канатиках вещи и заглянула к отцу через окно.

— А у нас новый постоялец, пап, — сообщила она.

— Не из моряков? — взглянул на дочь Ступин.

— Еще не знаю, но такой… — как-то хотела она выразить внешность нового постояльца, но только двинула плечами, что означало такую возможность.

Жизнь Ступиных была не совсем радостной. Жили, в основном, на пенсию отставного капитана. Каждое лето сдавали жилье курортникам, но это были кратковременные жильцы. Один Мовлян задержался, правда, на год и Елена Викторовна, совсем было, уже рассчитывала на него, как на будущего мужа, но он вдруг уехал. Оказалось, что у него в другом городе была жена. И она продолжала сдавать квартиру холостякам с дальним прицелом.

Елена Викторовна прошла в комнату и остановилась перед зеркалом. У нее был моложавый вид, несмотря на спой возраст под тридцать, хорошие волосы, правильные черты лица и светлые глаза, без морщинок под ними. Хотя в период первого своего замужества ей и пришлось погоревать немало, наставляя на путь истины мужа, если не алкоголика, то большого любителя выпить.

— Добрый вечер, хозяйка, — раздался жизнерадостный голос Остапа от дверей комнаты.

— Проходите, обживайтесь, Остап Ибрагимович, — метнула на него томный взгляд Леля.

— Да уж… — расплылся в улыбке Бендер, выставляя из саквояжа на стол бутылку шампанского.

— Это же по какому случаю, Остап Ибрагимович?

— По случаю моего переезда на жительство к вам не только к вам. Если дела позволят, то и на постоянное жительство в Мариуполе, дорогая Леля.

— Какие же это дела? Служба, работа? — начала накрывать на стол хозяйка к ужину.

В это время в комнату вошел Ступин. Он был в морском кителе, на голове капитанская фуражка, в руке палка с замысловатым набалдашником в виде осьминога щупальцами вниз.

— Знакомьтесь, Остап Ибрагимович, мой папа, — представила его Леля.

— Капитан первого ранга Ступин, — откинул голову, как на параде хозяин.

— Очень приятно познакомиться, товарищ капитан, — занял позу «смирно» постоялец. — Остап Бендер. Приехал отдохнуть в ваш славный морской город, а, может, и остаться на жительство, товарищ капитан.

— Первого ранга капитан, молодой человек. Сразу видно, что на флоте не служили, ведь так?

Леля недовольно взглянула на отца и отправилась на кухню, а когда вернулась, за столом сидели их новый постоялец и ее отец за оживленной задушевной беседой, как люди родственных душ.

Расставляя тарелки, раскладывая вилки, закуску, хлебницу с тонко нарезанными ломтиками белого и черного хлеба, она была более чем довольна, видя что новый постоялец пришелся по вкусу ее отцу, который не так просто сходился с ее жильцами. Особенно после случая с их последним квартирантом Мовляном.

— Морской клуб в вашем городе организовать будет нелегко, — говорил Остап, поглаживая рукой скатерть. — Придется вас просить помочь мне.

— Придется, придется, — отвечал Ступин с загадочной улыбкой, — только вот штаты меня смущают. Со средствами в ОСВОДе не так густо… Где бы их найти? А-а-а! Есть! Кузин! Адмирал! Он с комиссией здесь, заставит, отпустит из центра единицы!..

— Это было бы здорово, Иван Лукич, — недоверчиво протянул Остап, хотя в душе ликовал, что его ход был верным, бил прямо в цель. — Как это вы… У него возможности большие? Если поможет, то сразу будет видно, что он — душа морская.

— С головы до пят — моряк, С детства юнгой еще был. Учился, воевал, снова учился. А теперь вот и комиссии возглавляет. Мы вместе с ним служили. И воевали, и тонули, и раненными были… Как в нашем городе, так и навещает меня. Вот и сегодня…

— Я, папа, знакомила Остапа Ибрагимовича, когда адмирал приезжал, — вставила Леля.

— И отлично, Лельчик, сейчас же пойду к нему и поговорю о деле, Остап Ибрагимович, — встал и надел капитанскую фуражку Ступин.

— Может, и мне с вами, Иван Лукич? — вскочил с готовностью Остап.

— Нет, нет, я сам, так будет лучше. Уверен, что добро я от него принесу.

Когда капитан ушел, Остап с улыбкой взглянул на Лелю.

— А почему адмирал Кузин не остановился у вас?

— Он же с комиссией… Городские власти принимают его у себя не то на даче, не то на пароходе, — ответила квартиросдатчик.

— Как же капитан найдет его? — удивился Остап.

— Раз пошел, значит знает, где его застать. Отец же не пьет, здоровье не позволяет, так что он не компаньон адмиралу. Тот проведал его и…

— И туда, где банкет, — засмеялся Остап. — Ну, за наше знакомство, за прибытие в Мариуполь, — откупоривал шампанское он с этими словами. После выстрела с пеной, разлил по бокалам и они выпили.

Леля кокетливо сказала перед этим:

— За ваше хорошее житье у нас, Остап Ибрагимович.

— Вас зовут дома Лелей, как вы сказали, зовите и меня не длинно — Остап. Идет?

— Идет, Остап… — рассмеялась молодая женщина.

Был вечер. За окном спадала жара. В порту перекликались катера и пароходы. Открыл и тут же закрыл свой световой глаз морской маяк, чтобы через секунды открыть его снова. В комнату донеслись откуда-то звуки вальса.

— Это с танцплощадки в парке, — пояснила Леля. — Вы любите танцевать?

— Еще как, — засмеялся Остап, глядя на выпирающие из лифчика груди молодой женщины. Ему страстно захотелось в этот миг ощутить их, прижаться к ним, и он сказал — А не пойти ли потанцевать и нам, Лелек?

Люди любят ходить в парки, которые называются не иначе как парки культуры и отдыха. Безымянных парков нет, они носят определенные названия. Парк культуры и отдыха имени такого-то знаменитого писателя, революционера или героя гражданской войны. Названий множество. Не будем их перечислять, так как нам пришлось бы упомянуть и старые дореволюционные названия. А их не счесть. Достаточно сказать, что парков, летних садов и садиков, даже в малых городах не менее двух. А в больших их более десятка. Если умножить на среднее число, да на количество городов! Наверное и статистика не осилит такой подсчет. Ведь не знает же она сколько в стране стульев. Не знает она и как организовывается культурный отдых в парках, летних садах и садиках. Возьмем к примеру парк, куда отправились Остап и Леля.

Все кругом хорошо, по-летнему: и вечернее чистое небо, и зелено, и цветы на клумбах, и бриз свежий с моря, и улыбки кругом гуляющих граждан, и детский веселый смех на качелях. Одним словом все хорошо, все чудесно. Вы пришли отдыхать в самом радостном, благодушном и приподнятом настроении и не будем сердиться и нервничать. Прочь дневные служебные и домашние заботы. Вы пришли отдыхать и точка.

По пути Остап весело говорил своей даме:

— Из всех танцев я люблю танго и медленный вальс. Иначе его называют вальс «Бостон». Танцевать будем выборочно. О, моя молодость! О, звуки аргентинского танго! Сколько воспоминаний! Сколько приглашений! Сколько мастерства танца я показал в свое время моим однокурсникам! Меня учили и я учил, одним словом, Лелек.

— Ой, Остап, а если я не смогу так танцевать как вы? — заморгала растерянно Ступина.

Услышав такое, Бендер, начал разубеждать женщину и перестал говорить о своем умении танцевать.

Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. По аллеям парка прогуливались молодые люди в модных кепках, узких брюках, ярких галстуках и скрипучих туфлях. Между ними девушки, накрашенные и напудренные, циркулировали с явным желанием познакомиться. Между собой они внятно ругались. Слыша их, прохожие ускоряли шаги, озираясь на них. Мороженщики у зеленых своих сундуков и торговцы восточными сладостями, зазывали покупателей. В открытом павильончике на виду у прохожих жарили шашлыки и чебуреки. Въедливый сизый угар восходил к вечернему небу. Тут же из пивной неслась струнная музыка. Ей помогал громкоговоритель.

Пройдя входную часть парка, Остап и Леля вышли к танцплощадке. Она была залита ярким светом. Танцующих было еще мало, но Бендер прошел за билетами к кассе. Находилась она почему-то не возле входа на танцплощадку, а возле карусели и качель, как подсказал ему один из зевак. К окошечку в фанерной будке тянулась длинная очередь. Усадив свою даму на скамейку, Остап встал чинно в очередь. Но она двигалась очень медленно, так как билеты продавались партиями на очередной карусельный заезд. Да и на качели-лодочки, тоже очередность была. За время ожидания своей очереди Бендер вспомнил, как он обычно без билета посещал театр.

Дама Бендера, заскучав на скамейке, подошла к нему и с улыбкой сказала:

— Так и вечер пройдет в очереди…

Остап засмеялся и ответил:

— Вот в театре дело с билетами проще, Лелек. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и театралы с деньгами. Остальные граждане обращаются непосредственно в окошечко администратора. Но здесь нет администратора, есть только одно танцевально-карусельное окошечко…

Но Остап ошибся. В парке было не одно, а целых три окошечка. И все кассовые. Это он узнал, когда сунул голову к окошечку, к которому, наконец, подошла его очередь.

— На танцплощадку билеты я не продаю, молодой человек, — ответила ему кассирша. На танцы — где кино, следующий!

— Как не продается, как где кино? — возмутился обманутый ожиданием Остап.

— Там, где касса кино, я сказала, следующий!

— Очевидно, нам не суждено сегодня потанцевать, — смеялась Елена Викторовна.

— Нет, Лелек, я не привык отступать, — взял под руку свою даму Бендер.

Если у кассы на карусель и качели была очередь, то у кассы летнего кинотеатра, было столпотворение. Кассу брали штурмом молодые люди в фасонных пиджаках, граждане всех возрастов. Все стремились посмотреть фильм «Убийство ревнивого мужа».

Остап врезался в толпящуюся очередь и, расталкивая нахально осаждающих, пробился к окошку кассы.

Кассир трудился, как благодетель подающий корм голодным. Крупные капли пота орошали его одутловатое лицо. Крики осаждающих его фанерную будку подстегивали его работу.

— Два билета на танцы! — сказал ему Остап, осчастливленным голосом.

И тут кассир, подсунув голову к окошку, прокричал:

— Граждане! Учитывая, что до начала сеанса остается мало времени, билеты продаются только в кино!

— Так я же в очереди, очереди простоял сколько! — возмутился второй раз в этот вечер великий искатель сокровищ.

— Не задерживайте, товарищ! Только в кино! — прокричал кассир. — Танцевальные билеты перебросили в театральную кассу!

— Какую еще театральную?

— Там, где спектакль «Коломбина» идет товарищ… — отжал плечом от кассы Остапа здоровяк в тюбетейке.

— Нет, это дело я так не оставлю, — сказал Бендер, ожидающей его Леле.

У кассы летнего театра, которая была сплошь обклеена афишами «Коломбина», «Коломбина», Коломб…». Если столпотворения и не было, то очередь из молодых парней и девиц была изрядная.

«Если бы не с дамой, то я бы…, — мысленно отметил Остап, — А если и с ней, то что же ты Ося?» — пожурил он сам себя. И обойдя фанерную будку театральной кассы, громко постучал в покосившуюся ее дверь. Как ни странно, но дверь открылась и женщина-кассир, поправив очки, всмотрелась в Бендера и промолвила тихо:

— Вам что?

— Вы меня не узнаете? — ласково спросил Остап.

— Не припоминаю что-то… — неуверенно протянула она. — Так что?

— Два билета на танцплощадку, товарищ, только и всего.

У кассирши было желание захлопнуть дверь, но увидев чистые глаза, улыбку на лице, уверенный тон Остапа, пролепетала: «Очередь», и ее рука протянула ему билеты.

— Премного благодарен, товарищ, — сунул ей деньги Бендер.

Вскоре Остап прижимал свою партнершу в танце. Билетные проблемы были решены и ей и ему было хорошо. Иногда кавалер отпускал шуточки и женщина смеялась. Но вот их любовную идиллию прервал голос, оборвав и звуки танго.

— А сейчас! Мы начнем разучивать танец «Шаги пятилетки»! — вынесся на середину площадки человечек-шарик. — Стали в круг, взялись за руки. И-и-и-и, делаем раз, затем еще вот так… — показывал массовик «па» своими короткими ножками.

На его действия, расступившись, смотрели пары с тупым скучным равнодушием. А некоторые с явным недовольством, глядя на его вмешательство.

— А потом еще раз-два и опять в исходное положение! Так! Стали в позицию номер один… — скомандовал над притихшей в скуке танцплощадкой.

— Пошли отсюда, Леля. Подышим вечерним воздухом, а позицию раз-два пусть делают идейно подкованные, — промолвил Остап.

Квартиросдатчица хохотнула, кокетливо повела плечами, пошла к выходу. Остап за ней, по пути успел выхватить две контрамарки из рук медлительной контролерши.

Они проталкивались через толпу желающих потанцевать и просто поглазеть на танцующих. Здесь людей было гораздо больше, чем на самой танцплощадке. Молодых людей у кассы было еще больше, чем на самой танцплощадке.

— Дядь, продай контрамарку, — обратился к Бендеру юноша.

— Я сегодня великодушен, возьми! — ткнул ему Остап картонки.

— Ой, спасибо, дядь, и вам, дама-красавица! — осчастливленным голосом пропел паренек.

С танцплощадки донесся просительный голос:

— Ну, стали же в круг, товарищи…

Покидая окружение танцплощадки Бендер услышал, как молодой франт говорил густо напарфюмеренной девице:

— Зайдем, когда уймется этот массовик-коротышка.

Эти слова услышала и Елена Викторовна. Взглянула на своего кавалера и они рассмеялись.

Проходя мимо летнего театра, они услышали аплодисменты.

— Может, посмотрим «Колумбину»? — предложил Остап.

— Как скажешь, Остап, — прижалась к его плечу женщина.

Спектаклю шел уже добрых полчаса, но театральная касса работала, так как продолжала продавать переброшенные ей билеты на танцплощадку. Остап снова постучал в дверь фанерной кассы и уже, как настоящий знакомый попросил два билета в театр. Кассирша была несколько удивлена, но без лишних слов выдала билеты.

Когда Остап и его дама заняли свободные места, на сцену два юных пажа вынесли огромный бутон красных роз. Они поклонились публике и как-то спешно скрылись за кулисами, к зрителям медленно вышел средневековый рыцарь в картонных латах и со шпагой на поясе. Воздев руки к верху, он страдальческим голосом заговорил:

— О, разверзнетесь небеса! Всполыхни молния, озари все вокруг под грохот страшного грома! Хлынь на землю ливневый поток и смой с моего сердца боль и муки, страдания и тоску по моей любимой Коломбине… — опустил он голову на грудь.

После этих слов лепестки розы раскрылись и из бутона возникла изящная балеринка. Она легко выпрыгнула на сцену и под звуки патефонной грампластинки сделала несколько пируэтов, затем тоненьким голоском спросила:

— О, доблестный рыцарь, зачем ты просишь небо ниспослать на землю грозу? Разве она воскресит в твоем сердце радость любви?

— Кто ты, о, нежный цветок красоты? — спросил рыцарь.

— Я добрая цветочная фея, рыцарь. И видя твои страдания по твоей горячо любимой Коломбине, я хочу помочь тебе, о доблестный рыцарь, — закружилась в танце балеринка.

— О, нет, ничто теперь не сможет смыть горькую печаль с моего сердца, о, нежная цветочная фея. Никто теперь не сможет вернуть мне мою любимую Коломбину. Пусть лучше гром и молнии поразят меня…

И только артист успел произнести эти слова, как над публикой загрохотал гром и прокатился вдаль.

Балеринка прекратила свой воздушный танец, испуганно взглянула на темное небо. Артист, ошеломленно округлив глаза, тоже посмотрел вверх. Но не растерялся и закричал:

— О, небеса!

Балеринка тоже пропищала:

— О, рыцарь, ты действительно вызвал грозу!

И тут погас свет. Зрители застучали о спинки скамеек, некоторые засвистели. Вдруг сцену и публику озарила вспышка молнии и загромыхал вторично гром. Со сцены послышался голос артиста-рыцаря:

— Товарищи! Спокойно, не волнуйтесь! Свет сейчас дадут. Это непредвиденно.

Публика утихомирилась. Но свет не зажигался. В полной темноте продолжал играть граммофон. Снова вспыхнула молния, одна, другая и музыку заглушили раскаты грома.

— Как вам нравится такое? — спросил Бендер свою даму.

— Очень интересно, только все это очень странно, — ответила Елена Викторовна. — Ой, кажется, дождь…

И как только она проговорила, кто-то пронзительно прокричал:

— Боже! Дождь!

— Дождь! — послышался крик другого зрителя.

— Гроза! — прокричал испуганно женский голос.

Над головами людей громыхал гром, озаряя все вокруг вспышками молний. Зрители уже повскакивали со своих мест и, натыкаясь друг на друга в темноте, устремились к выходу. Люди укрывались от струй дождя кто, где мог. А более находчивые поспешили взойти под крышу сцены, спотыкаясь о раскинутые лепестки розы.

Остап и его дама поспешили выскочить за ограду театра и встать под крону платана у тыльной стороны сцены. Укрываясь от дождя, слышали из театра голос все того же рыцаря-кудесника:

— Да нет же, граждане! Это так по драме! Не виноват я, не виноват!

Но если винить его никто не собирался, то некоторые зрители тайком приписывали все же ему силу нечистую.

Изрядно промокнув, покидая свое пристанище после дождя, Остап и Леля все еще слышали многократное клятвенное заверение артиста-рыцаря:

— Ну, не виноват я, не виноват я, товарищи…поверьте…

Глава XIX. ТОВАРИЩ ПРИСТРОЙКИН! ВАШ ПУТЬ УСЕЕТСЯ СЛАВОЙ!

Пристройкин сидел за большим письменным столом, что-то мурлыкал себе под нос и размашистым почерком писал. Встал, потянулся, прошелся по просторному кабинету, окнами выходящими к не шумной улице, вернулся, вспомнив что-то, и тут же записал. И так несколько раз, пройдется и опять к столу — чирк, чирк — и зафиксировал намертво «умные» мысли свои.

Открылась дверь, и белокурая головка секретарши Светы просунулась в кабинет со словами:

— К вам представитель адмирала Кузина, Влас Нилович.

Пристройкин вскочил, одернул одежду и не успел еще сказать: «Проси, проси!», как в кабинет шагнул великий предприниматель. Выглядел он великолепно. На нем был отлично выутюженный морской китель, а на голове лихо сидела мичманка. Все это было позаимствовано у его хозяина капитана Ступина.

— Я не надолго, спешу на встречу с адмиралом Кузиным, Влас Нилович, — развязно уселся в кресло Остап. — Моя фамилия Бендер, — впился своим взором посетитель в настороженное лицо председателя.

— Очень приятно познакомиться, — протянул руку осводовец. — Пристройкин.

— Вам, конечно, уже звонил о моей миссии адмирал Кузин? — спросил Остап с напускной небрежностью человека, который пришел не просить что-то, а наоборот, помочь своим опытом и энтузиазмом добровольному обществу.

— Э-э-э, конечно, конечно же, звонил… дорогой товарищ Бе-е-е…

— Бендер, просто Бендер, — помог Пристройкину искатель морского клада.

— Извините, товарищ Бендер, как же, как же…

— Так вот, я родился в Мариуполе и честь моего города превыше всего. Мне больно, очень больно, что большинство кубков, — указал он на шкаф с глиняным кубком-одиночкой, — не у нас, товарищ Пристройкин… После демобилизации я решил оживить работу по морскому спорту в родном городе по совету адмирала Кузина. И всю организацию морского клуба беру на себя, — решительно заявил Остап.

— Это чудесно! Замечательно! Я просто в восторге был, когда мне об этом сказал адмирал Кузин, — забегал по кабинету в сильном возбуждении председатель. — Восхищен вашим порывом, товарищ Бер-р-дин…

— Бендер, просто Бендер.

— Да, да, Бендер, извините, товарищ Бендер. Это патриотично, это… особенно, когда адмирал Кузин заострил… пообещал и единицы для штата дать…

— Вот именно. Я уверен, все кубки не только области, но и республики, заполнят этот скромный кабинет, куда придется поставить еще несколько шкафов. И я убежден, что когда вот эти руки возьмутся за организацию морского клуба, вы, товарищ Пристройкин, поможете мне и этим самым положите себе начало пути усыпанного Славой! — с жаром продолжал Остап, сделав паузу.

— А как же не помочь, как же, у нас есть все! И средства и штаты обещал дать адмирал Кузин… Нет только инициативных людей сейчас, таких, как вы, товарищ Бендер.

— Вот, вот, — подсказал «моряк», которого так и распирало продолжить свою красноречивую речь, видя, что тот окончательно пленен предстоящей славой.

— Вот именно, дорогой товарищ организатор, — засуетился вокруг своего большого стола, как перрон дачного полустанка, Пристройкин. — Так вы говорите…

И пока между председателем и Остапом шел обстоятельный разговор, по ОСВОДу из комнаты в комнату передавался слух о том, что Пристройкин заперся с каким-то посланцем адмирала в своем кабинете и вот уже более часа не отзывается ни на стук секретаря Светы, ни на звонки по внутреннему телефону.

Осводовцы терялись в догадках. Они привыкли к тому, что их председатель весь день звонит всем по очереди, вызывает к себе, дает накачку, требует больше проявлять общественную деятельность, поучает, поручает сочинять разнообразнейшие письма.

А между тем приходили бумаги и требовали резолюций председателя. Секретарша подходила к двери кабинета и прислушивалась, но оттуда слышались лишь отдельные невнятные фразы посетителя и самого Пристройкина.

— Ума не приложу, о чем это они там? — удивлялась девушка.

— Ты считаешь, что от самого адмирала посетитель? — спрашивала Болотова, от которой несло запахами парфюмерии. — Наверное, все же из инспекции?

— Может быть, но по виду моряк обыкновенный.

— И у председателя он уже более часа?

— Ума не приложу, о чем это они там, — повторяла Света.

— Что же делать? — волновался Клавдия. — Мне срочно нужно отправлять отчет о кадрах.

В приемной собрались уже многие сотрудники с большими и малыми бумагами. Подождали еще какое-то время, но тщетно. Дверь кабинета председателя не отворялась. Но вот, наконец, она распахнулась и в приемную щагнул Остап Бендер. Вслед за ним вынырнул и Пристройкин. Сотрудники, толпившиеся в приемной, расступились, давая дорогу не иначе, как высокому посетителю, которого провожал сам шеф, что было не в его правилах.

— Значит, договорились? Изложите все на бумаге, что вам нужно и пишите заявление к нам на работу, товарищ Бендер.

Остап улыбчивыми глазами обвел всех в приемной и хотел было идти к выходу, но тут Пристройкину вздумалось представлять его:

— Это наш новый член коллектива, товарищи. Будем открывать свой морской клуб.

В приемную просунулась более чем торжествующая физиономия Ворошейкина и он сказал голосом победителя:

— Я же говорил, что морской клуб…

И тут еще не проведенного по приказу, но уже заявленного начальника этого клуба прорвало:

— Да, товарищи, морской спорт, вот, что вашему обществу не достает. Белокрылые яхты, заплывы массовые, подводные соревнования и школа юных мореходов оживят вашу общественную деятельность. Мы будем проводить соревнования по морскому делу не только с отделениями области, но и республики, нет, всех республик! Сюда будут приезжать представители не только из городов Союза, но и зарубежных стран… — Остап вспомнил свою речь перед васюкинцами в клубе «Картонажник» и его понесло:

— А для этого создадим ряд секций: яхтсменов, шлюпочную, подводную, водолазную… И, конечно, географическую! Члены нашего клуба будут отправляться в дальние романтические страны, участвовать в гонках через Атлантический, Тихий, Индийский океаны, завоевывать зарубежные призы во славу нашего морского дела! Мы займемся подъемом затонувших в войну кораблей, откроем бессмертные страницы их героических подвигов, узнаем то, что скрыто под толщей морских вод, не только жизнь глубин морей и океанов, но и их сырьевые ресурсы, так необходимые нашему народу, всему человечеству! Морские клубы есть во многих городах, но такой, каким будет у нас, будет единственным. И назовем мы его клуб «Двух якорей». Все, товарищи, я кончил эту небольшую речь нашего знакомства…

— Урра, — вскрикнул Ворошейкин и захлопал в ладоши. Присутствующие дружно зааплодировали, глядя восхищенно на своего председателя, а не на оратора.


Был в Мариуполе частный рыбоприемный пункт. Кирпичное длинное его здание находилось на берегу моря со своим причалом и весовой. Рыбоприемник находился не близко к порту и не у пляжа, а между ними на выступающей в море части берега. Пункт принимал от рыбаков уловы осетра, севрюги и белуги, жирного сазана, серебристой чехони и леща, судака, рыбца и ленивого сома, знаменитой тюльки и хамсы, плоской камбалы и золотистой кефали, и, конечно, бычков в изобилии и крупных креветок.

