Book: Тайна Нефертити (сборник)



Тайна Нефертити (сборник)

Идиллия Дедусенко

ТАЙНА НЕФЕРТИТИ

(сборник)

Тайна Нефертити

Что хотел сказать Эйе?

Еще несколько минут назад жители столицы Великого Египта пребывали в покое, только-только просыпаясь и думая о насущных делах. Во дворце фараона тоже все было спокойно, лишь прислуга бесшумно скользила из комнаты в комнату, готовя необходимое к пробуждению царской семьи.

Нефертити в последнее время многие ночи проводила почти без сна или вставала очень рано. Вот и теперь она уже была на ногах. Солнце еще не выходило из-за гор, но его свет уже разливался повсюду и словно розовым туманом обволакивал дома, сады, всю долину Нила,[1] где на 12 километров вдоль великой реки протянулась новая столица Обеих Земель.[2]

Царица даже не повернула голову на другую сторону ложа: она и так знала, что ее царственный супруг и эту ночь провел в южном загородном дворце. Несколько дней назад сразу после заседания с министрами в зале приемов фараон повелел всем удалиться и попросил Нефертити как можно скорее пригласить дворцового доктора Пенту.[3]

Обеспокоенная царица послала за врачом: лицо Эхнатона было искажено страдальческой гримасой, оно было бледно и покрыто испариной. Подобные приступы случались у царя в последнее время все чаще, особенно после разговоров с вельможами, и трудно было понять, то ли он действительно болен, то ли так проявлялся его гнев, вызываемый настойчивыми требованиями военачальников позаботиться об укреплении внешних границ государства, особенно со странами Передней Азии, где хетты,[4] так и норовили отхватить у Египта те земли, которые к владениям Обеих Земель присоединили деды и прадеды нынешнего царя. Военачальники утверждали: уговоры и дипломатическая переписка тут не помогут, надо послать на границы как можно больше войск.

Пенту, высокий и худой, похожий на высохший фасолевый стручок, явился со своим неизменным «хрусталиком». Эту линзу он использовал «для усиления зрения», поскольку уже начал его терять. Осмотрев фараона, он, как всегда, прописал ему настои из целебных трав и полный покой.

— Нафтита, — обратился фараон к супруге по имени, которое когда-то сам для нее придумал, — ты знаешь язык хеттов лучше меня. Сочини обращение к их царю Суппилулиуме, я потом почитаю и подпишу. Скажи, что мы желаем жить в мире с ними.

— Но ты же слышал, — возразила царица, — твои послания бесполезны. Военачальники считают, что силу надо сдерживать силой.

— Они меня к войне толкают! — взорвался фараон. — А я не хочу! Я не люблю военных походов! А все тут вокруг, даже вельможи со жрецами, к власти рвутся, им хочется самим управлять страной, без царя! Сказал: пиши послание! А я отдохну немного в южном загородном дворце. Позаботься, чтобы меня не беспокоили хотя бы дня три.

— Ты не хочешь взять меня с собой? — осведомилась царица, но в ее голосе не было настойчивости, потому что она заранее знала, что он скажет в ответ.

— Нафтита, ты же видишь, как мне худо. Лучше побыть одному — вдохновение подгоняет мои мысли, я сейчас работаю над новой одой в честь бога Атона.

— Тебе нельзя переутомляться, — мягко возразила царица.

— Творчество меня не утомляет! Напротив, с его помощью я приведу в порядок мысли и чувства.

Фараон отбыл на отдых и не появлялся уже четвертый день. Папирус для хеттов был давно готов, и царица надеялась, что Эхнатон вот-вот объявится.

Готовясь к утреннему омовению, Нефертити подошла к большому бронзовому зеркалу и вдруг отшатнулась в испуге, увидев на его полированной поверхности огромное багровое пятно. Но в те же секунды поняла, что это всего-навсего отблеск восходящего солнца. И все же на душе у нее стало неспокойно: смутная тревога давно уже мучила ее. Она не понимала причины явного охлаждения Эхнатона, который все чаще стал уединяться под разными предлогами. И вот это багровое пятно — как дурное предзнаменование.

В минуты такого волнения ее могла успокоить только Тии.[5] Бывшая кормилица Нефертити, словно почувствовав, как нужна сейчас своей любимице, явилась в покои царицы со своим неизменным пожеланием:

— Да ниспошлет наш великий бог Ра-Атон добрый день тебе, царица! Да обогреет он тебя своими ласковыми лучами!

— Оставь церемонии, Тии, — мягко остановила ее Нефертити, — но покой мне действительно нужен. Я бы хотела попросить об этом бога в Доме Атона.[6] Ты будешь меня сопровождать?

— Конечно! — радостно воскликнула Тии, и ее улыбчивые глаза засияли. — Я сейчас же распоряжусь о носилках.

— Только, пожалуйста, без лишних людей, — попросила Нефертити, — лишь те рабы, которые понесут наши носилки, ведь здесь рядом.

Выход из главного царского дворца был направлен прямо к входу в храм Атона, находившийся напротив. Носилки с Нефертити и Тии остановились у роскошной арки. Царица и кормилица вошли в основной зал в тот момент, когда над горами появился краешек солнца, и его первые лучи коснулись золотого обелиска, стоящего посередине и устремленного в небо. «Причуда» Эхнатона, повелевшего построить этот храм без крыши, поначалу многих удивляла. Но именно отсутствие кровли позволяло здесь наблюдать всесильную власть Ра-Атона.[7] Он посылал свои лучи на землю, и они, касаясь золотых обелисков в нескольких залах храма, ежедневно совершали свой благодетельный круговорот, наполняя святилище светом солнца в течение всего дня. На одной из стен были высечены слова: «Зрит тебя каждый человек перед ними». Они были обращены к изображению солнечного диска, посылающего на землю свои лучи, ибо где бы он ни находился, его всегда видят люди. Главный жрец храма Мерира[8] уже несколько месяцев был болен, и высокую гостью приветствовал его заместитель, удивленный неожиданным появлением царицы.

Нефертити и Тии прошли по залам, прикасаясь к обелискам, но так и не нашли места, где бы им хотелось остановиться для молитвы. Обе не смогли за десять лет существования храма привыкнуть к его необычному виду. В отличие от храмов в Фивах, посвященных Амону, здесь не было фигур божества, вместо них повсюду стояли многочисленные статуи Эхнатона, объявившего себя сыном Атона и богом на земле.

Нефертити рассеянным взглядом обвела стены зала, словно искала, к кому же обратить свои мысли, но, как видно, не нашла и не спеша стала двигаться от одной фигуры фараона к другой. Все понимавшая Тии, тоже не видевшая, к кому можно обратить свои помыслы, пошла следом за ней. Царица, проходя по залам, внимательно всматривалась в изображения Эхнатона, словно впервые видела их. Ее царственный супруг хотел «жить правдой» и потому настаивал на внешнем сходстве скульптур с его обликом. И вот они стоят — коротконогие, с ниспадающим животом, на узком лице — длинный нос и слишком полные губы. Но большие размеры фигуры отчасти скрадывали ее несуразность и даже придавали ей величественный вид. Нефертити вспомнила, как несколько лет назад скульпторы устроили здесь показ своих работ для царской семьи, и фараон сам отбирал понравившиеся ему образцы. Царица же обратила его внимание на работы одного из главных скульпторов двора — Тутмоса,[9] которые отличались наибольшей правдивостью и высоким искусством. Он же потом сделал несколько бюстов самой Нефертити, ее дочерей Меритатон, Анхенсенпаатон и других девочек.

Обойдя большой зал храма и два поменьше, Нефертити так и не нашла успокоения. Пройти по всем остальным залам означало преодолеть полтора километра туда и столько же обратно. Царица уже почувствовала усталость и решила, что лучше вернуться. Вернувшись во дворец, она вышла на крытый мост, соединявший две части дворцового комплекса — северную, где располагались официальные залы, и южную — личные покои фараона.

— Посмотри, Тии, как красив Ахетатон,[10] — сказала Нефертити стоявшей рядом кормилице. — В Фивах не было такого порядка, а здесь все выстроено по особому плану. И всего за три года!

— Да, — согласилась Тии, — этот город прекрасен, но мне как-то ближе наши старые Фивы. Там все было привычнее.

С моста-перехода открывался прекрасный вид на город. Отсюда хорошо просматривались три его главных проспекта, тянувшихся вдоль Нила, которые пересекались несколькими такими же широкими улицами. На пересечении центральных собирались люди, когда царь и царица выходили на балкон, к «окну явлений», чтобы объявить какое-либо сообщение или просто одарить своих подданных за усердие дорогими изделиями из серебра, золота и электра.[11] Здесь же, в центральной части столицы, за кирпичными оградами располагались прекрасные владения вельмож. А дальше на восток, поближе к горам, строили свои дома ремесленники и немху.[12] Город был устроен удобно, а царские дворцы удивляли чужеземцев роскошью и комфортом. Но Нефертити, услышав, как сказала Тии о Фивах, подумала, что и она была счастливее в старой столице.

Ее размышления прервал слуга, известивший, что явились Эйе с Хоремхебом,[13] они хотят говорить с фараоном. Эйе, муж Тии, был начальником колесничного войска и одним из самых важных вельмож при Эхнатоне. Его Нефертити знала с детства. Военачальник Хоремхеб, еще довольно молодой, редко появлялся во дворце, так как постоянно находился вблизи северных границ Египта, организуя их охрану. В столицу он мог прибыть только с каким-то важным сообщением. Нефертити поспешила в официальные залы дворца.

Увидев царицу, оба военачальника почтительно склонили головы перед ее величеством. Но Нефертити, не любившая излишних церемоний, остановила их движением руки и настороженным вопросом:

— Что привело вас во дворец?

— Дело большой важности, — сказал Хоремхеб. — Я хочу доложить царю: северные земли Египта в опасности, надо срочно посылать туда дополнительные войска. Несколько поредевших и утомленных отрядов не смогут сдержать натиска врага.

— Опять хетты? — поинтересовалась Нефертити.

— И не только они, — ответил Хоремхеб. — Пелесты, эти народы моря, налетели внезапно, нарушив перемирие, разграбили и потопили несколько наших кораблей! Больше нельзя бездействовать!

— Что ты скажешь, Эйе? — обратилась царица к начальнику колесничного войска.

— Хоремхеб прав. Бездействовать опасно. Мы можем лишиться некоторой части северных земель. У фараона целая армия охранников, а защищать границы страны почти некому. Надо послать туда подкрепление, нужны деньги, чтобы нанять побольше воинов. И нужно, чтобы фараон повелел…

— Я распорядилась, — прервала его Нефертити. — Гонцы уже направились к фараону. Царь сейчас в южном загородном дворце. У него творческое вдохновение.

При этих ее словах Эйе и Хоремхеб многозначительно переглянулись, и это не ускользнуло от Нефертити. Они осуждают царя за любовь к поэзии, за то, что он много времени отдает литературному творчеству? Но Эхнатон прекрасный сочинитель и не раз уже это доказывал. Его оды богу, высеченные на камнях строящихся для него самого и Эйе гробниц, уже обрели бессмертие. И Нефертити сочла необходимым подчеркнуть это.

— Вас удивляет, что царь ищет уединения для творческой работы? — сказала она. — Но разве повелитель не волен сам решать, что ему делать в первую очередь?

— В первую очередь нужно заботиться о государстве, — недовольно проговорил Эйе. — Я ценю поэтический дар фараона и даже приказал высечь на стенах своей гробницы оду Атону. Но сейчас нужно не поэтическое слово, а жесткое слово государя.

Его близость к предыдущему фараону — Аменхотепу III да и к Эхнатону, воспитанием которого он занимался долгие годы, ставила Эйе в особое положение при дворе. Он не боялся самому царю сказать то, о чем другие вельможи даже и подумать не посмели бы. Поэтому он добавил:

— Сейчас не время развлекаться и оды сочинять…

— Творчество — это не развлечение, а тоже серьезная работа, — прервала его Нефертити, решившая, что все-таки Эйе слишком много себе позволяет, на что уже не раз ей жаловался Эхнатон.

— Да хорошо ли ты знаешь своего мужа, что с таким усердием его защищаешь? — воскликнул Эйе.

Нефертити с недоумением посмотрела на него и на Хоремхеба, который при этих словах быстро взглянул на Эйе и, слегка наклонив голову, медленно попятился к двери, будто желая оставить этих двоих наедине. Острая боль пронзила сердце царицы, давно уже маявшейся каким-то недобрым предчувствием, но она, сумев сохранить достоинство, твердо ответила:

— Думаю, что знаю его лучше, чем кто-либо. Семнадцать лет супружества и совместного царствования очень сблизили нас.

— Нефертити, ты для меня не только великая царица, — сказал Эйе, — ты мне как дочь, ведь я тебя с малых лет знаю. Ты не раз бывала у меня на руках, когда Тии кормила тебя своей грудью. И когда я думаю о пользе государства, то думаю и о твоей пользе тоже.

— Но разве так уж страшны эти северные враги, что угрожают государственной и моей пользе?

— Бывают враги и пострашнее, — с явным намеком на что-то произнес Эйе.

Нефертити опять уловила странные интонации в голосе начальника колесничного войска, который, казалось, хотел предупредить о какой-то опасности ее одну. Но достоинство царицы и присутствие Хоремхеба не позволили ей задать прямой вопрос. Она лишь лихорадочно думала: что хотел сказать Эйе, на что он намекал, что за тайна кроется в его словах? Она, было, снова хотела сказать что-нибудь в защиту мужа, чтобы утвердить в глазах этих двух вельмож нерушимость и собственного положения царицы, но в этот момент в зал вошел гонец, объявивший о скором прибытии фараона.

* * *

Комментарий

«Дом Атона» без крыши, комплекс царских дворцов, проспекты и улицы города Ахетатона не выдумка автора. Они описаны в полном соответствии с данными, дошедшими до нас из глубины веков.

Остатки столицы Египта, построенной по велению Эхнатона (Аменхотепа IV), были обнаружены в квадрате Р. 47. 1–3 в 310 километрах к югу от Каира на правом берегу Нила во время археологических раскопок в 1912 году. Из кучи мусора археологи вытащили крышку ларца, на которой значилась надпись владельца: «Начальник скульпторов Тутмос». По-видимому, в этом месте находилась мастерская скульптора, так как здесь же археологи обнаружили бюсты Нефертити из песчаника и из раскрашенного известняка, а также бюсты ее дочерей Меритатон, Анхенсенпаамон, фараона Эхнатона и несколько гипсовых отливок.

Ученые предполагают, что работы Тутмоса наиболее близки к оригиналу. Очевидно, в царской семье он был востребованным мастером, хотя некоторые ученые считают, что члены царской семьи никогда никому не позировали, и Тутмос создавал скульптурные портреты по памяти. Убедительных доказательств ни за, ни против нет. Однако сходство скульптурных портретов Нефертити с ее настенными изображениями, скульптура Эхнатона, созданная со всеми физическими изъянами фараона, заставляют думать, что Тутмос, по крайней мере, имел возможность часто видеть царскую семью и добивался портретного сходства.

Вообще скульпторы Древнего Египта, скорее всего, редко приукрашивали изображение оригинала, напротив, стремились «к правде», даже если она была не слишком приятна. В Национальном музее в Каире хранится бюст Клеопатры, которая в американском фильме представляется красавицей. На самом деле, судя по скульптурному изображению, это далеко не так. У нее были довольно широкие плечи явно полноватой женщины, ничем не примечательные черты лица, ни малейшего намека на изящество, которое присуще Нефертити. И если бы не было написано, что это бюст Клеопатры, то ее можно было бы принять за какую-нибудь матрону не очень высокого класса.

Вероятно, древнеегипетские скульпторы осознавали, сколь велика историческая роль их произведений, и не грешили против истины. В любом случае, у нас нет другой возможности судить о внешности Нефертити, как по найденным бюстам и описаниям современников, которые считали ее красивой, умной и образованной. О характере этой царицы мы можем судить лишь по отдельным деталям, зафиксированным в некоторых источниках.



Случай на празднике Oпeт

Нефертити, оставив военачальников дожидаться царя, спустилась в сад. Сославшись на усталость, она отослала всех, даже Тии, и прилегла возле фонтана на легком висячем ложе. Ей хотелось понять смысл того, что всего несколько минут назад говорил Эйе, и она невольно стала вспоминать первые годы своего замужества и царствования.

В тот год, когда умер разбитый параличом Аменхотеп III и на троне его сменил сын — Аменхотеп IV, взяв тронное имя Ваэнра («Единственный для Ра»), Нефертити, ставшая женой юного фараона, была возведена в ранг великой царицы. До нее так называли Тейе — мать Аменхотепа IV. И хотя Тейе по-прежнему жила во дворце, при дворе сына, трон должна была уступить новой великой царице.

Ее имя — Нефертити — означало «Красивая пришла». И все при дворе отмечали необыкновенную грациозность и чистые черты лица юной царицы, а многие уже тогда ценили и ее ум. Она воспитывалась при дворе с многочисленными детьми Аменхотепа III, содержавшего целый гарем. Тейе, по-видимому, не придавала значения ни гарему, ни такому огромному количеству царских отпрысков, так как была уверена, что трон унаследует ее единственный сын — Аменхотеп IV, а судьба царских детей от других женщин ее не волновала. Лишь когда пришла пора выбрать жену для юного царя, выбор остановили на одной из пятнадцати дочерей Аменхотепа III — Нефертити. Была ли ее матерью сестра вавилонского царя или дочь митаннийского, содержавшихся в гареме Аменхотепа III, точно при дворе никто не знал. Но царское происхождение Нефертити было бесспорным. Хотя для счастливой доли это, может быть, и не имело особого значения. Вот Тейе — всего лишь дочь самого простого жреца, каких немало при любом храме. Однако Аменхотеп III очень любил и баловал ее. Однажды ей в угоду он приказал за 15 дней вырыть озеро длиной 3700 локтей и шириной 600 локтей.[14]

Нефертити тоже с самого начала знала, что красотой и мудростью покорила сердце юного царя. Он часто говорил ей: «Ты у меня одна. Буду любить тебя вечно!» Он ей первой поверял свои поэтические опусы, вместе с ней решал государственные дела, заручился ее поддержкой, когда своим приказом утверждал для египтян единого бога Атона, свергнув с пьедестала Ра-Амона и всех других богов, которым издавна поклонялись египтяне, даже самых маленьких — покровителей городов.

Перебирая в памяти события тех далеких и таких счастливых дней, Нефертити представила милые ее сердцу Фивы, где она росла в роскошном царском дворце, где чувствовала себя свободной птицей и где стала великой царицей. Ей вспомнился один из праздников Опет, который в Египте отмечался особенно пышно и торжественно. Тогда Аменхотеп уже задумал провозгласить Атона главным и единственным богом для Египта и построить в его честь новую столицу. Он выбрал для нее широкую долину, окаймленную горами, вниз от Фив по течению Нила. Он говорил Нефертити о непомерных притязаниях жрецов всех рангов на земли, на дань, получаемую царем с областей, завоеванных ранее его предками. Эти богатства иногда не доходили до царского двора, оседая в одном из многочисленных храмов. После того праздника Опет в Фивах, о котором вспомнила Нефертити, жрецы немного присмирели, потому что фараон все-таки сумел на какое-то время подавить их волю.

А начиналось все, как обычно, во второй день Половодья. Юный фараон и юная царица, одетые по случаю великого праздника в роскошные наряды, сели в широкие носилки, и несколько дюжих рабов понесли их к храму Ипетсут,[15] возвышавшемуся над Нилом. Толпы народа уже собрались около храма бога Ра-Амона. Они желали вознести ему хвалу за милости, которые он им дарует, давая пищу и кров. Крестьяне и ремесленники расступались, пропуская поближе к входу нарядных и высокомерных вельмож, которых рабы несли на носилках. Оставляя носилки, вельможи поднимались по ступеням широкой лестницы и останавливались недалеко от дверей храма. Все ждали прибытия царя и царицы.

Нефертити издали увидела, что царскую процессию уже заметили. Люди стали тесниться в стороны, освобождая широкую дорогу к храму. При виде царя и царицы они падали ниц и еще долго не смели поднять головы. Открытые царские носилки медленно несли мимо длинной шеренги сфинксов — странных существ с телом льва и головой барана, затем вознесли по ступеням и поставили около входа в храм — дальше рабам идти воспрещалось. Царь и Нефертити повернулись к народу, и он приветствовал своих правителей громкими возгласами и поклонами. Подходя к дверям, Нефертити увидела Сета, стоявшего в храме недалеко от входа в окружении других жрецов. Лицо его не выражало того преклонения перед фараоном, которое выказывали вельможи и народ. Нефертити знала, что это означает: главный жрец храма Амона, не одобрявший намерение фараона утвердить культ Атона, нарочито выказывал свою приверженность Амону, а значит и незыблемость своей власти на своей территории, хотя бы в пределах храма, в котором он служил. Когда царь и царица ступили за порог храма, Сет лишь слегка наклонил голову в знак приветствия. Царь заметил его неудовольствие и напрямик спросил:

— Ты сегодня не в духе, Сет? Или не хотел бы видеть на празднике меня и царицу?

— Я всегда вам рад, — бесстрастно ответил жрец.

— Значит, тебя не радует наш народ, ликующий при виде царя и царицы?

— Народ, как всегда поклоняется своему божеству, — подчеркнуто ответил Сет.

— А разве фараон не богоподобен? — спросил царь, уязвленный плохо скрываемой неприязнью жреца.

— Нет бога выше Амона! — возгласил Сет. — И…

— На небе! — резко перебил его царь. — А я его сын на земле! Его волей мне дана здесь власть, которая тебя давно сводит с ума!

Царь громко рассмеялся, все жрецы вздрогнули и попятились от него: они боялись, что Ра-Амон покарает их вместе с фараоном за такое святотатство. Но храм не рухнул, и царь, иной раз просто щеголявший своей резкостью, продолжал:

— Тебе, Сет, следует просить милости у меня, а не у Ра. Он слишком высоко, а я рядом.

— Не надо гневить бога, — прошептал Сет.

— Ты пугаешь фараона? Здесь я бог! Нынешней ночью Ра изъявил свою волю: поклоняться только Атону! Весь египетский народ будет отныне под защитой животворящего диска Солнца. Атон и его лучи — вот самый высший бог! И я его сын. Мы сейчас выйдем на ступени храма и объявим это народу!

Видя замешательство Сета, фараон сказал:

— Ладно, я сделаю это позже. Я издам специальный указ, повелевающий поклоняться Атону. А сейчас приступим к церемонии, как обычно. Статуя Амона уже надушена ароматными маслами?

Сет кивнул в знак согласия.

— Тогда прикажи ее вынести. Но учти: мой народ последний раз поклонится Амону, а потом будет поклоняться Атону.

Сет подал знак, и жрецы вынесли на плечах ладью, покоившуюся на нескольких шестах. На ней стояла раскрашенная и надушенная статуя бога Амона. Они вышли на верхнюю площадку лестницы в сопровождении главного жреца, фараона и царицы. Нефертити неприятно поразила открытая вражда между царем и Сетом, но она молча приняла сторону мужа, зная, как нелегко удержать власть, когда на нее многие посягают. Она простила ему невольную грубость и постепенно успокоилась во время песнопений, которые, казалось, всех примирили. Простые подданные фараона — ремесленники, торговцы, крестьяне — по знаку жреца устремили свой взор в сторону реки и запели хвалебные песни солнцу и Нилу: «О, могущественный Ра, когда ты приходишь, вся земля ликует и все живое пребывает в радости. Ты владыка рыб и птиц, творец зерна и травы для скота. Когда ты восходишь на востоке и гонишь мрак, вся земля торжествует. Сияние твое проникает в глубины вод великого Нила, кормильца нашего, дающего нам пищу, дичь и одежду. Люди, озаренные твоим светом, принимаются за работу на полях, омытых водой Нила…»

Провозглашая хвалу своей великой реке, люди спускались к Нилу вслед за процессией жрецов. У причала уже стоял разукрашенный корабль, на который и взошла торжественная процессия. Нефертити села на приготовленное для нее кресло под балдахином, защищавшим от палящего солнца, а богоподобный Ваэнра, как и подобает царю, стал у кормила. Издавна заведено так: фараон сам направляет корабль по курсу, а десятки крепких гребцов одновременно взмахивают веслами и с силой опускают их в воду, раз за разом продвигая корабль вперед по реке. Всего несколько километров отделяют храм Ипетсут от храма Ипет,[16] куда и направляется процессия, но этот путь непременно нужно пройти по воде, а затем подняться к величественному святилищу, стены которого покрыты золотом, а пол — серебром. Участие в этом торжественном путешествии всегда наполняло сердце Нефертити особой радостью. Она и сейчас, несмотря на неприятное происшествие в храме, о котором постаралась поскорее забыть, была полна какого-то неясного трепетного чувства, словно снисходившего на нее из глубин высокого лазурного неба.

Нефертити вышла из-под навеса и приблизилась к фараону. Отсюда были хорошо видны берега Нила, уходившие вдаль, а кое-где можно было разглядеть далеко-далеко темно-коричневые громады известняковых и гранитных скал. Земля Египта на первый взгляд могла показаться пустынной и неприветливой, но молодая царица любила ее и считала себя ответственной за ее благополучие.

Солнце, поднявшись уже высоко, сияло нестерпимо ярким блеском — на него невозможно было смотреть, не рискуя ослепнуть. Но Аменхотеп-Ваэнра, махнув рукой в сторону сияющего диска, сказал Нефертити:

— Ты видишь, Нафтита, этот лучезарный диск? Он ослепителен, потому что он и есть настоящий бог! Не позже чем через две луны я издам указ о всеобщем поклонении Атону. И тогда Сету и другим приверженцам деревянных истуканов придется подчиниться. Кстати, часть обратного пути из храма Ипет мы пройдем по берегу, чтобы посмотреть, как строится храм в честь Атона, о котором я распорядился несколько месяцев назад. Ты же знаешь, это не только мое желание — храм Атону хотел построить еще мой отец, он мне говорил об этом, а ему — его предки. Но никто не решался поколебать устои Амона, а я решусь! И тем самым лишу власти жрецов, которые чувствуют себя чуть ли не выше фараона!

Первое время Нефертити удивляли эти резкие переходы в характере мужа — от вялого, почти бездеятельного пребывания в задумчивости, когда от него невозможно было добиться четкого ответа ни на что, к бесповоротной решительности: сказал — сделал. Как видно, мысль об утверждении Атона и строительстве новой столицы Аменхотеп долго обдумывал, лелеял, как дорогое дитя. Не так-то легко было решиться пойти против всех: против жрецов, вельмож и даже против самого народа, который многие тысячелетия поклонялся Амону и своим многочисленным богам — покровителям городов.

В тот прекрасный праздник Опет Нефертити не хотелось думать о планах фараона, которые она считала очень далекими, а может, и несбыточными. Вот же плывут они на корабле к величественному храму Ипет, который даже иноземцев покоряет своим великолепием. И здесь, как всегда, вознесут хвалу Ра-Амону, вознесут все, в том числе и фараон. И действительно, все происходило торжественно, в духе сложившихся традиций. Но на обратном пути фараон приказал доставить его и царицу в строящийся неподалеку храм в честь Атона. То, что они там увидели, потрясло даже Нефертити. Повсюду валялись полуобработанные или вовсе не обработанные плиты гранита, обломки каких-то камней, горы мусора, разбитые инструменты… И не было ни единой души поблизости — по-видимому, работы здесь давно прекращены, а недостроенный храм, как и воля государя, преданы забвению.

Фараон молча взирал на эту картину разрушения, затем также молча повернулся и направился к носилкам. Указ, предписывающий всем без исключения поклоняться Атону, был готов не через две луны, а уже через несколько дней. И тогда же фараон направил архитекторов и десятки тысяч рабов в облюбованную им долину, укрытую со всех сторон горами, для строительства новой столицы. Она и земли на противоположном, левом берегу Нила были объявлены неприкосновенной собственностью царской семьи. На скалах гор, окаймляющих все пространство, были высечены 14 пограничных надписей, четко определяющих границы личных владений фараона.

— Здесь будет город, которому я придумал красивое название, — с воодушевлением говорил Аменхотеп своей царственной супруге. — Послушай, как звучит: Ахетатон — «Небосвод Атона»! И мы с тобой должны носить новые имена.

— Зачем? — удивилась Нефертити.

— Мы переходим под покровительство бога Атона, и наши имена должны быть связаны с ним. Свое я уже назвал в указе, предписывающем поклоняться Атону, — Эхнатон! Разве это не замечательно звучит — «Угодный богу»? И ты отныне Нефернефруатон — «Прекрасная красота Атона». Это так тебе подходит…

— Но очень длинно…

— Это только для церемоний, а я по-прежнему буду звать тебя Нафтитой.

Она видела его глаза, наполненные любовью к ней, слышала его завораживающий голос и верила, что он действительно, как не уставал повторять это почти каждодневно, будет любить ее вечно. Так что же случилось теперь? Почему Эхнатон так изменился?

* * *

Комментарий

Ритуал праздника Опет описан по материалам, сохранившимся в древнеегипетских источниках и обработанных российским египтологом Н. Петровским. Что касается решения Аменхотепа IV произвести религиозную реформу, то она, действительно, назревала давно. Тот факт, что у каждого города и у каждого нома (области) был свой бог-покровитель, разъединяло египтян, и их легко было покорить или хотя бы захватить значительную часть территории. Именно это и сделали кочевые племена гиксосы, которые в начале XVII века до нашей эры, на исходе так называемого Среднего царства, вторглись из Передней Азии в восточную часть Дельты (Нижний Египет). Укрепившись здесь и смешавшись с местным населением, гиксосы основали ХV династию египетских фараонов и правили в Нижнем Египте более ста лет.

Все эти годы египтяне вели с ними борьбу, и лишь Ясмосу (1584–1559) удалось изгнать гиксосов с захваченных ими земель и объединить страну под главенством царей, правивших в Верхнем Египте. Это было начало так называемого Нового царства. Фараон Ясмос считается родоначальником ХVIII династии египетских царей, которая завершилась со смертью Эхнатона (Аменхотепа IV) и его дочерей и последователей.

Фивы — центр IV-го верхнеегипетского нома — долгое время после объединения Обеих Земель (Верхнего и Нижнего Египта) были столицей государства. Поскольку покровителем города считался бог Амон, он и стал главным богом для всей страны. К нему прибавляли еще частицу Ра, означавшую общего бога — Солнце.

Видимо, мысль о том, что жизнь всему дают живительные лучи Солнца, а не абстрактный Ра, приходила на ум фараонам, правившим до Эхнатона, — свидетельства этого есть в текстах Среднего царства. В Эрмитаже хранится папирус «Пророчество Неферти», где есть слово, обозначающее солнечный диск, и предсказывается, что «Атон закроется и не будет сиять».

Изображение Атона в виде диска с рукообразными лучами стало встречаться при Аменхотепе II, а Аменхотеп III своей лодке, на которой прогуливался с женой Тейе по выкопанному для нее озеру, дал название «Атон блистает». Он же держал чиновника, который носил титул «Домоправитель усадьбы Атона». Значит, какой-то храм Атона, хоть и не очень значительный, существовал при этом фараоне.

Во все времена существовала вражда между фараонами и жрецами, которые, будучи непосредственными служителями бога, старались стать выше царей и на этом основании завладеть землями и богатствами. Фараоны делали попытки освободиться от власти жрецов, но не шли на открытый разрыв. Аменхотеп III, у которого было тронное имя Небмаатра («Владыка правды Ра»), упорядочил уклад государственной власти, в которой жрецам уже не отводилось так много места, как прежде, но на противостояние еще не решился. Нося имя Аменхотеп («Амон доволен»), он вообще более всего любил удовольствия и развлечения. Кто хочет увидеть его лицо, тот может посмотреть на двух сфинксов с его ликом, стоящих сейчас на набережной Невы в Санкт-Петербурге.

Этот фараон за все 30 лет своего правления не вел больших войн, а вкладывал средства и силы в строительство. При нем были возведены роскошные Карнакский и Луксорский храмы, храм богини Мут (жены Амона). Карнакский и Луксорский храмы соединяла трехкилометровая аллея сфинксов, по обе стороны которой были высажены прекрасные сады.

Напротив Луксорского храма Аменхотеп III приказал построить лично для себя поминальный храм, у входа в который стояли две колоссальные фигуры высотой с семиэтажный дом и по 700 тонн весом каждая. Они изображали Аменхотепа III на троне.

Храмы бога Амона (что означает «Сокровенный») уже тогда представляли собой не только место для молитв, а разветвленные хозяйства. При Аменхотепе IV они еще более укрепились, что и послужило причиной для его разрыва со жречеством, проповедовавшим культ Амона.



Наедине с зеркалом

Воспоминания царицы прервала служанка, известившая о прибытии фараона. Нефертити поднялась из сада в зал приемов — прежде она почти всегда участвовала в деловых переговорах царя с вельможами и давала заслуживающие внимания советы, а на торжественных церемониях царица даже обязана присутствовать. В этот раз ее официального присутствия не требовалось, но опасения за судьбу северных территорий сильно волновали ее, и она решила принять участие в беседе фараона с военачальниками, а заодно напомнить супругу о себе, поговорить с ним.

Войдя в зал, Нефертити сразу же увидела лицо царя, сидевшего в кресле. Он казался сильно утомленным, слушал стоявших перед ним Эйе и Хоремхеба рассеянно. Увидев вошедшую Нефертити, не скрывая досады, спросил:

— Что тебе надо, Нафтита? Мы говорим о деле, которое тебя не касается!

Нефертити, не ожидавшая такого резкого выпада, да еще при посторонних, сдержалась от желания ответить так же и с подчеркнутым спокойствием сказала:

— Великой царицы Обеих Земель касается все, если речь идет о судьбе Египта.

Не давая Эхнатону возможности сказать еще какую-нибудь колкость, она поспешно вышла из зала приемов и направилась в свои покои. Здесь она попыталась успокоиться, вновь предавшись воспоминаниям. И опять припомнились счастливые годы замужества и царствования, проведенные в Фивах.

…Шел уже шестой год правления Аменхотепа-Ваэнры, и к этому времени его отношения со жрецами храмов Амона сильно обострились. Случалось, что и поступки некоторых высокопоставленных вельмож трудно было понять. Визирь, правая рука фараона, иногда позволял себе отдавать распоряжения без совета с царем. Но Аменхотеп еще умел поставить на место слишком самостоятельных вельмож, и царица всячески поддерживала его во всем.

Нефертити припомнился один из приемов послов. День тогда был душный, и носители опахал неустанно работали руками. Придворные дамы, церемонно выстроившиеся по обе стороны от трона, томились от духоты. Вельможи теснились рядом, щеголяя нарядами и украшениями не хуже дам. Слуги послов вносили великолепные ковры и вазы, ларцы, полные золота и драгоценностей, тюки всевозможных тканей, огромные корзины с фруктами… Нубийцы порадовали царя и царицу прекрасными изделиями из слоновой кости и ручным бабуином, который тут же принялся веселить собравшихся, важно расхаживая между вельможами, будто равный.

Когда церемония приношения даров была окончена, царь, обведя взглядом собравшихся, спросил:

— А где послы от пелестов — народов моря? Я ждал их сегодня.

Вельможи замешкались, зашушукались, и тогда церемониймейстер объявил:

— Они отбыли назад, не дойдя до дворца.

Глаза фараона загорелись бешеным огнем, но голос он сумел сдержать, не унизившись до крика в присутствия придворных:

— Они не пожелали явиться ко мне?

Вперед вышел один из молодых военачальников, который нередко выполнял личные поручения фараона:

— Если повелитель позволит…

— Говори, Абдель, — разрешил царь.

Абдель с поклоном сделал несколько шагов к трону и что-то негромко сказал. Царь, уже плохо сдерживая гнев, воскликнул:

— А где он сам? Где визирь? Почему он сегодня отсутствует?

Во дворце запахло скандалом, и Нефертити, желая смягчить остроту ситуации, тихо сказала мужу:

— Эти слова не для ушей придворных.

Царь резко повернулся к ней и через секунду-другую уже более спокойно сказал:

— Ты, как всегда, мудра, царица.

Она улыбнулась в ответ:

— Отпусти всех, а потом поговорим.

Фараон махнул рукой со словами:

— Все свободны, кроме Абделя.

Послы, вельможи, придворные дамы стали выходить из зала приемов, пятясь назад. Когда все вышли, царь спросил Абделя:

— Это верно, то, что ты мне сказал?

— Как то, что солнце всходит на востоке, ваше величество! — ответил Абдель и снова, теперь уже громко, повторил все, о чем ранее негромко сказал царю.

— Ты слышала Нафтита? Визирь посмел повернуть назад послов народов моря только потому, что их дары уместились всего в три сундука! Я и так с трудом удерживаю этот клочок земли. Нам необходимо укреплять морские границы, а он сеет между нами вражду!

— Да, с некоторых пор визирь не выказывает должного уважения к царю, — в раздумье проговорила Нефертити. — Он близко сошелся с Сетом и другими жрецами Амона.

— Каков! — продолжал возмущаться фараон. — Теперь я понимаю, почему он не хочет, чтобы я строил новую столицу и храмы богу Атону. Ему хочется самому верховодить!

В то время пришли тревожные известия с южной границы. Хотя Нубия давно стала провинцией Великого Египта, на нее все еще посягали различные племена из Центральной Африки, донимая разрушительными набегами. Аменхотеп то собирался отправиться в поход, на чем настаивали военачальники, чтобы решительно пресечь набеги, то впадал в транс или отдавался целиком творчеству, сочиняя оды, то ехал посмотреть, как строится новая столица и скоро ли уже можно будет туда перебраться. Его раздражали открытые притязания жрецов и, видимо, пугали тайные действия недоброжелательных вельмож. Он не раз говорил царице:

— Нафтита, я хочу покоя. Скорее бы уже был готов дворец в Ахетатоне. Мы укроемся в этом городе, и никто из моих врагов не посмеет войти в него — четырнадцать пограничных камней и верная стража преградят им путь.

Нефертити и сама уже этого желала. Ей тоже иногда было нелегко строить свои отношения с главными жрецами храмов, которые беззастенчиво прибавляли к своим владениям государственные земли. Однажды, когда царь в очередной раз уехал посмотреть, как строится новая столица, она занялась ревизией дворцового хозяйства, собрала писцов и потребовала полного отчета. Оказалось, что Сет объявил часть плодороднейшего берега Нила, лежащую между храмом Амона и царским дворцом, собственностью храма, а значит своей собственной. И в то время, как Нефертити шла в зал, где ее ждали писцы, Сет появился во дворце. Она пригласила его на беседу.

Царица была в льняном платье, расшитом золотыми нитями. Браслеты на ее руках и ногах сверкали алмазами, изумрудами и рубинами. На голове высилась бело-красная корона, символизирующая власть над Верхним и Нижним Египтом. Нефертити села в кресло. По левую сторону от нее на полу сидели три писца, прикрытые лишь набедренными повязками. Они разложили рядом свитки папируса и пеналы, где хранились кисточки с красками. Писцы готовы были записать любое распоряжение царицы. Но она приказала им раскрыть уже исписанные свитки и зачитать, что записано за храмом Амона.

— Разве здесь значится земля, которую ты недавно объявил своей? — обратилась Нефертити к Сету. — У тебя уже столько угодий, что они похожи на государство в государстве. Или ты и в самом деле намерен поставить свои границы, как шутят некоторые вельможи?

Нефертити явно намекала на чрезмерную самостоятельность жреца, но он и не думал сдаваться.

— Когда-то царь мне их обещал, и я надеялся, что теперь могу назвать эти земли своими… Хотя бы во искупление того унижения, которому он подверг меня на празднике Опет, — ответил Сет.

— Во искупление? Ты намекаешь, что царь перед тобой виноват?

— Не передо мной! Перед богом!

— Но ты сам слышал, что бог-отец повелел богу-сыну, — мягко возразила Нефертити. — Теперь у тебя, как и у всего народа, главный бог тот, кто сидит на этом троне. Или ты считаешь, что у фараона слишком много власти?