Но однажды заведующий этим рыбоприемником по фамилии Мурмураки пришел с работы в подавленном состоянии. Молча он полез в буфет, достал закупоренную бутылку водки и, расхаживая по комнате, выпил ее всю из горлышка. Допив ее, он снова открыл буфет, вынул вторую бутылку водки, вышел на веранду и, слезливо глядя в сторону моря, медленно выцедил и эту посудину. Когда он снова полез в буфет, жена испуганно спросила:

— У тебя скандал с хозяином?

— Трагедия! — ответил он, откупоривая третью бутылку водки и делая большой глоток.

— Так что случилось, Савва?

— Моего хозяина выселяют за границу, как греческо-подданного и рыбоприемника уже не будет. Нет хозяина, нет рыбоприемника.

— Зачем же ты так много пьешь?

— Чтобы заглушить горе, — отвечал Мурмураки. — Я остаюсь без работы… Консервный завод теперь будет комбинатом. Все шесть рыбоперерабатывающих пункта передаются ему, понимаешь? — покачнулся он и упал на диван. Что-то еще пробубнил и заснул мертвецким сном.

Такова история падения Сан Саныча Мурмураки.

Через несколько дней рабочие побелили внутри здание рыбоприемника, национализированного властью Советов после отъезда владельца — греческого гражданина, расставили там более десятка кроватей с тумбочками и повесили вывеску:

«Ночной профилакторий для сотрудников Коопрыбсоюза».

Но запах рыбы, прочно въевшийся в кирпичные стены склада, никак не ароматизировал воздух для отдыхающих. И вскоре желающих пребывать там вовсе не оказалось. Разве что иногда какая-нибудь любовная парочка, ища убежища, закрывалась на ночь в огромном, как вокзал, помещении и предавалась любовным утехам до утра.

Тогда это здание с кроватями заарендовал порт для отдыха приезжих моряков. Но опять неудача. Желающих ночевать в бывшем рыбном складе не находилось. Пришлось отказаться и от этой затеи.

Городские власти подумали, подумали и решили приспособить это помещение под спасательную водную станцию. Но поскольку склад был отдален от пляжа, где надо было спасать утопающих, то вскоре спасательную станцию и перенесли туда в фанерную будку.

Вскоре на здании бывшего рыбоприемного пункта закрасовалась новая вывеска:

«Мариупольская морская база проката».

Горбыткомбинат предлагал желающим на прокат лодки, шезлонги, палатки, полотенца и даже примусы со сковородками для жарки рыбы. Но опять-таки из-за отдаленности прокатного пункта от пляжа эта затея, не успев еще родиться, тут же и заглохла. Так как прокатными вещами пользовались обычно приезжие курортники, а не рыбаки-одиночки и чайки вокруг них. И прокат перенесли в другую деревянную будку непосредственно на пляж.

Бывший рыбный склад вновь остался без хозяина. Но тут в горисполком пришло ходатайство от местного ОСВОДа отдать его под морской клуб. Городские власти гут же с легким сердцем удовлетворили просьбу председателя добровольного общества по спасению утопающих.


Море было залито солнцем. Волны лениво набегали на берег и лизнув ракушечный песок, нехотя отползали, оставляя после себя кайму радужной пены.

У обветшалого кирпичного строения, которое когда-то было и складом рыбоприемного пункта, а затем профилакторием, гостиницей, спасательной станцией и домом проката, одним словом, поимевшего так много разнозначимых вывесок, появились Остап со своими кровными друзьями Балагановым и Козлевичем, Кутейниковым и Ворошейкиным. Ким Флерович — худющий и длиннющий человек был на этот раз в кавказской войлочной панаме, так как мичманку свою он отдал в химчистку по случаю своего служебного повышения. Сейчас он выступал уже не как завхоз-вахтер добровольного общества спасания на воде, а как заместитель начальника организовываемого морского клуба. И когда он шел, неся ящик с инструментами, его длинная шея и долговязое туловище с утолщенным задом и кавалерийскими ногами, напоминали не стройного человека морского дела, а скорее всего жирафу.

Исидор был в своей видавшей виды мичманке, но в простиранной тельняшке, обтягивающей его выпирающий живот, отчего он походил на бочонок с утолщающимися к низу короткими ножками, благодаря морскому клешу. Он был еще неофициальным сотрудником морского клуба. Ждали, когда адмирал Кузин выполнит свое обещание и спустит несколько штатных единиц мариупольскому ОСВОДу. Но «боцман» уже работал, он принес на плече пилу и лопату, не ожидая своего оформления.

— Ну вот, мы и у цели, — остановился у здания Остап. — Этот древний дворец азовских рыболовов, отведен нам городскими властями под морской клуб.

— Не капитально, на пляже было и лучшее место, — пробасил бывший вахтер-завхоз.

— Смелее, пионеры клуба, смелее и ваш труд, а мое руководство принесут нам богатства подводного мира и неувядаемую славу, — приступил к освоению этого «древнего дворца азовских рыболовов» Остап.

Заскрипел заржавленный замок, дверь, повиснув на одной петле, готова была отвалится, но Бендер, придержав ее, смело шагнул в темноту склада, увлекая за собой пионеров мариупольского морского клуба.

Вскоре возле сарая закипела работа. Ворошейкин с пришедшими старшеклассниками вкапывал столбы для капитанского мостика. Исидор с другими помощниками крепил растяжками на крыше сарая шест. Остап давал ценные указания парням у двух шлюпок, перевернутых вверх днищами. Те старательно конопатили щели паклей. Рядом дымил на костре чан со смолой, которой затем просмаливали швы лодок, готовя их чуть ли не для кругосветного плавания.

Работали все, даже и их капитан Остап Бендер со своими друзьями Балагановым и Козлевичем. Но великий предприниматель не работал в полную свою незаурядную физическую силу. А так — нет-нет и поможет кому-то. Развернулась суетливая работа, с кипучим желанием энтузиастов поскорее сесть за весла и податься в морской простор.

— Смирно! — вдруг зазвучала команда Остапа. Он был в рабочей морской тельняшке, но тут же начал одеваться в уже купленный им китель морского капитана, увидев идущего к ним Пристройкина, в окружении почти всех сотрудников общества ОСВОДа.

Все приостановили работу и застыли у своих рабочих мест, повернув головы к начальству.

— Молодцы! Ничего не скажешь, ай-ай, молодцы! — крепко пожал руку Бендера председатель.

С ним присеменил человек в кепке типа «американка» с блокнотом в руке и с фотоаппаратом на груди.

— Знакомьтесь, корреспондент Мохов, — представил его Пристройкин Остапу. — Из газеты «Приазовский пролетарий».

Корреспондент, раскрыв блокнот, тут же спросил:

— На каком флоте служили, товарищ…

— Моя фамилия Бендер… Но об этом не сейчас, товарищ… — решил сослаться на занятость «капитан». — Э-э-э, фамилия ваша?

— Мохов, Корней Мохов, — тут же ответил газетчик.

— Вот именно, Мохов… — взял под руку Пристройкина великий организатор нужных ему дел, увлекая председателя к лестнице.

— Мы не опоздали? — спросил тот. — Успели?

— Ну что вы, Влас Нилович, успели, успели. Мы ждали вас. Сейчас и поднимем, — успокоил его Бендер.

Пристройкин, а за ним Остап полезли по лестнице на крышу.

Бендер громко скомандовал:

— Равнение на флаг!

Пристройкин за тонкий линь начал поднимать к верху мачты флаг с двумя крест-накрест якорями.

Ветер затрепыхал полотнище и все внизу закричали: «Ур-ра-а!».

Пристройкин застыл по стойке «смирно», как и Остап. Корреспондент защелкал фотоаппаратом, а затем быстро записал что-то в блокноте, не иначе как репортаж с места события.

— Морской клуб — это не место для праздного времяпровождения, — начал свою речь Пристройкин. — Это школа для будущих моряков, товарищи! И мы все, как один, удвоим, утроим, удесятерим наше осводовское членство!

Корреспондент записал: «По случаю открытия морского клуба «Два якоря» с краткой речью выступил председатель местного отделения ОСВОД В. Пристройкин. Он отметил значение этого события и призвал к росту добровольного общества».

Пристройкину аплодировали, особенно Бендер. Ободренный вниманием присутствующих председатель, сам не понимая почему, вдруг заговорил о своевременной уплате членских взносов, о победах на предстоящих морских соревнованиях, о завоеванных уже призах и вновь переходил к все тем же членским взносам, о перевыполнении плана по сбору их. И вдруг, взглянув на бывшего своего завхоза, сказал:

— Товарищ Ворошейкин, теперь вам предоставляется слово.

Сняв свою кавказскую войлочную шляпу, как будто он был не на торжестве, а у урны с прахом горячо любимого, Ким Флерович открыл рот и, запинаясь, проговорил:

— Товарищи! Сбор членских взносов нашего общества…

И дальше прокричал снова о перевыполненном плане по сбору их, о значении средств для развития осводовского дела, которое помогает людям на воде. Речь свою он закончил:

— Все как один вступим в ОСВОД, будем платить во время членские взносы и спасать утопающих.

Не дождавшись аплодисментов, Пристройкин сказал:

— Я хочу от имени всех нас поблагодарить морского специалиста, который вот здесь вместе с вами проявил инициативу и поднял вот этот якорный флаг! Спасибо, товарищ э-э-э…

— Бендер, — тихо, но наставительно подсказал Остап.

— Товарищ Бендер! — воскликнул председатель. — Может, вы скажете несколько слов?

— Будущие моряки-спасатели! — начал начальник морского клуба. — Перед вами море! Оно любит смелых и отважных, друзья мои. Только им оно откроет свои глубинные тайны, свои скрытые богатства! Вступайте в ОСВОД и вы станете членами морского клуба! Славного клуба «Двух якорей», как назовем мы его, товарищи!

Эта краткая речь Остапа отметилась дружными аплодисментами.

Корреспондент записал: «Выступил руководитель морским клубом тов. Бендер. Он призвал всех вступать в ряды славного добровольного общества. Бурные аплодисменты и овации».

— Вечером приглашаем вас, Остап Ибрагимович, на наш коллективный ужин, не опаздывайте.

— Как только управлюсь здесь с делами, обязательно буду, — жал крепко руку председателю великий организатор нужных ему личных дел.

Все приглашенные осводовцы во главе с председателем ушли и работа вновь закипела вокруг шлюпок у бывшего рыбоприемного пункта.

— Так на каком флоте вы служили, товарищ Бендер? — вновь допытывался оставшийся корреспондент Мохов.

— Естественно, на Черноморском, уважаемый… — хотел было отвязаться этим сообщением Остап. Но не тут-то было. Последовал новый вопрос:

— В каком звании и на каком корабле?

«Капитан» подумал и ответил:

— На разных, от мичмана до старпома на эсминце, товарищ Мохов.

— Какое училище вы заканчивали? — допытывался дотошный Мохов, делая записи в раскрытом блокноте.

— Одесское мореходное… — пошел к шлюпкам Остап.

— Оттуда вы вышли мичманом? — не отставал Мохов, Кремнев заканчивал с вами?

— Кремнев заканчивал на год раньше, — ответил Бендер недовольно.

— А затем вы служили под командованием адмирала Кузина?

— И капитана первого ранга Ступина, — бросил на дотошного газетчика насмешливый взгляд «моряк». И пояснил — Если я буду вам перечислять все знакомые мне фамилии и ранги… У меня куча дел сейчас, товарищ, — пошел от него Остап к своим помощникам Ворошейкину к Кутейникову, которые вместе с юношами мастерили капитанский мостик.

Но корреспондент Мохов интервью удовлетворен еще не был.

— Извините, — пошел он с профессиональной назойливостью, — но ведь капитан Ступин сразу же после войны в отставке!.. Я писал о нем. И он не командовал уже, когда вы после мореходки…

— Товарищ корреспондент, да отвяжитесь, пожалуйста! — чуть было не закричал Остап. — Разве фамилия Ступин единственная? Таких фамилий знаете сколько? И у вас, наверное, родственник Ступин? Разве вам мало того, что я сказал? Понятным языком на все ваши вопросы, Вам остается только правильно и грамотно изложить материал в газету, а вы: Ступин, Ступин, после войны… — отмахнулся от него Бендер.

Поняв, что вопросы его уже несостоятельны, Мохов захлопнул свой блокнот и, наконец, удалился.

— То же еще мне газетчик, — прошептал ему вслед Остап вдохнув с облегчением свежий бриз. — Таких надо убивать из рогатки, как я понимаю.

Глава XX. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДОСТАЛ ТРУБУ

После организации и открытия морского клуба «Два якоря» перед компаньонами встала проблема добыть морскую карту, чтобы приступить к поиску заветного подводного клада. Бендер утверждал, что карту надо приобрести у владельца ее любыми методами и средствами.

И когда Балаганов подробно рассказал своему предводителю о посещении им дома Ивакиных, Остап вместе с ним и отправился туда, где жил сын старого морского лоцмана.


Идя по Первой слободке города Остап тоже остановился у очереди людей с ведрами и бидонами. Он с интересом посмотрел как сидящая в будке из красного кирпича женщина, принимала через лоток в окошке медные полукопейки, копейки и пятачки и управляла водоразборным краном.

— Нет, Шура, это большой минус замечательному морскому городу Мариуполю, — сказал Бендер, отходя от водоведерного базара.

— Я же говорил, командор, что тоже был удивлен этим, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов, идя рядом.

Вскоре они остановились у дома сына старого лоцмана и решали, как им подступиться к нему. А уже с помощью Ивакина-младшего и к отцу его, обладающему заветной картой.

— Интересно, дома он? — спросил Балаганов тихо.

— С работы люди уже шли, как я отметил, Шура. Но визит наш настолько важен, что не стоит торопиться, учитывая скандальную тещеньку молодого Ивакина.

И тут молочные братья увидели как из дома выбежал молодой человек лет тридцати. Судя по описанию, которое дал Остапу Белобров, это и был тот самый Роман Ивакин. Бендер хотел было выйти к нему навстречу, но расстроенный вид сына лоцмана удержал Остапа от этого, и он со своим другом последовал за ним.

— Может, к своему папаше идет? — спросил Балаганов.

— Может, и на работу во вторую смену… — ответил Остап.

Но они ошиблись. Роман Семенович Ивакин к своим родителям не подался, не пошел и на работу во вторую смену, а зашел в ближайший нэпманский ресторан и под звуки надрывающей душу скрипки заказал графин водки с нехитрой закуской.

В зале посетителей было мало. Скрипка еще больше расстраивала оскорбленного мужа. Ему было очень жалко самого себя и обидно, что на все его заботы и старания жена ответила угрозой развода. Изрядно выпив под жалобный плач скрипки, он разрыдался.

— Люблю рыдающих пьяных, — сказал Остап своему нижнему чину.

Он и его компаньон зашли в ресторан вслед за Ивакиным и заняли соседний с ним стол.

— Так наплевать в мою душу… — всхлипывал Роман.

— Передовика и ударника? — спросил Остап, пересаживаясь за его стол.

— Да-а… — произнес оскорбленный муж. И ему очень захотелось поделиться с кем-нибудь, излить горечь своей души. И он начал говорить, говорить. Вот что узнали Остап и Балаганов из его рассказа…

…С водоснабжением, как известно, в Мариуполе было не благополучно. Жители стремились провести любыми средствами водопровод в свой дом. Одним из таких жителей и был Роман Ивакин. Когда он под нажимом тещи и жены начал хлопотать об этом, в водопроводной конторе ему сказали:

— Нужна труба. Воду проводим только из материала заказчика!

Никому не известно, где и как доставал Ивакин трубу. Важен результат. Понес Ивакин трубу на плече, шел довольный, улыбался. Труба длинная, извивалась, кик макарона намоченная, черкала своими концами воздух и тротуар. Все чаще и чаще менял плечо под стальной гадюкой Ивакин и шел, шел, потея. Вот и контора, наконец!

На его стук дверь приоткрылась и сторожиха в валенках сказала:

— Конец упряжки ужо. Трубу не сюдой неси. На склад ее давай, что на улице, э-э… ну, иде магазин Сапунова был, знаешь? По-новому как и номер какой, не припомню, — сказала Ивакину древняя старуха, чихнув три раза.

— Варвары, — ругнулся Ивакин и попятился на улицу.

Пошел с трубой, пригиная прохожих. Сплевывал с досады, менял плечо под глистой железной и плыл устало к безадресному складу.

«Кто его знает, где этот склад, бывший купеческим магазином», — тоскливо размышлял Ивакин.

— Где тут магазин Сапунова, ну, купца бывшего, одним словом? — спросил носитель трубы.

— Понятия не имею, — хохотнула женщина с корзинкой и пронеслась мимо.

— Это же когда? По молодости своей не ведаем, товарищ, — засмеялись девушка и парень на другой вопрос Ивакина.

И вот, после долгих поисков-скитаний, уже совсем в сумерки Ивакин приплелся к дощатым воротам злополучного склада. Грохнул трубу проклятую на землю и постучался что есть силы в калитку.

Послышался лай собаки и голос:

— Ну, чего там разоряешься?

— Примите трубу! — вытер потное лицо платком и не сказал, а уже застонал Ивакин.

— Завтра утром приходи, а сейчас никого уже нет.

Калитка ворот отворилась и перед Ивакиным предстал сторож в бараньем тулупе.

— Та-а-ак ка-а-ак же быть?! — заикаясь вскрикнул Ивакин.

— А это уж не мне знать, милый. Неси ее обратно, наверное, — пнул трубу ногой в бурке сторож.

— Примите ее, папаша! Справку и завтра можно выдать!

— Не могу, милый, никак не могу. А вдруг проверка какая! Нет, что ты, милый, горя тогда не оберешься. К восьми и приноси, — пнул он еще раз трубу ногой и плавно прикрыл за собой дверку.

— Ух, проклятая! — футбольнул с сердцем Ивакин свою неразлучную спутницу дня. Тяжко вздохнул, взвалил ее на плечо и заковылял с трубой по направлению к своему дому.

— Мое почтение, Рома! — вдруг крикнул ему бочкарь-ассеннзатор.

— Ну! — возрадовался знакомому Ивакин. — Подвези, а?

— Сейчас пристроим, — сошел с козлов степенно на землю возчик нечистот.

Через несколько минут измученный Ивакин подпрыгивал на сидении ассенизационной телеги. Помимо черпака на длинном шесте, у бочки вырос хвост в виде Ивакиной трубы, привязанной к ней.

А дома опять препятствие — труба в квартиру по длине своей не вмещается. Пришлось при содействии веса тещи трубу согнуть буквой «Л» и водворить ее вокруг стола.

Умылся и упал мешком в постель Ивакин, заснул как убитый от дневных треволнений. А через три часа проснулся и спать не может. Трубу проклятую вспомнил, о ней все думает невольно. То ему кажется, что он в нее смотрит, как в трубу подзорную, то в кружке светлом ее видит сторожа в бараньем тулупе. Сторож хитро подмаргивает ему и помахивает бумаженцией. То вдруг чувствует Ивакин, что труба гадюкой ему шею обвивает, кровь холодит и тяжестью давит. И даже трубный запах ржавчины, масла-смазки и бочки ассенизационной вдруг преследовать его начал.

Лежит Ивакин, смотрит в пустоту расширенными глазами, шевелит губой верхней, на которой, ему чудится, намазано чем-то недобрым, вздыхает горько, ворочается с боку на бок и не может избавиться от запаха неприятного. Даже потер у себя под носом краешком простыни — не помогает!

Встал, пошел умыться и заодно воды попить. И, хорошо зная, что на полу труба лежит змеей окаянная, споткнулся все же! Чуть шкафчик с посудой не опрокинул! А тут еще сонный голос тещи:

— Кого там черти конем носят?!

И так тут горько стало Ивакину на душе, что даже не понял, чем жажду утолял и чем умывался в кухне — то ли водой, то ли слезами собственными.

Едва рассвело, понесся Ивакин с л-образной ношей к трубному складу.

А через два дня, когда Роман был на работе, в квартиру Ивакиных двое рабочих втащили бегом хорошо уже знакомую Ивакиным… трубу! Л-образную трубу, которую рабочие торопливо пронесли с комнату и, не сговариваясь, расположили вокруг обеденного стола…

— А когда воду будете проводить? — недоуменно спросила теща Ивакина.

— Когда очередь подойдет, тогда и будем, — ответил сгарший.

— А когда подойдет? — всплеснула руками хозяйка.

— Может, через месяц, а может, и через два… — ответил другой, выходя из дома.

Теща Ивакина была маленького роста, но тучная, отчего походила на округлый ком, мотающийся по квартире на коротких ножках.

Деньгами, которые получал Ивакин на заводе «Красный пахарь», никак не устраивал ее и ее дочь Клаву. Они никак не могли примириться с тем, что бюджет соседней семьи, с которой они дружили, был значительно выше и что соседям уже провели водопровод, что у них все лучше, все зажиточней, хотя глава этого семейства работал на том же заводе, где и их Роман Семенович Ивакин и на такой же технической должности.

В конце дня вернулась со службы Клава. Мать тут же напустилась на нее с упреками: разве у нее муж, а у нее зять? — и указала на трубу вокруг стола.

Клава была красивой молодой женщиной и когда выслушала мать, то тоже всплеснула руками.

— Да-да, и через полгода, может быть, не проведут нам воду, — подогрела свое известие толстушка.

— Нет, в самом деле? — заходила по комнате совсем расстроенная Клава.

— У всех мужья как мужья, а у тебя… — махнула рукой мать и вышла в другую комнату.

В это время вернулся со службы Ивакин, таща корзину с накупленными продуктами, заказанными ему тещей.

— Пришел, — с осуждением встретила его Клава.

— Пришел. Не прилетел же, Клавчик. Что за настроение? — посмотрел на жену Роман Семенович.

— Воду нам и через год не проведут, тебе известно? — усмехнулась Клавчик.

— Как через год? — расширил глаза Ивакин. — Кто сказал?

— Приходили водопроводчики из конторы. Полюбуйся, — указала жена на злополучную трубу вокруг стола.

Ивакин пролепетал, не веря своим глазам:

— Моя труба…

— А чья же, Рома, твоя, — с издевкой сказала Клава, кивая головой.

— Это возмутительно! Труба… Через год…

— Да, да, ты не такой у нас, как другие. Мямля ты, зятек, — выкатилась из другой комнаты теща.

— Да, не как другие, — согласился Ивакин. — Взяток не даю и не беру, государство не обманываю, я честно…

— От таких слов мне смешно, Рома, — продолжала усмехаться жена, а затем неожиданно разрыдалась. — Нет, нет, так дальше нам жить нельзя, — сквозь слезы произнесла она.

— Что? Что ты имеешь в виду? — отступил к двери Ивакин.

— Нам надо разойтись, Роман. Мне не нужен муж-мямля. У других все…

— И правильно сделаешь, дочь, — ушла снова в свою комнату теща. — Пусть знает, как надо жить, — донеслось уже оттуда.

— Как разойтись, Клава? — подавленно спросил Ивакин.

— Как другие. Мы не сходимся взглядами на жизнь, Рома.

— Нет, твои доводы ошибочны, Клава. Ты не подашь на развод, не подашь…

— Завтра же с утра и подам.

— Из-за этой трубы? — подошел несчастный Ивакин и пнул глисту ногой. — Ты разбиваешь нашу семейную жизнь, проклятая… — и с навернувшимися слезами на глазах выбежал из квартиры.

В то время, как Роман Ивакин изливал свою горечь души, рассказывал о своих злоключениях с трубой, виновницей разлада в его семье, женщины в его доме обсуждали происшедшее:

— Кажется, я его заставила изменить свое отношение к заботам о доме, — говорила Клавчик.

— Слюнтяй останется слюнтяем, дочка, — уверенно заявила на это мать. — Но разводиться не спеши пока…

— Пусть попереживает. Наверное, к своим подался, — предположила молодая женщина. — Будет жаловаться и всячески осуждать нас.

— Ничего, дочка, пусть. Может за ум возьмется и пробивным станет.

Но Клавчик, как известно, ошибалась. Чего не скажешь о теще Романа. Если ее зять в этот вечер и не стал пробивным таким, каким ей хотелось, то ему неожиданно повезло. Он встретил великого комбинатора и рыжекудрого Балаганова. Излил им свою душу, познакомился с ними, ночевал в их доме. Откуда утром и пошел ка работу, заключив с ними словесный договор: водопровод в его дом — карту его отца-лоцмана в их руки.

Заключая сделку, Остап вспомнил монтера Мечникова. Тот говорил: «Стулья против денег». Но здесь случай другой. Не скажешь же: «Водопровод против карты». Для проведения водопровода нужно время и он не предмет в виде стула, да и как его провести, надо подумать… В Пятигорске не было денег, а здесь случай другой. Деньги есть, но водопровода еще нет. Так думал Бендер, расхаживая в это утро по веранде после завтрака перед своими компаньонами и обсуждая с ними эту важную проблему. И вдруг спросил:

— Адам Казимирович, вы можете за самое короткое время научить Балаганова езде на автомобиле? А затем и меня, конечно. В нашем деле каждый из нас должен уметь водить машину.