— Позвольте мне не отвечать, ваше величество, — Сет пытался выказать смирение, но дерзкий голос его выдавал.

— Нет, уж ты ответь, — не согласилась Нефертити и, заметив, как Сет посмотрел на писцов, повелела им выйти.

— Вам одной могу сказать, — продолжал Сет. — Я выполняю волю фараона: служу богу Атону… даже в своем храме. Но в душе не изменю Амону, которому поклонялись многие поколения наших предков.

— Возможно, ты прав в своей твердости, и я уважаю тебя за это. Но ты не подумал вот о чем: поддерживая царя, ты укрепляешь нашу державу. Много охотников растащить ее. Разве для того наши предки собирали эти земли воедино, чтобы мы теперь позволили раздробить великую страну? Если тебя, как и некоторых вельмож, обуяла жадность, помолись своему богу, чтобы он избавил тебя от этого порока. И запомни: пока я жива, пока жив фараон, Египет будет единым и великим! В этом я целиком на стороне царя!

Сет склонил голову перед мудростью царицы:

— Ваши слова верны и справедливы. И я молю бога, чтобы он ниспослал благополучие Египту. В этом я тоже на стороне царя. Но когда двор переедет в новую столицу, я останусь здесь. И знаю, что многие жрецы не захотят покинуть Фивы.

— Но вам и здесь придется поклоняться Атону — такова воля его сына — фараона.

— Я буду соблюдать волю фараона, но душу мою не трогайте!

Теперь, вспоминая об этом, Нефертити думала о том, что прежде, пока она была уверена в нерушимости супружеского союза, душа ее была спокойна. Впрочем, она не находила причин для волнения еще долгие годы и после того, как царская семья и высокопоставленные вельможи переехали в Ахетатон. Правда, многие жрецы, как и предсказывал Сет, не поехали с ними, остались в Фивах. И фараон распорядился готовить жрецов Атона из детей тех вельмож, которые поселились в новой столице. Среди них не было почти никого из старого окружения. Царь решительно порвал с теми жрецами и вельможами, кто не последовал за ним в новую столицу. Ходили даже слухи, будто он поклялся никогда не покидать пределы Ахетатона, чтобы не встречаться больше со своими недоброжелателями. Это был своего рода негласный союз, заключенный между ними и фараоном.

Переселение в Ахетатон состоялось в шестой год правления царя, уже объявившего свое новое имя — Эхнатон. Нефертити нравились и Ахетатон, и великолепные дворцы, и роскошные сады. К одному она не могла привыкнуть — к новым храмам, где вместо привычных изображений богов стояли статуи самого фараона. Но она принимала это как должное: ее муж велик, он сын бога и по праву занимает место в храмах Атона. Но когда они оставались вдвоем, великий богоподобный фараон был у ее ног. Она знала, что любима, и верила в нерушимость этого чувства, а значит и в незыблемость своего положения великой царицы.

Обожание фараона было так наглядно, что его видели и отмечали все придворные. Еще совсем недавно, когда умер вельможа, носитель царского опахала, на гробнице по его приказанию была высечена надпись, прославлявшая обожаемых им царя и царицу: «Да живет Атон ликующий на небосклоне вечно-вековечно, и царь Египта Эхнатон, и супруга его Нефертити — прекрасная, возлюбленная живым солнечным диском. Я — носитель опахала по правую сторону от царя был любим своим господином. Давал он мне пищу и довольствие ежедневно, осыпал меня всякими милостями. Возглашайте ему хвалу: пусть будет править вечно владыка Египта». Разве эти слова не свидетельствуют о счастье царственных супругов?

И вот всего несколько слов, которые так неосторожно обронил Эйе, какой-то намек и странное поведение Эхнатона заронили в ее сердце сомнение. Нефертити гнала его от себя и начала постепенно успокаиваться, но тут ей доложили, что фараон вновь отбыл в загородный дворец. Нефертити некоторое время стояла в оцепенении. Отбыл? Даже не простившись? Даже не повидавшись? Это было так больно сознавать ей, чувствовавшей, что она теряет власть над ним.

Наступила ночь. Она, как всегда, словно опрокинулась и на дворец, и на сады, и на широкий Нил, протекавший вдоль садов. Но прошло всего две-три минуты, и повсюду зажглись светильники. Чистейший рыбий жир, похожий на расплавленный янтарь, наполнял чаши, в которых плавали льняные фитили, изготовленные таким способом, что почти не чадили, зато ярко освещали все помещения дворца и аллеи сада.

Во дворцах фараонов не любили темноты, возможно, даже боялись. Не любила ее и Нефертити, но на время сна она приказывала оставлять лишь два крошечных светильника в углах спальни — полумрак действовал на нее успокаивающе. На этот раз она приказала не убирать мощные светильники и даже добавить к ним еще три-четыре.

Когда служанки вышли, Нефертити подошла к большому бронзовому зеркалу. В его ярко освещенной плоскости отразилась ее фигура, которую она стала рассматривать с большим пристрастием. Ей уже больше тридцати, но все до сих пор называют ее красавицей. Это запечатлел и скульптор, который недавно закончил работу над ее очередным бюстом. Вот этот бюст, стоит на золоченой подставке, и Нефертити с удовольствием отметила, что мастеру удалось передать горделивую посадку головы, особую выразительность слегка раскосых удлиненных глаз, царственную грациозность длинной шеи. На камне не видно морщин, но в зеркале отразились две легкие складочки в уголках рта и едва уловимые полоски на лбу. Днем косметические снадобья искусно скрывают изъяны, а после омовения их не скроешь, как и небольшие припухлости под глазами.

Она стояла перед зеркалом в тончайшей ночной одежде, сквозь которую хорошо просматривалось ее смуглое тело. Сегодня царица отказалась от натираний — она хотела увидеть свою кожу такой, какая дарована ей природой. Спустив одежду с плеч, Нефертити увидела слегка обвисшую грудь, а чуть ниже, на животе, легкие складки кожи. Несмотря на массаж и натирания маслами, благовониями, тело понемногу утрачивает былую упругость. Но чему же тут удивляться? Она родила шестерых девочек. Разве могло это пройти бесследно, хотя она и не вскармливала их своим молоком?

Радуют ли ее дочери? Что тут скажешь. Их судьба в руках богов. Старшая, Меритатон, уже замужем. Еe муж, принц Сменхкара, тоже, как и нынешний фараон, сын Аменхотепа III, но не от Тейе, а от другой матери, не блещет ни умом, ни талантами, ни красотой, и кажется, не очень здоров. Поскольку царица не родила ни одного мальчика, Эхнатон назначил его своим преемником.

Вторая дочь, Мактатон, умерла в девятилетнем возрасте, а остальные девочки — Нефернефру, Анхенсенпаатон, Нефернеферура и Сетепенра — еще ждали своих принцев.

Нефертити любила всех своих девочек и была спокойна за них, препоручив дочек многочисленным нянькам и слугам. Но ей самой было досадно, что она не смогла родить Эхнатону наследника, в чем он ее не раз упрекал. Правда, союз старшей дочери с братом фараона оставлял египетский трон за их династией, но лучше было бы иметь прямого наследника.

Упреки Эхнатона обижали царицу: кому появиться на свет — на то воля богов. В чем же она виновата? А его вины разве нет в том, что у них только дочери? В эту минуту образ мужа явно предстал перед ее глазами. Может, потому они и не могли произвести на свет сына, что сам фараон, как говорили при дворе, «женственно скроен». Для мужчины у него были слишком округлые бедра, что при его небольшом росте зрительно еще более расширяло фигуру. Голова похожа на тыкву, за что вельможи и называли его меж собой тыквоголовым. Мясистые губы под удлиненным носом, странный подбородок придавали лицу фараона вид, далекий от царственного. Но все это не мешало ему иметь о себе самое высокое мнение. Он не раз говорил, что до него не было фараона величественнее — ведь он сверг самого бога Амона и собственной волей утвердил себя сыном бога Атона!

Что правда, то правда: Эхнатон при всей своей кажущейся мягкотелости иной раз был способен на поступки. Не зря он снискал себе славу реформатора. Вот заставил всех поклоняться новому богу, затеял построить новую столицу и построил, подготовил указ о единой дисциплине для всех провинций, что, по его мнению, укрепит страну. Одного не любил Эхнатон — военных походов. Им он предпочитал охоту, а еще более — занятия поэзией. Царю не нужны были придворные стихотворцы, он сам сочинял оды, которые Нефертити слушала не без удовольствия. Пожалуй, больше всего в нем ее и привлекали склонность к творчеству, к романтике да еще та решительность, с которой он иногда утверждал собственную волю, невзирая на мнение жрецов и вельмож. Когда фараон проявлял твердость духа — и супруга его чувствовала себя в безопасности, трон под ней не шатался, и она могла смело вмешиваться в государственные дела, что считала своим долгом. Все деяния Нефертити были разумны, и за это она была почитаема не только народом, но даже завистниками-вельможами, она это точно знала.

Очнувшись от размышлений и еще раз внимательно оглядев себя в зеркале, Нефертити приказала унести все светильники, кроме двух самых маленьких. Потом подошла к окну и долго смотрела на луну, от которой проливался на землю умиротворяющий свет. Обращаясь к владычице неба, Нефертити прошептала:

— О, великая Нут! Твои звезды сияют, как искры священного огня. Ниспошли покой моей душе, не гаси мою звезду счастья.

Небо молчало и дышало покоем. Нефертити легла. Засыпая, она подумала: «Это Эйе виноват. Его странные намеки растревожили меня. А все же что он хотел сказать, но так и не решился?»

* * *

Комментарий

В древнеегипетских папирусах периода Нового царства упоминается о каком-то договоре Эхнатона с жрецами Амона. Был ли он зафиксирован документально или носил устный характер, точно неизвестно, но ясно только одно: царь с семьей и верными ему вельможами перебрался во вновь построенный Ахетатон, куда посторонним путь был закрыт. Территория Ахетатона (а по сути царских владений) была обозначена по периметру 14-ю камнями с надписями, обозначавшими не только границы владений Эхнатона, но и содержавшими слова его клятвы никогда не покидать Ахетатон. Неизвестно, насколько это верно, но есть мнение, что Эхнатон уже до самой смерти не выезжал за пределы этих пограничных камней.

Трудно себе представить, каким образом фараон, многие годы не выезжавший за пределы столицы, управлял всей страной. Однако в Египте все еще продолжалось развитие архитектуры, скульптурной и живописной культуры, техники, где широкое применение получили орудия труда и предметы быта из бронзы.

Не найдя поддержки у жрецов и вельмож — приверженцев бога Амона, Эхнатон начал окружать себя новыми приближенными, среди которых были и так называемые свободные бедные. Они действительно были настолько бедны, что нередко не имели достаточно одежды или нормального жилья — его могла заменять глиняная хижина без крыши. Кстати, такие жилища сохранились в некоторых местах и поныне, там прямо на полу, на циновках, спят целыми семьями.

Эти бедняки на самом деле были свободны и даже имели трех-четырех рабов, выполнявших тяжелые работы. Их также можно было отдать кому-нибудь в наем. Рабами обычно становились пленные из других государств, попадавшие в Египет в результате войн и набегов. Немху (свободные бедные), попав каким-то образом на службу к фараону, очень этим дорожили, так как царь, по словам одного из них, сохранившимся в надписи на камне, «давал кров и пищу».

Описанная в главе сцена беседы Нефертити и Сета — авторский домысел, но вполне возможно, что такой Верховный жрец (или главный жрец храма Амона) был и позднее сумел достичь трона — имя фараона Сета занесено в официальные списки царей Египта.

Второй наследник

Нефертити проснулась рано, но не хотела вставать — остатки вчерашних сомнений все еще волновали ее. Когда солнце уже поднялось над горами, к ней заглянула обеспокоенная Тии — только она имела право войти сюда без приглашения царицы.

— Красавица моя, ты сегодня бледна, — запричитала Тии. — Чувствую: душа твоя тоскует. Тебе надо посетить храм Ипетсут и дотронуться до священного скарабея.[17] Ты же знаешь, он посылает благополучие в любви и вообще в жизни и… и… предотвращает измену.

Нефертити поняла, что Тии догадывается о причине ее душевного волнения, она отвела глаза и горько усмехнулась:

— Разве я не была там перед замужеством?

— Столько лет прошло! Я думаю, что у тебя и сейчас нет причин для беспокойства, но… лучше еще раз побывать там.

— Это так далеко, Тии, за Фивами. А мы уже десять лет не переступаем границ Ахетатона — фараон верен своей клятве не покидать города.

— Так это он! А ты же такую клятву не давала!

— Я царица, Тии…

— Да, да, я понимаю… А вот Тейе, как захочет, так и заказывает себе корабль, плывет в Фивы и живет в том дворце, сколько ей захочется.

— Tейe уже давно не сидит на троне, она не связана придворным этикетом и может жить где угодно и так, как считает нужным.

— Это верно.

— А я — великая царица, я обязана все разделять со своим царственным супругом — радости, успехи, неприятности и даже горести. Его клятва — это и моя клятва.

— Не спорю, красавица моя. Но фараон спрятался в загородном дворце, чтобы военачальники и вельможи не донимали, а ты тут одна…

Ее слова прервал какой-то шум, доносившийся из анфилады вестибюлей.

— А вот и он! — радостно воскликнула Тии. — Сейчас он тебя обнимет и, как всегда, скажет: «Я по тебе скучал, Нафтита».

Нефертити, успевшая одеться с помощью кормилицы, вместе с ней, улыбаясь, вышла из своих покоев и остановилась. Улыбка слетела с ее лица: по залам к выходу в сопровождении рабынь шла Тейе. Увидев Нефертити, она остановилась со словами:

— Приветствую тебя, великая царица.

Она произнесла это быстро, равнодушно, словно заученную формулу. В ее голосе не только не чувствовалось почтения, но даже, как показалось Нефертити, сквозила небрежность, и поэтому она с подчеркнутым смирением ответила:

— Можно и без церемоний, матушка. Вы, кажется, куда-то собрались?

— Хочу немного пожить во дворце в Фивах, — ответила Тейе, — здесь что-то совсем скучно стало… Сына не вижу по нескольку дней кряду… Где он опять? Все в загородном дворце? Как видно, здесь его мало что интересует.

Нефертити старалась не обращать внимания на ядовитые уколы свекрови, которая, по-видимому, тяжело мирилась с положением «отставной» великой царицы. Сдержалась она и на этот раз, спокойно ответив:

— У него творческое вдохновение.

— У него вдохновение, а у меня скука. В Фивах мне веселее, там много придворных дам, с которыми мне интересно. И там мое озеро…

Нефертити догадалась, что речь шла об озере, которое лично для нее выкопали за пятнадцать дней по приказу Аменхотепа III. Тогда она, Тейе, была любимой женой и великой царицей, могла повелевать и желать чего угодно. А сейчас ей трудно смириться с тем, что ее место на троне заняла Нефертити. Конечно, незавидная участь: еще при жизни сойти с такой высоты и стать чуть ли не приживалкой при собственном сыне и невестке.

Глядя вслед удалявшейся Тейе, Нефертити вдруг подумала, что и она когда-нибудь может оказаться в таком положении. Эхнатон что-то часто стал болеть… Если его место займет Сменхкара, великой царицей станет Меритатон. С тех пор, как Эхнатон объявил брата и свою старшую дочь наследниками египетского трона, Нефертити порой стала замечать в дочери какие-то непривычные нотки то ли высокомерия, то ли отчужденности. Не рано ли Меритатон начала чувствовать себя правительницей Египта? Небрежность дочери, с какой она иной раз слушала мать, обижала Нефертити, но она прощала ее — в шестнадцать лет все склонны к преувеличениям. А пока что она, Нефертити, великая царица и не собирается никому уступать свое место.

Фараон вернулся из загородного дворца к обеду. К трапезе стали собираться и все вельможи, которым полагалось обедать вместе с царской семьей. Эхнатон выглядел посвежевшим, отдохнувшим и был в каком-то радостном возбуждении. Едва царские носилки поставили в вестибюле, как Эхнатон нетерпеливо подставил ноги носителю сандалий и, обувшись, обратился к входившим Эйе, Тии, Пенту, Нефертити:

— Прежде чем мы сядем за стол, я хочу прочитать вам свою оду, которую только вчера закончил. По-моему, она великолепна!

Все прошли в соседний зал. Фараон сел в кресло, Нефертити — тоже. Остальные стояли в ожидании. Когда царь в таком узком кругу читал свои вирши, о дворцовых церемониях забывали и внимательно слушали поэта. И хотя Эхнатон не подошел к Нефертити, не обнял ее, как прежде, не сказал ей нежных слов, она разом успокоилась, увидев, с каким нетерпением он ждет, когда можно уже будет начать читать оду. Он действительно был в плену поэзии — наверное, этим и объясняется его теперешнее отношение к ней. Ничего серьезного, только поэзия… Эхнатон стал читать, обращая свои слова к Атону:

Как прекрасно на небе сияние твое,

солнечный диск живой, положивший начало всему!

Ты восходишь на небосклоне восточном,

наполняя всю землю своей красотой!

Ты прекрасен, велик, светозарен

и высок над землей,

ты лучами своими объемлешь все страны,

то есть все, что ты создал один![18]

Ода была длинной, но никто не смел прервать царя. А он то заглядывал в папирус, то читал по памяти:

Плывут корабли на юг и на север,

все открыты дороги, когда ты сияешь,

рыбы выходят из вод посмотреть на твой лик,

а лучи твои проникают в морскую пучину!

В эти минуты Нефертити готова была простить ему многое, потому что такие красивые и звучные стихи мог сочинить не каждый профессиональный поэт, а голос фараона продолжал звучать:

Все города и селения, поля, дороги, и реки —

зрят тебя все, живой солнечный диск!

Но лишь в сердце моем твои повеленья,

и нет никого, кроме сына, кто познал бы тебя, —

этот сын твой «Прекрасны образы Ра, Ваэнра»,

ты только ему разрешил познавать свои мысли и силу!

Наконец он умолк. На его лице выступили капельки пота — видимо, от излишнего возбуждения. Эхнатон обвел всех взглядом в ожидании похвалы. Первым выступил вперед Эйе:

— Я уже приказал высечь на стенах своей гробницы один из твоих великолепных гимнов, а теперь прикажу добавить к нему эту оду. Если бы ты не родился царем, то был бы прекрасным поэтом.

Щеки Эхнатона порозовели от удовольствия. Он повернулся к Нефертити:

— А ты что скажешь, Нафтита?

— Скажу, что ты не зря провел столько долгих дней в загородном дворце — наверное, действительно для творческого вдохновения необходимо уединение. Твоя новая ода прекрасна, как и все прежние.

За этими словами похвалы посыпались и от других. А затем все отправились обедать. После долгого перерыва в этот день на трапезу, как обычно, вся царская семья, включая детей, собралась за большим длинным столом. В этой же комнате за отдельным столиком сидели Эйе и Тии — такая привилегия была у начальника колесничного войска и его супруги. Остальные высокопоставленные вельможи обедали в соседней комнате, куда дверь из столовой фараона была открыта. Нефертити видела, как они, снимая парики, рассаживались за столами, и их бритые головы напоминали ей масляные лепешки. Лишь голова Абделя с темной копной волос мелькнула в дверном проеме — он почему-то на этот раз не остался обедать во дворце. Выполняя особые поручения царя, Абдель не забывал и о своих обязанностях военачальника, руководившего одним из боевых отрядов.

Эйе проводил взглядом Абделя и покачал головой — его, как и молодого военачальника, очень беспокоило, что во время прошлой встречи с фараоном вопрос об усилении северных границ так и не решился, и неизвестно, решится ли сейчас, после этой трапезы. Думая об этом, он негромко сказал жене:

— Жаль, наш царь не в отца пошел. Его отец держал в страхе соседей и даже у самых ярых врагов вызывал уважение. Он был силен друзьями, на которых опирался, хотя и властвовал безраздельно. А этого не поймешь: то требует безоговорочного подчинения, то сникнет и не желает никого слушать, ничего обсуждать. Если бы не Нефертити, налаживать отношения с соседями было бы еще труднее. Но замечаю: стал он груб с царицей…

— Ты, наверное, знаешь, почему, — прервала его Тии.

— Недавно фараон просил меня и Пенту поговорить с царицей, — как-то нерешительно, словно боясь выдать тайну, произнес Эйе.

— О чем? — настороженно спросила Тии.

— Не будем об этом сейчас говорить, — решительно сказал Эйе, — еще рано.

— Ты скрываешь какую-то тайну? — спросила Тии.

— Не я скрываю. Тайна скрывается в загородном дворце… Пока…

— Не говори загадками, скажи мне, что там за тайна, — настойчиво потребовала Тии.

Эйе отрицательно замотал головой и занялся едой. Больше Тии не смогла ничего от него добиться. Она подумала, не сказать ли о намеках Эйе царице? Но потом решила: будет лучше, если сначала она сама узнает, что это за тайна. А сердцем чувствовала, что это как-то связано с Нефертити. Ее раздумья вдруг прервал крик Меритатон:

— Что с тобой, Сменх?!

Тии и Эйе быстро подняли головы и посмотрели в сторону большого стола, где за обедом сидела царская семья. Принц Сменхкара привалился к плечу юной супруги, он стал мертвенно бледен, и казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Его отравили! — закричала Меритатон. — Его отравили!

— Спокойно, спокойно, — пыталась успокоить ее Нефертити, — мы все едим одну и ту же пищу…

— Его отравили! — настаивала Меритатон. — Кто-то не хочет, чтобы Сменх был наследником фараона. Его хотят погубить!

— Врача, скорее! — распорядилась Нефертити, видя, что Меритатон готова впасть в истерику, хотя Сменх уже стал приходить в себя, выпрямился и дрожащей рукой вытирал со лба пот.

Пенту уже спешил к принцу из соседней комнаты. Он склонился над ним, взяв за руку и считая пульс, потом произнес:

— Сердечные перебои. Ничего страшного, ему надо выпить лекарство и лечь в постель.

Слуги подхватили ослабевшего принца под руки и увели в его покои, Меритатон и Пенту последовали за ним. Тии, обращаясь к мужу, сказала:

— И царь, и наследник нездоровы. Если с ними случится самое страшное, кто же будет править Египтом?

— Охотники всегда найдутся, — буркнул Эйе, — но ты права: над этим надо подумать.

После трапезы он сразу подошел к царю:

— Государь, надо кое-что серьезно обсудить.

— Нельзя ли это отложить? — чуть не захныкал фараон.

— Нельзя, — твердо заявил Эйе.

— У тебя деловой разговор или приватный?

— Деловой.

— Но для этого существуют министры…

— Этот разговор не для ушей вельмож.

— Ну, хорошо, — согласился, наконец, фараон. — Тогда пойдем в мою любимую беседку у фонтана под ливанским кедром, мне нужна прохлада.

Когда они оказались в беседке и Эйе убедился, что поблизости никого нет, кроме наемных стражников, стоявших в отдалении по кругу, Эхнатон полулежа устроился на подвесном ложе, а Эйе сел в кресло напротив.

— На этот разговор меня натолкнул сегодняшний случай за обедом, — начал Эйе.

— Ты имеешь в виду Сменха? — перебил царь.

— Да, твоего наследника. Подумай, кому ты хочешь передать царство, нашу великую страну. Принц явно нездоров.

— Да я-то еще не умер! — перебил его Эхнатон.

— Сам знаешь, — дипломатично продолжал Эйе. — О наследниках заботятся заранее. Ты должен передать государство в крепкие руки. А сможет ли Сменх управлять страной так успешно, чтобы не растерять славу Египта? К тому же, он не прямой наследник… Не лучше ли закрепить наследование трона за Нефертити? У нее большой опыт управления государством.

— Нет! — закричал фараон. — Ей и так хватает власти! И разве ты забыл, о чем я просил тебя поговорить с Нефертити?

— Я помню. Но мне казалось, что это несерьезно.

— Нет, это очень серьезно. Я уже решил, кто будет вторым наследником.

— Ты говоришь о Туте? — с какой-то странной заминкой спросил Эйе.

— Да, о Тутанхамоне. У него есть право…

Нефертити видела, как Эхнатон и Эйе направились к беседке. Она подумала, что, возможно, там, у прохладной воды, в тени огромного дерева, царь, как бывало прежде, встретит ее словами: «Иди ко мне, Нафтита, посиди рядом». Она сядет, и он станет читать ей свои оды. И, может быть, без всяких объяснений они снова станут близки. После некоторого раздумья Нефертити последовала за ними. Когда она подходила к фонтану, то услышала разговор царя с начальником колесничного войска. Слова Эхнатона ее насторожили. Нефертити приостановилась. За деревьями ее не было видно, а она отчетливо слышала, о чем продолжали говорить царь и военачальник.

— Возможно, ты прав… — в раздумье проговорил Эйе. — Но лучше будет, если он женится на одной из твоих дочерей, на Анхенсенпаатон, например. Она подходит по возрасту, и они очень дружны. Но как воспримет это Нефертити?

— Опять Нефертити! — взорвался фараон. — Какое мне дело, что она подумает?

Царица поняла: сближения не будет. И что за странность — объявить наследником Тутанха, этого мальчика лет шести, который действительно очень дружен с их дочерью? Фараон обмолвился о его праве на трон… О каком праве он говорил?

Царица никогда не обращала особого внимания на этого мальчика, игравшего со всеми детьми, которые росли при царском дворе. Беспокойное любопытство потянуло ее на площадку, где резвились дети. Оставив царя и Эйе продолжать беседу, она прошла по красивой тенистой аллее к небольшому бассейну, в котором плескались дети. Сначала Нефертити отыскала взглядом дочь и увидела, что Анхен держит за руки Тута. Они что-то весело кричали друг другу, и их четкие профили ясно обозначились на белоснежной стене бассейна. Впервые увидев их вместе так близко, она изумилась: они были так похожи, эти два ребенка! И, странное дело, только сейчас Нефертити увидела, что голова Тутанхатона в профиль напоминает маленькую тыковку, как у… Эхнатона! Эта мысль поразила ее как предчувствие беды. Она вспомнила, как около шести лет назад по дворцу поползли какие-то неясные слухи о том, что фараон приблизил к себе златоволосую чужестранку, очень юную, то ли танцовщицу, то ли девушку из числа пленниц, взятых после очередной стычки на северной границе. Это стало причиной ее первой ссоры с Эхнатоном. Но он все отрицал и продолжал относиться к Нефертити с прежней нежностью. И царица, поверив ему, не интересовалась, откуда во дворце, где всегда росло много детей, появился этот мальчик. А теперь в голове раскаленным шариком вертелся вопрос: чей он сын, кто он такой, этот Тутанхатон?

* * *

Комментарий

В этой главе цитируется ода, слова которой высечены на стенах усыпальницы Эйе. Кто ее автор, доподлинно неизвестно, но некоторые из найденных стихотворных произведений приписываются Эхнатону. Обеденная трапеза в царском дворце описана в соответствии с ритуалом.

Что касается наследников египетского трона, то Эхнатон, действительно, назначил двух: сначала своего брата и чуть позже — Тутанхамона, которому, судя по всему, тогда не могло быть более шести лет. В документах зафиксировано, что Сменхкара царствовал три года. Если вопрос о втором наследнике решался Эхнатоном, а до Тутанхамона трон три года занимал брат умершего царя, значит вступивший на египетский престол в девятилетнем возрасте Тутанхамон, действительно, был объявлен наследником в шесть лет, когда его происхождение было покрыто тайной.

Ссора

От бассейна Нефертити решительно направилась в беседку, но царя и Эйе там уже не было. Она бросилась на ложе, которое еще покачивалось, значит, фараон только что покинул его. Пытаясь успокоиться, царица устремила взор на водяные часы, глядя, как падает капля за каплей. «Вот так и наша жизнь утекает капля за каплей и уходит в небытие, — думала она. — А те, кто остается на земле, иногда не хотят даже сохранить память об ушедших».

Она вспомнила, как однажды оказалась невольной свидетельницей разговора царя и Эйе, который только что вернулся из поездки в Нубию, где инспектировал отряды колесничьего войска, стоявшего на южной границе. Там он зашел в храм, построенный по велению Аменхотепа III, когда тот еще только начинал свое тридцатилетнее царствование, и увидел, что имя покойного царя, его изображения на стенах храма кто-то соскреб, причем, очень неряшливо, будто торопился искоренить память о бывшем фараоне. Эйе, служивший верой и правдой Аменхотепу III много лет, позвал жреца и обрушил на него свое негодование. Но жрец, смиренно выслушав его, ответил, что это сделано… по распоряжению нынешнего царя. Вернувшись в Ахетатон, Эйе сразу же пошел к своему воспитаннику с упреками:

— Ты приказал стереть не просто имя своего отца, ты приказал стереть историю Египта! И говорят, по твоему указанию это делают во всех храмах…

— В храмах Амона! — запальчиво ответил фараон. — Жрецы только прикрываются именем моего отца, чтобы по-прежнему поклоняться Амону, а не Атону, как я приказал!

— Это не оправдание, — возразил Эйе. — Историю нельзя изменить, переделать заново. Народ сам знает, кого ему чтить и помнить.

Припоминая сейчас этот разговор, Нефертити вспомнила и недавние слова Эйе, когда он спросил ее, хорошо ли она знает своего мужа. И сейчас Нефертити впервые задумалась об этом. Действительно, хорошо ли она знала Эхнатона? Наверное, не очень хорошо, если теперь всплывает кое-что ей не понятное, неизвестное. Все эти долгие годы она находилась в плену его обожания, которое фараон открыто проявлял при всех. Но так ли сильно он любил ее на самом деле? Был ли ей верен? Почему этот мальчик, Тутанхамон, которого он решил сделать еще одним своим наследником, так похож на него? Или ей это только кажется, а принц похож на кого-то другого из их рода? Сменхкара не может быть ему отцом, так как и сам был ребенком, когда родился Тутанхамон. Аменхотеп III — тем более, он давно уже умер. И остается…

Нефертити была невыносима эта мысль, и она сама себя прервала, решив тут же найти Эхнатона и потребовать объяснения. Она не Тейе, которая мирилась с целым гаремом, и не потерпит соперниц.

Мужа Нефертити нашла в его личных покоях в Южном дворце. Она знала, что он любил его гораздо больше Северного, где были сосредоточены деловые помещения, — в Южном дворце его никто не смел беспокоить, разве что Эйе, супруга и врач. Но сама Нефертити в его отсутствие привыкла больше времени проводить в Северном дворце, где кипела деловая жизнь и где постоянно требовалось присутствие хотя бы одного из царственных супругов.

Эхнатон отдыхал, лежа на циновках. Жену он увидел не сразу, но, почувствовав чье-то присутствие, открыл глаза.

— Как ты прошла сюда? — резко спросил он, увидев Нефертити. — Где стража?

— Чего ты испугался, Эхнатон? Это я, Нафтита. Разве стража может остановить царицу, идущую в свои покои?

— Нафтита… Ты появилась так неожиданно… — пробормотал царь, поняв, что насторожил ее своей резкостью.

— Встань, я хочу говорить с тобой! — сказала Нефертити таким тоном, что фараон тут же повиновался.

Он стоял перед ней несколько растерянный, явно чем-то смущенный, будто нашкодивший пес в ожидания наказания. Нефертити впервые видела его таким, и она не удержалась от язвительного вопроса:

— У тебя стало плохо с памятью?

— С чего ты взяла? — с вызовом ответил Эхнатон. — Сегодня я почти наизусть читал свою оду, ты слышала…

— Я не об этом, — прервала Нефертити. — Ты давно не напоминал мне о своей любви…

— Нафтита… — заюлил Эхнатон, и она увидела перед собой не великого царя — сына бога, а обыкновенного человека, старавшегося уйти от неприятного ему разговора. — Нафтита! Я построил для нас этот город, эти прекрасные дворцы… Чего тебе еще надо?

— Правды! — резко остановила она его. — Я была слепа, а теперь вижу печать обмана на твоем лице. Ты стал сторониться меня. Почему? Без меня решаешь серьезные вопросы… Даже о наследнике…

— Ты лезешь не в свое дело, Нефертити! — закричал фараон.

— Ты забываешь, с кем говоришь! — возмутилась Нефертити. — Я великая царица, признанная и любимая народом.

— Сегодня ты, а завтра ею может стать другая!

— Другая?! Ты теряешь разум!

— Уйди, Нефертити! Я не желаю продолжать разговор! Ты довела меня до приступа! Уйди! Пенту! Пенту!

Фараон повалился на циновку, схватившись рукой за горло, словно ему нечем стало дышать. Лицо его посинело, а на губах выступила пена. Пенту и слуги поспешили на помощь фараону из соседних комнат. Нефертити быстро вышла и направилась в Северный дворец.

Тии вошла в покои царицы следом за ней, словно поджидала ее где-то рядом. Увидев горящие глаза Нефертити и лихорадочный румянец, пробивавшийся сквозь ее смуглую кожу, она подошла к своей любимице и, обняв за плечи, попыталась успокоить:

— Что тебя тревожит, Нефертити? Скажи мне, как всегда говорила в детстве. Помнишь? Между нами никогда не было тайн.

— Тайны, тайны, тайны… — словно в бреду проговорила Нефертити. — Мы всегда жили открыто. Фараон сам неустанно повторял, что желает «жить правдой». Перебравшись в этот город, куда за нами последовали только наши единомышленники, мы как будто избавились от тайных заговоров жрецов Амона и вельмож, желавших управлять фараоном, а через него государством…

— Ах, — вздохнула Тии, — охотники до власти везде найдутся.

— Но я сейчас говорю не о том. Я думала, что в наших личных отношениях с фараоном, в нашей семье не может быть поводов для подозрений, не может быть никаких тайн!

— До тебя дошли какие-то слухи? — обеспокоенно спросила Тии.

— Слухи? Нет… Но меня удивила одна догадка.

— Удивила? Какая?

— Кто отец Тутанхамона? И кто его мать?

Тии несколько секунд смотрела на свою воспитанницу в полной растерянности, а потом не без удивления заговорила:

— Я никогда не присматривалась к этому мальчику… И я не знаю, кто его родители. Во дворце растет так много детей. И раньше их было много.

Мне стыдно признаться, но я подслушала сегодня разговор царя и Эйе, — перебила ее Нефертити. — Эхнатон хочет объявить вторым наследником Тутанха. Он сказал, что этот мальчик имеет право на трон. Почему? Меня мучают сомнения и не дает покоя мысль, почему Эйе спросил меня, хорошо ли я знаю своего мужа? Ты не догадываешься, в чем дело? А может, знаешь?

Тии отрицательно покачала головой, но при этом вспомнила слова мужа, сказанные за обедом: Эхнатон просил его и Пенту поговорить о чем-то с Нефертити. Однако царице Тии не стала говорить об этом, чтобы еще больше не разволновать ее. А Нефертити продолжала:

— Здесь кроется какая-то тайна… Эти его постоянные отлучки… Он не желает брать меня с собой, уезжая надолго из дворца, как это было раньше… А сегодня он нагрубил мне так, что я не выдержала и тоже на него кричала. Хуже всего, что это слышали слуги и, наверное, кто-то из вельмож. Я не могу простить себе этого… Великая царица не должна терять достоинства…

— Успокойся, Нефертити, тебя все любят и ценят. Тебя поймут. Царь действительно в последнее время сильно изменился, стал вспыльчивым. Может, болезнь сказывается? У него все чаще нервные срывы…

Она хотела сказать что-то еще, но в это время в покои царицы ворвалась Меритатон. Дочь была в сильном возбуждении, почти в ярости.

— Это ты посоветовала отцу назначить второго наследника? — обратилась она к матери. — Ты тоже, как и отец, сомневаешься, что я и Сменхкара — достойные наследники трона?

— Опомнись, Меритатон, — попыталась остановить дочь Нефертити. — В любом случае, ты первая наследница.

— И, может быть, единственная! — с вызовом бросила дочь. — У меня будут свои дети, и они станут наследниками!

Она выскочила в гневе, а Нефертити бессильно опустилась в кресло.

— Ты слышала, Тии? — тихо сказала царица. — Слухи о втором наследнике уже поползли по дворцу. Дочь обвиняет меня, но в чем? В чем я виновата? Муж отдаляется от меня, а теперь и дочь… Что же это? Если трон приносит столько несчастий, мне хочется самой сойти с него…

— Ты не можешь этого сделать, — убедительно сказала Тии. — Ты великая царица и обязана вместе с мужем управлять страной.

* * *

Комментарий

Громкая ссора между Эхнатоном и Нефертити зафиксирована в древнеегипетских источниках. Что послужило причиной, не объясняется. Но, без сомнения, это было что-то чисто личное, семейное, возможно, именно происхождение Тутанхамона. Наиболее вероятна версия некоторых ученых, что малолетний принц был побочным сыном Эхнатона, поэтому и воспитывался при дворе на равных условиях с другими детьми царского рода. Но если предположить, что Нефертити смирилась с появлением на свет побочного сына Эхнатона и даже с тем, что он когда-нибудь займет египетский трон, то мысль о притязаниях его матери (о чем ей стало известно позже) сильно волновала ее.

Некоторые египтологи относят эту ссору к двенадцатому году правления Эхнатона, то есть лет за пять до его кончины. Это как раз то время, когда до Нефертити дошли слухи о связи фараона с юной чужестранкой, а возможно, и о рождении мальчика. Но тогда ни эта девушка, ни ее малолетний сын не претендовали на престол, и Нефертити, смирившись с изменой мужа, могла не беспокоиться за свою судьбу и судьбу дочерей.

Трудно судить, какой из вариантов вернее, но все-таки сомнительно, что Нефертити могла так долго мириться с подобной новостью. Этому факту придается большое значение лишь потому, что речь идет о притязаниях на египетский престол. Не имея сына от Нефертити, Эхнатон мог сделать Тутанхамона своим наследником, тем более — по настоянию его матери, которая, судя по всему, стремилась занять место Нефертити на троне. Тот факт, что Тутанхамон был сыном Эхнатона, убедительно доказали ученые, которые сравнивали останки обоих. Выявлено очень большое сходство, особенно в строении черепа.

Известие из гробницы

Нефертити плохо провела ночь: события последних дней то и дело всплывали перед глазами. Ей все представлялись гневные лица дочери и мужа, их странные, нелепые слова звучали так явственно, что она не могла уснуть. Лишь под утро на час-другой она забылась, поэтому утром выглядела утомленной. Фараон, разумеется, остался в своих любимых южных покоях. Нефертити решила, что не пойдет к нему, пока он сам не позовет. От Тии она еще вечером накануне узнала, что со здоровьем у царя уже все в порядке, беспокоиться не о чем. А если что и вызывает беспокойство, так это слухи, которые поползли по дворцу, о том, что царь и царица поссорились. Все недоумевали, пытались угадать причину ссоры — ведь это была их первая громкая размолвка за все годы супружества.

Когда солнце ярко осветило комнату, Нефертити подошла к большому бронзовому зеркалу. На этот раз на нем не было предвестника беды — багрового пятна, и она спокойно осматривала себя, поворачиваясь перед зеркалом. Что ж, решила Нефертити, надо освежиться прохладной водой, с особым искусством наложить косметику и одеться понаряднее, чтобы выйти в деловые залы по-прежнему блистательной и уверенной в себе. Царица позвала служанок и вскоре, глянув в зеркало, убедилась, что выглядит именно так, как ей хотелось. Пусть все увидят, и прежде всего фараон: царица не чувствует себя униженной, царица с достоинством носит египетскую корону.

Нефертити вышла в малый зал приемов и увидела Абделя, который, похоже, кого-то или чего-то дожидался. Он прижал руки к груди и низко склонил голову, приветствуя царицу.

— Я рада тебя видеть, — ласково проговорила Нефертити. — Не скучно ли тебе быть порученцем у царя?