— Почему же нет. Конечно, могу, Остап Ибрагимович. Но только, чтобы он не сразу поехал на большое расстояние, братцы.

— О, нет, Адам. На первый случай ему придется проехать всего лишь два-три квартала в безопасном месте. А для чего, вы скоро поймете сами.

И учеба тут же началась. Шура сидел за рулем, Козлевич — рядом и спокойным тоном наставлял его, кок вести машину, переключать скорость, делать повороты и все премудрости шоферского дела. Бендер сидел на заднем сидении и тоже внимательно слушал опытнейшего автомеханика.

И вот пришло время использовать учебу шоферскому, делу и посмотреть, на что Балаганов способен.

Сверкающий чистотой «майбах» с тремя компаньонами подкатил к зданию, где размещался городской исполком. И через минуту Остап с Козлевичем уже входили в приемную председателя.

— Вам кого? — спросила их секретарша, сидевшая, за машинкой на столе рядом с дверью. — Я слушаю вас, товарищи?

Парадно одетый Козлевич длинно сказал ей по-польски и Остап одетый так же парадно, перевел.

— Польский товарищ хочет обратиться с просьбой к председателю, уважаемая товарищ.

— Да, но председателя сейчас нет, товарищи, он на совещании.

Великий комбинатор и без нее знал, что председателя нет.

— А по какому вопросу, товарищи, может быть…

— Да, конечно… — выпустив абракадабру слов Козлевичу до этого, что означало, что председателя нет. — Свяжите нашего польского товарища с водопроводной конторой номер три, уважаемая, будьте любезны, — обворожительно улыбаясь и смотря женщине в глаза, попросил ее Остап.

— Одну минуточку, одну… — заторопилась секретарша, набирая номер телефона. И когда оттуда послышался ответ, сказала:

— Здравствуй, Харитонова, Данилов у себя? Соедини с ним, тут польские товарищи у нас…

— Иван Петрович, с вами сейчас поговорит польский товарищ, — сказала она когда Данилов взял трубку. — Прошу, — передала трубку телефона секретарша Остапу.

— Здравствуйте, товарищ Данилов. Я из приемной председателя горисполкома… Сейчас к вам подъедет представитель заграничного консульства…

— Да-да, слушаю вас… — послышалось в трубке. — Слушаю…

— Просьба, встретить его у входа и очень внимательно отнестись к его просьбе.

— Да-да, конечно, конечно, товарищ… Когда встречать?

— Сейчас он к вам и подъедет, — ответил великий пройдоха и положил трубку.


Выпустив очередную абракадабру слов в виде перевода, Остап мило распрощался с секретаршей и вместе с Козлевичем вышел из приемной к машине.

Дальше все развивалось по сценарию, разработанному Бендером.

К входу конторы номер три подкатил сверкающий на солнце роскошный автомобиль с откинутым верхом над кузовом. За рулем его сидел плечистый молодец в кожаной куртке и с шоферскими очками, сдвинутыми на лоб. Это был никто иной как Шура Балаганов.

На заднем сидении восседали с важным видом, одетые в парадные костюмы, Козлевич и Бендер.

Как только «майбах» остановился, Остап выскочил из него и услужливо открыл дверцу перед Козлевичем.

У дверей конторы уже стоял начальник водопроводчиков Данилов и, подобострастно улыбаясь, засеменил к важным гостям.

Козлевич очень длинно по-польски изложил привет и Остап, прослушав непонятную говорильню Козлевича, пустил свою абракадабру слов в ответ, вступил в роль переводчика:

— Господин Казимирович приветствует в вашем лице водопроводную службу города и желает дальнейших успехов.

— Да-да, очень приятно, здравствуйте, товарищи, здравствуйте, — затряс судорожно руку Козлевичу начальник. — Прошу в мой кабинет, — пригласил он с поклоном, пропуская гостей впереди себя. — Прошу, прощу…

В кабинете Козлевич уселся у стола хозяина кабинета, закинув ногу за ногу, покрутил кончики своих усов и очень длинно заговорил по-польски, излагая свою просьбу. Когда закончил, то взглянул на «переводчика».

Остап закивал головой и, выпустив очередную абракадабру слов своему «господину», как бы уточняя детали, сказал уже по-русски, обращаясь к Данилову.

— Господин Казимирович, представитель польского консульства убедительно просит вас как можно в короткий срок провести водопровод в дом, где его поселили…

Козлевич прервал «перевод» великого разыгрывателя сцены и вновь сыпанул польскими фразами, Бендер тут же заговорил снова:

— Господин Казимирович согласен повышенно заплатить за ускоренный ударный труд водопроводчиков и даже валютой, — наклонил набок голову и умиленно посмотрел на начальника Остап.

— Конечно, конечно, хорошо, хорошо, уважаемые, — загорячился начальник районной конторы. — Завтра же с утра и направим по адресу слесарей, господин Казимирович… товарищ. И к обеду заверяю вас, вы уже сможете открыть кран с водой в своем доме, — показал жестом руки Данилов, как это делается. — Не извольте беспокоиться, — крутнул он пальцами, как бы проворачивая ручку крана. — Будьте любезны, назовите адрес… — продолжал он манипулировать пальцами, вроде бы открывая и закрывая кран.

Адрес был назван тут же Козлевичем через «переводчика», а Бендер добавил, что труба для прокладки водопровода у хозяев дома уже имеется.

— И прекрасно, и прекрасно, господа-товарищи, не извольте беспокоиться. А краны, задвижки, муфты, фитинги и все прочее мы обеспечим, господин Казимирович, обеспечим.

С польскими словами благодарности Козлевич встал и усердно затряс руку начальнику водопроводчиков. После него это же сделал и Бендер, говоря уже на понятном для Данилова языке.

Начальник проводил «иностранцев» до самой машины. И когда, к удовлетворению Остапа и Козлевича, Балаганов ловко тронул автомобиль с места и поехал, то Данилов еще долго махал им вслед прощально рукой.

Глава XXI. ВОДОПРОВОД ЕСТЬ, КАРТЫ НЕТ

Старший Ивакин, бывший морской лоцман, сидел в тени небольшого сада и выдалбливал из деревянных чурок игрушечные лодочки. А в стороне, на полке у дерева стояли уже изготовленные баркасы, шлюпочки, фелюги, яхты и даже трехмачтовый фрегат и двухтрубный пароход.

В это время и вошли во двор младший Ивакин и Остап Бендер.

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, сын.

— Знакомьтесь, мой лучший друг.

— Остап Бендер, — представился великий зачинатель разных дел.

— Очень приятно. Лоцман Ивакин… бывший… Никитишна, сын пожаловал с другом, — крикнул он в сторону летней кухни, откуда доносился стук ножа, чеканящего капусту и приятный запах борща. — Накрывай на стол.

— Сейчас, сейчас, дорогие мои, — выглянула из двери кухни пожилая женщина в ситцевом фартуке. — Сейчас все подам, капитан.

Прошло несколько минут и на столе появилась бутылка водки, хлеб, редиска, лук, помидоры, огурцы, миска отваренных креветок, густо пересыпанных укропом и сковорода жареных бычков.

— Пейте, кушайте на здоровье, уважаемый гость, — говорила хозяйка, расставив стопки и столовые приборы им столе. — Как там, сын, твоя старая ведьма? — спросила она Романа. — Все сквернословит в твой и наш адрес? Жизни не дает? Говорили тебе, забирай Клавку и живите у нас. И с водопроводом голову не морочил бы. Вон, криница у нас рядом, — указала она в сторону.

— Э-э, нет, хозяйка, водопровод делается уже, — вмешался в разговор Остап, улыбаясь. — Воду в дом вашего сына уже сейчас проводят и мир поселится в доме Романа.

— На долго ли? — усмехнулась Никитична.

— И мир воцарится в замке строптивой Катарины, — засмеялся Остап.

— Катарина? Кто еще такая? — всплеснула руками мать Романа.

— О, это из комедии Шекспира, уважаемая, «Укрощение строптивой» называется.

— А-а, ну тогда… — махнула рукой женщина и заспешила в летнюю кухню. И уже оттуда — Скоро борщ свеженький подам, дорогие.

— А мы к тебе по делу, пап, — начал Ивакин-младший.

— Ты только по делу и заглядываешь к нам, — укорил его отец. — О деле потом. Ну… — поднял он стопку, — за встречу, — и, не сказав больше ни слова, кивнул только головой гостю и сыну, выпил и стал закусывать.

Когда выпили еще, Ивакин-лоцман спросил:

— Так что за дело?

— Да вот, пап, они проводят нам водопровод… А они ищут в море старинные предметы для музея… — начал немного сбивчиво Роман.

— Ну это известное дело, — захрустел огурцом бывший лоцман.

— У тебя же карта и все на ней отмечено, что и где потоплено у города.

— Разве только у Мариуполя? И у Ростова-Азова, Таганрога, Бердянска и до косы Обиточной… А кое-что помечено было на карте и до Керчи. Все наносил когда-то на карту. И по указанию начальства, и по своей инициативе, когда с боями по морю ходили.

— Ну, если не можешь дать карту, поскольку она для тебя, пап, ценная, дай вот председателю общества археологов посмотреть и скопировать то, что его интересует.

— Э-э, да рад был бы помочь дорогому товарищу. Да нет ведь ее у меня, сынок.

— Как нет?! — вскочил Ивакин-младший.

— Как нет?! — привстал Бендер.

— Да так. Купил я тут у одного баркас по сходной цене. Он и выпросил, как прибавку к деньгам, мою карту.

— Что же его интересовало в ней? — настороженно спросил Остап.

— Место, где затонуло судно с какими-то лекарствами.

— А кто же он? — взволновано спросил Остап.

— А начальник один, пеньковой конторой заведует.

— Пеньковой? — удивился Бендер.

— Да, поставляет пеньку, а из нее фабрика морские канаты и лини крутит.

— О-ля-ля… — покачал головой Остап. — Значит карта у него?

— А где же, у него эта карта. Если так интересовался затонувшим судном — лазаретом.

Дальше пребывать в гостях у лоцмана для Остапа было уже не интересно. Не дожидаясь когда моряк с сыном опорожнят с его участием бутылку водки, собрался уходить. Но не тут-то было. Никитична, наблюдавшая за ними из кухни, тут же явилась с парующим чугуном в руках. Не слушая возражений гостя и сына, ловко наполнила перед ними тарелки душистым украинским борщом, говоря:

— Если не отведаете моего борща, то обидите кровно…

И только после этого, выпив еще на посошок, как говорится, с тем и расстались с гостеприимными хозяевами их сын и Бендер.

По пути Ивакин-младший говорил Остапу:

— Вы сделали мне такое дело, такое дело, что я… Я все равно добуду вам эту карту, все равно, дорогой Остап Ибрагимович. А если нет, то…

— Что? — остановился Бендер, глядя на него.

— Отец пойдет с вами в море и укажет по памяти то место, которое вас наиболее интересует, ведь вы же знаете, наверное, какое судно, катер или баркас, скажем?

— Ну… надо подумать, Роман Семенович, надо подумать, — ответил Остап.

Вскоре они подошли к дому Ивакина и Остап хотел было зайти, чтобы узнать, закончили ли работу водопроводчики, но из дома выбежала Клава и радостно прокричала:

— Ромчик, Ромчик, у нас вода уже в доме!

Вечером Остап, расхаживая, как обычно, по веранде, гуиорил своим единомышленникам:

— Дело осложняется. Теперь на очереди у нас новый владелец необходимой нам карты… Управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич. Он распределяет пеньку для плетки морских канатов. Первое. Нужно с ним познакомиться. Второе. Узнать, в чем он остро нуждается и какие проблемы сушат его руководящий мозг. Третье. Параллельно с этим необходимо продолжить Организационную работу морского клуба. Тогда у нас будет не только водолазное снаряжение и все необходимое для поиска подводного клада, но и специалист водолазного дела. И, конечно, хороший моторный баркас. Капитаном которого я назначаю себя, механиком Козлевича, а вас, Шура, как и в Харькове, я назначаю стивидором.

— Кстати, командор, объясните мне, кто такой стивидор?

— Стивидор — это лицо ведающее погрузкой и выгрузкой судов в заграничных портах. Он должен умно и толково распределять груз в трюмах и на палубе, так, чтобы корабль во время шторма не опрокинулся, груз во время плавания не повредился…

— Но мы же не в заграничных портах еще будем, командор? И у нас же не будет большого груза… — двинул плечами в новом звании рыжеволосый компаньон.

— Будет видно, — уклонился от прямого ответа Бендер. — Прошу думать, детушки, думать как и я, — Встал Остап, помолчал немного и продолжил — Пойду в наемную квартиру. Надо ближе познакомиться с отставным капитаном красноазовской флотилии Ступиным. Возможно, он еще сослужит нам в трудном поиске подводного клада.

Когда Остап ушел, Балаганов с беспокойством сказал Козлевичу:

— В Киеве нас волновало ухаживание Бендера за той библиотечной энкавэдисткой, а сейчас меня настораживают, если по справедливости, его ночлеги на квартире Ступиных у этой… уверен, она стремится захомутать нашего командора, Адам Казимирович.

— Не стоит беспокоиться, братец. Остап Ибрагимович серьезный и умный человек и он так просто не окунется в омут семейной жизни. Выяснит все, что записано у ее отца, и адье, как он обычно говорит, — засмеялся Козлевич.

— Дал бы Бог, будем надеяться, — проговорил Балаганов, гладя по головке уже совсем пришедшего в прежнюю форму Звоночка.

Адам Казимирович своим чутким вниманием к собачке и уходом заставил ее подняться на ноги, вселил в нее прежнюю веселость и резвость. Но это произошло не сразу, а через три дня голода и тоскливых собачьих взглядов на усатого нового хозяина.


Над утренним берегом и морем носились чайки, высматривая порченую рыбешку и съестные отходы. В крикливой междуусобице они взвивались ввысь и падали камнем к добыче. В недалеком порту перекликались пароходы. С неясным звоном поворачивались краны, опуская в чрева судов грузы.

На мостике клуба «Двух якорей» под трепетным флагом гордо стоял Исидор Кутейников. Он был в своей неизменной тельняшке теперь уже в мичманке и как капитан осматривал в бинокль морской горизонт. У клуба с песней появилось трое юношей.

— Здравствуйте, Исидор Корнеевич!

— Здравствуйте, товарищ тренер!

— Доброе утро, морской капитан! — понеслись от них приветствия.

— Здравствуйте, привет, орлы, — выпятил живот Исидор.

В шлюпку легли снасти, весла и юные члены морклуба отплыли в море.

— Без рыбы не возвращаться, ясно? — крикнул им «капитан».

— Так точно, без рыбы не возвращаться, — ответил задорный голос. — И-и, раз! И-и, два, — закомандовал он.

Исидор проводил шлюпку взглядом через бинокль, крикнул:

— Сан Саныч! Подъем!

Но в ответ не услышал и звука.

— Товарищ Мурмураки! Я кому говорю, подъем! — уже закричал начальствующе Кутейников.

Откуда-то снизу сонный голос бывшего заврыбой забубнил:

— Иди ты к черту, земноводное…

— Товарищ Мурмураки, я приказываю вам как старший по штату и прошу…

— Себе приказывай, кукурузный качан! — ответил сонно Сан Саныч. Он лежал на ворохе сухой морской травы в тени здания. — Тоже еще мне капитан выискался, медуза, а туда же, в начальники, — добавил он.

— Это кто медуза? — возмутился Исидор, спускаясь по лестнице. — А ну, подъем и повиновение…

Квач, пущенный Мурмураки, мелькнул в воздухе и больно ударил бывшего руководителя многих контор по плечу. Исидор скривился от удара и бросился на обидчика. Два толстых тела, сцепившись, выкатились из тени на песок, взмахивая четырьмя руками.

— Я покажу тебе медузу…

— Я дам тебе командовать…

— Ах, ты так…

— Ты у меня поймешь, кто такой Мурмураки…

— Прекратить любовные объяснения! — прозвучал вдруг над ними голос Остапа. — Это еще что за соревнование по борьбе?

Песочный клубок разъединился на Исидора и Мурмураки и оба помятые, с облепленными ракушками лицами, виновато предстали перед своим капитаном.

— Я ему — подъем, а он…

— Я не позволю Исидору мной командовать, Остап Ибрагимович, — стряхивал с себя песок возмущенный Савва.

— Вы что, Мурмураки, забыли, что Кутейников у нас по штату тренер? И в мое отсутствие он старший в морклубе, а не вы, любитель горячительного. Приказываю подчиняться. И никаких бунтов на корабле. Ясно?

— Ясно, капитан, — потупил свой взор бывший заврыбой.

— А теперь, свистать всех наверх! Делаем первый исследовательский выход в море. Шлюпку на воду!

Вскоре от берега отошла шлюпка. На корме, держа румпель, сидел Остап. Он был в трусах, без майки. Лицом к нему, на средней скамейке рядом друг с другом, сидели на веслах «боцман» и бывший заврыбой. Оба круглые, невысокие, гребли усердно, обливаясь потом. Матросы из них были никудышние, толкали друг друга, неумело работая веслами, шлепали ими по воде. Один из всплесков весла обдал Остапа водой.

— Где вы взялись в моем штате? Бездельники, темные личности, лодыри, пигмеи! Грести не научились к старости! Сушить весла! — дал капитан команду.

Оба гребца подняли весла и непонимающе уставились на своего капитана.

— Весла на борт!

Весла неумело кладутся, одно слева, другое справа Остапа.

— Раздеться обоим! — прозвучала новая команда.

Гребцы раздевались медленно и неохотно, с тоской посматривая на берег, где они бы сейчас жарили рыбу, которую должны уже привезти юноши, следуя приказу Исидора.

— Исидор, а за ним Мурмураки, прыжок в воду — раз! — последовал строгий приказ Бендера.

Исидор, в мешковатых трусах, с неизменным шариком живота, с густым волосяным покровом, с кривыми тонкими ногами, не спешил выполнить приказ. Затем, дрожа, зажав руками ноздри и уши, плюхнулся кулем в море.

Сан Саныч, такой же примерно комплекции, но в белых трусах-парусах, решил щегольнуть изяществом своего прыжка и, отвернув голову в сторону, вытянув руку вперед, наконец прыгнул животом в воду, оттолкнув от себя лодку.

— Х-х-х… — зашелся Остап смехом, глядя на своих подчиненных, барахтающихся возле лодки.

— А-а, вода свежая-я, — хлопая ладошами по воде, протянул Исидор Кутейников, оправдывая промедление в прыжке.

— Плыть к берегу, матросы! — скомандовал Остап, отгребая лодку в сторону.

— Остап Ибрагимович! — Буль-буль из воды — Мы не… — Буль-буль из воды — Мы не кх-х-х… — замелькала поплавком на воде голова Исидора.

— Не доберемся мы… — закончил фразу своего напарника Сан Саныч. Он как-то выныривал боком и бил отчаянно руками по воде.

— Не уплывайте, капитан Бендер… — грузно держась на воде, плаксивым голосом выкрикнул Исидор, выплевывая воду изо рта.

Остап смилостивился, видя беспомощность своих «матросов». Он подплыл к утопающим и со словами:

— Хотя спасение утопающих — дело рук самих утопающих… — И крепкой хваткой одного, затем другого стащил дрожащих горе-моряков в лодку.

— Сидеть на корме и не пускать пузыри, морские акулы, — приказал Остап, садясь за весла.

Савва и Исидор, прижавшись друг к другу, как люди, которых недавнее морское испытание чуть ли не породнило, подрагивая преданно смотрели на своего грозного капитана.

Бендер умело работал веслами и шлюпка с белым бурунчиком у носа с заметной скоростью понеслась вперед.

— Слушайте одесский анекдот, горе-моряки, — промолвил он. — Идет моряк по берегу, слышит крик: «Помогите, тону! Спасите, тону!». Затем по-немецки, эти же слова. По-английски, по-французски… И утонул. Моряк говорит: «Ха, фраер, лучше бы плавать научился, а не иностранным языкам»…

Но подопечным Остапа было не до смеха, не до назидательного анекдота, они нет-нет и освобождали себя от нахлебавшейся вовнутрь воды.

— Я говорю это к чему, — с улыбкой смотрел на них Остап, работая веслами. — Меньше бы занимались своими гешефтами, лучше бы плаванью научились, тем более, что живете у самого синего моря, камрады.

— Так мы умеем, но не на дистанцию… — попытался оправдаться Мурмураки.

— Да и я бы доплыл, капитан, если бы не такая вода холодная… — заверил и Кутейников.

— Холодная… — передразнил его Бендер. — Не научитесь плавать, Исидор Корнеевич, разжалую из боцманов-тренеров, так и знайте.

Три сваи торчали из морской глади. Неподалеку, по направлению в открытое море, пролегала песчаная коса. К ней и причалил Остап. Его помощники, прийдя уже в себя, заботливо вытащили наполовину лодку из воды, аккуратно положили весла по ее бортам и, не получив других каких-либо указаний своего капитана, разлеглись и горячем песке.

Великий комбинатор, помахав рукой своим двум пионерам клуба «Двух якорей», глубоко вдохнул и нырнул в воду.

Мурмураки и Кутейников подползли к месту, откуда ушел под воду их капитан, смотрели во все глаза в море, но никого и ничего не увидели.

Бендер, выпуская малыми порциями воздух из легких, работая ногами и руками, плыл под водой над изумительной фауной моря. Стаи рыбешек бросались в сторону, за ними степенно устремлялись зубарики. А навстречу пловцу величаво заколыхалась огромная белоснежно-голубая медуза.

Израсходовав запас воздуха, Остап выбросил себя на поверхность и взглянул на берег, Его служба, видя, что их начальник не утонул, радостно замахали ему руками.

Остап, вдохнув новую порцию свежего воздуха, нырнул снова. Торпедой пошел вдоль косы, зорко осматривая чистое песчаное дно, расчесанное подводным течением неглубокими морщинами.

Стоп! Что это? Опустился подводник ниже, еще ниже. Вырвал из песка облепленный ракушками предмет — короткий цилиндр и, быстро-быстро заработав ногами, всплыл.

Откинул рукой волосы со лба, отдышался и поплыл к берегу.

— Спокойно, спокойно, старатели… — сказал капитан своим наблюдателям, выходя из воды.

Савва и Исидор с настороженным любопытством молча смотрели на морскую находку.

Бендер вытащил уключину из борта лодки и ею начал отбивать с цилиндра наросты. Отойдя на некоторое расстояние, за его действиями, затаив дыхание, следили пионеры морклуба.

— Осторожно, Остап Ибрагимович… — предупреждающе покачал головой Мурмураки. — На снаряд похоже…

— Конечно, все может быть… — в тон ему произнес Исидор.

— Кто ищет, тот не всегда находит то, что нужно, — отбросил в сторону находку их капитан.

Его «матросы» наклонились над ней. Это был всего-навсего кусок ржавой трубы, заделанный сдвух сторон и с небольшим отверстием посередине.

— Тю-ю… — разочарованно протянул Исидор.

— Да тут все хорошее уже давно выловил мой свояк, — сделал гримасу на лице Савва.

— Это кто же такой, греческо-подданный из рода Мурмураки?

— Нет, почему… Просто фамилия у меня такая, кипитан… — пожал плечами Савва.

— Если такая, почему не может быть греческой? — засмеялся Остап. — Стоять на вахте здесь и не киснуть, потребители даров моря! — сказал он, снова ныряя.

Два толстячка некоторое время смотрели на то место, откуда их капитан ушел под воду и распластались на песке.

— Ничего он не найдет и в этом месте, — промямлил Савва.

— Посмотрим. Ты бы лучше из весел и тельняшек тень сделал, а не предсказывал, Сан Саныч, — посоветовал ему Исидор.

Бендер какое-то время плыл по поверхности глядя в глубину, осматривая дно. Затем нырнул снова в объятия подводного царства.

Большой лобан испуганно метнулся от него в сторону, актинии заколыхались от волн, а он шел все глубже и глубже, стравливая понемногу воздух из легких. Но и в этом поиске ныряльщик ничего не нашел. Вынырнул и поплыл к берегу.

Положив головы в тень от натянутых тельняшек на весла, воткнутые в песок, Савва и Исидор спали на спинах после гребли, купания и волнений за своего капитана. Их кривые ноги симметрично были расположены одна возле другой.

— Как от одной матери дети, — умиленно проговорил Остап. Он неслышно подошел к своим подчиненным и плеснул на их животы воду из черпака.

— Аврал! — прокричал он.

Мурмураки и Кутейников вскочили и, не сговариваясь, бросились к шлюпке, позабыв о тельняшках и веслах.

— Грузить апельсины в бочках! — захохотал «капитан».

— Какие апельсины? — удивленно уставился на него Савва.

— Нанырялся и вот… — тихо шепнул тому Исидор.

— Да, камрады, — сказал не то себе, не то своим подчиненным великий искатель морских кладов. — Без водолазного снаряжения дела не будет, как я и предполагал.

После возвращения с моря, дети от одной матери, как их окрестил Остап, на печурке из прибрежных камней жарили на сковородке рыбу, выловленную юношами. Сан Саныч в фартуке из прогнившей парусины, старательно дул на дрова, не желающие разгораться. Огонь нехотя оживал, едкий дым валил из-под сковородки, ел ему глаза.