Абдель поднял голову, и Нефертити отметила, что даже небольшой шрам на лбу от полученного в сражении ранения не портит его красивого мужественного лица. В глазах юноши читались честность и отвага. Царица знала, что этот молодой военачальник был удачлив в боях и рвался снова на границы, чтобы заниматься привычным делом. Она видела: ему не нравилось, что фараон сделал его своим доверенным лицом, порученцем, и он не скрывал этого, не раз обращался к царю с просьбой вернуть его к войскам. Однако по какому-то капризу Эхнатон пока держал юношу при себе.

— Ты ждешь царя? — спросила Нефертити.

Абдель в смущении на миг отвел глаза, но потом, глядя прямо в лицо царице, сказал:

— Нет, я пришел сюда от него с поручением.

— Ну да, ты же особо доверенное лицо… И чего же хочет фараон?

— Он приказал доставить ему шкатулку из слоновой кости.

Нефертити удивленно посмотрела на Абделя:

— Ту, где лежат наши личные драгоценности? Странно. Царь никогда не проявлял к ним интереса. Может, ему нужно с кем-то расплатиться? Но тогда следовало обратиться к хранителю сундуков, где хранится казна страны. Почему он требует шкатулку с семейными драгоценностями?

— Не знаю, ваше величество. Я лишь исполняю волю фараона.

В этот момент в зал вошла Тии.

— Ты слышала что-нибудь подобное? — обратилась к ней Нефертити. — Зачем царю сейчас семейные драгоценности?

— Возможно, он хочет кого-нибудь наградить, — ответила Тии, — хотя… для этого существует казна…

— Что ж, царю виднее, как поступить, — примирительно сказала Нефертити, не желая, чтобы Абдель заметил ее беспокойство. — Скоро мы с ним должны предстать перед народом в «окне явлений». Возможно, фараон хочет подобрать для себя новые перстни или золотую цепь.

Слуга в сопровождении хранителя казны и всех сокровищ царской семьи внес шкатулку, которую держали со всевозможными предосторожностями в особом помещении. Нефертити остановила его:

— Погоди! Я хочу взглянуть, что мне самой выбрать, когда я предстану перед народом в «окне явлений».

По ее приказанию хранитель повернул ключ и откинул крышку. Шкатулка была большая и вмещала много красивых изделий из золота, серебра и электра, украшенных драгоценными камнями. Все они были вместе со шкатулкой не так давно присланы из Нубии, и царица еще не успела как следует их рассмотреть. В глаза ей бросилось ожерелье из золота тончайшей работы — оно напоминало изящное кружево.

— Пожалуй, я его и возьму, — сказала Нефертити, — но позже, когда понадобится. А пока… пока, Абдель, покажи все это царю, раз он так пожелал.

Она сделала знак, крышка захлопнулась, царица вместе с Тии вышла из зала. Спускаясь в сад, обе некоторое время молчали. И уже остановившись в беседке у фонтана, Нефертити сказала:

— Не кажется ли тебе, что здесь опять кроется какая-то тайна?

— Не знаю, не знаю, — в растерянности говорила Тии, — но я попробую узнать. Только не волнуйся, ты и так бледна.

— Бледна? Это пройдет, но сердце… Тии, я никогда не знала такой боли… Нет, знала, только один раз, когда умерла Мактатон…

Тии покачала головой, как бы призывая царицу не вспоминать горькие дни смерти и похорон дочери, но, увидев, что Нефертити сидит в задумчивости, тоже сидела тихо, не мешая ей предаваться воспоминаниям. А Нефертити явственно представила, как траурная процессия двигается к горам, туда, где стоит один из последних приграничных камней, определяющих пределы Ахетатона. Мерно качаются носилки, в которых сидит царь, и кажется, будто в такт им покачиваются носилки с царицей. Они следуют за маленьким саркофагом, в котором находится мумия девятилетней принцессы, второй из дочерей Эхнатона и Нефертити. У входа в гробницу процессия остановилась, но слуги продолжали держать саркофаг на руках, ожидая дальнейших распоряжений. Царь и царица сошли с носилок и вошли в пещеры, выдолбленные в горах. Для девочки еще и не начинали строить гробницу, ее забальзамированное тело решили поместить в строящуюся гробницу отца. Хотя она была еще не готова, для небольшого саркофага место нашлось.

Гробница Нефертити находилась рядом, до ее завершения тоже было еще далеко, но царица увидела, что на каменных стенах уже есть изображения символов бога Атона — диск, далеко простирающий свои руки-лучи, несколько стихотворных строк, прославляющих царицу… Подошел Эхнатон и приказал работавшим там рабам:

— Старайтесь, старайтесь! У Ка[19] царицы должен быть такой же прекрасный дом, как сейчас у нее самой на земле. Да оставьте побольше места для ушебти,[20] душе царицы понадобится много слуг.

И Нефертити с благодарностью смотрела на мужа, понимая, как нелегко ему в такой день произносить такие слова. Но она знала: они продиктованы искренней любовью к ней, которая затмила даже горе из-за потери дочери. Потом они прошли в гробницу Эйе, находившуюся здесь же, она была уже почти закончена. «Ты в моем сердце, и нет другого, который познал бы тебя, кроме твоего сына Неферхепрура[21] — единственного для Ра», — прочла Нефертити первые же попавшиеся на глаза строки. Она прекрасно помнила этот гимн в честь фараона и его семьи, который так понравился Эйе, что самый влиятельный человек в Египте приказал высечь его текст целиком на стенах своей гробницы.[22] Чуть ниже Нефертити прочитала и строки о себе: «…для великой жены царевой, возлюбленной им, владычицы Обеих Земель Нефернефруитен[23] — Нефертити, да будет она жива и молода вечно, вековечно!»

Вспомнив это, царица перевела взгляд на водяные часы и стала механически считать капли, стараясь отделаться от невеселых мыслей, но они роились в голове, не желая оставлять ее. И Нефертити подумала, что тогда ей было легче перенести горе из-за смерти дочери, потому что рядом были любящий муж и остальные ее девочки, тоже любящие и понимающие ее. Они продолжали собираться всей семьей в «окне явлений» на мосту между дворцами и оттуда осыпали подарками своих подданных. Они демонстрировали народу не только силу государственной власти, щедрость царского двора, но и прочность семейных уз, которая неизменно вызывала восхищение как у вельмож, так и у немху.

И что же теперь? Вся семья давно уже не собиралась вместе. Разве что иногда за трапезой, но это совсем иное — простой обряд насыщения пищей, после которого каждый старается поскорее встать из-за стола и удалиться: свои дела, свои заботы, а то и просто отдохнуть. И деловых приемов во дворце почти не стало. Создалось впечатление, будто в столице вообще замерла деловая жизнь. Нефертити, привыкшая к активной деятельности, чувствовала себя неприкаянной. Странное поведение Эхнатона угнетало ее. Выпад старшей дочери был последней каплей, которая тяжкой болью отозвалась в сердце. До Нефертити, сидевшей в глубокой задумчивости, донеслись слова, смысл которых она не сразу поняла, а он был предельно прост.

— Наступило время обеда, пора идти в трапезную, — говорила Тии.

— Да, кажется, пора, — отозвалась Нефертити, возвращаясь к действительности.

Они не успели выйти из беседки, как перед ними предстал Абдель. Нефертити, любившая прежде побеседовать с этим умным юношей, на этот раз строго посмотрела на него и не без иронии спросила:

— Фараону недостаточно драгоценностей в ларце, он хочет, чтобы я еще сняла с себя?

Абдель смущенно посмотрел на царицу, затем — на Тии и тихо произнес:

— Я преклоняюсь перед вашим величеством…

— Оставь, Абделъ, — остановила его Нефертити. — Если есть что сказать — говори, как прежде, без лишних церемоний.

Он посмотрел на царицу долгим взглядом, в котором были и восхищение, и смущение, и осознание важности того, что он хотел сказать.

— Ну же! — поторопила Нефертити.

— Я недавно был с инспекцией в каменоломнях, там, где строят царские гробницы…

— И что же?

— В гробнице фараона работы почти закончены, но кое-что еще осталось доделать.

— Времени для этого хватит, — сказала Нефертити, — царь собирается жить долго.

— Но… но в гробнице царицы… работы остановлены, и там все приходит в запустение.

В этот момент Нефертити почему-то представился захламленный двор храма близ Карнака, который начали строить в честь бога Атона по приказу юного тогда фараона, да так и не закончили. Тот храм, где много лет назад она собственными глазами видела так поразившую ее и царя картину запустения. Неужели и в ее гробнице — святилище владычицы Обеих Земель — нечто подобное?

— И что же там? — спросила она, не скрывая удивления и настороженности.

— Камень осыпается, некоторые буквы даже на имени вашем побиты.

Он не мог дальше продолжать, а она не могла больше слушать.

Пораженная таким известием Тии, казалось, не дышала. У Нефертити лишь на миг потемнело в глазах, закружилась голова, но она овладела собой и сказала:

— Благодарю тебя, Абделъ. Готова гробница или нет, вечность примет каждого. Но, вероятно, царь желает, чтобы я жила еще очень долго, и времени хватит, чтобы закончить мою гробницу.

Абдель, конечно, понял ее иронию, но не показал вида. Нефертити направилась в трапезную с мыслью о том, что еще одной тайной стало больше. Наверное, работы в ее гробнице остановлены не случайно. И распорядиться мог только фараон. Почему?

* * *

Комментарий

О размолвке между Нефертити и дочерью говорится в некоторых источниках, и скорее всего, это правда — борьба за трон рушила добрые отношения между самыми близкими людьми. А обычай «стирать» неугодные имена и изображения в Древнем Египте существовал и в более раннем периоде, чем Новое царство. После скандала между фараоном и царицей работы в гробнице Нефертити, действительно, прекратились.

Неожиданный визит

За обедом не слышно было обычного гула. Казалось, вельможи не говорили, а перешептывались — всех удивляло напряженное, словно одеревеневшее лицо царицы. Фараона рядом с ней не было. В последнее время такое частенько случалось из-за его отлучек, и никто не придавал этому значения, но в этот день все сидевшие за столами словно что-то чувствовали или знали (?!), чего не знала сама Нефертити, и старались как можно скорее покончить с обедом. Меритатон, обиженная, высокомерная, не смотрела на мать и ушла, не дожидаясь десерта.

Нефертити тоже давно хотелось уйти. Но она, сохраняя внешнее спокойствие, с достоинством досидела до конца обеда. Царица видела, как сидящие за отдельным столиком Эйе и Тии спрашивали о чем-то слуг, разносивших блюда, но сама за все время трапезы не проронила ни слова. Эхнатон, видимо, опять уехал в загородный дворец, но на этот раз не счел нужным предупредить ее хотя бы через Абделя. Нефертити всем своим видом желала показать, что ей известно, где сейчас ее муж и какие дела его позвали.

После обеда все искали прохлады и потому быстро разошлись по своим покоям. Нефертити почувствовала усталость и направилась в спальные покои. Тии последовала за ней с таким видом, будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Тии, есть новости? — спросила царица. — Говори. Я же вижу: ты хочешь сказать.

— Уж и не знаю… — начала Тии.

— Говори, не бойся. Уж если фараон пренебрегает мною…

— Он здесь! — выпалила нянька, прервав царицу. — Ему отнесли еду в спальные покои.

— Так он не уехал, — задумчиво проговорила Нефертити. — Он просто не желает меня видеть…

— Не думай об этом, Нефертити. Я принесу тебе отвара из ромашки, постарайся уснуть. А вечером поговорим.

То ли отвар подействовал, то ли усталость, но Нефертити действительно уснула и вечером была достаточно бодрой. Тии задерживалась, а когда она явилась, на ней, как говорится, лица не было.

— Что случилось? — встретила ее вопросом царица. — Что тебя так огорчило?

— Не знаю, как сказать, моя царица. Но и молчать не могу. Слишком люблю тебя, чтобы скрывать правду.

Нефертити, предчувствуя недоброе, словно окаменела, потом тихо приказала:

— Говори.

— Абдель боялся тебе сказать, для чего понадобился ларец…

— А ты знаешь, зачем? Не молчи!

Тии упала к ногам Нефертити:

— Царь… одарил этими драгоценностями рыжеволосую девушку! Он долго прятал ее в загородном дворце, а теперь она здесь, рядом с ним!

Нефертити непонимающе смотрела на няньку.

— О, моя царица! Я не поверила бы, если бы не увидела своими глазами.

— Что… ты видела, где? — с трудом выговорила Нефертити.

— Вскоре после обеда я отправилась в Южный дворец вместе с Эйе. Сказала, что мне нужно кое о чем посоветоваться с Пенту, который почти неотлучно находится при царе. Я надеялась хотя бы у доктора выспросить, почему царь не вышел к обеду. И…и о чем фараон просил Эйе и Пенту поговорить с тобой.

— Фараон просил их поговорить со мной? — удивилась Нефертити.

— Да, мне как-то проговорился Эйе. Но сказал, что не надо тебя беспокоить понапрасну, что пока говорить рано… А я уж вижу, не поздно ли?

— Да о чем ты? — никак не могла понять ее царица.

— О девушке! Я же тебе говорю: сама видела, как царь одаривал ее драгоценностями из вашей шкатулки!

Голос Тии доходил до Нефертити будто издалека, но она заставляла себя слушать ее и подгоняла:

— Что же дальше?

— Фараон достал из ларца золотое ожерелье, которое ты берегла для церемонии у «окна явлений», — продолжала Тии, — и надел его на шею девушки со словами: «Вот моя царица!» Потом надел на ее пальцы несколько колец, а на запястья — твои браслеты. Затем встал и громко сказал: «Вот настоящая царица Египта!»

— И кто это видел, кто слышал? — медленно проговорила Нефертити.

— Кроме музыкантов, там были еще несколько вельмож и Пенту, — заплакала Тии. — Я не могла больше смотреть на это. Я ушла и не знаю, что было дальше.

— Я теперь и так много знаю, — ответила Нефертити. — Даже слишком много… Она красива, эта девушка?

— У нее не наша, у нее чужая красота, — дипломатично ответила нянька.

— Кто она?

— Не знаю точно, откуда она взялась. Ее зовут Кийа.

Нефертити повернулась к окну и так долго молчала, что Тии не выдержала:

— Я так за тебя боюсь!

Нефертити обернулась, ее окаменевшее лицо было твердым, непроницаемым, и голос тоже звучал твердо:

— Не бойся, ведь я — царица! А девушка, как луна, посветит и уйдет.

Нефертити ошиблась. Девушка продолжала жить в Южном дворце, и Эхнатон оставался с нею. Царица, фактически запертая в апартаментах Северного дворца, терпеливо ждала, когда муж образумится. Горечь и стыд за свое униженное положение не позволяли ей появляться перед царедворцами. В Северном дворце было тихо и пустынно. Вся жизнь, в том числе и деловая, переместилась в Южный дворец.

У царицы появилось много времени для размышлений, и она впервые подумала о том, был ли верен ей Эхнатон прежде. Опять всплыла мысль: кто этот мальчик, Тутанхатон? Почему фараон уже официально провозгласил своим вторым наследником? Ведь не только потому, что его предназначали в мужья принцессе Анхесенпаамон. Кто его мать?

И вдруг — словно удар, новая догадка. Кийа! Откуда взялась эта рыжеволосая чужеземка? Почему фараон позволил себе такую выходку, назвав при вельможах ее царицей Египта? Она родила ему сына! Как видно, царю и Кийе надоело скрывать эту тайну. Случилось то, чего Нефертити и ожидать не могла: Эхнатон разлюбил ее, он любит другую! Нефертити было очень горько сознавать это, но достоинство царицы не позволяло ей опуститься до скандала. Приближенные делали вид, что ничего не замечают, и она молчаливо соглашалась с этим.

Утренняя свежесть уже уступала место дневному зною, и Нефертити решила выйти в сад, но тут ей доложили, что прибыли посланники из Ливии, а фараон не велел беспокоить его до вечера. Ливийцы прибыли без предупреждения, аудиенция не была им назначена, но им необходимо срочно видеть царя или царицу.

Нефертити велела привести их в зал приемов, куда тотчас же направилась сама, но все же послала слугу за фараоном. Когда ливийцы с дарами вошли в зал приемов, Нефертити неторопливо прошла к трону и села, на голове ее высилась бело-красная корона. Однако диалог ее с гостями продолжался недолго, вскоре в зал вошел и фараон. Он недовольно посмотрел на царицу и молча сел в свое тронное кресло. Разговор с посланниками продолжал уже Эхнатон, но Нефертити тоже оставалась в зале, спокойно глядя на привычную процедуру. Когда аудиенция была окончена и фараон велел всем выйти, он, не скрывая недовольства, обратился к Нефертити:

— Зачем ты послала за мной? Не могла сама принять ливийцев?

— Посланников обязана принимать царская семья, так положено по этикету, — спокойно ответила Нефертити. — Но раз уж ты здесь, мне хотелось бы с тобой поговорить.

Удивленный ее спокойствием, фараон сказал:

— Хочешь поговорить? Поговорим. Только помни, с кем говоришь!

— Помню, с мужем, — ответила Нефертити как можно спокойнее.

— С бывшим мужем! — прервал ее Эхнатон. — Я буду просить жрецов, чтобы дали мне свободу!

— Нас соединили боги, а ты собираешься взять разрешение у жрецов?

— Мне не нужно их разрешение! — вспылили Эхнатон. — Я сам бог! Я только хотел соблюсти традиции, чтобы все было по закону. Стоит объявить в «окне явлений» о моем решении — и ты мне больше не жена и не царица! Я тут же представлю другую!

— На египетский престол — чужеземку?!

Как ни старалась Нефертити казаться спокойной, но тут и она возвысила голос:

— Ты совсем лишился разума! Хочешь отдать трон чужеземке, чтобы она потом уселась на него вместо тебя? Подумай, кого ты прочишь на трон нашей страны — какую-то авантюристку!

— Не смей так говорить о Кийе!

— Нет, смею! Пока еще я великая царица, а не она. Что ты знаешь о ней, кроме того, что она молода и красива? Может, ее подослали, чтобы отнять у нас египетский трон. Или ты всерьез думаешь, что юная красавица полюбила такого… такого… урода, как ты?!

Нефертити с трудом подыскала слово, которое никогда бы раньше не произнесла, а теперь бросила в царя, как камень. И он вознегодовал:

— Ты забыла, Нефертити, сколько лет прожила с «уродом» и не жаловалась! Это ты цепляешься за трон! Хочешь вечно командовать мной и Египтом? Не-е-ет! Я сделаю Кийю великой царицей!

— Ты действительно лишился разума. Боги покарают тебя! И я буду молить их об этом!

— Это ты лишилась рассудка, призывая кару богов на мою голову! Но ты забыла, что они не властны надо мной, сыном Атона. Я могу делать все, что захочу! Не мешай мне, Нефертити, не мешай! Ты довольно поцарствовала. Чего тебе еще надо? Я царь и я здесь все решаю.

С этими словами он встал и ушел. Нефертити долго сидела в оцепенении. В его словах слышалась удивительная решимость. Неужели он действительно посадит на трон наложницу? Что тогда будет с ней, с Нефертити, с дочерьми? И что будет с Египтом?

Нефертити подошла к окну. Там, высоко в небе, ослепительно сиял солнечный диск, объявленный богом по воле фараона. Всемогущий касается своими лучами каждого, дает людям свет и тепло, но… Нефертити вдруг подумала, что новый бог, явившийся миру по капризу царя, не стал близок душе каждого египтянина. Люди привыкли поклоняться богам, которых избрали их предки. Ей тайно доносили, что многие за пределами Ахетатона по-прежнему тянулись к любимым храмам и поклонялись Амону.

Нефертити показалось, что она нашла какое-то решение. Да, она унижена царем, но многие вельможи, наверное, поддержат ее. Они не позволят усадить на египетский трон безродную чужеземку. Но прежде чем собрать их на совет, она хочет своими глазами увидеть девушку, которая принесла ей столько горя. Она увидит и поймет, можно ли еще убедить Эхнатона не совершать опрометчивого поступка, можно ли его вернуть.

Глаза Нефертити загорелись решимостью. Она кликнула слуг и приказала принести самые лучшие наряды, украшения, благовония, косметику… Одевалась и красилась Нефертити с величайшей тщательностью.

Когда взглянула на себя в большое бронзовое зеркало, осталась довольна: она все еще хороша и молода, пусть убедится в этом юная соперница.

В Южный дворец Нефертити решила явиться с большой свитой. Пусть все видят: царица всесильна, как прежде. Пусть увидит златовласая красавица, что ей тяжело тягаться с хозяйкой Великого Египта. Не прошло и двух часов после того, как Эхнатон покинул Северный дворец, а величественная процессия — египетская царица в сопровождении большой свиты — уже шла по переходу в Южный дворец. Хотя расстояние между двумя дворцами было не велико, Нефертити специально устроила эту пышную процессию «на показ», торжественно восседая на носилках. Сойдя с них, Нефертити направилась прямо в спальню фараона, где прежде было их общее ложе. Свита из самых приближенных дам двигалась следом за ней. Так и вошли они в покои все вместе, заполнив почти половину комнаты.

Фараона здесь не было, но Нефертити увидела сидевшую у зеркала девушку и рабыню, которая расчесывала ей гребнем золотистые волосы. Обе, заслышав шум, обернулись. Рабыня бросилась ниц при виде царицы и не смела поднять головы, а девушка медленно поднялась и даже не отвела взгляда — видимо, чувствовала себя здесь настоящей хозяйкой. На ее шее сверкало золотое ожерелье царицы, на руках — ее браслеты. Нефертити отметила, что украшения подчеркивают необычную красоту девушки, ее стройный стан был обернут тонким алым шелком, манера держаться и взгляд говорили о том, что она родилась свободной и, наверное, не желает мириться с положением наложницы. Нефертити поняла, что может ей проиграть. Она сделала вид, что не замечает девушки, и повелела рабыне:

— Встань!

Когда та поднялась, Нефертити спокойно и отчетливо проговорила:

— Передай фараону, что я хочу его видеть, нам необходимо обсудить наши общие дела без посторонних.

Царица скользнула взглядом по лицу девушки, как бы подчеркивая, кто именно здесь посторонний, неспешно повернулась и вместе со свитой удалилась.

Возвращаясь, царица прошла через несколько комнат и вдруг в одной из них лицом к лицу встретилась с Эхнатоном, который шел в окружении нескольких вельмож. Нефертити, сохраняя спокойствие, приветливо улыбнулась придворным. Они поклонились ей, как прежде, но царица успела заметить, что некоторые из них при этом взглянули на нее с недоумением, а некоторые — с любопытством. Казалось, все только и думали в этот момент, что сейчас произойдет. Эхнатон, пораженный появлением Нефертити в Южном дворце, остановился и, не скрывая раздражения, спросил:

— Что привело тебя сюда, Нефертити?

— Разве царица не может просто так посетить свой дворец? — в голосе Нефертити послышалась непривычная жесткость.

— Сво-о-ой? — Эхнатон даже затрясся.

— А разве все, что есть в Египте, не принадлежит в равной степени царю и царице? — как можно спокойнее возразила Нефертити.

— Ты торговаться сюда пришла? — резко спросил фараон. — Или забыла, с кем говоришь?

— С предателем! — почти выкрикнула Нефертити, теряя самообладание. — А ты должен помнить, что говоришь с великой царицей Египта!

В это время среди придворных пробежал легкий шумок, их взоры обратились к двери, из которой только что вышла Нефертити. Она даже не обернулась, почувствовав, что за ее спиной стоит чужеземка.

— Сегодня еще царица, а завтра — никто, — тихо, но с явной угрозой произнес Эхнатон. — Я потребую развода, и никто не посмеет мне отказать.

Жуткая тишина стояла в зале, и все расслышали тихий голос Нефертити:

— Ты изменил не только царице, ты изменил нашим богам, и они отняли у тебя разум.

Нефертити направилась к выходу, а фараон вдруг сник и, как капризный ребенок, запричитал ей вслед:

— Я же просил тебя, Нефертити, предупреждал… Не лезь в мои дела. Я фараон и сам знаю, что мне делать, а ты вечно лезешь… Хватит, поцарствовала!

Но последних слов Нефертити уже не слышала.

* * *

Комментарий

Кийа — реальное лицо, и с ней связан окончательный разрыв между Эхнатоном и Нефертити. Действительно ли это было ее настоящее имя, неизвестно, так как по некоторым источникам, оно звучит как Хия. По одной из версий, она попала в Египет как пленная, возможно, танцовщица, которая сумела покорить сердце фараона. Наверное, тут сыграли роль ее молодость и то, что среди египтянок она выделялась светлой кожей, светлыми (рыжими) волосами.

Может быть, у девушки, кроме яркой внешности, были и другие качества, которые прельстили фараона настолько, что он решил официально развестись с Нефертити и объявить свою возлюбленную новой царицей Египта. Могло сыграть свою роль и то, что Кийа родила ему сына — настоящего наследника. Вероятнее всего, она использовала это обстоятельство, добиваясь от фараона не только официального признания Тутанхамона наследным принцем, но и собственного возвышения до положения царицы. Можно предположить, что у Кийи был сильный характер, раз она оказывала столь огромное влияние на фараона. Ведь многие наложницы египетских царей так и остались безвестными.

Развязка

Ночь тянулась для Нефертити долго и тягостно. Она не сомкнула глаз и все думала, что теперь будет. Фараон открыто, в присутствии придворных, заявил о своем нелепом решении. В конце концов, она могла бы закрыть глаза на его любовную связь с юной соперницей, если бы это не касалось твердости египетского престола и ее личной судьбы. Есть же гаремы у хеттских султанов. И она заставила бы себя выдержать еще одну женщину фараона, если бы он не стремился усадить ее на трон вместо нее, Нефертити. Эхнатон совсем обезумел. Теперь Нефертити жалела, что напрасно поддержала его, когда он по собственному капризу поменял бога для всего египетского народа и объявил себя сыном Атона и богом на земле. Боги не любят делиться с людьми своей силой и карают тех, кто посягает на нее. Они покарают Эхнатона и уже покарали ее за невольное соучастие с фараоном. Что будет теперь с детьми и с ней самой? Она должна молиться Амону и просить у него прощения себе и милости детям. Видно, Атон так и остался для нее чужим богом, и она хочет снова обратиться к Амону, который когда-то даровал ей счастье. Она потеряла его потому, что предала богов, которым поклонялись предки. Пусть невольно, но предала и теперь расплачивается за это.

Нефертити оделась, как для пышного выезда. Нарядная и внешне спокойная, она пошла к детям. Предчувствие большой беды не покидало ее со вчерашнего дня. Она нежно обняла маленьких дочерей и сказала:

— Обещайте мне, что всегда будете любить друг друга так же, как сейчас.

Анхенсенпаатон восторженно прошептала:

— Какая ты нарядная, мама. А у меня будет такое платье?

— Обязательно! Когда ты станешь царицей. А ты непременно должна стать царицей.

Затем Нефертити обратилась к Тии:

— Береги детей, что бы со мной ни случилось.

— Что ты замышляешь, Нефертити? — забеспокоилась нянька.

— Ничего не замышляю. Просто хочу просить защиты у Амона.

— У Амона? — с испугом спросила Тии. — А если фараон узнает?

— Меня уже покарали боги. Так мне ли бояться гнева фараона?

— Я боюсь за тебя, — простонала Тии.

— А я боюсь за детей. Прошу тебя, береги их, если со мной что-то случится.

Тии поняла ее намек и, побледнев, воскликнула:

— Да не чудовище же он! Он не посмеет! Не посмеет…

— Не знаю, Тии, не знаю. Эхнатон сейчас в тихой ярости.

— Но где же ты будешь молиться Амону? Ведь в городе нет его храмов.

— Я просто обращусь к небу. Он там, наш великий Ра, он меня услышит. А если не услышит…

— Если не услышит, — словно эхо, повторила Тии.

— Не думай об этом, — сказала Нефертити, — лучше пойдем в сад.

Они направились к беседке.

Несколько дней после этого прошли для Нефертити в тягостном томлении. Она почти не выходила из своих покоев, но потом стала бродить по дворцу и даже была рада, что все высокопоставленные вельможи находятся в Южном дворце, при фараоне. В душе она все-таки надеялась, что Эхнатон не посмеет поступить с ней так, как задумал. Семнадцать лет они прожили вместе, и все эти годы их тронные кресла стояли рядом. Ее ценят вельможи, ее обожает народ. Пойти против всех ради наложницы? Впрочем, если он даже бога поменял, что ему стоит поменять царицу?

Ее размышления прервало появление Эйе и Пенту. Сердце Нефертити «сорвалось в пропасть», стоило только увидеть ей их озабоченные лица. Не с добром они к ней явились, это было сразу понятно. Но царица умела владеть собой, и она не спеша, даже с какой-то торжественностью пошла навстречу вельможам.

— Как вы чувствуете себя, ваше величество? — осведомился Пенту на правах врача. — У вас круги под глазами…

— Сплю мало, — прервала его Нефертити, — все думаю…

Она остановилась в надежде, что кто-то из них двоих сейчас спросит, чем же озабочена царица, и тогда можно будет просить их повлиять на фараона, чтобы он забыл о размолвках, а она готова с ним помириться, простив ему эту девушку, с которой он развлекается. Но оба не решались начать разговор, и Нефертити высказала вслух все, о чем думала.

— Дело в том, что фараон не считает эту девушку наложницей, — сказал Эйе, выслушав ее. — Он считает, что Кийа не заслуживает того, чтобы царь любил ее скрытно от всех. Да и Кийа… начала понимать свою силу, свою роль при фараоне. Она так себя ведет, что можно подумать, будто она царствует уже лет десять.

— Так она все-таки готовится занять мой трон? — спросила Нефертити, все еще не веря в такой исход.

— Эхнатон как раз и просил нас поговорить с вами об этом, — сказал Пенту. — Он хочет, чтобы вы согласились на его решение, чтобы ему не пришлось ломать традиции и издавать для этого новый закон.

— А зачем ему мое согласие? — с некоторым вызовом отозвалась Нефертити. — Он мастер изобретать законы.

— Вы же знаете, какой он мнительный. Боится, что без вашего согласия ему с Кийа не будет счастья.

— Значит, я должна пожелать им счастья? — с насмешкой произнесла Нефертити. — А они мне чего пожелают? Что будет со мной?

— Будете жить здесь с детьми…

— На правах приживалки у чужеземки? — грозные нотки послышались в голосе Нефертити.

Эйе и Пенту переглянулись и опустили глаза.

— Не бывать этому, — тихо, но жестко сказала Нефертити. — Лучше умереть.

— Но… но… — начал Пенту, явно не решаясь что-то сказать.

— Что «но»? — сурово спросила Нефертити.

— Вашу гробницу перестали строить… по приказанию фараона…

— Ваша новость запоздала, я уже знаю об этом. Вы добиваетесь моего согласия на его счастье с другой, а он даже похоронить не захочет меня достойно. Меня могут кинуть где-нибудь, как безвестную рабыню, хотя даже их предают земле.

— Но если ты согласишься на его решение, то, может быть, фараон смягчится, — сказал Эйе.

— В таком случае мне нужно будет ожидать милости не только от него, но и от новой царицы, — с явным вызовом уточнила Нефертити. — Ведь так? И она будет ко мне милостива?

— Ее невозможно понять, — ответил Пенту. — Она то весела, то умолкнет, но на лице ее при этом печать ярости. И если Кийа взойдет на трон…

— То Египет ожидает страшная участь! — уже не сдерживая себя, крикнула Нефертити. — Да и что иное может стать со страной, где в угоду безумному правителю ниспровергаются даже боги! Эйе, как ты можешь допустить, чтобы Египет пострадал из-за преступного каприза фараона? Мне сейчас не себя жаль, а дело, которому я отдала жизнь. Эхнатона в последнее время иногда раздражало мое участие в государственных делах, но разве он один смог бы управлять страной успешно? Вы же знаете, сколько я положила сил для величия Египта!

— Знаем, Нефертити, — сказал Эйе, — и ценим. Но Эхнатон не хочет слушать наших советов, он в полной власти Кийи, которая, видимо, и торопит события. Мы тоже обеспокоены судьбой государства. Только ничего поделать не можем — к фараону не подступишься, он увеличил и усилил охрану, приставив к себе еще несколько отрядов из наемных воинов. Они ему верно служат, потому что он им хорошо платит. И они ревностно охраняют фараона. А страна наша им совсем чужая, и им все равно, что с ней будет.

— Но мне не все равно! — воскликнула Нефертити. — И поэтому я не согласна на его решение! Так ему и передайте!

— В таком случае, — опустив глаза, будто стесняясь своих слов, сказал Пенту, — вы больше никогда не покинете своих покоев в Северном дворце. Так приказал фараон.

— Ни-ко-гда? — задыхаясь от волнения, прошептала Нефертити. — Может быть, он меня, великую царицу великого Египта, на цепь посадит? Боги его покарают.

Она помолчала секунду-другую и с горечью произнесла:

— А вы… вы оба… тоже предали меня. Меня все предали.

Нефертити резко повернулась и быстро пошла прочь, а Эйе и Пенту еще стояли некоторое время, глядя ей вслед и качая головами. Потом Эйе сказал:

— Нет единства среди вельмож — вот что плохо. Армия, давно не ходившая в походы, не получает вознаграждения и утрачивает свою силу. Враги это знают и стали донимать нас дерзкими набегами. А фараон… фараон тешится с юной красавицей. Иногда мне кажется, что Кийа не так проста. С ее норовом она может и фараона с трона столкнуть. Как думаешь, Пенту? Что тогда станет с великим Египтом?

Врач только пожал плечами.

Три дня прошли в тишине и почти полном безмолвии. Северный дворец словно вымер, здесь осталась только самая необходимая прислуга, которая заботилась о детях и выполняла лишь домашние приказания царицы. «И вот так провести еще несколько лет, что будут отпущены богами?» — думала Нефертити. Она привыкла к деятельной жизни, а это жалкое прозябание без дел и даже без развлечений разве можно назвать жизнью? С ней не оставили хотя бы двух-трех придворных дам, с кем она могла бы побеседовать. «А если смирюсь, — снова обожгла мысль, — то мне разрешат сидеть за общим столом во время трапезы, но в самом его конце, и я буду смотреть, как на моем месте сидит эта Кийа. Нет, это невозможно!»

Общение с детьми доставляло Нефертити некоторое успокоение, но у них свои интересы, игры, развлечения, и она не хотела, чтобы на них сказывалось ее тягостное существование. Ей оставалось только ждать, когда закончится этот затянувшийся каприз фараона, когда он поймет, какую страшную ошибку совершает, укажет девушке ее настоящее место, придет к ней, к Нефертити, и снова скажет: «Буду любить тебя вечно». На этот раз она ему не поверит, но простит ради счастья детей, ради благополучия государства. У нее есть единомышленники среди вельмож, но Нефертити понимает, чем может обернуться междоусобица — она может стать катастрофой даже для такой великой страны, как Египет. И царица с надеждой ждала: фараон потешится со своей возлюбленной и образумится, и все будет, как прежде.

Нефертити пошла в свою любимую беседку у фонтана. Хотя бы это удовольствие у нее не отняли — вода притягивала ее какой-то незримой силой. Фонтан, журчавший посередине бассейна, не нарушал глади поверхности у его краев, и Нефертити наклонилась над нею, глядя словно в зеркало. Но в ту же минуту она с ужасом отшатнулась: ей показалось, что за последний месяц она состарилась на несколько лет. Как теперь противостоять юной сопернице, если привязанность и мудрость Нефертити для Эхнатона уже ничего не значат? Но, может, он все-таки не решится нарушить вековые традиции и поймет, какими тяжкими для страны последствиями обернется его необдуманный поступок?

Нефертити пыталась больше не думать об этом и, закрыв глаза, какое-то время сидела на своем ложе у воды. Но вдруг ей показалось, что она слышит чьи-то шаги. Открыв глаза, Нефертити увидела, что к ней направляется Сменхкара. Зять в последнее время вместе с Меритатон находился в Южном дворце, и потому его приход ее удивил.

Отношения между ним и Эхнатоном были несколько странными. Внешне между ними было довольно большое сходство, но характер у принца был более мягким, уступчивым в отличие от фараона, капризного, непоследовательного, способного совершать такие поступки, которых, казалось, и сам от себя не ожидал. Особенно он любил постоянно менять даже собственные решения, не будучи уверенным в их необходимости, писать распоряжения и указы, издавать новые законы, благодаря чему и прослыл реформатором. Сам не очень умело управляя государством, он еще менее умелым для этого считал своего брата, что было недалеко от истины. А после того, как объявил своим наследником еще и Тутанхамона, опасался, что брат в сговоре с некоторыми вельможами устроит ему в отместку какую-нибудь каверзу. Особенно теперь, когда в жизни Эхнатона появилась Кийа, которая, родив наследника, не допустит к трону Сменхкару.

Все эти мысли пронеслись в голове Нефертити, когда она смотрела, как к ней приближается ее неуклюжий зять. Что ему надо здесь, у нее в заточении? Но когда он приблизился, она прочитала на его лице, что принц явился с новостью, и, судя по волнению, неприятной. Впрочем, Нефертити уже почти догадалась, что он ей скажет.

— Свершилось! — возгласил Сменхкара. — Фараон преступил закон!

Он взволнованно заметался перед глазами Нефертити, но она, стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Что это значит?

— Фараон и Кийа показались народу в «окне явлений», и Эхнатон представил ее как новую царицу!

Он говорил что-то еще, но Нефертити даже голоса его не слышала. Ей показалось, что ложе вместе с ней стремительно несется вниз, в пугающую пустоту, где ничего нет, кроме кромешной тьмы. Так длилось несколько секунд или минут — времени она уже не ощущала, как не ощущала ничего вокруг. Наконец до нее донеслись слова принца, которые она смогла разобрать:

— Абдель принесет тебе папирус от фараона с распоряжениями.

— Он и тут не мог обойтись без бумаги, — с горьким сарказмом отозвалась Нефертити. — Зачем мне его распоряжения? Я сама знаю, что мне делать.

Пока она это говорила, голос ее становился все тверже, а на лице стало появляться выражение решимости.

— Фараону не удастся выбросить меня, как ненужную вещь, — уже совсем твердо сказала Нефертити. — Он хочет насладиться моим унижением? Не будет этого! А как Меритатон встретила известие о новой царице?

— Прости, Нефертити, но она винит тебя в том, что ты не смогла удержать фараона, а вместе с ним и трон для нашей семьи. Никто не знает, как поведет себя Кийа, а Эхнатон сейчас в полной власти новой царицы.

Нефертити не стала продолжать с ним разговор, потому что на дорожке, ведущей к бассейну, показался Абдель. Он держал в руке свиток и был так бледен, что его смуглая кожа казалась почти прозрачной. Нефертити была рада, что сумела сохранить самообладание, ведь никто, кроме зятя, не видел ее минутной растерянности. А теперь, встречая посланца фараона, она стоит, как всегда, уверенная в себе и даже величественная в своем спокойствии. Отослав принца, Нефертити приняла папирус, поданный Абделем, и, не разворачивая его, небрежно кинула в воду. Абдель, преодолевая смущение, начал говорить о том, что было в папирусе.

— Фараон распорядился отправить вас в Фивы, так как Северный дворец нужен ему для деловых встреч. Вы можете взять слуг…

— Довольно! — остановила его Нефертити. — Я не хочу знать, что написано в папирусе. Не царю решать за меня, что мне делать дальше. Свою судьбу я решу сама!

— Я понимаю, ваше величество… Для меня вы навсегда останетесь великой царицей Египта.

— Я верю тебе, Абдель, и прошу только об одном: оберегай моих девочек.

— Я постараюсь сделать, что могу! — горячо заверил Абдель. — Но фараон, наконец, отпустил меня в армию, скоро я уезжаю на северную границу, к Хоремхебу.

— Мне приятно это слышать. Твое место там, где совершаются подвиги!

Абдель с поклонами удалился.

Когда Нефертити вошла в свои покои, Тии, уже знавшая о случившемся, встретила ее слезами, но свергнутая царица решительно приказала:

— Не плачь, Тии! Лучше позаботься о детях. Фараон приказал мне покинуть дворец, но эту ночь я еще могу провести здесь. Ко мне никого не пускать!