— Эй, на камбузе! Как с обедом? — прокричал Исидор с мостика, куда он влез после того, как почистил рыбу и снова вооружился биноклем.

— Скоро, скоро, товарищ боцман, — ответил ему Мурмураки, вытирая кулаком слезящиеся глаза, продолжая дуть под сковородку.

Из здания вышел во всей своей капитанской форме Остап.

— Эй, на вахте, чтобы был здесь порядок: я к Ворошейкину, будем выбивать водолазное снаряжение и все к нему. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — оторвался от своего занятия Сан Саныч.

— Будет полный порядок на корабле, капитан, — отдал честь Кутейников, стоя на мостике.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СОКРОВИЩА БЕГЛЫХ

Дальнейшие похождения Остапа Бендера

Глава XXII. ВЫ ПОСЯГАЕТЕ НА МОЮ СВОБОДУ! НИКОГДА!

В море мимо плывущих рыб, медуз и плавно покачивающихся водорослей нырял и плыл великий предприниматель. Легко работая ногами, он по участкам осматривал дно. На этот раз в руке у него был подводный фонарь.

Не имея еще карты с точным указанием места утонувших ценностей бежавшей буржуазии, Остап, руководствуясь рассказами бывалых, если не свидетелей, то слышавших, где это произошло, пытался поискать, надеясь на свою удачу.

Стайки мелких рыбешек отпугивались светом в стороны. Медуза с красной расцветкой, колыша своими щупальцами, преградила искателю путь. Он легонько отодвинул ее в сторону рукой и поплыл лицом вниз, время от времени вдыхая свежий воздух, высматривая остатки какого-нибудь судна, баркаса или еще чего-нибудь затонувшего.

Подплыл к скалистой пещере, осветил сквозной проход в неё, нырнул и проплыл на другую сторону подводного рифа. Разгреб водоросли и опять ничего им искомого.

От глубоких вздохов для ныряния Остап устал и поплыл к песчаной отмели, где была шлюпка. Вышел на сушу, бросил фонарь, устало лег на песок.

— Ничего… неужели басня… — закрыл он глаза, произнеся это вслух.

Не то подтверждая, а может, опровергая это, над ним с криком пролетели две чайки. С моря понесся ветерок и заморщинил водную гладь.

Бендер поднял голову, встал, оглядел море, взял фонарь и подошел к лодке. На носу ее была аккуратно сложенная его одежда, прикрытая морской фуражкой с крабом. С разочарованным видом он столкнул шлюпку на воду и сел за весла.

В невеселом настроении Остап вошел в снимаемую им комнату. Уселся за стол и достал выписки, сделанные им тайком из тетради-книги энкавэдистки Клары в библиотеке ВУАКа. В какой уже раз внимательно прочел их и со вздохом спрятал в папку, а ее в сумку. Прошептал:

— Без карты не найти… У какой косы, ведь не указано… А может, и не в Мариуполе вовсе. И без водолазного снаряжения не найти…

Неожиданно две белые руки вдруг нежно обвили его сзади за шею и к его голове любовно склонилась Леля.

— А я тебе приготовила сюрприз, Остик, — ласково прошептала ему подруга-хозяйка.

— Сюрприз? Му-угу… — протянул в ответ Бендер. Великому искателю миллионов сейчас было не до сюрпризов.

— Так сюрприз хочешь, Остик? — лукавым голосом пропела Елена Викторовна.

— Что еще за сюрприз? — нехотя промолвил Остап.

— Я… — замялась женщина. — Вот отгадай!

— Да говори… Мы не в школе…

— Вот именно, ты как школьник, Остапчик, такой застенчивый, — загадочно заворковала Леля. — Я решила…

Бендер подождал немного и спросил без всякого интереса:

— Что решила?

— Решила стать твоей женой! — выпалила молодая женщина. — А то ты такой нерешительный, котик… — Замурлыкала, как кошка, хозяйка. — Вот и заявление от нас… положила она перед Остапом уже написанную бумагу. — Только твоя подпись…

Вначале до сознания искателя подводного клада не доходил смысл сюрприза Ступиной, но когда он краем глаза взглянул на лист с бросающимися в глаза крупными буквами «…В ЗАГС», то вскочил, как ужаленный с возгласом:

— Что?! Этого еще мне только не хватало, квартиросдатчица! — вырвался он из обнимающих его рук женщины.

— Остапчик… да что с тобой. Остапуша, любимый…

— Вы посягаете на мою свободу, Елена Викторовна! Никогда, слышите, никогда! — И выбежал стремительно из комнаты, схватив на ходу свою сумку.

Под слезливые крики хозяйки:

— Остапчик! Что ты, что ты? Осташаа-а…!

Из окна своей комнаты высунулась голова отставного Ступина.

— Эй, на катере? Что, по борту мина!? Лево на борт!..

Под эти слова с аккомпанементом собачьего лая и слезливые слова Лели, Остап пробежал двор и выскочил на улицу.

Где найти своих подчиненных друзей, он знал наверняка. И вскоре входил уже в летний пивной павильон, хорошо ему знакомый по первому его посещению. И он не ошибся.

За стойкой с кучей обглоданной рыбы, и несколькими кружками пива стояли: Ворошейкин, Исидор и неизменный Сан Савыч Мурмураки. Вся компания была навеселе. Особенно Сан Саныч. Он со смехом говорил:

— А та, которая меня сватает, и говорит: «Она умная и образованная женщина, закончила кулинарные курсы в Юзовке». А наш капитан говорил, что если я буду пить, то за меня никто замуж не выйдет. Ведь так, тренер?

— Угу, говорил. Но не так, заврыба. Говорил, что если будешь пить, то от тебя уйдет и вторая, и третья жена, если такая найдется.

— Много он знает. Я же говорю, мне предлагают… — засмеялся Мурмураки.

— Предлагают, потому что не знают, что ты любитель рюмки, Сан Саныч, — усмехнулся Ворошейкин. — «Много он знает», — передразнил Мурмураки он. Тебе не нравится наш начальник морклуба?

— Да, нет, что вы, Ким Флерович! Люблю как родного сына, ей-богу, товарищи, — хлопнул себя в грудь «заврыбой». — Просто…

— Ой, наш капитан, легок на помине! — вдруг воскликнул Исидор. — Остап Ибрагимович, пожалуйте к нам, дорогой вы наш!

— Привет честной компании. Я знал, где вас вычислить и не ошибся. Это по какому же такому случаю, — кивнул Бендер на опорожненную бутылку водки.

— А по случаю нашей первой зарплаты в морклубе, товарищ капитан, — пояснил Ворошейкин. — Вот Сан Саныч…

Мурмураки боязливо втянул голову в плечи, боясь, что тот сейчас скажет неугодное в его адрес. Но Ким, возвышаясь как мачта над ним и Исидором, сказал другое:

— Вы с сумкой, как это понимать, капитан?

— Так, семейные неурядицы, как и у всех, — ответил начальник морклуба «Два якоря». — Мои друзья в отъезде и оставили на мое попечение целый дом. Приглашаю всю компанию в гости. А кто кочет, тот и пожить у меня может.

— А хоть и я, дорогой капитан! Квартиру я сдаю, а в летней кухоньке обитать мне надоело, — весело оглядел своих друзей Мурмураки.

— И я не прочь со своего собачника уйти, — закивал «боцман-тренер» морклуба.

— Ну, а у меня семья, так что я только с удовольствием погощу у вас, капитан.

— Ну и прекрасно, выпью и я пива за компанию.

Вот каким образом в купленном компаньонами доме оказались временные жильцы — гости Мурмураки и Кутейников.

Бендер поступил так потому, что ему после отъезда в командировку своих друзей и разрыва с Еленой Викторовной было очень одиноко и не по себе. Да и дом нуждался в уборке, хозяйском присмотре и уходе за Звонком. Нужно было присматривать и за сараем, где стоял автомобиль. Особенно, когда в городе участились случаи воровства и грабежа.

Лежа в тени на веранде, Остап обдумывал воплощение в жизнь предпринимаемого поиска подводных сокровищ.

— Интересно, как там мои посланцы? Если не выудят карту, придется ехать за ней мне, — тихо проговорил он вслух.

Козлевич и Балаганов отправились в Харьков после того, как их предводитель Остап Бендер выяснил, что «Пенькотрест» находится не в Мариуполе, а в Харькове.

— А вы знаете, Шура, Адам, мне ехать в этот самый «Пенькотрест» сейчас нельзя. Дела клуба «Два якоря» требуют постоянного моего присутствия в Мариуполе. Вы, Шура, и вы, Адам Казимирович, уже набрались опыта, как надо входить в контакт с людьми. И если у вас еще нет моих многочисленных способов приобретения денег, то я, полагаю, вы можете что-то придумать, чтобы нужный нам управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич поднял руки кверху и вручил вам заветную для нас карту. А-а, как?

— Ну, командор… — протянул неуверенно Балаганов. — Боюсь, что я не смогу.

Козлевич тернул рукой по усам и ответил:

— Да и я, знаете, Остап Ибрагимович, не по этой части. Но однако же, братцы, раз дело требует, — взглянул непревзойденный автомеханик на Балаганова.

— Вот-вот, требует и принуждает, камрады, и заставляет действовать, — подтвердил Остап. — В то время как вы будете добывать карту, ваш капитан попробует кое-что сделать необходимое к вашему возвращению, детушки.

После этого разговора Балаганов и Козлевич поехали в Харьков. Но не на машине, что было очень непривычно для Козлевича, а на поезде.

И вот сейчас Остап подумал о свои» командированных. Но не только о них.

Его подчиненные занимались уборкой дома. Им помогал развеселившийся Звонок, соскучившийся по людям. Он прыгал возле Исидора и Саввы, полаивал, повизгивал и носился по двору за воробьями.

— Неужели это все блеф? — произнес Остап вслух.

— Вы что-то спросили, капитан? — высунул голову из комнаты Мурмураки. Он старательно подметал пол и был в этот момент у самой двери.

— Нет, Сан Саныч, это я так, о своем…

— Вот и я сейчас о своем… — предался воспоминаниям о своей жене бывший заврыбой. — Я ей все отдавал до копейки… Каждый день ей свежую рыбку из ценнейших… К именинам ее подарок подносил дорогой— И на одежду и белье ее я не скупился, капитан. Когда курортники разъезжались, мы с ней поездки разные делали. Вот мой свояк, бывший водолаз ЭПРОНа, на одну зарплату живёт, а жена мертвой хваткой за него держится. «Мне без моего Федюши никак нельзя», — говорит она. Живем небогато, но дружно. Так как же это получается, товарищ Бендер. Я ей все, а она от меня?

— Кто? — плохо слушал своего подчиненного Остап.

— Как кто? Моя жена, а не жена Федора, конечно.

— А кто такой этот Федор?

— Да свояк мой, я говорю. Не от него же ушла жена, а от меня, неужели не ясно? А вот скажите, капитан, как думаете, сейчас многие жены уходят? И почему? — допытывался Мурмураки.

— Думаю, что не многие, Сан Саныч, — вяло ответил Бендер, почувствовав, что голову обуревает сонливость. Но все же добавил — На нас сейчас они сами женятся… — промелькнул в его мозгу недавний инцидент с его квартиросдатчицей.

— Вот-вот, Федора она и женила на себе с помощью ребенка… А он по опасной службе пошел. Все время в ЭПРОНе служил…

— Это что — ЭПРОН, Сан Саныч?

— Как что? Контора по подводным работам, капитан. Затонувшие пароходы поднимают…

Эти слова как рукой сняли сонливость с Остапа. Он поднял голову и некоторое время смотрел в сторону двери, где стоял с веником в руке Мурмураки.

— Затонувшие пароходы поднимают? — повторил Остап.


В то время как происходил разговор Бендера со своим еще нештатным завхозом-вахтером морского клуба «Два якоря», посланцы великого предпринимателя Балаганов и Козлевич ехали в Харьков. Ехали в купированном вагоне в веселой компании попутчиков. Если полный пассажир в очках был тоже не скучным пассажиром, то другой высокий человек кавказской наружности отличался разговорчивостью и шутливостью. Себя он представил троим попутчикам в купе так:

— Я, понимаешь, Чичинашвили. На Кавказе меня все знают. Давайте коротать время в дороге. Вот скажи, — обратился он к Балаганову, — ты русский язык знаешь? — И не дождавшись ответа спросил: — Скажи дорогой, какое русское слово имеет шесть букв «ы»?

— Шесть «ы»? — обвел вопросительным взглядом соседей по купе командированный Бендером. И не получив подсказки от своего старшего друга Козлевича и толстенького пассажира в очках, ответил:

— Извините, гражданин Чичинашвили, но такого слова я не знаю.

Кавказский собеседник разразился громким хохотом и сказал:

— Ну, хорошо, дорогой, не думай, не морщи лоб, панимаешь. Я тебе и всем скажу, — помолчал загадочно и по слогам проговорил:

— Вы-лы-сы-пы-ды-сты.

Дружный хохот присутствующих затряс купе так, что нельзя было понять, то ли оно трясется от хода поезда, то ли от хохота присутствующих и появившихся в дверях купе соседей.

После того, как смех поутих, человек кавказской внешности спросил:

— А какое русское слово имеет семь букв «ы»?

Снова никто ответить не мог. И после паузы Чичинашвили сказал:

— Ну, хорошо, скажу, если совсем не отгадываете, понимаешь, — и посмотрел с улыбкой на присутствующих:

— Слово это… — и снова по слогам — Вы-лы-сы-пы— ды-сты-чкы!..

Общий хохот заполнил купе и вырвался даже в проход вагона.

— Ну, а теперь загадка. Вот скажи, на «а» начинается, на столе валяется. Что такое будет?

Посыпались разные ответы. Но Чичинашвили все отрицал. Когда Балаганов сделал последнюю попытку и выпалил:

— Арбуз!?

— Э-э, никто не знает, никто не угадал, понимаешь. Скажу. Адын пара ботынок!

— Как же могут ботинки на столе валяться? — удивился Шура.

— Э-э, хозяин — барин, куда хочет — туда ставит.

После смеха человек кавказской наружности объявил:

— Другая загадка. На «д» начинается, под столом валяется. Что такое будет? Уважаемые?

Снова посыпались слова отгадок. Но весельчак все отрицал. Затем дал ответ:

— Другой пара ботынок! Понимаешь!

Хохот затряс купе и покатился дальше по вагону.

Так ехали и шутили пассажиры.

— Ну, хорошо, теперь я, — сказал серьезный пассажир, протирая очки, запотевшие, очевидно, от слез, выступивших на глазах от безудержного смеха. Он посмотрел на окружающих, помолчал и начал:

— Отпускает в увольнительную денщика офицер и говорит ему: «На тебе рубль для посещения борделя. Но смотри, чтобы девка здоровая была». Когда тот вернулся, генерал спросил: «Ну, а здоровая была?». «Ваше благородие, такая здоровая, такая здоровая, насилу свой рубль отнял».

Смех и понеслись другие анекдоты из уст пассажиров, еле дождавшихся очереди, чтобы и свой рассказать.

Устав от смеха и разных рассказов, пассажиры начали устраиваться на ночлег. Вечернее веселье догорало под вольный стук колес и синий свет ночной лампочки.

Командированные Остапом Бендером лежали на своих полках и еще спали, когда поезд, миновав Изюм, Балаклею, увеличив скорость, начал приближаться к Харькову.

Балаганов и Козлевич стояли у открытого окна и смотрели на мелькающие строения пригорода.

— Как нам расположить к себе этого Сукиасова… — говорил Балаганов. — Задачу перед нами поставил командор, — покачал головой он.

— Ничего, что-нибудь придумаем, братец, — успокаивал его Адам Казимирович, подкручивая кончики своих запорожских усов.

Поезд запрыгал на стрелках. Убавил ход и начал тормозить. Пассажиры засуетились к выходу. Состав дернулся и остановился у асфальтового перрона. Это был Харьков.

Глава XXIII. БЫВШИЙ ВОДОЛАЗ ПРИХОДА

Море переливалось в лучах утреннего солнца. Над морским простором носились чайки, охотясь за кормом. Городской пляж уже кишел отдыхающими.

У морского клуба «Два якоря» чинно сидели на ящиках Исидор и Ворошейкин.

Перед ними грозным шагом прохаживался Бендер. За ним, как приближенная особа к начальству похаживал Савва Мурмураки. Начальник клуба остановился и сказал:

— Первое. Сейчас же садиться обоим за весла. Руки в кровь стереть, а грести научиться, олухи вы неспокойные. Ясно? Иначе уволю и одного и другого. Понятно?

— Понятно, капитан, — вскочила пара намного разная по росту и комплекции. — А Мурмураки? — спросил с ехидцей Ворошейкин, глядя на приближенного к начальству.

— Это относится и к нему. Я с ним сейчас же плыву к порту, по пути Сан Саныч и будет проходить у меня школу гребли. Ясно?

— Так точно! — выпятил свой живот Исидор, удовлетворенный таким ответом.

— Понятно, капитан, — кивнул и Ким, погасив свою ревность к Мурмураки, посчитав вначале, что тому капитан делает поблажку.

Оставив двух подчиненных проходить школу гребли, Остап с Мурмураки поплыли к порту.

Сан Саныч сидел на веслах самой легкой шлюпки морского клуба «Два якоря». По команде Бендера, сидящего на корме, он опускал в море лопасти весел, делал гребок и вновь извлекал их из воды, чтобы повторить это же самое.

— Ну дальше, дальше повествуй, бывший заврыбой, — попросил его Остап.

— Ох, мой капитан, что еще может рассказать вам Мурмураки. Как вам известно, после того как уехал владелец рыбоприемного пункта, я остался не у дел. Там я всегда имел живую копейку, как самую живую рыбу. Но председатель Влас Нилович Пристройкин, я ему всегда поставлял самую свежую рыбу из ценнейших, проявил великодушие и взял меня к себе вахтером-завхозом. Поработав в этом добровольном обществе около года, меня вдруг постиг семейный удар. От меня ушла жена, как я вам уже говорил. Она привыкла к моей свежей хорошей копейке. А когда я перешел на жалкое ничтожное жалованье, я ей стал вдруг нелюбим, а может быть, не постесняюсь вам признаться, мой капитан, что и противен. Этот второй удар подействовал на меня так сильно, так глубоко, что я и допустил бесхозяйственность. В моем осводческом хозяйстве при ревизии обнаружилась недостача. Меня уволили по статье…

— Понимаю, без выходного пособий, как говорится, — сочувствующе улыбнулся Остап.

— Без выходною, — согласился гребец, заметно улучшив уже свое обращение с веслами.

— Это и понятно, ну-ну, греби, греби, уже причаливаем.

Лодку привязали к кольцу, замурованному в бетон причала, и по ступенькам поднялись к цокольной части здания. Здесь их уже встретил плотный мужчина, с гладкими волосами на голове и с хорошо развитой грудью пловца. На нем была морская тельняшка, указывающая на его морскую профессию.

— О-о, мой хороший знакомый — спаситель нашей собачки! — воскликнул Остап. — Здравствуйте, Федор Николаевич!

— Рад видеть вас, Остап Ибрагимович. Думал, что ны помощника себе другого нашли и во мне не нуждаетесь, — пожал руку Бендера Прихода.

— Так вы, выходит, знакомы, капитан? Своячек? — переводил удивленный взгляд Мурмураки с одного на другого.

— Еще как, — рассмеялся Остап. — При весьма необычном стечении обстоятельств, дорогой Сан Саныч.

— Как там Звонок? — спросил Прихода.

— Ожил, резвится, звонит на весь дом по-собачьи, — отметил великий предприниматель.

— Ну, милости прошу, заходите в мою контору, — пригласил жестом руки хозяин.

Мурмураки развернул принесенный из лодки сверток. В нем были бутылка водки, помидоры, огурцы, лук, краюхa хлеба и кусок ветчины.

— Савва, ну зачем ты… У меня все есть, ты сказал, что будете и я прихватил что нужно, — покачал головой укоризненно Федор Николаевич. Не мешкая, он выставил на стол свою бутылку водки и большую сковороду с жареными бычками. Затем помешал в кастрюле, стоящей на печурке, варево и стал процеживать его через сито. Сцедив воду, высыпал в миску содержимое его. Это были крупные креветки, сваренные с укропом и солью.

— Ну, за встречу, начальник морского клуба, — поднял стакан хозяин, когда все уселись за стол.

— Мне Сан Саныч говорил, — начал Бендер после выпитого, — что вы, оказывается, в ЭПРОНе служили, Федор Николаевич?

— Да, что служил, то служил, — вздохнул бывший водолаз. — Год учился водолазному делу. Нырять в море и быть под водой две-три минуты было для меня не новостью, а вот когда в скафандре пошел на глубину первый раз, то мне многое открылось до того неведомое. Я увидел затопленные, изуродованные пароходы, крейсеры, канонирские лодки, баржи, катера и даже самолеты. Я увидел тысячи неразорвавшихся бомб, торпед и снарядов. Наших и беляков, германцев и французов, англичан и других. И конечно, морские мины. Они лежали на грунте, плавали на разных глубинах, на поверхности…

Из его рассказа Остап все более понимал, насколько трудная и опасная задача стояла перед его затеей. А Федор Николаевич продолжал:

— На дне, где лежат корабли, свои улицы, переулки, площади, тупики. Там есть и баррикады из якорей, цепей, тросов, обломков.

— Выходит, добраться до нужного места фантастически трудно? — вздохнул Бендер.

— Смотря где и какая глубина… — двинул плечами хозяин. — Карта подскажет… Я сейчас вспомнил свое первое важное задание, друзья. Надо было осмотреть лежащую на грунте врангелевскую подводную лодку. Определить, в каком положении она находится, насколько занесена илом, какие у нее повреждения. После команды пошел под воду. Погода стояла ясная, солнечная, глубина сравнительно небольшая, видимость отличная. Вскоре вижу метрах в десяти подо мной лодка. Сообщил наверх. Внимательно смотрю, и вдруг вижу… на мостик из люка поднялся капитан, вслед за ним вылезло человек десять врангелевских матросов. Открылись крышки торпедных аппаратов, заработали винты, лодка стала медленно подниматься с грунта…

— Кошмар! — передернулся Мурмураки, — наполняя стопки водкой.

— Как же так, после войны столько лет… — расширенными глазами смотрел недоверчиво на рассказчика Остап.

— Дело в том, что азот под давлением превращается в сильнейшее наркотическое средство. Водолаз, отравленный азотом, поет, что-то бормочет. Перед ним возникают миражи. И он сообщает наверх, что видит на дне моря дымящиеся вулканы, эскадры, ведущие бой, и другие небылицы… Как только человека поднимут с места, где азот действует отравляюще, он приходит в себя, в нормальное состояние. Он не помнит, что с ним происходило…

— А вы как же? Почему помните то, что несколько лет тому… — спросил Остап.

— Мне тогда рассказали, что я говорил по телефону наверх, — улыбнулся Федор Николаевич. Были еще и другие случаи, но с течением времени организм привык к глубинам, и галлюцинации прекратились…

— А как сюда пришли на маяк? — спросил Бендер.

— Был на большой глубине, заболел кессонной болезнью. Долго лечился, затем сюда, дорогой товарищ, работать же надо…

— Фуф, давайте выпьем, что-то мы… — после выдоха проговорил Мурмураки. И сам, а не хозяин, наполнил снова стопки.

— Так вы сможете быть в нашем клубе инструктором по водолазному делу, Федор Николаевич? — спросил Остап.

— Инструктором могу, а под воду уже не пойду, здоровье не позволяет.

— Хорошо, по совместительству в дневные часы, когда свободны, я поговорю с нашим председателем, — пообещал Бендер. — Так еще я могу посмотреть водолазное снаряжение и все к нему, товарищ Прихода?

На складе Остап увидел два висящих водолазных резиновых скафандра, медные шлемы к ним, бухты шлангов, тросов, проводов и ручную помпу для подачи воздуха.

— А бот с блоками для спуска водолаза, наверное, видели у стенки, — пояснил Прихода.

— Давайте все же допьем, а? — просительно взглянул на своего начальника Мурмураки, когда вышли из склада.

— В следующий раз, Сан Саныч. Обещаю, что мы еще не раз побываем в гостях у Федора Николаевича.

— Всегда буду рад видеть вас, уважаемый Остап Ибрагимович, всегда прошу ко мне по всем вопросам, если чем могу помочь.

— Определенно можете, определенно, милый вы наш человек, — тепло попрощался с хозяином Бендер.

Глава XXIV. ПРОБЛЕМА ДОЛГОЛЕТИЯ И СУКИАСОВ

Все окна в комнате были распахнуты. Утренний ветер колыхал занавеси. На кровати, закутавшись в одеяло так, что только один нос торчал, спал человек. У кровати на тумбочке громоздились толстые тома по медицине, разные справочники и энциклопедии этого же профиля, а поверх них раскрытая книга «Вопросы долголетия», страницы которой листал ветерок. Рядом с ними тикал будильник. Когда стрелки его показали ровно семь, раздался оглушительный звонок.