— Может, привести к тебе детей? — нерешительно спросила Тии.

— Не стоит, — после некоторого раздумья ответила Нефертити. — Я уже виделась с ними… Сейчас я хочу побыть одна.

— Я буду с тобой до утра, — предложила Тии.

— Нет, Тии, я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала, но эту ночь я хочу провести одна. Скажи слугам, чтобы не будили меня рано. И сама отдохни. Придешь, когда солнце покажется из-за гор.

Нефертити обняла верную няньку и крепко прижала к себе, потом отпустила и сказала:

— Я знаю, ты будешь так же верно служить моим детям, как служила мне. А теперь иди, Тии, иди…

Уходя, Тии видела сквозь слезы, как Нефертити стоит, подняв руку в знак прощания, и в этот момент она была похожа на величественную каменную статую, выточенную искусным скульптором.

Вечером по приказанию Нефертити унесли из спальни все светильники, кроме двух самых маленьких. Служанки хотели одеть ее ко сну, но она отослала их. Оставшись одна, Нефертити погасила и те два светильника, что еще тлели в чашах, и легла.

Утром слуги долго ждали, когда Нефертити подаст знак о своем пробуждении. Солнце поднялось уже высоко, оно вышло из-за гор, а Нефертити все не вставала. Никто не решался войти в спальню, пока не пришла Тии. Нянька вошла в спальню и обнаружила, что комната… пуста! Тии кинулась в сад, но и на любимом ложе у фонтана Нефертити не было. Вдоль всей ограды вокруг дворца, как обычно, стояла стража, но и стражники уверяли, что не видели Нефертити. И сколько ее ни искали, найти не могли. Нефертити исчезла бесследно.

* * *

Комментарий

Что стало с Нефертити после того, как Эхнатон своей волей посадил на трон чужеземную девушку, точно неизвестно. Неясно и то, сколько продержалась на египетском престоле новоявленная царица, но, судя по дальнейшим событиям, очень недолго. Как царица Кийа нигде не зафиксирована. Связанная с ней история дошла до наших дней, как легенда, хотя не отрицается, что в ее основе лежат реальные события. Это подтверждается и тем, что была найдена канопа с изображением головы Кийи. Значит, такая царица существовала и, судя по канопе, умерла молодой.

Сведения о Нефертити после ее «свержения» резко обрываются — нет ни малейшего намека на дальнейшие события, связанные с ней. Это, а также то, что имя Нефертити, ее настенные изображения начали сбивать, заставляет думать о правдивости версии о том, что Нефертити тайно ушла из дворца, не выдержав унижения, которому ее подверг Эхнатон. Куда? Вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду.

Попытки раскрыть тайну Нефертити никогда не оставляли и до сих пор не оставляют ученых. Об одной из них, пока самой последней, стало известно в 2003 году. Ее обнародовали британские ученые, которые 12 лет исследовали мумию, найденную в Долине царей под Луксором французскими археологами еще в 1898 году.

Найдена она была в боковой камере гробницы фараона Аменхотепа П в самом плачевном состоянии. По этой причине исследовать ее сразу не стали, а перевезли в Национальный музей в Каире. Нишу, где нашли мумию, снова замуровали. В 1907 году мумию сфотографировали, чтобы запечатлеть ее для потомков, и оставили в покое до тех пор, пока за нее не взялись британские ученые во главе с Джоан Флетчер.

Современные технологии позволяют проводить тщательнейшие исследования. При помощи компьютерной томографии специалисты обнаружили в грудной клетке мумии золотые четки, которые при бальзамировании полагались только членам царской семьи. После того, как тело распеленали, ученые увидели, что рука мумии была согнута в жесте, «позволенном только верховным правителям страны». Исследование волос и отверстий в ушах тоже говорили о том, что это была царственная особа.

Д. Флетчер сравнила полученные данные с уже известными о жене Эхнатона, а также, если можно так выразиться, физические данные мумии с образом Нефертити, известным по ее скульптурным портретам, и пришла к выводу, что перед нею мумия Нефертити. Правда, объявила она это без твердой уверенности, но отметила, что «вероятность весьма велика».

Но еще в 2001 году другая английская ученая — Сьюзан Джеймс — тоже заявляла, что хранящаяся в Национальном музее Каира под номером 61070 «мумия пожилой женщины» принадлежит Нефертити. Ее предположение тоже было основано на внешнем сходстве останков с известным бюстом Нефертити.

Ни тот, ни другой вывод нельзя принять как окончательный. Если бы Нефертити дожила до пожилого возраста, то хоть какие-нибудь сведения об этом периоде ее жизни сохранились, а их нет. Вывод Д. Флетчер тоже трудно принять, так как свергнутую царицу вряд ли могли похоронить с подобающими почестями. Где на самом деле покоится ее тело, остается тайной. Вполне возможно, что она будет когда-то разгадана, но легенда о последних днях царствования Нефертити, о ее таинственном исчезновении тоже имеет право на существование.

Возмездие богов

Эхнатон, сумрачный и даже какой-то жалкий, сидел в кресле в одном из покоев Южного дворца и с явным нетерпением поглядывал на дверь. Он ждал известий из Фив, куда направили гонцов — разузнать, не появлялась ли там Нефертити. Прошло уже достаточно времени, чтобы она могла добраться туда в наемной ладье. Как выяснилось, свергнутая царица ушла в простом платье из льна, не взяв никаких украшений. Прикрыв лицо платком, она могла сойти за обычную женщину из числа слуг, не вызвав у стражников и перевозчиков никаких подозрений.

Кийа, раздувая ноздри, нервно прохаживалась, то и дело мелькая перед глазами фараона. Он бросал на нее косые взгляды и морщился, как от зубной боли. Но болело у него сердце. Болело так сильно, как никогда раньше. Уже в который раз за несколько дней Пенту констатировал у него сердечный приступ и предупреждал, что это может плохо кончиться, если фараон не перестанет нервничать. Но Эхнатон не мог успокоиться, и дело дошло до эпилептического припадка, после которого Эхнатон сидел с посеревшим лицом. По его толстым отвисшим губам сочилась влага. Пенту, оставшийся наблюдать за фараоном, настаивал:

— Ваше величество, надо выпить приготовленный отвар и лечь.

— Нет! — резко возразил Эхнатон. — Я дождусь!

— Да ведь и на ложе можно ждать, — пробовал убедить его врач.

— Нет! Мне доложили, что лодка уже близко, гонцы скоро будут здесь! Я дождусь!

Пенту, привычно пожав плечами, отошел в сторону, а Кийа, охваченная возбуждением, небрежно бросила:

— Что это меняет? Ушла Нефертити в Фивы или куда-то еще… Почему нас должно это беспокоить? У Египта есть царь и царица!

Эхнатон затряс головой и молча отвернулся, а Пенту, стараясь быть деликатным, попытался объяснить новоявленной царице:

— Ваш союз еще не одобрил Верховный жрец… И министров еще не созывали… Не до церемоний сейчас… Надо иметь терпение… Нефертити…

— Я не желаю больше слышать это имя! — раздраженно крикнула Кийа. — Ее нет, а все только о ней и говорят!

— Она этого достойна, — спокойно и негромко произнес Пенту, а Эхнатон при этом вздрогнул и вдруг, схватившись за сердце, стал заваливаться набок.

Пенту успел поддержать фараона и поднес к его рту чашу с целебным отваром, сказав:

— Я же говорил: полный покой. Надо лечь. Гонцы могут прийти и в спальню.

— Я лягу здесь, на циновке, — ответил Эхнатон, оправившись от слабости.

Пенту и Кийа помогли ему перебраться на циновку. Царь лежал, закрыв глаза, и ему было легче уже от того, что никто не мечется перед его взором, он даже ничего не слышит и может предаваться своим думам. Ему вдруг представилось нежное, утонченное лицо Нефертити в тот день, когда они, еще совсем молодые, отправились вместе в храм Ипетсут. Это было для всех, а для них особенно «избранное место». Величественный храм Амона стал для них храмом их любви, там они поклялись друг другу в верности.

Огромный каменный жук скарабей взирал на них с постамента, словно благословляя и закрепляя эту клятву. Поддерживаемые слугами, они дотянулись до его широкой отполированной спины и там, улыбаясь друг другу, соединили свои руки. Вот там он и сказал: «Нафтита, я буду любить тебя вечно!» Он не сдержал клятву…

Воспоминания отозвались в сердце такой болью, что Эхнатон застонал. Пенту тотчас склонился над ним. Царь открыл глаза и прошептал, едва шевеля губами:

— Ничего… Это я так…

Кийа продолжала нервно прохаживаться, понимая, что ее судьба в руках этого жалкого больного человека, который совсем недавно казался ей таким могущественным. Он приблизил ее к себе, прельстившись молодостью и красотой, и она употребила все свое умение, чтобы обольстить его и воцариться на троне. И вот теперь все рушится. Она и представить себе не могла, чтобы царь так тяжело переживал исчезновение Нефертити. Не он ли сам подписал бумагу о ее низложении, не он ли объявил об этом народу в «окне явлений»? Нефертити по своей воле покинула дворец (или этот мир — кто знает?) и тем самым освободила Эхнатона от семейных уз. Ему следовало бы радоваться этому, а не предаваться страданиям. А может, его болезнь — это проклятие богов, которое наслала на него Нефертити? Он должен не страдать, а ненавидеть ее.

Вошел Эйе. Его лицо всегда выглядело так, словно было высечено из камня жестким резцом, а в этот раз оно было еще суровее. Он посмотрел на царя, потом на Пенту и спросил:

— Его величество снова болен?

— Мне уже лучше, — отозвался фараон. — Помогите сесть в кресло.

Пенту и Эйе помогли царю сесть. Фараон был еще бледен, но держался вполне уверенно.

— Какие вести ты принес, Эйе? — спросил царь.

— Не хочу скрывать: вести невеселые…

— Где она? — прервал его Эхнатон.

— Кто? — Эйе непонимающе смотрел на царя.

— Нефертити! Где она? В Фивах?

Эйе окинул царя суровым взглядом и четко произнес:

— Я не был в Фивах. Я привез вести с северной границы, куда меня срочно позвал Хоремхеб.

— Ты опять о войне, — устало сказал Эхнатон.

— Она неизбежна, — ответил Эйе, — если мы не поторопимся отправить на границу с хеттами несколько свежих отрядов, способных сдержать их натиск. Мы не имеем права потерять завоеванные предками территории из-за бездействия. Я только что оттуда. Хоремхебу с его войском нужна серьезная поддержка, и сейчас нельзя думать ни о чем другом.

— А он все время думает о Нефертити! — с вызовом бросила Кийа, но, сообразив, что эти ее слова сейчас вряд ли уместны, уже мягче обратилась к Эхнатону. — Дорогой, ведь речь идет о судьбе государства, о нашей с тобой судьбе. Если военачальник говорит, что надо идти в поход, фараон должен возглавить войско.

Эхнатон с недоумением смотрел на свою возлюбленную. Она и прежде поддерживала мысль о военном походе с участием царя, но не так прямо. А сейчас они будто сговорились с Эйе. Царь смотрел на эту юную девушку, которую сам же не так давно объявил царицей Египта, и ее светлая кожа уже не казалась ему такой шелковой, как прежде, а волосы, скорее, отливали медью, а не золотом. Глаза Кийи в этот момент не излучали тепло и ласку, а были полны какого-то неясного беспокойства, губы нервно подергивались. Зачем она отсылает его туда, где может пролиться его кровь? Эхнатон смотрел на нее с нескрываемым удивлением, будто впервые увидел ее в ярком свете, когда можно рассмотреть каждую черточку на лице.

— Tы не понимаешь меня, — прошептал он наконец.

— А она, конечно, понимала! — с вызовом сказала Кийа, и царь понял, на кого намекает новая царица.

— Она понимала, — тихо подтвердил Эхнатон и опустил голову.

В этот момент вошел гонец.

— Ну! — с надеждой почти крикнул Эхнатон. — Говори, где она?

— Ее нигде нет… В Фивах она не была.

Никто не произнес имени Нефертити, но все знали, что речь идет о ней. Общее молчание продолжалось несколько секунд, но всем показалось, что оно тянулось долгие часы. Наконец не выдержала Кийа, убежденная в том, что ее слова вполне разумны:

— Так даже лучше. Она поняла, что лишняя в нашей жизни и делать ей здесь уже нечего. Мы можем спокойно заняться своими делами.

— Спо-кой-но?! — вдруг закричал фараон. — Как я могу быть спокоен, если не знаю, где Нефертити?! Нет мне покоя! Нет мне покоя! Нет…

Он вскочил с кресла. Его вмиг посеревшее лицо и все тело содрогались, будто в сильнейшем ознобе, на губах обильно выступила пена. Фараон хотел сказать что-то еще, но лишь безмолвно шевелил губами, тараща глаза. Эйе и Пенту бросились к нему, но не успели подхватить его. Фараон упал на пол и замер. Подбежавший Пенту в испуге долго щупал пульс, тряс фараона, стараясь уловить хоть какие-то признаки жизни. Кийа, явно испуганная происходящим, стояла рядом и смотрела, как врач старается привести Эхнатона в чувство. Но Пенту, стоявший до сих пор на коленях перед лежавшим на полу фараоном, встал и сказал:

— Царь умер.

— Этого не может быть, не может быть! — закричала Кийа.

— Царь умер, — повторил Пенту.

Позвали слуг. Они занялись скончавшимся фараоном, его унесли. Эйе и Пенту стали о чем-то совещаться. На Кийю никто не обращал внимания. Вдруг вошли Сменхкара и Меритатон.

— Это правда? — в волнении обратился принц к Пенту. — Эхнатон мертв?

Ответил не врач, а Эйе:

— Правда. Фараон умер. Ты первый наследник, и трон по праву твой. Жрецы и министры скажут свое слово.

— Значит, египетский трон остается за нашей семьей? — уточнила Меритатон, которую, казалось, не сильно взволновали непонятное исчезновение матери и даже смерть отца.

Скользнув небрежным взглядом по лицу потускневшей Кийи, стоявшей молча, она впилась глазами в Эйе, понимая, что сейчас многое зависит от этого самого влиятельного вельможи страны.

— Да, это так, — подтвердил Эйе.

Все вышли, а Кийа еще какое-то время оставалась в зале: видно, несостоявшаяся царица раздумывала над своей судьбой. Всем было не до нее.

Хоронили Эхнатона в его недостроенной гробнице. Процессия была довольно скромной — Тейе, наследники трона, несколько царедворцев и жрецов храма Атона. Распоряжался всем Эйе. Позади носилок с вельможами, чуть в отдалении от процессии, слуги несли закрытые носилки. По тому, как легко они их держали, было понятно, что там, скорее всего, скрывается женщина. Кто-то заметил носилки, которые все время нарочно отставали от процессии, и от уха к уху пошел шепот: «Может, это Нефертити? Нет, наверное, Кийа». Как только саркофаг с фараоном, украшенный ажурным золотом, внесли в гробницу, загадочные носилки скрылись. Так и осталось тайной, кто в них находился.

Рабы плотно замуровали вход в гробницу с фараоном, чтобы никто не посмел нарушить его покой и не разграбил закрытые там ценности. Эхнатон даже после смерти не нарушил соглашения со жрецами Амона: он, как и обещал, ни разу за десять лет с небольшим, которые провел в новой столице, не выезжал из Ахетатона. И после кончины упокоился в пределах, обозначенных пограничными плитами.

* * *

Комментарий

В литературе, как в художественной, так и в научно-популярной, очень редко упоминается период, когда царствовали Сменхкара и Меритатон. Однако в папирусах есть свидетельство того, что он длился не менее трех лет. Косвенным свидетельством их царствования является то, что на стенах храмов сбивалось имя Нефертити и заменялось именем ее дочери.

В египтологии до сих пор еще очень много загадочного. Например, точно неясно, действительно ли была найдена усыпальница Эхнатона и действительно ли там находилась именно его мумия. Некоторые ученые подвергают это сомнению, ссылаясь на то, что, по их заключению, найденная мумия принадлежала более молодому человеку (лет 23–24), чем Эхнатон, который предположительно умер в возрасте 33–34 лет. Саркофаг, заключенный в «ажурное» золото, сильно разрушился, и по нему трудно было сказать, кто в нем лежит.

Было еще одно обстоятельство, которое вносило путаницу. Воры часто «по свежим следам» находили захоронения царских особ, чтобы разграбить. Поэтому служители, которым были доверены высокородные мумии и их усыпальницы с огромными богатствами, нередко перемещали саркофаги из одной гробницы в другую, «запутывая следы». В этот процесс могли вмешаться какие-то неожиданные обстоятельства, и мумия оказывалась не в своей гробнице, а в чьей-то еще, где ее потом и находили. Требовалось много времени и усилий, чтобы обнаружить несовпадение между усыпальницей и ее «хозяином» или «хозяйкой». У саркофага Эхнатона, видимо, была подобная история.

Эпилог

На совещании с министрами провозглашенный новым фараоном Сменхкара заявил, что он не желает больше оставаться в городе, проклятом богами.

— Посмотрите, — говорил он, — даже колонны храмов и царских дворцов постоянно осыпаются.

— Ничего удивительного, — отвечали ему. — Они, как и все остальное, построены из необожженной глины, и мраморная облицовка не в состоянии удержать это разрушение.

— Строили быстро, наспех, — вторили другие. — Город, построенный всего за три года из такого непрочного материала, не может стоять вечно.

Мнительный и болезненный Сменхкара, по-видимому, не хотел признаться открыто, что его, к тому же, пугает воспоминание о разыгравшейся здесь трагедии и что он не хочет больше поклоняться богу, придуманному прежним фараоном, что ему неприятно огромное количество статуй Эхнатона, заполнивших здешние храмы. Скорее всего, его поддержали Эйе и Хоремхеб, имевшие большую власть над всеми остальными, и царский двор вернулся в старую столицу — Фивы. А покинутый Ахетатон быстро разрушился до основания, так что через несколько лет от него и следа не осталось.

Меритатон, как и хотела того, стала царицей Египта. Но и ей и царю не удалось даже на миг приблизиться к той славе, какой пользовались Эхнатон и Нефертити. Может быть, уязвленное самолюбие руководило молодой царицей, но на многих каменных надписях стали сбивать имя Нефертити и заменять именем ее старшей дочери. Как не раз замечал Эйе, у трона слишком тесно, чтобы два имени стояли рядом.

В различных исторических источниках зафиксировано около трех лет правления Сменхкары. Он все время болел, и страной фактически правили Эйе с Хоремхебом, которым удалось увеличить войско и укрепить границы.

Сменхкара, как жил, так и скончался, бесславно, незаметно. Претендентом на египетский трон стал подросший к тому времени девятилетний Тутанх. По возвращении в Фивы частица «атон» к его имени была заменена на «амон», так как все в Египте снова стали поклоняться богу Амону. Но повесть о нем — это уже другая история.

Юный фараон

Спор с министрами

Когда печальная весть о кончине Сменхкары была оглашена официально, министры в полном составе собрались во дворце, чтобы решить, посадить ли на трон девятилетнего преемника или найти более достойного кандидата. Ждали Эйе и Хоремхеба. Эти двое держали в руках всю армию Египта, а значит и власть. Во всех делах их голоса становились решающими. Это была дань уважения вельможе и военачальнику, которые в сложный для страны момент сумели уберечь Египет от нападок врагов и сохранить его территорию.

Визирь, правая рука только что почившего фараона, а по сути главный министр, такой же безликий и бездеятельный, как Сменхкара, маялся от духоты, но терпеливо ожидал появления Эйе и Хоремхеба — втайне он мечтал сразиться с ними за престол, чтобы посадить на него своего сына.