Спящий стремительно вскочил, отбросил одеяло и предстал, зевая и потягиваясь, в одних семейных трусах. Его волосатый в сединах торс, руки и кривые ноги начали усиленно, как части автомата, делать гимнастические упражнения.

— Р-аз! — взмахивал мужчина руками. — Два-а! — разбрасывал он их после этого. — Х-х! Х-ах! — сопел он от движений, которые были очень неловки, комичны, а тыквообразный живот являлся главной помехой для зарядки.

Стрелки часов передвинулись на половину восьмого. Закончив упражнения, человек трусцой побежал в туалет. Оттуда послышалось частое журчание сливаемой воды в унитаз. Ровно в восемь он трусцой перебежал под душ и завизжал под холодной водой.

Но вот стрелка будильника указала половину девятого, человек освободился от мохнатого полотенца и встал у открытого окна. Заняв позицию по стойке «смирно», он начал втягивать живот, затем выпячивать его. Набирать воздух и выпускать его порциями с криком: «кх-а!».

В девять человек прокричал последнее «кх-а!» и побежал к столу. Пожилая домработница внесла поднос с тарелками, накрытыми салфетками. Строго режимный человек сдернул салфетки с приборов и перед ним предстали: бутылка кефира, стакан сметаны, четыре яйца всмятку, масло, хлеб, три булочки, отбивная, яичница еще шкворчащая, помидоры, огурцы.

Он, предвкушая удовольствие, потер руки и, улыбаясь, уселся за стол. Женщина, расставив все принесенное, не проронив ни слова, ушла. Хозяин приступил к завтраку, аппетитно чавкая. Тарелки начали освобождаться одна за другой. Последней, покачнувшись, как пьяная, отставилась на середину стола бутылка из-под кефира. Сытно отрыгнув, икнув, человек тяжело поднялся из-за стола, взглянув на большие стенные часы, не иначе как антикварные, и приступил к одеванию.

В десять утра он вышел из квартиры в подъезд. На нем был кремовый легкий костюм, белоснежная дырчатая шляпа, под мышкой кожаная папка. Закрывая за собой дверь, он носовым платком протер эмалированную на дверях пластинку: «Сукиасов Вениамин Гидальевич» и, поправив шляпу, вышел на залитую солнцем улицу.

Сукиасов пришел в поликлинику и у окошка регистратуры попросил:

— Мне к терапевту, пожалуйста.

С талончиком в руке двинулся по коридору, у стен которого на стульях сидело множество больных, ожидая своей очереди.

Отыскав нужный ему кабинет, Вениамин Гидальевич, скромно присел на край свободного стула и погрузился в нудную дрему очередности на прием к врачу.

Зазвонил будильник. Человек нехотя встал с кровати и суетливо начал одеваться. Сполоснул под краном лицо, успел тернуть его пару раз полотенцем и, одеваясь на ходу, подбежал к столу. Теперь действия его пошли по ускоряющей. Схватил стакан молока, сделал глоток, рванул зубами булочку, сунул под мышку портфель и выбежал из квартиры. Побежал по улице, стремительно пошел в поликлинику и, замедлив шаг, степенно пошел по коридору мимо ожидающих его больных в свой кабинет. Кивнув медсестре вроде приветствия, уселся за свой стол, и вынул из портфеля стетоскоп.

Начался прием больных. Один за другим они входили в кабинет врача и, не задерживаясь выходили оттуда с довольными лицами. Вошел к врачу и Сукиасов. Эскулап сидел за столом и что-то писал в лечебной карточке. Не отрывая глаз от своего писания, спросил:

— Слушаю, на что жалобы?

— Да вот тут болит и тут колет, — показал Вениамин Гидальевич на места, где располагалась печень и на низ живота под пупком.

— Посмотрим, раздевайтесь.

Сукиасов поспешно сбросил с себя одежду и предстал перед врачом нагим по пояс.

— Ой, — вскрикнул он, когда пальцы терапевта начали мацать его живот и ниже.

— Дышите, — приставил стетоскоп к его груди медик. — Так, все ясно, одевайтесь, — буркнул он и начал выписывать рецепты.

— Ничего страшного, а, доктор? — с испуганным лицом уставился Сукиасов на врача. В голосе его была надежда на лучшее и он еще промолвил — Я веду жизнь йогов… поэтому я…

— Вы абсолютно не больны, лекарства я выпишу вам подбадривающие, кушайте все, что душа пожелает, пить тоже все… — при этих словах доктор глотнул слюну и погладил машинально свой тощий живот. — А касательно индийских йогов, это любопытно, — взглянул он на отвислый живот пациента, — очень интересно… Ежедневно промывайте желудок, пациент…

— Вас Иван Христофорович вызывает, — вошла медсестра.

— Иду, иду, — ухмыльнулся врач. — Вы посидите, здесь, пожалуйста, я сейчас, — обратился он к Сукиасову, — Насчет йогов это очень интересно, уважаемый…

В коридоре он уловил на себе вопросительные взгляды ожидающих больных и пояснил:

— У меня трудный больной, товарищи, придется подождать.

В кабинете коллеги, куда он вошел, его встретил Иван Христофорович с опухшим лицом.

— Присядь, вчера перебрали, прийти в себя не могу, давай понемногу…

Он извлек из тумбочки графин со спиртом, два стакана и развернул пакет с едой. Там оказалась целая курица, яйца, огурцы, помидоры и прочая снедь.

— Ну, будем! — чокнулись друзья и выпили по первой.

Курица пошла на разрыв, заработали с хрустом челюсти, а когда уровень жидкости в графинчике снизился, врач покинул кабинет Ивана Христофоровича и неуверенной походкой пошел к себе.

Ожидающие больные дремали. Сукиасов, пристроившись на диванчике для обследования пациентов, сладко спал. Он посапывал, причмокивал губами и почесывал свою волосатую грудь. Медсестра ушла в буфет, туда привезли пайки для медработников.

— Больной, прошу, и-ик, встать, — скомандовал вошедший эскулап. — Так, и-ик, фамилия? Ага, Сукиасов, и-ик, так на что жаловались?

Сукиасов вскочил с ложа и стоял, почесывая себя, где надо и не надо и, зевая, ответил:

— Да вот тут болит, а сейчас уже и тут ноет, — показал он центр живота.

— Так, и-ик, поставьте это, и-ик, — протянул ему врач градусник. И после совсем малого времени он, взглянув на термометр, констатировал — Температура, и-ик, в норме… — Так, значит вот, и-ик, есть вам можно только, и-ик, манную кашу по утрам, в обед постный суп из овощей, и-ик, молоко, фрукты, и-ик… На ужин — кислое, кефир, и-ик, — скривил свое лицо, вспомнив только что им съеденное.

— Так вы же говорили, что абсолютно все…

— Н-да, говорил, но проконсультировавшись, и-ик, с коллегами, я счел нужным предусмотреть вот это… Следующий, и-ик, — закричал врач в дверь.

На его зов в кабинет вошла больная пожилая женщина. Сукиасов, вконец расстроенный, держа в руке пачку рецептов под неумолкающее «и-ик», вышел из кабинета.

Глава XXV. ТАЛАНТЛИВЫЕ УЧЕНИКИ ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА-ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ

Балаганов в мичманке с крабом и в морском кителе, и Козлевич примерно в таком же одеянии, только без краба на фуражке, стояли у подъезда огромного нового дома. Он был выкрашен в невеселый серый цвет. У подъезда вывеска извещала: «Дом госучреждений». Массивная дверь поминутно открывалась и закрывалась, выпуская и впуская в дом людей с портфелями, папками, с трубочками бумаг, просто с пустыми руками. Подъезжали и отъезжали автомобили, пролетки.

— Шумное заведение, — прокомментировал рыжеволосый компаньон искателя подводного клада и взялся за начищенную до блеска медную ручку двери. Козлевич неуверенно двинулся за ним. Друзья вошли в просторный вестибюль и остановились, глядя на суету вокруг.

Представители клуба «Два якоря» расспросили вахтера, втиснулись в лифт и понеслись вверх. На одном из верхних этажей вышли и прочли: «Пенькотрест». Пошли по предлинному коридору под стук пишущих машинок, телефонных разговоров и звонков, которые неслись из открытых дверей множества отделов. Аппарат бурлил.

— Вот, вот, за это приготовь бутылочку с домиком… — неслось из одной двери.

— Все ясно, с тебя бутылочка со звездной наклеечкой… — донеслось из другой комнаты.

— А ему стаканомойка, как прыснет в лицо! Он сразу же на деловой тон— булькал смехом кто-то рядом.

— А ночью спишь рядом, а тебя запахом консервных банок обдает, — жаловался тонкий голос в комнате по-соседству. — Развожусь.

— Ха-ха, наркомат похоронных дел, одним словом, — констатировал бас и залился с надрывом в голосе, но не выдержал обуявшего его смеха и закашлялся.

— Бить таких надо, чтобы сопли потекли! — сурово произнес грузный служащий, выходя из комнаты с бумагами.

— Обратите внимание, Адам Казимирович, на кипящую здесь служебную обстановку. Никакого сравнения с нашим морклубом, где только шум прибоя да застоявшийся запах тюльки с Исидором и бывшим заврыбой, — засмеялся Балаганов.

Он наступил на выступающий край изогнутой паркетины, которая другим концом выбросилась вверх, Балаганов споткнулся и с грохотом влетел в открытые двери какого-то кабинета. От его падения отвалился кусок штукатурки под дружный хохот сидящих в комнате.

— Это, это… — залился смехом служащий в очках, отбрасывая косточку на счетах, — уже десятый…

Посланец великого предпринимателя поднялся, отряхнулся и беззвучно выругался, потирая ушибленное колено.

— Десять дней, — надрывался смехом другой аппаратный работник, — как мы сюда вселились и десять падений…

— Комедия, — взвизгнула девица и застучала мелко на машинке.

Козлевич взял своего друга под руку и повел его дальше по полутемному коридору, освещаемому только открытыми дверями отделов, осторожно ступая по полу.

— А он инвалид, у него рука в комитете…

— Ах, бросьте, «авоська» — это сейчас самое модное украшение хозяйственных мужей… — продолжало нестись им вслед из комнат, дающих свет длиннющему коридору здания многих госучреждений.

Наконец командировочные из Мариуполя вошли в приемную. За письменным столом сидела секретарша и посмеивалась над открытой книгой. Увидев посетителей, сунула книгу под стол и отрубила:

— Управляющего еще нет, он с утра в совнархозе.

— Вы имеете в виду Вениамина Гидальевича? — обольстительно улыбнулся ей Балаганов. — Мы знаем, он скоро будет. Подождем, товарищ Казимирович? — обратился он к автомеханику их компании.

— Подождем, — кивнул тот, пригладив рукой усы.

— Как хотите, — и секретарша, приоткрыв ящик стола, продолжила читку открытой книги.

Шура Балаганов потянулся, прошелся и, услышав смешок девушки, спросил:

— Интересно?

— Очень!

— Смешно?

— Очень!

— А что вы читаете, разрешите узнать?

Но секретарша не успела ответить.

В приемную стремительно влетел Сукиасов. На его лице были заметны следы душевного расстройства. Он недовольно взглянул на посетителей и вместо приветствия спросил:

— Что срочного? Кто звонил? — и получив ответ, что никто не звонил и не спрашивал его, он взглянул на посетителей и спросил:

— Вы ко мне, товарищи? Прошу…

Компаньоны вошли в кабинет хозяина под торопливый стук пишущей машинки.

— Мы, собственно… разрешите представиться — начальник подводной экспедиции по малым затонувшим в гражданскую войну кораблям Балаганов, — протянул руку командировочный.

— Очень приятно, весьма… — пожал руку пенькотрестовский руководитель. — Сукиасов…

— Казимирович, — протянул свою руку и Козлевич.

— Мой первый помощник по медицинским вопросим, — пояснил старший уполномоченный Бендером добывать карту, на что другой, усатый уполномоченный с удивлением взглянул на своего молодого друга.

— Очень приятно, — пожал руку Козлевича Вениамин Гидальевич. И с интересом гладя на него, уточнил — По медицинским вопросам? Это интересно, весьма…

— Он большой специалист по медицине… — заверил его Балаганов, бросив взгляд на усача.

Адам Казимирович поняв неожиданный ход своего молодого друга, произнес по-польски подтверждающую фразу. А рыжеголовый «мичман» тут же пояснил:

— Он поляк, но хорошо говорит по-русски, украински…

— О, такой специалист, это просто замечательно! — зашелся в восторге управляющий «Пенькотрестом».

— В нашей подводной работе без хорошего специалиста-медика никак нельзя, уважаемый Вениамин Гидальевич, — пояснил способный ученик великого комбинатора.

Балаганов, руководствуясь наставлениями Бендера, бил наверняка. Посетив квартиру Сукиасова, он пленил его домработницу Глашу и выведал самые больные места ее хозяина.

— Ест, как не в себя, скажу я вам, только и успевай подавать ему, — рассказывала наемная хозяйка. — А о здоровье своем печется, бог ты мой! Через день не иначе перед работой бежит в свою поликлинику. Лекарств накупает!.. Книги по болезням всяким перед сном читает. Я, говорит он мне, должен долго-долго жить, чтобы как можно больше пользы обществу принести, так что и ты старайся мне вкусно готовить… Занимается этим… ну, как его… гогом из страны какой-то… Упражнения, значит, такие вот делает, — показала она как могла.

— А-а, спортивные?! — догадался Шура, смеясь.

— Вот-вот… Лучше бы мне больше платил, чем на лекарства рубли тратить, — вздохнула славная разговорчивая домашняя работница, которой за эту информацию Балаганов со своим спутником были несказанно благодарны. Уходя, Козлевич сунул ей десятку со словами:

— Уважаемая, это вам вместо лекарств вашего хозяина. И не говорите ему, что мы были у вас.

— А как же я скажу, когда так все вам и порассказывала, — заулыбалась добрая женщина, разглаживая полученную купюру.

И вот теперь молодой искатель подводного клада, вооруженный информацией добрейшей Глаши, пустился в объяснения своего визита.

— Прежде всего, передаю вам привет от Ивакина…

— Семена Александровича, — добавил Козлевич.

— Спасибо, как он там? Мы подружились, когда до перевода сюда я в Мариуполе работал, — кивнул Сукиасов.

— Нормально, кораблики делает, рыбку ловит, — лучезарно улыбнулся ученик великого Остапа. — Но наш визит не только для привета от него, Вениамин Гидальевич. Начну с истории. Много лет назад поляки, — указал он на Козлевича, — отыскали лекарство, делающее человека если не бессмертным, это только Христу — сыну Бога дано, то продлевающим жизнь человека за сто лет…

— Отыскали и нашли такое лекарство, чтобы сделать долгожителем нашего короля, — вставил довольно удачно Козлевич.

Балаганов одобрительно взглянул на него и продолжал развивать свою выдумку:

— Польский доктор — родной брат одного генерала… Он знает, — указал лгун и выдумщик, как и его командор, на Козлевича, — послал это лекарство своему родному брату — генералу, который служил у Врангеля в то время, он знает, — снова указал Балаганов на Адама Казимировича. — И послал не только лекарство, но и рецепт его, на случай, если доктор вдруг сам умрет по воле божьей… Ведь это каждого ждет, как вы знаете, Вениамин Гидальевич… — вздохнул тяжело Балаганов.

Сукиасов глазами полными невероятного интереса смотрел на бравого моряка, потрясшего его сообщением о сказочном лекарстве.

— И предчувствие доктора оправдалось… — печальным голосом промолвил Балаганов.

— «Матка боска», воскликнул генерал, получив сообщение о смерти своего брата-доктора, — вскочил Козлевич, говоря эти слова. И трагическим голосом повторил — Матка боска!

Сукиасов привстал и голосом театрального суфлера, как завороженный, повторил:

— Матка боска…

— Матка боска! — ударил себя в грудь снова Козлевич.

После этого рыжеголовый молочный брат Остапа продолжил:

— После смерти брата генерал стал беречь лекарства и рецепт долголетия пуще прежнего. Он хранил их в капсуле, ведь так, пан Казимирович? — спросил Балаганов, кивнув тому.

— Так, в капсуле, которую не могли взять ни огонь, ни вода, ни взрывы, — подтвердил «пан Казимирович».

— Но когда Антанта побежала домой, генерал со своими офицерами поплыл из Мариуполя на катере, — Сказал Балаганов, глядя на Козлевича.

И старший брат-компаньон тут же сообщил:

— Катер подорвался на мине и затонул, — взмахнул рукой Адам Казимирович, как бы подчеркивая всю трагедию, что вместе с ним ушла под воду и тайна лекарства долгой жизни человека.

— Да как же так?! — вскричал Сукиасов, всплеснув руками.

— Вот так, дорогой Вениамин Гидальевич, — сокрушенно покачал головой Козлевич. — Затонул, — печальным голосом добавил он.

— Затонул, — в тон своему старшему другу промолвил Балаганов, но тут же вскочил и твердо вскричал:

— Но мы его найдем! У нас правительственное задание, товарищ Сукиасов!

— Это точно! — встал и рубанул воздух рукой Козлевич.

— А я? Я как же? — заметал свой просительный взор то на одного, то на другого «моряка» Сукиасов.

— И вы, Вениамин Гидальевич, — снизил голос до шепота Балаганов. — Вы выменяли у соседа по причалу Иванина карту моря у Мариуполя…

— У лоцмана Семена Александровича, — вставил Козлевич.

— Вот на этой карте, может быть, и указано место, где затонул катер интервентов с генералом… вы понимаете, товарищ Сукиасов? — с удивлением смотрел на поникшего вдруг ни с того, ни с сего управляющего «Пенькотрестом» Балаганов. — Вам нехорошо? — спросил он, видя такую значительную перемену во всем облике борца за свое здоровье.

— У меня… у меня, — пролепетал после молчания Вениамин Гидальевич, — нет ее…

— А где она?! — вскричал рыжекудрый посланец Бендера, вскакивая.

— Где? — угрожающе потянулся к хозяину кабинета и Козлевич, шевельнув усами.

— Я обменял ее на «Популярную медицинскую энциклопедию»… — дрожащим от волнения голосом ответил Сукиасов. — Не знал я, не знал! — чуть не рыдающим голосом взмолился он. — Не знал я!

— Ну, хорошо, успокойтесь, успокойтесь, давайте спокойненько обсудим. Кому вы отдали эту карту, адрес?

— Адрес, Вениамин Гидальевич? — задал вопрос ласковым голосом Адам Казимирович, на какой он был только способен.

В кабинете воцарилось тягостное молчание, слышался только скрип под переминающимися ногами искателей подводного клада.

— Не знаю… — наконец пролепетал бывший владелец так нужной компаньонам карты. — Он приезжал к нам в командировку, разговорились, тоже интересовался историей…

— Историей интересовался, уважаемый руководитель треста? Фамилия, имя, отчество, откуда приезжал? — выпустил трель вопросов Балаганов, копируя своего командора.

— Откуда? Да с того же Мариуполя, товарищи. А фамилия его записана на этой самой энциклопедии…

— Это уже что-то… — вздохнул облегченно Балаганов. — Покопайтесь, покопайтесь в памяти, уважаемый, и вспомните все же.

Сукиасов наморщил лоб и компаньонам показалось, что они слышат, как заскрипели мозги в голове управляющего «Пенькотрестом». Козлевич и Балаганов с надеждой сверлили его глазами, но тот упорно молчал и наконец тихо прошептал:

— Нет, не вспомню, дорогие товарищи…

— Так, а по какому делу он приезжал? — спросил тоном следователя Балаганов.

— За нарядом на пеньку, естественно, — твердо ответил Вениамин Гидальевич. — Разве что вот моя секретарша вспомнит, она отмечала ему командировку. — Встал и вместе с «моряками» Сукиасов вышел в приемную.

Балаганов вместе с хозяином треста и его секретаршей и, конечно, не без участия старательного Козлевича провел настоящую следственную работу. В результате было установлено, что этот любитель исторических документов приезжал из того же Мариуполя за нарядом на пеньку для передачи его фабрике, которая крутила канаты, а затем поставляла их для морских судов. Фамилия снабженца была Батанов с инициалами И. К.

— Фуф, — вытер пот с лица Сукиасов, после того, как это было установлено.

— А как же имя и отчество? — тут же задал вопрос Козлевич. Балаганов с одобряющей улыбкой взглянул на своего старшего друга. А Сукиасов заверил:

— Да вы не волнуйтесь, я же говорил, что его полное факсимиле имеется на первой странице энциклопедии. За нарядом на пеньку он приезжал из Мариуполя.

— И мы из Мариуполя, и тоже за пенькой, — засмеялся способный ученик Остапа Балаганов.

И не соврал, так как ища повод для командировки, Остап узнал, что в Харьков многие командировочные сдут за нарядами на пеньку для канатов. И он убедил Пристройкина своим всезнающим морским авторитетом, что для морского клуба крайне необходимы прочные морские канаты, а для этого нужны наряды на пеньку. А наряды можно получить только в харьковском «Пенькотресте». И такой наряд уже был в руках двух искателей клада. На пеньку для кручения 5 километров каната. Которые, разумеется, ни клубу «Два якоря», а тем более добровольному обществу спасения утопающих, были вовсе не нужны. Но управляющий Сукиасов, заимев таких необходимых ему друзей, тут же снял эти пеньковые километры с фонда какого-то черноморского порта и с легким сердцем вручил их начальнику подводной экспедиции по подъему малых затонувших кораблей. Для этого он устроил у себя целое производственное совещание, говоря особенно начальнику сбыта о важности ведения подводных работ по подъему затонувших в войну кораблей. Его красноречие и довольно сносное знание этого дела не мало удивило не только Козлевича и Балаганова, но и самого Остапа Бендера, если бы тот присутствовал на этом совещании.

— Вениамин Гидальевич, — положила трубку секретарша, — вот телефонограмма…

— Все, бегу, бегу, дорогие, — прочел тот листок. — Меня срочно вызывают в главк. Вечером прошу ко мне за именем и отчеством этого самого Батанова.

После того как Сукиасов умчался по полутемному коридору в вышестоящую организацию, которая находилась на другом конце этого же коридора, Балаганов положил перед секретаршей свою и Козлевича командировки со словами:

— На каждую смешинку, полученную от прочитанных анекдотов, вы получаете дополнительно по месяцу молодой жизни.

Отметив командировки, друзья в отличном настроении вышли из приемной «Пенькотреста».

Когда Балаганов и Козлевич проходили место, где рыжеголовый компаньон споткнулся и въехал головой в открытые двери комнаты напротив, они услышали обсуждение случившегося:

— Одиннадцатый! Да еще наш человек! — хихикал тот же самый учетчик упавших.

— Смотреть под ноги надо, тогда и ушибов не будет, — нравоучительно вставила женщина.

— Кто-то еще грохнулся, — констатировал Козлевич, обходя осторожно опасное место.

Балаганов же прошел это место совсем медленно, держась за стену, обезопасив себя на этот раз наверняка.


Балаганов поправил мичманку, одернул китель и протянул руку к звонку у двери с табличкой: «Сукиасов Вениамин Гидальевич», как дверь сама отворилась и из квартиры санитары вынесли носилки, на которых лежал управляющий «Пенькотрестом». Балаганов и Козлевич посторонились, слыша как сопровождающий носилки врач говорил:

— У вас, больной, не ушиб, а закрытый перелом. Наложим гипс, товарищ…

— А-а, — простонал Сукиасов, увидев «моряков-подводников», — упал я… зацепился за паркетину… Думал ушиб, а оказалось…

— Рентген подтвердит мой диагноз, больной, подтвердит, — заверил врач, как будто он заключил пари с пострадавшим на правоту своего определения.

— Глаша, — голосом умирающего обратился Сукиасов к домработнице. — Покажи товарищам морякам «Популярную медицинскую энциклопедию». Она на тумбочке у моей кровати, Глаша… — распорядился хозяин, покачиваясь на носилках. — Выздоровлю, к вам приеду, товарищи… — заверил пострадавший. — Не забудьте меня, дорогие, — со слезой в голосе взмолился он.

— Не забудем, не забудем, Вениамин Гидальевич, — в один голос заверили его посланцы Остапа Бендера. А Балаганов добавил — Поправляйтесь, приезжайте, очень будем вас ждать.

— Поехали, поехали, больной, — заторопил врач.

Санитары понесли носилки к выходу, а Балаганов и Козлевич, проводив их взглядом, бросились к Глаше, которая уже держала «Энциклопедию» в руках. Друзья раскрыли увесистую книгу в тесненном переплете зеленоватого цвета и впились взорами в титульную страницу книги. На ней, поверх заглавия был пришлепнут чернильный эстамп овальной формы в завитушном обрамлении со словами: «Библиотека Батанова Игоря Кузьмича».

— Сукиасов — это голова! — засмеялся удовлетворенно рыжеголовый компаньон.

— Вениамину Сукиасову, ура! — выкрикнул, как на первомайской демонстрации Козлевич.

— Знатоку долгожительства, Вениамину Сукиасову, ура! — сделал несколько чечеточных ударов ногами Зура Балаганов.

— Какой ни есть, а человек, — рассудительно вставила Глаша, забирая книгу. — Его в больницу увезли и радоваться не надо, — пошла она в квартиру.

— Да, да, мой верный братец, не надо… — помахал рукой, прощаясь с наемной хозяйкой, Козлевич.

Глава XXVI. КАТЕР ЗА ПЕНЬКУ, УТРОМ — КАТЕР, ВЕЧЕРОМ — ПЕНЬКА

Морской порт жил обычной своей жизнью. Над судами с перезвоном поворачивались краны, подымали и опускали грузы. Вдоль пирсов протягивались железнодорожные составы. На рейде в ожидании места у стенки, заякорились прибывшие из плавания корабли.

В отделе кадров порта Остапу сказали:

— Батанов Игорь Кузьмич уволен из снабжения и переведен в прорабы нашего ремонтно-строительного управления…

— А где это строительное управление? — спросил Бендер.

Кадровичка поправила очки и пояснила:

— Оно не на территории порта, а за его границей, товарищ. Там намечается у нас строительство нового причала…

— Развитие нашего порта, товарищ, — пояснил вошедший человек в очках и начальствующе обратился к кадровичке — Отчет готов?

Остап поблагодарил кадровиков и пошел было к выходу, но вдогонку ему тот же «отчетник» сказал — Если вы к нему, то напрасно. Он сейчас в управлении портом на вечерней планерке, я только что оттуда.

Бендер вторично поблагодарил кадровиков и устремился к управлению, где планировал встретиться после совещания с Батановым.

Расспросы завели искателя подводных сокровищ под бронзовые буквы «Управление морским портом».

— Из управления морским флотом, — бросил он вахтеру при входе. — По приглашению на совещание…

Вахтер хотел потребовать пропуск, документ, но видя такого молодца из числа морских волков, осекся.

Из дальнейших расспросов уточнилось место совещания — оно проходило у заместителя начальника порта, который занимался капитальным строительством. Был конец рабочего дня и в приемной никого не было. Остап вошел и, приоткрыв дверь кабинета, увидел, что он заполнен совещающимися. Остап уселся в приемной и стал ждать окончания сверхурочной работы руководителей строительством. В приемной часто и раздражительно звонили телефоны, иногда отдельно, а иногда оба сразу. Но никто в кабинете не снимал трубку. Еще чаще раскрывалась дверь кабинета и оттуда выходили и входили туда с озабоченными лицами разные люди. С бумагами и без них. Не реже открывалась дверь и приемной, в нее заглядывала с модной прической голова девицы, просовывалась в комнату и голова в капитанке. Поводив ревниво очами на Бендера, она тут же исчезала, чтобы дать через какое-то время место для другой девичьей или моряцкой голове. «Секретарша замначкапа определенно пользуется повышенным вниманием сослуживцев» — отметил Осгап. И тут же сказал себе мысленно: «Что с тобой, Остап Ибрагимович? Что за нерешительность? Раньше в таких случаях ты не сидел бы, как проситель милостыньки» — и он вслед за каким-то посетителем тенью скользнул в комнату совещателей.

Кабинет был большой и в нем сидело много народа. За столом в центре сидел ведущий капстроительство и назидательно говорил и говорил о плане, о материалах, о механизмах, о железобетоне и о многом другом, а под конец, когда уже выпустил свой заряд, сказал, что уже скоро получат строители рабочие чертежи и сметы для строительства.

Бендер, подсев к какому-то очкарику, борзо все записывающему, тихо спросил:

— Мне нужен прораб Батанов. Не укажите, где он сидит?

— А его здесь уже нет, дорогой товарищ. Он получил задание и ушел по своим делам.

— Куда? По каким делам? — озадаченным голосом спросил Остап.

— Товарищ, вы же видите, я записываю, откуда мне знать…

Поняв несостоятельность своих вопросов, Остап покинул это бурное совещание. Не стесняясь в выражениях, он мысленно ругнул себя за промах и побрел по пустеющим отделам и кабинетам, спрашивая, не видел ли кто прораба Батанова. И всюду получал ответ: «Игорь Кузьмич только что был здесь», или: «Прораб Батанов минуту назад подал заявку и ушел». А одна сотрудница, укладывая в авоську полученные в портовом буфете пайки, посоветовала:

— Загляните в диспетчерскую, может, заявку на бетон пробивает.

Но и там не было уже прораба Батанова. «Был и уплыл», сказали Остапу. Погоня за бывшим прославленным снабженцем, переведенным в прорабы надоела Бендеру. Искатель подводного клада никак не мог настигнуть известную в управлении портом личность.


Солнце встало над приморской степью в 4 часа 47 минут. Но Остап поднялся несколько позже. Балаганов после приезда из Харькова, посапывая, отсыпался на своей раскладушке. Неутомимый автомеханик уже был в сарае, осматривал и обтирал свою любимую машину.

Великий предприниматель с надеждой на удачный день, умылся и вышел на улицу. Ускоренным шагом он достиг места строительства новой части порта.

На стройке никого еще не было. Утренний бриз с моря покачивал крюк подъемного крана, ожидающего начала работ. Первой к прорабской подошла женщина лет тридцати пяти. Взглянув на прогуливающегося неподалеку капитана-молодца, она, как хозяйка, открыла замок прорабской и вошла туда. Вскоре веник в ее руках замелькал у порога, выметая сор из будки-времянки.

Великий искатель подводных сокровищ, прочтя все надписи у прорабской, отошел к вырытому котловану и терпеливо ожидал прораба. И тот вскоре появился. Увидев человека в морской капитанской форме, спросил уборщицу:

— А это кто? — указал глазами на капитана Батанов. — Антонина, я тебя спрашиваю? — понизил голос прораб.

— А кто их знает, я пришла, а они уже здесь…

— Ну что ж, — вошел в прорабскую и тут же с заметным беспокойством вышел, глядя на идущего уже к нему капитана.

— Начальник мариупольского морского клуба капитан Бендер, — с располагающей улыбкой представился «моряк» и уточнил — Остап Ибрагимович.

— Прораб Батанов, — указал рукой в сторону стройплощадки бывший снабженец. — Слушаю, товарищ? — сухо произнес он.

— Вам привет от управляющего харьковским «Пенькотрестом», Игорь Кузьмич.

— От Сукиасова? Польщен, польщен… Что это ему вздумалось? Год, а то и больше прошло… — вздохнул прораб. — От его пеньки мне и сейчас жизни нет. Просил, письмо написал ему с просьбой помочь, а он даже и не ответил. Так что? В ответ на письмо привет и только, товарищ? Измучен я пенькой этой…

— Да, уголовное дело… суд затевается… слышал…

Батанов встрепенулся и испуганно спросил:

— От кого слышали?

— И от управляющего «Пенькотрестом» и в управлении портом шепот идет, — всезнающим тоном ответил Остап.

— О, боже! Вот и работай, строй тут! — всплеснул руками бывший снабженец.

Они отошли уже в сторону и вели этот разговор один на один.

— И много каната у вас не хватает? — участливо спросил Остап.

— Не канатов, а пеньки для него… Получали мокрую, слежалую, а когда высохла и недостача образовалась… Фабрика сырую не приняла, сухую только потребовала, вот и засушили…

— Вениамин Гидальевич просил меня помочь вам… — голосом божьего посланника промолвил Бендер.

— Господь всевышний! — воскликнул прораб, пострадавший не за растрату, а за усушку тонны пеньки по техническим причинам. — Каким же образом вы можете мне помочь, капитан? — с мольбой в голосе спросил прораб капитана.

— Передать вам наряд на пеньку для кручения пяти километров канатов! — объявил с видом владельца крупномасштабной базы пеньки искатель подводного клада.

— С чего бы это? — отступил и подозрительно уставился на неожиданного благодетеля Батанов.

— Вы идете к своему начальству и говорите: «Есть пенька гораздо в большем количестве, чем у меня недостает, за этот наряд надо передать моторный катер морскому клубу ОСВОДа и только, уважаемый Игорь Кузьмич.»

— А если начальник не согласится? — расширил вопросительно свои глаза прораб.

— Тогда в этом году ожидаемый наряд на пеньку порт не получит и только, — с улыбкой констатировал Остап.

— Идет! Антонина, Антони… — скажи Фанину, что я в управление по срочному делу… — зашагал торопливо производитель строительных работ на новом участке порти вслед за бравым капитаном-спасителем.

Через полчаса Батанов, пользуясь своей известностью, ввел Бендера в кабинет начальника управления портом. Усевшись у его большого стола после обмена приветствиями, Остап изложил причину своего появления в кабинете, а потом подытожил:

— Морской клуб «Два якоря» передает вашему порту пять тонн пеньки для кручения морских канатов, а порт передает моему морскому клубу безвозмездно моторный катер, не требующий ремонта.

— Интересно, интересное предложение… — покачал головой начальник порта.

— И мало того, — заверил великий комбинатор, — вы окажете большую услугу нашему добровольному обществу спасения на водах и, конечно, непосредственно военно-морскому флоту. Обмен может состояться даже завтра, если на то вы дадите свое добро, уважаемый Владимир Алексеевич.

— А что? Сейчас и решим, — нажал он кнопку звонка в приемную. — Клава, строчно ко мне Федотова, — сказал он секретарше.

Когда вызванный не вошел, а вбежал в кабинет своего начальника, тот изложил ему выгодное и очень нужное для порта пеньковое дело.

Батанов выжидающе переводил свой страдальческий взгляд с одного на другого и вытирал платком пот со лба. Ободряюще взглянув на него, Остап сказал:

— И еще условие… Недостача, которая числится за вашим бывшим снабженцем Батановым Игорем Кузьмичем по актам ревизии должна быть списана, а следовательно и сделан отбой следственным органам.

— Идет? — обратился начальник к своему заместителю.

— Идет, идет, Владимир Алексеевич, спишем и закроем дело, — заверил тот и взглянул на Батанова. — Когда будет наряд? — спросил он Остапа.

— Будет катер — будет наряд, катер сегодня — наряд завтра, — невольно рассмеялся Остап, вспомнив слова измученного нарзаном театрального монтера Мечникова. И повторил его слова — Утром деньги, вечером — стулья или вечером — деньги, а на другой день утром — стулья.

Все трое недоуменно взглянули на Бендера.

— Какие стулья? — поднял брови начальник порта.

— Причем здесь стулья? — непонимающе смотрел на Бендера Федотов.

— Нет, ни при чем, — поспешил, смеясь, объяснить им Остап, — гак говорил один мой знакомый, товарищи. А у нас сейчас подобное: катер сегодня — наряд завтра, — подавлял он в себе распирающий его грудь смех.

Начальник порта неожиданно рассмеялся тоже, говоря:

— Остроумно, по-деловому. Наряд сегодня — катер завтра, — поворачивая ладонь руки на столе, он объяснял сделку таким жестом.

И великий комбинатор не удержался, чтобы не сказать:

— Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон, — с тем же веселым настроением. — Катер за наряда на пеньку.

— Да, это резонно, — кивнул начальник. — Итак, договорились, товарищи. Все, — встал он.

Окрыленные сделкой, Остап и Батанов вышли с Федотовым из кабинета.

— Когда смотрины и ходовые испытания плавсредства? — взял под руку замначпорта Бендер, чувствуя себя настоящим морским капитаном.

— Сегодня подумаем, а завтра и разобьем бутылку шампанского о борт катера, который будем передавать вашему морклубу, — заверил Федотов. — И наряд с доверенностью на нас взамен. Как это… — подумал он. — Пенька утром…

— Нет, утром катер — вечером пенька… — засмеялся Остап.

— Вот-вот, наряд утром — катер вечером… Или баш на баш, наряд на стол и отдаем швартовы катера. Идет?

— Еще как! Банкет устроим, капитан Федотов, — заверил великий предприниматель.

— Конечно, конечно, Вадим Сидорович! — забегая вперед и льстиво заглядывая в глаза Федотову, с улыбкой во весь рот подтвердил Батанов.

Бендер и прораб-снабженец расстались с Федотовым и как два давнишних крепких друга вышли из управления и направились к проходной порта. По пути Батанов горячо заверял:

— Я век не забуду, дорогой капитан, что вы сняли с меня такой груз, такое обвинение… — едва не всхлипнул он.

— Да, Игорь Кузьмич, за этот наряд я должен и от вас кое-что получить… — взглянул многозначительно на своего спутника Бендер.

— Сколько? Говорите сумму? — понял по-своему эти слова бывший снабженец.

— Нет-нет, друг мой, речь идет не о деньгах, а о той карте, которую вы выменяли на медицинскую энциклопедию у Сукиасова. Она очень нужна моему клубу.

— Отдам, ей-богу, отдам, заберу у сына и отдам! — ударил себя в грудь Батанов.

— У сына? — приостановился Остап. — Не у вас, а у сына? Да что это такое! — воскликнул искатель подводного клада. — Как что-то нужно, так и у сына. У сына? — повторил он вопрос.

— Да. Узнав чем интересуется Сукиасов, я повез ему медицинскую энциклопедию, чтобы легче наряд на пеньку выбить. Я ему книгу в подарок, а он — нет. Взяткой это посчитал. А когда узнал, что мой сын карты затонувших кораблей изучает, то и предложил обмен, чтобы мой моряк какое-то потопленное судно с лекарствами отыскал.

— Так может, сейчас и отправимся за картой, Игорь Кузьмич? — с трепетным нетерпением в голосе спросил Остап. Он остановился и в его глазах заметались огоньки, как у человека страстно желающего после ряда трудностей получить желаемый результат.

— Можно и сейчас. И позавтракаем вместе, идет?

— Еще как идет! — обнял Остап Батанова за плечи.

— И они как друзья, водой не разольешь, вышли через проходную с территории порта.

Глава XXVII. КАРТА — ТЕМНЫЙ ЛЕС

Кто не видел карт? Много их разных: политические и географические, метеорологические и карты ископаемых и еще много-много других. Но самое почетное место среди них занимают, несомненно, морские карты.

Море не оставляет следа. Но след остается на карте, и опытные моряки столетиями идут «след в след», не уходя от рекомендованных, проверенных курсов. В открытом море, в океане их путь так же точен, как у земного путника. Карты эти и называются путевыми. Крупномасштабные, с точным указанием исследованных глубин, с известными и предполагаемыми местами затонувших кораблей, с указанием магнитных склонений, со стрелками господствующих течений и ветров.

Даже для простого пассажира велико искушение увидеть на карте точку, где находится судно, линию курса, и мысленно проследовать по ней, обгоняя события и время.

Настоящее значение морской карты можно понять только в море при кораблевождении. Вид такой карты говорит о долготе и широте того или иного местонахождения судна, острова, рифа, скалы, отмели, мыса и, конечно, маяка. Разумеется, если астрономически определены координаты всего этого и гидрографически нанесены на эту самую морскую карту.

Но это если такая карта составлена специалистом — гидрографом, лоцманом, штурманом. А если нет? Не специалистом? Тогда понять и прочесть на ней пометки, нанесенные неопытной рукой не так просто, мягко говоря. И глядя на такую карту, смотрящий предается восклицаниям, вкладывая в них модуляции досадного непонимания.

Потом он старается найти на карте название искомого, вокруг которого могут быть приметы: баканы, затонувшие корабли, буи, вехи, отмели.

Если этого на карте нет, искатель попробует найти автора нанесенных отметок, потому что линии по своей длине прерываются, меняют свое направление, а иной раз и перечеркивают сами себя.

Держа в руках такую карту, искатель горестно вздыхает. Поиск его безнадежен. То, что сначала казалось найденным местом, оказывается совсем другим, на большой глубине и совсем из-за этого недосягаемом.

Тогда искатель перекладывает карту с места на место и отчаянным голосом ищет ответ. А его нет. Из всего, что нанесено на карте, искателю понятен только берег. Он хотя не совсем точен, но четко очерчен. И налево, и направо вдоль голубого пятна, обозначающего море.

А все это пятно покрыто линиями, стрелами и напрасно искатель хватается за транспортир, угольник, измеритель, как за спасательный круг. Они помочь не могут.

Искатель теряет много времени, склонив свое тело над картой. Край стола режет ему живот, глаза слезятся от напряжения. Он бормочет:

— Большая баржа, это не то. Не то и пароход. Не то и канонерская лодка… это не катер…

И никто, кроме составителя этой карты, не скажет изучающему ее, где искать то, что ему надо.

Разгибаясь, он обескураженно вздыхает и похаживает вокруг стола с картой, припадая на затекшие обе ноги. Что он будет делать, понять нельзя. Может быть, его съедает полное разочарование в затеянном? Или, поняв всю сложность поиска на море, он уснет обессиленным под шум прибоя? На это ответа пока нет.

Подобное и случилось с начальником морского клуба «Два якоря» Остапом Бендером. Он с Батановым отлично позавтракали в известном в городе частном ресторане, где выпили по стопке коньяка и, сократив там пребывание, Остап сказал своему подопечному, что времени у него в обрез, поэтому он хотел бы без промедления взглянуть на морскую карту. Она крайне необходима для предстоящих соревнований, которые намечаются в его клубе. Батанов принял желание Остапа к сведению, суетливо расплатился за завтрак и они вскоре оказались в доме Игоря Кузьмича.

Хозяин предложил гостю присесть, а сам ушел в другую комнату, где по его словам было жилье его сына Василия — учащегося мореходной школы. Через несколько минут он вышел оттуда с кипой разных карт, бумаг и тетрадей. Положив все это на стол, Батанов начал перебирать их и, наконец, вытащил потертую и подклеенную на изгибах карту.

— Вот она! — торжественно объявил Игорь Кузьмич, разворачивая на столе заветную морскую карту и самодовольно улыбаясь. — Она? — взглянул он на капитана клуба «Два якоря».

— Вроде… — осторожно ответил Остап.

— Эта карта морского ведомства, издана… — посмотрел Батанов на надписи в конце листа, — в тысяча девятьсот четырнадцатом году…

— А еще что… — не отрывал взгляда от карты Бендер.

— Мм… Масштаб у нее… Смотрите сами… Видите?

Но великий искатель видел не это. Он наклонился над картой своей мощной грудью и его взгляд лихорадочно заискал на синем пятне акватории у берегов Мариуполя указатель места гибели катера «Святитель».

— Видите то, что нужно вашему клубу? — заглянул льстиво в глаза капитана Игорь Кузьмич.

— Пока нет… — не сказал, а прохрипел Бендер, шаря глазами по отметинам на карте. — Какой-то идиот испещрил все знаки красными стрелами.

— А-а, наверное, Василий… мой сын. Он на ней морской бой прорабатывал, — согласился Батанов, пропустив мимо ушей слово «идиот».

Остап оторвался от карты и бросил взгляд на бывшего снабженца, переведенного в прорабы. Лицо того переполнялось довольством от оказываемой услуги владельцу наряда на пять тонн пеньки. Он сиял, как переполненная до краев кружка с пивом.

Бендер снова впился взглядом в карту с множеством отметин, одна из которых должна была указать ему, где затонул белогвардейский катер «Святитель» с сокровищами мариупольского отделения Азово-Черноморского банка.

Поняв всю безнадежность самому разобраться в этой старой испещренной стрелами карте, великий искатель миллионов бережно свернул ее и распрощался с Батановым.

А через час Бендер уже шагал со своим ближайшим другом и помощником Балагановым к Ивакину-младшему, чтобы уже с ним идти к старому лоцману, составителю этой карты.

Но сына Ивакина-старшего они дома не застали. Тот работал в этот день в первую смену. И Остап решил идти к лоцману без него.

Но и здесь его ждала неудача. Старый лоцман на своем парусном баркасе еще утром ушел в Ейск к своему брату.

— А когда вернется? — спросил обескураженный Остап хозяйку.

— А дней через десяток, а то и поболее там погостит, — ответила Никитична. — Может, борщеца откушаете?

— Нет, нет, спасибо хозяюшка, — распрощались компаньоны.

— Что такое не везет и как с ним бороться, Шура, вы не знаете? — спросил Остап, когда они вышли на улицу.

— Ой, командор, если бы знать. Тогда и жизнь свою можно было бы сделать счастливой.

Они проходили мимо водоразборного домика, к которому тянулась очередь людей. Лилась вода в подставляемые ведра, звякали дужки их, слышались голоса раэговариваемых. Кто-то заверял:

— И вода будет по карточкам, сам слышал.

— Да как же так? — вопрошала женщина.

— А так, все должно на строгий лимит перейти, — пояснял всезнающий мужчина.

Проходя мимо очереди, Бендер сказал:

— Заметьте, Шура, что Ивакин-младший за воду нам теперь по гроб обязан. Нет, ждать возвращения лоцмана мы не будем. Отправимся к нему в Ейск с его сыном. А сейчас к бывшему водолазу Приходе. У него есть знающие люди о катере «Святителе».

Во второй половине дня от причала морклуба «Два якоря» отошла шлюпка. За одной парой весел сидел Савва Мурмураки, а второй парой весел пытался грести Балаганов.

— Шура, да вы, как я вижу, грести совсем не умеете, а еще стивидор.

— Если по справедливости, капитан, то да, не умею. Я впервые в жизни за веслами, — смущенно отвел глаза в сторону Балаганов, стружа лопастями воду.

— Пересаживайтесь на корму, рыжая голова, — приказал Бендер. — Завтра же начнете учиться гребле у нашего штатного водолаза Мурмураки.

Савва от этих слов поджал губы и как опытный учитель снисходительно взглянул на пристыженного Балаганова.

Когда они добрались к зданию эпроновского отделения порта, то их встретил незнакомый им пожилой мужчина в одежде совершенно не подтверждающей о принадлежности его к морским людям.

— Катурахин Семен, замещаю Приходу, — отрекомендовался он.

— А где сам хозяин? — спросил Остап после того как представился и сам.

— Как где? Последствия кессонной болезни дают себя знать. Уехал в санаторий на лечение. Заходите, посидим, поговорим. У меня и выпить найдется. Сан Саныч, я же для тебя не чужой, как и ты для меня.

Мурмураки расплылся в улыбке от такого многообещающего приглашения. Но Остап тут же это намеченное мероприятие пресек.

— В каком санатории лечиться Федор Николаевич?

— Ну, это известно. Саки, есть такой город в Крыму. Что еще тут могу добавить… — поскреб себе затылок охранник эпроновского имущества. И вздохнул, видя, что гости не хотят разделить за выпивкой его служебное одиночество.

— У меня такое настроение, Шура, что хоть сейчас езжай в санаторий к Приходе. — Но учитывая, что школу водолазного обучения мне надо будет проходить здесь, да и сведения, которыми он располагает тоже здесь, так что ничего другого нам не остается, как ждать его возвращения, — это все Остап говорил, когда они возвращались вечером домой после посещения эпроновского склада. — А за это время нам надо увидеться со старым лоцманом Ивакиным…

— Да, командор, а что будем делать с нашим антиквариатом? Мы совсем перестали им заниматься, — сказал Балаганов.

— Верно, друг, запустили мы антикварные дела. Морские проблемы захлестнули меня так, что я только мельком подумывал о них. Но тут другое, Шура. Все громоздкое надо, конечно, реализовать. А то, что помельче да поценней, его продавать не будем. Мы его с собой прихватим в наш солнечный и сказочный город.

— В Рио-де-Жанейро? — льстиво заглядывая в глаза Бендера, спросил компаньон-единомышленник.

— Да, в Рио… А может быть… — помолчал Остап, идя крупным шагом.

Балаганов терпеливо подождал, потом спросил:

— А что может быть, командор?

— Может быть, поедем и не в Рио, а в другое место и более сказочное, Шура, — с улыбкой взглянул на своего друга Остап.

Дома после ужина и уже в обществе Козлевича Бендер продолжал развивать свои ближайшие планы. Он говорил, похаживая по веранде.

— Завтра нам предстоит ответственная сделка. Пенька — катер, катер — пенька. И банкет по случаю этого. Готовьтесь, мойтесь, брейтесь, снаряжайтесь, камрады. А когда будет у нас катер, вы, Адам, хорошо проверите мотор и мы отправимся в морское путешествие в неведомый нам город Ейск. Я смотрел карту, он находится на той стороне Азовского моря…

— Ого-го, — выпалил Балаганов.

— А я думал, мы поедем туда на автомобиле? — взглянул удивлено на Бендера Козлевич.

— Если на автомобиле, Адам, то это далеко. Нужно будет объезжать весь Таганрогский залив, чтобы выехать на противоположную сторону моря, а на катере, если мы завтра получим его в свои руки, переплывем и все. Это будет даже интересно, мои детушки. Ивакин-младший возьмет отпуск на пару дней… Впрочем, используем субботу и воскресенье, если работяге будет сложно отпроситься. Возьмем его с собой для визита к его отцу старому лоцману.

— А вы сможете правильно плыть на катере по морю, капитан? — спросил вдруг Балаганов.

— Если по справедливости, как вы говорите, Шура, то да и нет, только представление имею. Но мы для этого же и возьмем с собой Романа Ивакина, сына лоцмана. Он не раз с отцом плавал и за рыбой, и в тот же Ейск, и в Темрюк, и в Таганрог, как он мне рассказывал. Не говоря уже о Бердянске…

— Ну тогда… — не совсем уверенно протянул Балаганов, глядя на Козлевича.

Тот молчал, покручивая кончик уса. Затем сказал:

— Посмотрим, что за мотор на том катере. А то отплывем далеко от берега, а он зачихает и точка. И запчастей нет, что тогда?

— Тогда все и сядем на весла, парус поднимем, — уверенным тоном проговорил Остап, будто он имел уже опыт в подобном деле, — если такое случится, — добавил он.

На следующий день великий комбинатор-предприниматель Остап Бендер торжественно вручил в присутствии Батанова руководству морского порта наряд на пять тонн пеньки. И на оформленном документально катере со своим полным штатом: тренером Исидором Кутейниковым, штатным водолазом клуба Сан Санычем Мурмураки и, конечно, со своими ближайшими компаньонами Балагановым и Козлевичем приплыл на катере, к морскому клубу «Два якоря».

Катер был по всем правилам пришвартован к уже отремонтированному причалу, и вся команда во главе с капитаном Бендером отправилась на банкет. Его устраивал по случаю своего освобождения от ревизионного следствия Батанов. На банкете присутствовал заместитель начальника порта Федотов и еще какой-то ушлый и шустрый низкорослый морячок, который и организовал этот банкет, разумеется, за деньги того же самого Батанова.

Пили обильно. Обмывали пеньку, катер, которому Остап присвоил романтическое название «Алые паруса» и карту. О ней не счел нужным распространяться искатель подводного клада. Расстались поздно вечером, желая много-много хорошего друг другу.

Глава XXVІІІ. МОРСКОЙ ВОЯЖ КАПИТАНА КЛУБА «ДВА ЯКОРЯ»

На следующий день все собрались на причале у приобретенного морским клубом катера.

Приглашенный художник старательно выводил на носу его надпись: «Алые паруса».

Исидор и Мурмураки тщательно драили не только все внутри катера, но и хорошо просмоленные борта его.

Козлевич, одетый в свой авторемонтный комбинезон, изучал двигатель.

Пришел и сын лоцмана Роман Ивакин. У него был выходной день и Остап пригласил его на смотрины. После осмотра им приобретенного плавсредства, он сказал:

— Чтобы назвать эту посудину настоящим катером, как я понимаю, то это было бы очень смелым. Если уж быть точным, так это простой моторный баркас, обычная наша азовская моторка.

— И мотор у нее автомобильный, капитан, французской фирмы «Пежо». Сорок лошадок в нем от силы, братцы. Износ приличный, поэтому не берусь утверждать его надежность для долгой безаварийной работы, Остап Ибрагимович, — заявил непревзойденный автомеханик Козлевич.

— Мачта есть, парус можно поставить? — спросил озабоченный полученной характеристикой Бендер.

— Конечно, друзья. Я с отцовским специалистом могу сделать это, — заверил осчастливленный водопроводом Ивакин. — Только парусину достать надо.

— Сколько времени потребуется на это, друг? — совсем уже без энтузиазма спросил Остап.

— Парусину достать, шитье, реи, ванты… — обдумывал срок работы Ивакин. — За неделю управиться можно.

— А там, смотришь, и лоцман сам домой вернется, капитан, — подсказал стоящий рядом Балаганов.

— Да… план мой плыть на этой моторке в Ейск к вашему папаше-лоцману, как я вижу, отпадает, — сдвинул на затылок мичманку Остап.

— Смотрите, Остап Ибрагимович, может, лучше пароходом, раз так быстро надо? — предложил Ивакин.

— И буря на море может подняться, капитан, — вставил свое опасение Балаганов.

Бендер взглянул на него, понимая слова друга, как совет: «рисковать не стоит, командор» и согласился:

— Да, наверное, Роман Семенович. — И приказал — Всем продолжать работу на катере. Стивидору Балаганову следовать за мной!


Пароход «Чайка» отходил в Ейск вечером из Рыбачьей гавани, которая находилась в устье Кальмиуса. В гавани швартовались в ряд моторки и просмоленные парусные баркасы. Тут же был и пассажирский морской вокзал. Сюда приходили пароходы Азово-Черноморской линии: из Одессы и Батуми; Керчи и Темрюка; из Ейска и Ростова-Азова. На пристани лежали горы соленой хамсы, распространяя запах засушливо-ржавой рыбы, от соседнего рыбоконсервного завода тянуло масляно-томатным ароматом рыбного паштета, а от места ремонта баркасов распространялся угар просмаливаемой пеньки, которой конопатили днища и борта деревянных судов.

Бендера провожали Козлевич и Балаганов. Помахав рукой на прощанье своим друзьям, Остап взошел по трапу на борт «Чайки» и стоял на палубе, пока пароход не отчалил от пристани и, дымя из трубы клубами гари, поплыл в открытое море.

Когда пароход отдалился от берега так, что его друзей уже было не видно, Остап пошел осматривать судно. Пробираясь между многими пассажирами на открытой палубе, он поднялся по лесенке выше и остановился в дверях штурманской рубки. С интересом смотрел, как человек среднего возраста в флотском кителе прокладывал на карге штурманской линейкой и транспортиром курс парохода к порту назначения. Увидев у рубки человека в мичманке, моряк спросил:

— Что, брат, интересно?

— Да, очень, — ответил Остап.

— Вот так и прокладывается курс, если вы понимаете?

— Вы, по всей вероятности, штурман?

— Да. И штурман, и старший помощник капитана. Судно наше небольшое, так что корабельный штат сжат до предела. Из моряков, как я вижу?

— Да так… около этого, — ответил Остап.

Понаблюдав за работой штурмана, Бендер долго стоял у борта, опершись руками на леерное устройство.

За кормой парохода уже еле-еле просматривались в вечерней дымке очертания города. Там остались его породненные друзья и служебный штат морского клуба «Два якоря» в лице Мурмураки и Кутейникова. Они по-прежнему жили в их доме. Охраняли и занимались уборкой и приготовлением обедов по корабельному расписанию, заведенному их капитаном.

Когда совсем стемнело, Остап остановился у откинутых в разные стороны застекленных створок над машинным трюмом. Внизу было светло от электроламп и Бендер увидел, как блестящие шатуны от поршней паровой машины крутят коленчатый вал для вращения винта парохода.

Насмотревшись на работу механизмов, двигающих судно, Бендер зашел в ресторан. Он хорошо освещался и почти полностью был заполнен пассажирами.

Остап отыскал свободное место и заказал легкий ужин, отказавшись от предлагаемого ему официантом вина и водки.

Погулял еще по ночной палубе, вдыхая свежий морской воздух и, уже после этого пошел в свою каюту. У него был билет первого класса. Второе место в каюте занимал какой-то, очевидно, нэпман, который, посвистывая носом, уже спал.

Остап разделся, улегся на свою койку и, не обращая внимания на звуки соседа, уснул крепким сном.

Солнечный луч через открытый иллюминатор пробудил великого кладоискателя. Он быстро встал, умылся, повесил через плечо свою небольшую сумку и вышел на палубу.

Море было спокойным, как будто гладко выглаженным огромным утюгом до самого синеющего горизонта. Над пароходом носились с криком чайки, вестники близкого берега. Сверкая белизной, птицы высматривали в море то, что мог бросить им съестное какой-нибудь добрый пассажир. Впереди по носу судна отчетливо был виден в свете раннего утра Ейск.

Пароход вошел в гавань, проплыл вдоль длинного мола и, наконец, пришвартовался к деревянному причалу у небольшого здания пассажирского морвокзала.

Бендер в плотной шеренге пассажиров сошел по сходням на пристань и, осматривая небольшой городок, двинулся отыскивать нужный ему адрес. Сын лоцмана не только написал ему его, но и подробно объяснил как пройти к дому своего дяди — Павла Ивакина.

Но несмотря на то, что было еще рано, в доме брата старого лоцмана никого уже не оказалось. Женщина с соседнего двора на вопрос Остапа сказала, что хозяйка, по всей вероятности, на базаре, а хозяин с мариупольским братом не иначе как уже на постройке. И указала, как туда пройти.


Старого лоцмана великий кладоискатель нашел на берегу Ейского лимана у деревянных высоких крепко сколоченных козлов. Семен Александрович стоял под ними, держа обеими руками ручку полосовой пилы и двигал ею вверх-вниз, вверх-вниз. На козлах, расставив ноги по обе стороны бревна, стоял его брат Павел Александрович. Он также двигал пилу в свою очередь вниз-вверх, вниз-вверх. А от двигающихся с пением и дзеньканьем острых зубьев пилы сыпались пахнущие свежей древесиной опилки. Шел продольный распил бревна.

— Здравствуйте, кораблестроители! — прокричал Остап, понаблюдав немного.

Увидев нежданного гостя, Ивакин-старший сказал:

— Повремени, брат, отдохни малость. Тут сам капитан мариупольского морклуба к нам пожаловал, — и вышел из-под козлов, сбивая с себя руками опилки.

Семен Александрович и Бендер пожали друг другу руки.

— Привет, привет, — спрыгнул с козлов брат лоцмана.

— Знакомьтесь, мой брат Павел, — представил его лоцман.

— Очень приятно, Остап, — ответил прибывший и пожал руку тому.

— Павел отслужил на флоте и привез чертежи моторного баркаса. Вот мы сейчас и строим его, значит, — пояснил Ивакин Семен.

— И с особым усердием, как я вижу, — улыбнулся Остап.

— Рыбачить же надо, — приветливо сказал Павел. — А какой же промысел без хорошего баркаса. И парус и мотор думаем поставить…

И сам того от себя не ожидая, Бендер вдруг сказал, как часто говаривал Балаганов:

— Помогай вам Бог.

— Так вы как, проездом или по делу к нам? — спросил лоцман.

— Узнал, что вы не скоро домой вернетесь, так я к вам, Семен Александрович.

— Вижу. Такая необходимость?

Они отошли в сторонку, уселись на бревна и все трое компанейски закурили.

— Роман адрес дал? — спросил старый моряк, сделав глубокую затяжку из своей трубки.

— Он, — засмеялся Остап. — Добыл я все же карту, Семен Александрович. Но разобраться в ней не могу, вот и приплыл.

— Что, рваная, или потертая сильно? — спросил лоцман. — Давай показывай, капитан.

— И потертая, и подклеенная, и отметины на ней никак мне не указывают на то, что нас интересует, — достал из сумки и развернул на бревнах карту Бендер.

Старый лоцман смотрел на нее и молчал. Затем воскликнул:

— Моя картушка, двадцатых годов, капитан Бендер. Потерлась, склеивали ее. Видать, побывала не в одних руках… — растроганным голосом поговаривал составитель ее, покачивая головой.

Бендер и Павел молчали, глядя на палец лоцмана, скользящий по синему пятну Азовского моря на карте.

— Так, так, так… Потертая, очень потертая… Ну, что ж… Вот здесь лежит самоходная баржа, вот я делаю пометку. От нее координаты привязаны от маяка и к порту. И там, где эти линии перекрещиваются, это и есть место ее затопления. А вот здесь лежит пароход «Ганновер», мина его подорвала. Он примерно в двух кабельтовых, если смотреть от этой баржи на тот же маяк. А дальше лежит на грунте канонерская лодка, но не белых, а наша… Хотела высадить десант, а ее врангелевцы и накрыли… Лазали водолазы в нее, смотрели… Трупов не нашли, кто спасся, кто в плен попал, а кто от взрыва погиб… А вот здесь, насколько помню…

Слушая старого лоцмана, у Остапа чесался от нетерпения язык, чтобы спросить: «Все это хорошо, друг мой лоцман, ты лучше поскорее укажи где лежит заветный катер «Святитель»? Но Ивакин продолжал, не чувствуя немого вопроса гостя.

— А вот здесь деникинский тральщик, сам тралил и подорвался, — провел он тонкую линию карандашом к месту пересечения с другой линией. — А здесь покоится пассажирский пароход, уходил из порта с бежавшими в девятнадцатом… Мы его и потопили. После хотели поднять, когда снова заняли Мариуполь. Но не до него было, снова бежали из города… Вот здесь он и остался лежать. Много тут еще разного… И мелкие… баркасы, моторки, суденышки, катера.

— Так вот я и интересуюсь катером «Святитель», врангелевским, Семен Александрович, а вы о нем и ни слова… — взглянул просительно на лоцмана Остап.

— И ни слова… — протянул в ответ тот. — Помню, вроде, отходил с белыми такой катер… — начал лоцман еще раз рассматривать внимательно свое творение. — Вот здесь пометка, у Кривой косы, кажется… линии здесь не видно, поистерлась, или я ее не проводил, капитан, поскольку катер из мелких…

— Кривая коса? — взглянул на старого лоцмана Бендер.

— Да, может быть, он и лежит неподалеку от нее… На отмели там три сваи торчат… А дальше дно в глубину уходит, капитан.

— Я смотрю, площадь большая и много затопленных… — провел ладонью по карте, как бы разглаживая ее, Остап.

— Хватает. Вот тебе, капитан, и надо пошарить, походить твоим водолазам по дну и тут и дальше от косы, — улыбнулся Ивакин.

— Легко сказать, «походить по дну», — усмехнулся Бендер, покачивая головой.

— Солнце уже высоко, брат. Может, перекусим? И гость у нас, а? — спросил Ивакин-младший.

— Дельное предложение, Павел. Давай, накрывай стол в кают-компании, — кивнул Семен Александрович.

И пока на грубо сколоченном из обрезков досок столе, стоящем в тени развесистых верб, Павел раскладывал еду, Бендер продолжал допытывать старого лоцмана:

— И все же, Семен Александрович, где же может лежать затопленный «Святитель»?

— Скажу откровенно. Не могу указать точно. На карте нет, значит, мелюзга. А по памяти, так не иначе, вот здесь, — очертил ногтем кружок на карте Ивакин. — Так и по рассказам тех, кто помогал эвакуации белых тогда, как я слышал, капитан.

— А как их найти, уважаемый Семен Александрович, фамилии вы знаете? Где проживают? — тихим вкрадчивым голосом спросил великий кладоискатель.

— Моряки среди нас говорили об этом, а кто, что и где такие люди есть, мне неведомо, капитан. Слух такой был и только… — задумался старый лоцман.

— У меня все приготовлено, капитаны! — объявил Павел. — Прошу за стол.

Стол был уставлен обильно. Помимо овощей, хлеба, жареной и отварной осетрины, в центре стоял большой кувшин вина собственного приготовления.

— За приезд гостя, — поднял стакан Семен Александрович.

— Благодарю, — ответил Бендер, — За ваше здоровье, и ваше, Павел.

— Рад был знакомству с вами, капитан, — ответил тот.

Завтрак затянулся. Пили, ели и старый лоцман пустился в воспоминания. Из рассказа его Бендер много узнал интересного, но не того, что касалось местонахождения катера «Святитель».

Остап узнал, как летом 1918 года Ивакин на парусных баркасах из Ейска прибыл в Мариуполь на помощь восставшим против австро-германских войск, хозяйничавших в городе. Как им удалось на Успенской площади захватить австрийскую батарею, а у банка — пулемет. А в двадцатом он на сторожевом катере «Данай» за Бердянском у села Кирилловка напал на десантные баржи, с которых высаживался десант генерала Слащева. Рассказал старый лоцман и о том, как он со своими моряками на канонерской лодке «Свобода» с плавбатареей «Мирабо» на буксире отогнал от Бердянска три врангелевских корабля, которые обстреливали город. Как участвовал в морском бою с казачьим десантом полковника Назарова на Кривой косе и тут Семен Александрович вдруг сказал:

— Ой, что-то мне помнится, что именно у Кривой косы и надо искать ваш катер «Святитель», капитан. Да, припоминается…

Бендер тут же зафиксировал это в своей памяти. И дослушав старого лоцмана за стаканами вина, как тот участвовал в бою в районе станицы Приморско-Ахтырской, куда был высажен восьмитысячный десант генерала Улагая, Остап перевел разговор на более близкую и нужную тему словами:

— А после войны, поднимал ЭПРОН затонувшие суда, Семен Александрович?

— Поднимали. Белогвардейцы успели увести все способные плавсредства. А те, которые не могли, потопили. Помню, подняли в порту буксирный катер «Кальчик», две шаланды и ледокол «Четверка». Потом его переименовали в «Знамя социализма» и он стал флагманом Азовской флотилии, капитан.

— Ну, а мелкие, из катеров, не поднимали? — спросил Остап, боясь услышать, что поднимали и среди них мог оказаться и заветный «Святитель», тогда все его поиски могут оказаться тщетными.

— Не слыхал, не знаю, капитан. А зачем их было тогда поднимать? В первую очередь нужда была в кораблях мало-мальски значимых, а мелюзгу…

— Но шаланды ведь подняли — настороженно спросил Остап.

— Так то нужные, грязеотвозные и лежали под рукой, как говорится, — поднял стакан с вином Ивакин-старший.

— Выпили и за работу, Павел, — обратился он к брату.

Пароход в Мариуполь шел вечером и Остапу не надо было спешить, но поняв эти слова лоцмана, что гостю пора и честь знать, он стал прощаться с братьями-кораблестроителями. На прощанье Семен Александрович сказал:

— Вернусь домой, может быть, поищем вместе «Святитель», капитан.

— Очень буду вам благодарен, Семен Александрович, очень, — потряс руку бывшему лоцману искатель подводного клада.

Было удушливо жарко. Особенно после выпитого вина Ивакиных. И Остап, попрощавшись с ними, пошел по берегу лимана. Выбрав укромное место в тени деревьев, он разделся и прыгнул в воду. Купался с удовольствием, нырял, плескался, а после загорал и снова купался, ныряя. И так прошел почти весь день. Вечером пошел в город, осматривая его одноэтажные домики, затем спустился к порту и, глядя на море, с удивлением остановился.

Если утром «Чайка» приплыла в Ейск по штилевому морю, то за молом гавани Остап увидел крупные накаты волн с белыми гребешками. Один из пассажиров сказал:

— Штормяка на море, пароход может и не прийти.

— А если придет, то в море не выйдет, — посетовал другой. — У меня уже было такое…

Ждали до ночи и Остап с другими пассажирами наблюдал, как белые мотыльки облепливали все фонари, кружась вокруг них. Казалось, что идет, сыплется и вихрится снег. Мотыльки густо покрывали все светящиеся лампочки, делая их матовыми, тучными роями кружа вокруг них.

Пассажиры нервничали и гадали: придет или не придет пароход, так как погода была сильно ветреная и, как говорится, с большой мрачностью.

Но пароход с названием «Азов» все же пришел, хотя и с некоторым опозданием. После высадки прибывших пассажиров, судно начало принимать на борт отплывающих.

Это был пароход дореволюционной постройки. И когда вышли из гавани, то великий предприниматель сразу же ощутил морскую качку. А после всю ночь ходил с побледневшим лицом по пароходу, хватаясь за двери и перегородки кают, пробираясь в гальюн, чтобы еще раз освободить желудок от тошнотворного состояния.

Что такое морская болезнь Бендер еще не знал. Добравшись до постели своей каюте, он распластывался на ней чуть живой, плохо соображая, где он и что с ним. Но лежать было еще хуже. Его все время тянуло вывернуть все внутренности наизнанку. Это была мученическая ночь для него. Но не только для него, но и для всех, кто не переносит качку и не переболел морской болезнью.

Он вышел на палубу, не зная, где найти себе успокоение. Остановился, как пьяный, над машинным трюмом и, как на «Чайке», взглянул на работу паровой машины. Но от запаха разогретого масла, поднимающегося из трюма, у Остапа помутилось в голове и ему показалось, что он вот-вот сорвется вниз на мелькающие перед его глазами механизмы.

Волны захлестывали «Азов» и он, ныряя носом в провал между ними, поднимал кверху корму, чуть было не обнажая винт. Кренился то на левый, то на правый бок и подхватывал воду бортами, которая белой пеной с шипением скатывалась снова в море. И так повторялось вновь и вновь.

Великий комбинатор, как лунатик ходил по пароходу, держась за поручни и перегородки и не находил себе места. Он искал способ подавить в себе тошноту, заставить себя уснуть, забыться сном до прихода судна в тихую мариупольскую гавань. Но это ему никак не удавалось. И если бы он посмотрел на себя в зеркало, то увидел бы свое лицо уже не белым, а зеленым. И тут он вспомнил слова Балаганова: «И буря на море может подняться, капитан», и сам себе вслух ответил:

— Нет-нет, в открытое море на нашем баркасе идти нельзя. Ни за что, ни за что… ни в коем случае, — и подумал, хорошо, что он поплыл в Ейск один. И никто из его друзей не видит, в каком он беспомощном состоянии.

Так мучаясь, он только к утру почувствовал облегчение, когда «Азов» вошел в спокойные воды устья Кальмиуса и причалил к пирсу морского вокзала Мариуполя.

Великий комбинатор, предприниматель, кладоискатель и большой мечтатель переболел морской болезнью так, что она давала себя знать: в ногах чувствовалась дрожь, отчего походка его была не совсем уверенной. И даже ступая уже по деревянному настилу пристани, ему все казалось, что у него по-прежнему под ногами палуба, норовившая все время выскользнуть из-под его ступней и вот-вот он соскользнет за борт в бурное море.

В порту Бендера никто не встречал, друзья не ведали, когда он вернется. Остап нанял извозчика и, сидя на мягкой рессорной пролетке, указал хозяину, куда его везти.

Под радостный лай, прыгающего вокруг главы дома Звонка, Остап встретился со своими друзьями и сразу же услышал Балаганова:

— Командор, вы нездоровы?

— Козлевич тоже без промедления предложил:

— Может, лекаря вызвать?

— Нет, уже проходит. Морская болезнь меня перекачала. Видите, что на море творится, — указал он в сторону порта. — Штормяга, что надо.

Савва и Исидор, поприветствовав своего капитана, стояли чуть в стороне и сочувствующе смотрели на осунувшееся, выжатое, как лимон, лицо своего начальника.

— Остап Ибрагимович, я тоже когда-то переболел морской болезнью, — покачал головой Мурмураки и добавил — А теперь хоть бы что. Так и у вас, все пройдет.

— Так, хорошо. Команда, марш в наш клуб. А я займусь другими делами, — сказал Бендер.

— Ну что ж, старый лоцман обещал когда вернется вместе с нами поискать предполагаемое место «Святителя». А пока задача такая: поскольку шторм, а в порту, как видите, стоят два иностранных парохода, то займемся некоторым сбытом крупного антиквариата.

— Может, позавтракаете, капитан? — участливо спросил Козлевич.

— Ой, ни слова о еде, Адам, — скривился Остап. — А вы знаете, для сбыта нашего товара, вам, Адам Казимирович, снова придется сыграть роль польского гражданина, а мне побыть вашим переводчиком. Посетим торгсин и предложим кое-что для продажи. Попутно можем подцепить иностранного моряка-охотника, что-нибудь продать ему за валюту.

— Можно, Остап Ибрагимович. Опыт у нас уже имеется, — расправил свои усы Козлевич. — Когда начнем?

— А вот передохну, приведу себя в норму и начнем.

И они начали. Торгсин, как его все называли в народе — торговля с иностранцами, находился в одноэтажном здании недалеко от дома кладоискателей на улице, идущей вдоль моря от вокзала к порту. И хотя магазин покупающий и продающий за валюту был совсем рядом, компаньоны подъехали к нему на своем сверкающем лаком и никелем «майбахе». За рулем сидел уже испытанный в вождении автомобиля Балаганов, а на заднем сидении с представителем консульства — Козлевичем сидел великий комбинатор Остап Бендер. С собой они привезли не мешок, а чемодан с антиквариатом. Здесь были различные старинные сосуды, кувшины, киверы, нагрудные украшения размером от плеча до плеча, два пистолета кремневых, ружье с инкрустированным прикладом, чехол для кинжала, сабля в ножнах и еще много другого.

Когда автомобиль подъехал к торгсину, сильно шумя мотором, как было указано великим театралом шоферу-стивидору, то Бендер заметил, как в окнах магазина возникли лица продавцов-дельцов, с интересом смотревших на прибывших.

Остап выскочил из машины и торопливо открыл дверцу для важного господина, выходящего из автомобиля, — Козлевича. Адам проследовал в магазин, а Остап услужливо потащил за ним тяжелый чемодан.

В магазине их радушно встретили продавец и сам заведующий торгсина. Козлевич заговорил по-польски длинно и Остап тут же пояснил, что представитель польского консульства приветствует советскую торговлю и желает кое-что продать и купить.

Начался осмотр принесенного товара, оценка его, а затем и предложение предметов старины, имеющихся в магазине. Козлевич тараторил на польском, а Остап едва успевал переводить, а вернее, говорить нужные им слова для совершения сделки. Все шло так же как и в водопроводной конторе, только с другой целью. Продавались громоздкие, крупные предметы, а покупались миниатюрные: образки, золотые и серебряные монеты, нательные крестики, цепочки и даже кольца. Расчет шел на вырученные деньги от продажи с добавлением денег наличных, имеющихся у компаньонов. Когда торг был закончен и компаньоны в сопровождении заведующего вышли к машине, то увидели, что шофер «майбаха» что-то читает.

Распрощавшись с провожающим их дельцом торгсина, компаньоны отъехали и Балаганов протянул листок, который он читал со словами:

— Прочтите, командор, и вы, Адам Казимирович. Какой-то мужчина бросил мне эту листовку.

Бендер с явным удивлением прочел вслух:

— Торгсин — это торговля с иностранцами, но расшифровывается так: «Товарищ, остановись! Россия гибнет, Сталин измучивает народ. Не сдавай, не продавай за бесценок предметы старины — культурное достояние народа!» Вот это да! — воскликнул Бендер и протянул листовку Козлевичу. — Читайте, Адам.

— Я знаете что думаю, командор? — сказал Балаганов, вполне профессионально ведя по улице автомобиль. — Если возле торгсина ведется подпольная агитация…

— Вы меня радуете, Шура, что выучились думать, — с улыбкой смотрел на своего рыжеволосого друга Остап. — Ну-ну, продолжайте, шофер и стивидор, — затем сказал Бендер, когда Балаганов объехал, едущие по улице, две телеги.

— Что там, у торгсина, как я заметил, шатаются агенты легавых, этих самых энкавэдистов, командор.

— Верно, братцы, верно, нам туда не следует больше соваться, — подтвердил Козлевич. — Раз есть ядие, то найдется там и противоядие. Хорошо, что так все обошлось.

— Резонно, камрады, резонно. Но мы удачно избавились от громоздкости, и удачно приобрели ценную мелкоту. Нет, это… — хотел было произнести свою любимую фразу Бендер, но за него досказал Балаганов:

— Не Рио-де-Жанейро, друзья!.. — и рассмеялся.

Когда приехали домой, Бендер сказал:

— Как только утихнет шторм, Балаганову и Козлевичу усиленно заняться изучением морского дела. Адаму Казимировичу ходовым испытанием наших «Алых парусов», а вы, Шура, будете учиться гребле. Я же, детушки мои, займусь изучением теории водолазного дела, до возвращения из санатория Приходы.

— Принимается к исполнению, капитан, — кивнул Козлевич.

Все трое начали внимательно рассматривать то, что они накупили в торгеине и после этого Остап вдруг сказал:

— А не покушать ли нам, камрады?

— Конечно, конечно, капитан! — засуетился Козлевич, весело взглянув на пришедшего в норму их предводителя.

Глава XXІX. КТО ИЩЕТ, ТОТ НЕ ВСЕГДА НАХОДИТ

Длинная песчаная коса уходила далеко в море. За ней среди волн чернели оголовки трех свай. Местные жители называли их «Трезубец Нептуна».

На берегу горел костер веселым пламенем. Сидя на корточках, Балаганов жарил рыбу. Рядом, уткнувшись в песок, покачивался заякоренный катер с надписью на носу: «Алые паруса». На катере Козлевич возился с мотором, мурлыча себе под нос какой-то напев. В тени от тента над катером на песке спал великий искатель подводных сокровищ. Возле него лежали шоферские очки в плотном резиновом обводе. Такие очки Остап увидел у одного паренька в Ейске, когда купался в лимане. Он спросил юношу, зачем он одевает очки и тот ответил:

— Чтобы все ясно видеть, дядя. Вот вы посмотрите, — протянул он их Бендеру.

И когда Остап одел их и нырнул в воду, то чуть было не глотнул на глубине воды от восклицания. Перед его глазами открылась четкая и ясная видимость подводного царства. Которое не защищенными глазами нельзя было так видеть, как бы не расширял глаза пловец. И вот теперь Остап нырял только в таких очках, исследуя морское дно участок за участком.

Козлевич завел мотор, испытывая регулировку клапанов, и Остап пробудился. Встал, потянулся, пошел к своему рыжеволосому единомышленнику.

— Поем и опять пойду шарить, — сказал он, присаживаясь. — Адам Казимирович, — позвал он механика «Алых парусов». — Перекусим.

На ящике, застеленном газетой, Балаганов уже разложил помидоры, фрукты, хлеб и подал с костра шипящую сковородку с рыбой. Помыв в море руки и вытирая их, подсел к походному столу и Козлевич. Он сказал:

— Мотор теперь что надо, капитан, в дальнее плаванье отправляться можно.

— Ну нет, камрады, с меня хватит того шторма, — усмехнулся Бендер. — Только не в дальнее, Адам.

Солнце пекло, море лениво набегало на берег, подбивая небольшими волнами пенистую каемку на пологой отмели. Распластав крылья, садились на воду чайки, вылавливая корки хлеба, брошенные рукой Балаганова.

— Ну, хватит, много нельзя, — встал Остап и начал одевать очки.

— Счастливо, капитан, — пожелал ему Козлевич, когда тот вошел в море.

— Удачи, командор, — бросил вслед нырнувшему Бендеру и Балаганов.

Остап погрузился в пучину и под ним открылась глубина с колышущимися водорослями. Стайки мелких разных видов рыб шмыгали от нею в разные стороны. Метнулся жирный сазан в глубину, а дальше крупный судак и серебристая чехонь завиляли хвостами, увидев пловца. Стаи тюльки и хамсы кишели вокруг Остапа. Он выныривал, набирал полной грудью воздух и снова погружался, внимательно осматривая морское дно. Крупные бычки — кочегары, отдыхали на дне, шевеля плавниками. Мимо проплыла плоская камбала, двигая своими боками-плавниками. Протянув руку, Остап отстранил от себя студенистое тело голубой медузы с розоватыми щупальцами. В следующий нырок Остап увидел большого сома, который уставился пуговицами своих глаз на ныряльщика, вяло пошевеливая плавниками и хвостом. Удовлетворив свое рыбье любопытство, он, извиваясь, ушел на глубину моря.

Остап продолжал нырять и быть под водой столько, сколько позволяло ему дыхание. Увидел, как из почерневшей от наростей рапаны высунулся рак отшельник, пытаясь схватить малька из проплывающей мимо стайки. И снова бычков, они распластав свои боковые плавники, будто неживые, притерлись к камню, сливаясь своей окраской с теменью дна. Увидел искатель и огромную, как полураскрытый зонт, камбалу. Она, казалось, не плыла, а ползла по дну.

Бендер, сделав очередной нырок, проплыл вокруг «Трезубца Нептуна» и снова поплыл в заросли водорослей. Не обнаружив ничего похожего на остатки катера, он, держась за одну из свай, тяжело дышал, отдыхая.

— Неужели блеф, обман, вот проклятье, — вслух проговорил он. Отдышавшись, снова нырнул в море.

Вокруг него картина была та же: дно, рыбы, водоросли и опять ничего, что напоминало бы о затопленном «Святителе». Он вынырнул и поплыл к берегу.

— На сегодня хватит, камрады. Устал, замерз…

— А может Мурмураки и Кутейников правы… — пробубнил Балаганов, вставая. Он спал с тени катера и на его лице остались вмятины от лежания.

— В чем правы? — недовольно спросил Остап.

— Что ничего не найдем, капитан. Сколько дней ныряете… — вздохнул стивидор.

— Пойдем к берегу? — спросил Козлевич из катера, где он по-прежнему возился с мотором.

Бендер молчал и вдруг воскликнул:

— Подождите! Дайте мне лопатку! Я сейчас, мои верные камрады…

Остап что-то вспомнил, зажегся весь нетерпением, одел очки торопливо и со словами: — Я сейчас… — бросился в море.

Балаганов, поддавшись порыву капитана, вошел тоже о воду, но только по пояс, глядя на пенистый след от нырка Остапа.

Из катера выпрыгнул Козлевич и, подойдя к Балаганову, спросил:

— Что это наш командор так? — и вошел в воду рядом со своим младшим компаньоном.

Снова под Бендером открылось дно морское. Усиленно работая ногами, Остап шел по наклонной в глубину, как торпеда. Стоп! Пловец устремился к тонким кольцам какого-то незнакомого ему растения. Царапнул лопаткой его и увидел, что под наростами и зеленой слизью были не ветви морской крупной водоросли, а витки тонкого каната-линя. В следующий нырок, зарядив легкие воздухом, он начал перебирать линь руками и, взбаламучивая воду, увидел все же куда уходит тот.

После ряда ныряний Бендеру удалось вырвать линь из донного песчаного плена и от этого рывка он всплыл на поверхность как поплавок. Линь, облепленный ракушками и зеленью, подняв облако песчаного ила, не дал Остапу рассмотреть, к чему он заякорен. Но полежав на спине, восстанавливая дыхание, он не выпускал яз рук витки линя, и ждал, когда восстановится внизу видимость. А когда нырнул снова, то ясно увидел, что линь идет к палубному парному кнехту. Как охотник, увидевший, наконец, добычу, искатель попробовал нырнуть на глубину значительно большую, чтобы достичь этого места. Но это ему не удалось из-за возникшей вдруг боли в ушах и плотности воды, выталкивающей его на поверхность. Чуть не задохнулся, уронил лопатку, но не выпустив из рук кольцо линя, Остап выбросился из глубины, как пробка из бутылки под давлением. А когда отдышался, то заорал:

— Эй, на катере! Адам, срочно сюда!

Крик капитана был услышан сразу же, так как после неожиданного захода в море их предводителя, Балаганов и Козлевич пристально наблюдали за его ныряниями.

Когда катер «Алые паруса» подошел к плавающему Бендеру, он ухватился рукой за его борт, сорвал с лица очки и, порывисто дыша, прохрипел:

— Есть! Нашел, камрады…

— Матка боска! — вскричал ликующе Козлевич, помогая взобраться на катер пловцу, который по-прежнему не выпускал из рук кольцо линя.

— Неужели правда, командор?! — беря из рук Бендера кольцо линя, и очки, спросил Балаганов.

— Правда, Шура, правда, — все еще учащенно дыша, ответил Остап. — На этом месте надо заякорить буй, чтобы знать…

Вскоре стараниями мастерового Козлевича к кольцу линя был прочно привязан решетчатый настил, взятый со дна катера и спущенный за борт, он заплавал по волнам в виде указателя места, к которому уходил линь.

— Все, идем домой, — скомандовал Остап, закрыв устало глаза. — Мои легкие требуют отдыха.

— Да и волна, капитан, пошла крупная… — завел мотор Козлевич.

— Включай полный, Адам, — открыл глаза и оглядел уже волнующееся море Бендер.

Над морским простором еще носились, сверкая белизной, чайки. Но катер уже качало ощутимо, а вдали уже просматривались пенные гребешки волн. Морская даль потемнела от нависших над ней темных туч. Надвигался шторм.

Хотя шторм был и небольшой, но целых три дня он не давал искателям подводного клада снова побывать над местом находки. Побывать и только, так как без водолазного снаряжения нечего было и пытаться опуститься на глубину и добраться до катера. «Да и «Святитель» ли это?» — задавал себе уже не раз вопрос Бендер и уверенности у него не было, хотя он и объявил своим компаньонам, что нашел его. И он с нетерпением ждал возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

За время ожидания его, Остап позанимался делами морского клуба, посетил свое начальство в лице председателя Пристойкина, нарисовал тому еще раз радужные перспективы намечаемых соревнований и как следует отдыхал, набирался сил для предстоящей подводной работы.

Но вот море снова заискрилось в лучах солнца. Оно просвечивало редкие кучевые облака и делало их ослепительно белыми в голубом бездонном небе. И от яркого небесного света морское дно стало хорошо просматриваться на небольших глубинах.

Каждый день Остап со своими компаньонами приплывал на катере «Алые паруса» к самодельному бую, одевал очки и нырял на выдерживаемую им глубину, проверяя на месте ли палубный парный кнехт, к которому тянулся линь. И убедившись, что после шторма все здесь как и было, возвращался на катер к своим друзьям.

Ждать и догонять хуже всего, как говорится. Жажда наживы сушит нэпмана, он плохо спит по ночам. Инспектор финотдела ищет источник новых налогов, а начальник морского клуба «Два якоря», потеряв аппетит, ищет «Святитель» и ждет не дождется возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

Но вот Сан Саныч Мурмураки сообщил великому подводному искателю, что его свояк вернулся из санатория и Остап сразу же отправился к нему.

— Рискованный ты парень, — сказал Бендеру Прихода, когда они встретились. — Пытаться нырнуть на большую глубину без страхующего, — взглянул он на Сан Саныча, — разве можно так?

Остап обстоятельно поведал о своем поиске и конечном результате предполагаемой находки катера.

— Очевидно, Федор Николаевич, трос ведет в носовую или кормовую часть катера… — не совсем уверенно промолвил в конце он.

— Может, куда и подальше, друг ты мой, Остап Ибрагимович. Да и «Святитель» ли это? А взрывом могло часть судна оторвать от него и отбросить в сторону, да еще и на глубину. Так что… — покачал головой бывший водолаз. — Одним словом, без меня под воду не ныряй, договорились?

— Без вас не буду, уважаемый Федор Николаевич, — согласился Остап. Он все больше и больше понимал свои рискованные безрассудные действия в одиночку. Ведь Балаганов и Козлевич были на берегу, когда он пытался добраться до кнехта на глубине. «А чем они могли мне помочь? — мысленно задал он себе вопрос. — «Тащить на поверхность, если я не привязан был к «Алым парусам»? А если бы я вдруг зацепился за что-нибудь внизу…».

— Так зачисляешь меня в штат, капитан? — спросил Прихода, гладя на Бендера.

— Конечно, Федор Николаевич, с сегодняшнего дня! — воскликнул великий искатель-предприниматель. — Двести рублей в месяц, идет?

— Еще как! — хлопнул тот ладонью по столу. — Издержался после санатория, капитан.

— Так когда начнем? — с нетерпением смотрел на нанимаемого водолаза Остап.

— Завтра начнем начальную учебу с подготовкой, капитан. Как я уже говорил, под воду я не пойду, а буду учить тебя, раз ты такой смельчак. Ну а сейчас можно и выпить понемногу. По случаю возвращения из санатория, вчера хорошо посидел с домашними и друзьями. Сейчас и похмелимся по капле.

Кому, кому, а слышать эти слова было музыкой для Сан Саныча, который сидел и молчал во время разговора старших по рангу.

— Вот у меня книжка есть о водолазах, — сказал Прихода, когда они сидели за столом, выпили и обедали. — Слыхали, наверное, о легендарном пароходе «Черный принц»? — Остап переглянулся со своим подчиненным Мурмураки и пожал плечами.

— В разгар Крымской войны вышел из Англии этот пароход. По слухам, он вез золото — жалованье войскам, осадившим Севастополь. И на траверзе Балаклавы в ноябре 1854 года налетел сильный шторм и «Черный принц» затонул. Молва об исчезнувшем в морской пучине огромном количестве золота взбудоражила весь мир. Кто только не принимался за поиски: и одиночки авантюристы-нырялыцики, и судоподъемные компании, но все было тщетно — корабль исчез, словно сновидение, вместе со всем своим богатством.

— Интересно очень, Федор Николаевич, — покачал головой Бендер. — И не нашли?

— После гражданской войны японская судоподъемная компания предложила Советскому правительству концессию на поиски и подъем затонувшего «Черного принца» и золота в нем. Японцы после окончания работ обязались передать нам всю свою новейшую водолазную аппаратуру и вскоре приступили к поисковым работам. Спустя несколько месяцев водолазам удалось обнаружить «Черного принца».

— Через несколько месяцев? — удивился Бендер. — С таким хорошим новейшим водолазным снаряжением?

— А вы как думали, капитан. Разве вы не уяснили себе, что это не так просто? — взглянул на Остапа бывший водолаз-эпроновец. И, помолчав, продолжил — Одним словом, японцам удалось найти «Черного принца», но… — помолчал загадочно Прихода. — Вместо огромных богатств были найдены всего четыре золотые монеты… — И наполнил стопки водкой, говоря — Так может быть и здесь, капитан Бендер, — усмехнулся он.

— Все может быть, Федор Николаевич, — согласился Бендер.

Остап и Мурмураки, погостив у Приходы, обговорив все детали организационной работы по водолазному делу, вернулись к себе, чтобы с утра завтрашнего дня приступить к учебе.

На следующий день в бывшем рыбоприемном пункте под вывеской: «Морской клуб «Два якоря» собрались два компаньона Бендера, Исидор Кутейников и Сан Саныч Мурмураки. У причала покачивался катер «Алые паруса», оборудованный теперь под водолазный бот. На нем находилась ручная помпа для подачи воздуха по шлангу в скафандр, который подвешенный на корме покачивался от легкого бриза. Шланги, грузы, водолазный шлем, трос с телефоном тоже были уже на катере. А металлический трап ждал, когда тяжелые свинцовые боты водолаза ступят на его перекладины перед погружением в море. Одним словом, водолаз-инструктор Прихода оборудовал все в наилучшем виде для производства подводной работы у катера «Святитель». И сейчас расхаживал перед учениками морклуба и говорил:

— Морские глубины не терпят вторжения человека. Вечный мрак и ледяной холод окутывают его. Тонные толщи воды готовы раздавить водолаза, перевернуть его вниз головой или выбросить на поверхность и разорвать легкие. Работа водолаза ежеминутно связана с огромным риском для жизни, она очень тяжелая физически. Водолаз — это не просто специальность. Кроме умения ходить под воду, надо овладеть еще добрым десятком специальностей. Он должен быть и такелажником, и сварщиком, уметь работать молотком, топором и зубилом, напильником и разным инструментом.

Прихода ходил перед учениками и говорил так, как когда-то говорили ему в годичной водолазной школе.

— Все не рассказать вам о водолазе, — развел он руками. — Понимаете, это целый мир, это надо видеть. В глубине моря у него много дел. С бота за ним тянутся сигнальный конец — это толстый канат и воздушный шланг вместе с телефонным кабелем.

Водолазу трудно идти. Потому что плотность воды в семьсот семьдесят пять раз больше плотности воздуха. Чем глубже опускается водолаз, тем сильнее сжимает его вода. Идти грудью вперед почти невозможно. Водолазы ходят боком. Человек вместе со скафандром в воде очень легок, но внутри скафандра он скован. Ну а теперь прошу, Остап Ибрагимович, к боту. Начнем практические занятия, друзья…

Все встали, заинтригованные и лекцией, и предстоящими практическими занятиями, и последовали за учителем на причал.

На причале с помощью самого Приходы и Балаганова на Бендера был натянут скафандр и в иллюминатор, еще не завинченного шлема, водолазу-практиканту Прихода говорил:

— Вы должны внимательно следить, чтобы шланг, подающий воздух, и сигнальный конец не запутались, шланг не зажало где-нибудь. Если зажмет — прекратится подача воздуха. Нажимайте поминутно головой клапан, чтобы вентилировать скафандр, чтобы не отравиться углекислым газом. Но выпустить много воздуха нельзя, потому что вода раздавит… В скафандре надо поддерживать такое же давление, с каким вас сжимает вода. И это равновесие надо точно соблюдать…

— А если не соблюсти? — спросил из иллюминатора шлема искатель подводного клада.

— Тогда в скафандре может оказаться лишний воздух, вы приобретете плавучесть и вас выбросит наверх. Но до поверхности вы можете и не долететь. Скафандр может не выдержать и лопнуть. И вы камнем полетите на дно, потому что на вас, видите, какие оденем грузила? — указал Прихода на свинцовые нагрудники, лежащие рядом, приготовленные для надевания. Ну все начальное я объяснил, делаем первое мелкое погружение, капитан…

Остап ступил на ступеньку у самой воды, на нем завинтили шлем, иллюминатор, навесили грузы и с помощью команды водолаз погрузился в море у самого причала.

Савва Мурмураки и Балаганов старательно закрутили помпу, подающую воздух в скафандр Остапа.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Прихода, смотря сверху на водолаза, хорошо видимого на мелководье.

— Отлично, инструктор, все нормально, — ответил Остап.

Балаганов и Козлевич переглядывались, молчали, и покачивали головами, видя в какое опасное дело вошел их предводитель.

Так начался первый день учебы Бендера водолазному делу.

Вечером Балаганов в присутствии Козлевича сказал:

— Капитан, ох, рискованно вам опускаться на глубину. Водолазы год этому учатся.

— Да, Остап Ибрагимович, наслушались мы и насмотрелись, что это такое. И я считаю, опасно это, — покачал головой Козлевич, не подкручивая кончики своих усов, что говорило о его сильной озабоченности.

— А почему, командор, Федор Николаевич сам не опустится на глубину и не покопается в «Святителе»? — спросил Балаганов.

— Отвечаю, друзья. После перенесенной сильной кессонной болезни Прихода идти под воду не может. Это во-первых…

— Хорошо, так может, пригласим другого водолаза? — предложил Козлевич.

— Нет, детушки. Водолаз, который опустится, будет знать о ценностях, которые мы найдем. Зачем же нам делиться не только с ним, но и раскрывать тайну, которая может стать известной властям. Ничего, еще несколько практических занятий и Бог будет милостив к нам.

— Вот это верно вы сказали, командор. Надо просить Бога, чтобы он был к нам милостив, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. Он все больше и больше одобрительно удивлялся, когда слышал из уст бывшего атеиста Бендера слова, обращенные к Богу.

Прошло несколько дней напряженной учебы водолазному делу. Бывший водолаз, а теперь инструктор морского клуба «Два якоря» все больше и больше увеличивал метры водолазного погружения Остапа. И когда способный ученик начал опускаться на глубину более десяти метров, Прихода с удовлетворением сказал:

— И хотя я доволен, капитан, освоением вами водолазной науки, я все равно не рискнул бы опускать вас на большую глубину. И только зная, что там, где лежит «Святитель», глубина не превышает уже освоенной вами, я и решаюсь начать ваше погружение к найденному катеру.

Глава XXX. ОТЖИВШИЕ ДЕНЬГИ И КЕССОННАЯ БОЛЕЗНЬ

На море был полный штиль. С голубого неба солнце хорошо просвечивало морскую воду на глубину более пяти метров. Любимицы моряков — чайки парили в прохладном воздухе летнего утра, высматривая добычу.

На «Алых парусах» находилась вся команда за исключением Исидора Кутейникова. Он охранял дом, гараж компаньонов и присматривал за Звонком.

— Значит так, слушай внимательно еще инструкцию, Остап Ибрагимович, — сказал Прихода, когда катер бросил якорь у заветного буя. — Береги энергию, двигайся медленно, иначе быстро устанешь. Теплопроводность воды в двадцать пять раз больше теплопроводности воздуха. Поэтому надо тепло одеться, чтобы не замерзнуть под водой. И запомни, чем глубже, тем труднее работать… Спускаться будешь вдоль троса, который ты нашел. Вначале идешь в разведку, ясно? И беспрекословно слушать мою команду.

— Ясно, командир, — улыбнулся инструктору Бендер.

Великий искатель подводного клада надел шерстяное белье, друзья помогли ему натянуть водолазный костюм. Потом на плечи положили медную манишку, а сверху почти пудовый круглый шлем и прижали его тремя болтами. На груди и на спине закрепили грузы, всунули его ноги в свинцовые галоши, тоже в пуд каждая, затянули ремни, завязали канаты, закрепили нож и фонарь.

— Как слышимость? — раздался гулкий голос по телефону инструктора. И он прозвучал эхом в ушах Остапа.

— Хорошая, — ответил он.

— Проверьте воздух!

— Проверил! — ответил водолаз.

— Приготовиться к спуску! — зазвучала новая команда Приходы.

И вот Остап Бендер — искатель подводных сокровищ медленно начал опускаться на морское дно.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Федор Николаевич.

— Нормально, стою на грунте, приступаю к обследованию. Жаль, что нет лопаты, друг.

— Сейчас спустим и покопай немного, раз все нормально. Не забывай регулировать воздух, капитан.

Получив в руки орудие для раскопки, Остап начал очищать кнехт от песчаного наноса. Когда оголил обшивку судна, то понял, что это палуба его. Переговариваясь с верхом, Бендер продолжал расчищать дальше, чтобы добраться до люка в трюм, в каюту, в какую-нибудь судовую надстройку или в рубку. Когда устал, то был поднят на поверхность и отдыхал, после чего вновь спускался под воду и принимался за дальнейшую очистку палубы.

С этого дня началась ежедневная тяжелая подводная работа, приближая Бендера к заветной цели.

На седьмой день упорной и тяжелой работы, Остап с удовлетворением отметил, что недавнее волнение моря не замыло проделанные им раскопки, а даже расширило их. Когда поработал, то чуть было не закричал от радости, добравшись до разрушенной взрывом палубной надстройки катера.

— Я добрался до палубной надстройки катера, — сообщил он наверх.

— Поздравляю, капитан, — ответил Прихода.

— Продолжаю работать, командир.

— Бог вам в помощь, Остап Ибрагимович, — пожелал инструктор.

Подводник начал орудовать топориком, пробивая прогнившее дерево крыши надстройки, чтобы пробраться в трюм. Удар, еще удар. И острие топора вошло в щель. Остап нажал на топорище, как рычагом, и деревянная гниль провалилась вниз, подняв за собой облако мути. Когда видимость прояснилась, он увидел перед собой темень входа во внутрь судна. Бендер в нерешительности остановился с некоторым чувством страха перед спуском в проход. Нажал головой золотник клапана выпуска воздуха, подергал за страхующий его линь, идущий от пояса вверх, медлен