Наконец появились Эйе и Хоремхеб в сопровождении многочисленной стражи. Они медленно прошли на середину зала, вдоль стен которого расположились министры и другие вельможи наивысшего ранга. Эйе оглядел их, обводя долгим взглядом: вот они, такие покорные при жизни своевольного царя, не считавшегося с законами древнейшей египетской религии, теперь проявляют явное беспокойство, но не столько о судьбе трона и страны, сколько о своей собственной. По лицам некоторых Эйе понял, что сегодня они не прочь поспорить даже с ним за место на египетском престоле. Но за спиной Эйе не только стражники, сопровождавшие его на этот совет, и это почти все понимали. Эйе давно постиг низменные души этих земных червей, умеющих только ползать перед всемогущими, и сейчас был намерен выказать им свою волю в полной мере. Настал его час, и он не упустит такого шанса, подаренного судьбой. Визирь решил опередить его и заговорил первым:

— Вознесем молитвы нашим богам, пусть даруют нам прощение и милость! Из века в век египтяне поклонялись Амону-Ра, и он хранил нас от бед. Потому что боги превыше всего ценят преданность. А тех, кто предает, они сурово наказывают. Даже фараонов. Вы знаете, о чем я говорю. Мы теперь укрепились в вере богам, которым поклонялись многие поколения наших предков. Мы не уроним славы Египта. А теперь я спрашиваю вас: что будет с египетским престолом, наследниками которого остались малые дети?

— Трон принадлежит им по праву, — раздался голос Верховного жреца.

— Согласен, — сказал визирь, — но не осталось ни одного достойного среди взрослых родственников из их династии, которого можно было бы приставить к ним опекуном и провозгласить соправителем до их совершеннолетия.

— Закон есть закон, — вмешался кто-то из министров. — Соправителя можно найти среди нас.

— И кто же он, может, главный министр? — произнес кто-то с явным сарказмом.

Все взглянули на дородного, заплывшего жиром вельможу весьма преклонных лет, и невольный смешок пробежал по залу.

— Овдовевшей царице Меритатон можно найти мужа, — опять раздался чей-то совет.

— И кто же им будет? — насмешливо спросил Эйе.

— А мой сын! — крикнул визирь. — Разве он не достоин занять место на троне?

— Твой сын — достойный человек, как и ты сам, — миролюбиво ответил Эйе, — но он не царской крови и уже женат!

— Ты лучше меня знаешь, что жрецы могут расторгнуть любой брак, если надо заключить другой, — парировал главный министр.

— В данном случае я не вижу такой необходимости, — ответил Эйе.

— Среди нас никого не осталось царской крови, так что же теперь делать? — перебил его один из вельмож. — Может, нам пригласить кого-нибудь из соседнего государства? Они близки нам по обычаям.

Эйе резко повернулся к говорившему:

— Близки, да не очень. И будем тогда выполнять чужую волю!

Зал загудел.

— Он прав.

— Там не уважают наших богов.

— Нельзя отдавать Египет в чужие руки.

— Правильно говорите, — подытожил Эйе. — Нельзя отдавать Египет в чужие руки.

— Значит, все-таки придется посадить на трон этого мальчика, Тутанхамона? — заметил кто-то из вельмож.

— А по какому праву? — опять возразил визирь.

— По праву наследия, Эхнатон сам объявил его вторым наследником.

— А кто докажет, что он царской крови? — не унимался вельможа. — Если по этой причине мой сын не может стать фараоном, то откуда такое право у Тутанхамона?

— Мы никогда не обсуждали вопрос о происхождении юного принца при жизни Нефертити, чтобы не волновать ее, — сказал Эйе. — Но она еще была с нами, когда Эхнатон назвал его своим преемником. Разве он сделал бы это для чужого ребенка? Немногие знали, что Тутанхамон — сын Эхнатона, но мне и Пенту он доверил эту тайну. Да это уже давно и не тайна для многих других. Вы только посмотрите на Тутанхамона и Анхесенпаамон — почему они так похожи, никогда не думали об этом? Потому что у них один отец — Эхнатон. Так что право принца на престол бесспорно.

— Но разве девятилетний мальчик умнее взрослого человека? — настаивал на своем визирь. — Отдать трон детям, у которых нет ни опыта, ни ума… Это безрассудно.

— Зато у нас головы на месте! — твердо сказал Эйе. — И царственные дети смогут править Египтом, находясь под покровительством Амона, Верховного жреца и министров.

— Ты хочешь сказать, под твоим покровительством, — съязвил визирь, явно недовольный таким поворотом дела.

— Царь будет под защитой бога! — громко возвестил, вмешавшись, Верховный жрец. — А мы всего лишь его представители на земле.

Тут подал голос еще кто-то из вельмож:

— Эти дети… Опять кровосмешение… Из-за кровосмесительных браков египетские династии вырождаются, и богу угодно…

— Жрецы лучше знают, что угодно богам! — перебил его Эйе. — Им угодно, чтобы на египетском троне не было чужих людей. Не будем нарушать традицию.

Он помолчал несколько секунд, обводя всех внимательным взглядом, и добавил, задевая чувствительные струны вельмож:

— Мы все любили Нефертити. За несколько дней до исчезновения она просила защитить ее детей. Если кто-то против Тутанхамона, то вспомните, что Анхесенпаамон — ее дочь. Можем ли мы отказать в просьбе Нефертити, когда ее душа где-то витает над нами?

— Нет.

— Не можем.

Эйе с удовлетворением прислушивался к этим голосам, а потом объявил:

— Решено: выполнив волю Эхнатона, мы исполним закон. Следующим фараоном будет Тутанхамон, а царицей — Анхесенпаамон. Осталось утвердить опекуна.

И тут вперед выдвинулся Хоремхеб. Делом доказав свое умение, в тридцать с небольшим он стал главным военачальником всей египетской армии. Его уважали за мужество, за сдержанный и твердый характер. Как истинный солдат, Хоремхеб открыто высказывал свое мнение, и все знали: он был далек от придворных интриг и мелочной возни. Свое влияние он утверждал в боях с внешними врагами страны.

— Вы считаете себя мудрыми людьми, — обратился Хоремхеб к вельможам. — Так докажите свою мудрость, не затевайте спор о том, кому быть соправителем малолетнего царя. Есть среди нас достойный человек, доказавший свое право на это. Он перед вами, это Эйе.

Все начали дружно кивать головами, но визирь все-таки высказал свое возражение:

— По силам ли ему это будет? У Эйе много обязанностей, а возраст уже солидный…

— Ты хочешь назвать его старцем? — спросил Хоремхеб. — Кто еще думает так?

Он обвел всех суровым выжидающим взглядом, но не нашел больше охотников не согласиться с его предложением. Эйе спокойно ждал решения министров и одобрения Верховного жреца, словно и не сомневался, что вельможи согласятся с предложением Хоремхеба. Ему действительно было уже немало лет, но он по-прежнему выглядел крепким и сильным.

— Да свершится воля богов! — подытожил Верховный жрец.

— Не столько воля богов, сколько воля Эйе, — недовольно пробурчал главный министр, понявший, что власть уплыла в другие руки, но его голоса никто не услышал в хоре ликующих возгласов, возносивших хвалу малолетнему фараону и соправителю царя.

* * *

Комментарий

Ученые всегда ссылаются на точные данные, а они редко доходят до нас через многие тысячелетия. Родство Эхнатона и Тутанхамона нигде не зафиксировано, но логика подсказывает, что «чужого мальчика» на трон не посадили бы, тем более в такой могущественной империи, какой был в то время Египет. Одним из доказательств их родства является и большое сходство в строении черепа обоих.

Был ли опекуном официально назначен Эйе, точно неизвестно. Скорее всего, да, так как он оставался самым влиятельным вельможей при дворе до кончины юного фараона. В этот период даже имя Верховного жреца, по-видимому, меньше значило, чем Эйе.

Чем были наполнены годы царствования (и взросления) малолетнего фараона, тоже мало известно — об этом говорят лишь «картинки» его жизни, изображенные на стенах саркофагов-сундуков. Сохранилась также так называемая «реставрационная надпись» на стеле, установленной в Карнаке, где восхваляются деяния юного фараона. Там есть ссылка на то, до какого падения дошла страна при двух предшествующих властителях — Эхнатоне и Сменхкаре: «Были храмы богов и богинь…преданными забвению, не знающими своих домов, впавшими в состояние разрушения, превратившимися в развалины, поросшие травой… Была страна в упадке. Отвернулись боги от этой страны. Если посылали войско в Палестину, чтобы расширить границы Египта, то не выпадал ему на долю какой-нибудь успех».

Далее следовало описание изменений, произошедших при Тутанхамоне: «После того, как миновали дни за этим, воссиял его величество на престоле своих отцов… Египет и чужеземные страны под надзором его. Вся страна склонилась перед мощью его… И его величество заботился об этой стране и о повседневных потребностях Обоих Берегов… Он приумножил сделанное прежде… И его величество сделал памятники богам, образуя их идолы из настоящего электра, из лучшего, что имеется в чужеземных странах, строя их покои заново… Владыки святилищ в ликовании. Берега ликуют и радуются». (Перевод Н. С. Петровского).

Ранение на охоте

Церемония восшествия на престол Тутанхамона и Анхесенпаамон проходила сначала в храме, а затем во дворце при искусном руководстве Эйе. Величественный и важный, он возглашал славу новому фараону и его возлюбленной жене. Тутанх и Анхен крепко держались за руки и все время улыбались. Они любили друг друга с малолетства, эта игра в царей им нравилась, как и маленькие короны, изготовленные специально для них. Но под конец церемония утомила их, и они охотно убежали в сад, когда им разрешили покинуть тронный зал. Вельможи расходились, низко кланяясь соправителю фараона. В душе, возможно, некоторые были недовольны тем, что фактическим властителем стал Эйе, но высказываться вслух не рисковали. Лишь визирь, который все не мог успокоиться, проходя мимо Абделя, ставшего видным военачальником, шепнул ему, что хочет срочно поговорить с ним наедине.

Они встретились в дальнем уголке огромного царского сада. Абдель, еще более возмужавший в последних стычках с врагами на границах Египта, стал сдержаннее в речах и движениях. Визирь, желая расположить его к себе, сказал:

— Ты так молод, Абдель, а уже стоишь во главе большого войска. Тебе, кажется, нет еще и тридцати?

— И потому ты считаешь, что я не заслужил такой чести?

— Заслужил, заслужил, — успокоил визирь. — Ты заслужил гораздо большего.

— Не понимаю, о чем ты.

— Чего же здесь не понять, — вкрадчиво начал вельможа. — Какой фараон нужен Египту? Смелый, решительный, умеющий повести за собой…

— Если ты так считаешь, зачем предлагал своего сына? — перебил его Абдель.

— Чтобы сбить с толку Эйе. Он теперь имеет такую власть…

— Но такой человек и нужен, пока не подрастет Тутанхамон, — снова перебил его Абдель.

— Он подрастет, но… никогда не станет таким, как ты. Все мы знаем, что принц…

— Царь! — перебил Абдель.

— Конечно, конечно, царь, — заторопился визирь. — Все мы знаем, что Тутанхамон слаб здоровьем. И будет ли блистать умом, волей, когда подрастет, никому не известно.

— Ты напрасно затеял этот разговор.

— Нет, не напрасно! С тобой огромная часть войска. Ты можешь уговорить Эйе расторгнуть ненужный кровосмесительный брак и жениться на Анхесенпаамон. Между вами не так уж много лет.

— Я воин. Мой удел — сражения, а не трон. Не толкай меня на предательство. Я уже присягнул фараону. И я обещал нашей незабвенной Нефертити, что не дам в обиду ее детей. Египетский трон принадлежит им по праву.

— А разве у тебя нет такого права? Ты тоже отпрыск древней царской династии.

— Настолько древней, что теперь и корней не найдешь. Оставим бесполезный разговор. Только из уважения к твоим заслугам я никому не расскажу о нем. Но смотри, не вздумай вредить фараону, иначе пощады тебе не будет.

— Ты не так меня понял, Абдель! Я беспокоюсь о государстве. Будут ли уважать Египет, если на его троне сидит маленький и слабый здоровьем мальчик?

— А мы на что?

В голосе Абделя было столько силы и веры, что визирь поспешил подтвердить:

— Ты верно говоришь. Наш голос тоже что-то значит. Не позволим никому править единолично!

Однако Эйе не для того посадил на трон девятилетнего Тутанхамона, чтобы позволить кому-либо вмешиваться в свои дела. Став соправителем фараона, он назначил себя и визирем. Абдель вскоре отправился в дальний поход, а бывший визирь, совсем ожиревший и отупевший от постоянной одышки, ушел на покой и смирился со своей участью. Другие вельможи тоже более занимались приумножением своих богатств, чем увеличением государственной казны, а царь и царица предавались детским забавам под присмотром слуг и стареющей Тии.

Дни и годы Тутанхамона и Анхесенпаамон проходили в играх и праздниках. Скульпторы неизменно запечатлевали два трона, стоящих рядом, а на них — двух юных и счастливых супругов. Они не расставались, за исключением тех немногих дней, когда царь отправлялся на охоту.

Тутанх был хилым с рождения. В детстве его опекали придворные лекари. Теперь уже постаревший Пенту удивлялся тому, что Тутанхамон окреп, причем настолько, что его любимым занятием стала охота, где требовались сила и ловкость.

Возможно, этому способствовало переселение царского двора в Мемфис,[24] где климат был благодатнее, чем на юге. По настоянию Эйе и Хоремхеба столица была перенесена в этот город, поближе к границе с вечными противниками — хеттами, чтобы было удобнее их контролировать. В отличие от своих предшественников — Эхнатона и Сменхкары, Тутанхамон, когда подрос, нередко сам принимал участие в военных походах или в неожиданных стычках с врагами, которые порой внезапно обрушивались на египетского фараона и его свиту даже во время охоты.

В тот день Тутанхамон, как обычно, выезжал на колеснице, окруженный конной охраной. Утро было спокойным, безветренным, солнце быстро поднималось над Мемфисом. Анхен, как всегда, провожая мужа, просила:

— Будь осторожен. Помни: ты — царь, ты нужен своей стране… и мне.

Стоявший рядом Эйе добавил:

— Жаль, что ты так торопишься на охоту. Я подготовил несколько документов. Осталось только подписать.

— Вернусь — почитаю, — заверил фараон.

— Читать не обязательно, надо подписать. Я только хочу, чтобы министры поумерили свои аппетиты.

— Да, да, ты мне уже говорил об этом, — поспешно ответил Тутанхамон. — Но я должен почитать…

— Совсем большой стал, — вроде бы с отеческим чувством сказал Эйе, но лицо его при этом не отразило отеческой теплоты, напротив, буквально на несколько мгновений его исказила гримаса едва уловимого недовольства.

Когда фараон и его свита удалились, Эйе обратился к стоявшей рядом Анхесенпаамон:

— Фараон все чаще стал проявлять самостоятельность. Это хорошо, но срок моего опекунства еще не кончился, а значит, не кончилась ответственность за Великий Египет, за твою и его жизнь.

— Да, он взрослеет, — согласилась Анхен, — но он по-прежнему любит тебя, как отца, и я тоже.

— Рад это слышать. Ты тоже взрослеешь и хорошеешь прямо на глазах.

Эйе смотрел на нее в упор, но в этом взгляде она увидела не столько восхищения, сколько чего-то такого, от чего ей стало неловко. Ее смущал этот взгляд, но она подумала, что не вправе подозревать Эйе в чем-либо недостойном. Он был уже не молод, когда Тутанхамон взошел на престол, а за девять лет его правления стал еще старше, что особенно сильно отразилось на его суровом лице. Наверное, ему уже чужды плотские желания. Разве не об этом говорит тот факт, что он и его супруга Тии давно живут в разных покоях? Сама Анхен действительно видела в нем лишь сильного покровителя, без которого Тутанхамону и ей трудно было бы удержаться на троне. В Египте столько охотников до него! Эйе вдруг задал ей вопрос, который смутил юную царицу еще больше:

— Достаточно ли сильно вы с фараоном любите друг друга?

— О… Очень!

— Я имею в виду, достаточно ли у него мужской силы?

Анхен застыла в недоумении, а Эйе продолжал:

— У вас до сих пор нет наследника. Возможно, нужна свежая кровь, чтобы у египетского трона появился настоящий наследник?

Откровенный вызов Эйе не только смутил, но и испугал Анхен. Впервые за столько лет его лицо показалось ей чужим и неприятным.

Он, кажется, понял, что слишком явно обнаружил свои тайные помыслы, и поспешил успокоить царицу:

— Я пошутил. Но о наследнике думать надо. Вам помогут специальные снадобья, я позабочусь об этом.

— Но мы принимаем те, которые ты присылаешь.

— Я пришлю еще лучше.

Этот разговор поселил в душе Анхен смутную тревогу, даже какое-то нехорошее предчувствие, и она не обманулась. Солнце еще не успело перейти на другую сторону Нила, когда Анхен увидела, что к столице Египта спешно приближаются колесница царя и его конная свита. Вся кавалькада, не сбавляя скорости, направлялась прямо к царскому дворцу. Анхен с тревогой выбежала навстречу: никогда прежде Тутанх не возвращался так рано с охоты! Увидев мужа, она поняла, что дурное предчувствие ее не обмануло, — бледного, обессиленного фараона со всеми предосторожностями пронесли в покои. Перепуганная царица кинулась следом.

— Хетты напали так внезапно, — рассказывал ей потом Тутанх, — и силы наши были так малы, что пришлось отступать, а не гнать их до самой границы, как бывало. Но сначала мы сражались. Мне удалось поразить нескольких врагов. Но тут копье одного из них вонзилось в мое колено. Наши воины заслонили мою колесницу и сдерживали натиск хеттов, сколько было можно, пока враги не повернули назад.

Юная царица слушала его со слезами на глазах. Рана, казалось бы, не такая уж тяжелая — выбита часть кости коленной чашечки, но Тутанхамону, несмотря на все усилия лекарей, не становилось лучше. Напротив, с каждым днем он все больше терял силы. Эйе проявил большое беспокойство о здоровье фараона. Он стал лично по нескольку раз в день посещать больного. Тутанхамон лежал на циновках, покрытых мягкими одеялами, с трудом превозмогая боль.

Анхесенпаамон стояла перед ним на коленях, гладила его по голове, и, держа в другой руке букетик голубых цветов, приговаривала:

— Потерпи, потерпи. Смотри, что я тебе принесла. Это твои любимые, я сбегала за ними в поле. Туда, где мы с тобой так часто гуляли. Помнишь это место?

— Помню. Спасибо, Анхен. Поставь вазу перед моими глазами, я хочу их все время видеть. И не уходи!

— Я скоро вернусь, только переоденусь. Я буду с тобой, я так тебя люблю!

Эйе неслышно вошел в комнату и наблюдал за влюбленными. То, что это был диалог влюбленных, ясно было при первом взгляде на них. Увидев Эйе, Анхесенпаамон зарделась и вскочила, словно стесняясь своей откровенности. Эйе снисходительно улыбнулся и сказал:

— Иди, царица, я побуду с фараоном. Заодно мы поговорим.

Анхен вышла, Эйе сел рядом с ложем молодого царя.

— Я вижу, рана серьезная, — сказал он. — Ты пользуешься теми замечательными снадобьями, которые я прислал?

— Спасибо, Эйе. Я очень благодарен тебе.

— Не надо благодарить. Разве я могу относиться к тебе иначе? Ведь ты мне как внук. Разве не так? Я был сподвижником Аменхотепа третьего, а потом — твоего отца, Эхнатона… И сейчас изо всех сил стараюсь помочь тебе царствовать достойно.

— Это верно, Эйе.

— Тогда почему ты не подписал последний закон, подготовленный мною?

— Я не успел прочитать его и изучить.

— Раньше тебе этого не требовалось, ты мне доверял.

— Я и теперь доверяю, но…

— Но, — подхватил Эйе, — кто-то нашептывает, что тебе пора уже самому стать полноправным властителем. Да? Ведь ты фараон! И тебе скоро восемнадцать!

— Не в этом дело, — с явным смущением ответил Тутанхамон, и Эйе понял, что угадал.

— Hе смущайся, — покровительственным тоном сказал Эйе. — Ты взрослеешь, и понятно твое стремление к самостоятельности. Но даже самому мудрому властителю нельзя пренебрегать дельными советами. А разве я когда-нибудь дал тебе плохой совет?

— Нет, конечно, нет, — торопливо заговорил юный фараон. — Но я уже достаточно взрослый, чтобы и самому вникать во все государственные дела.

— Счастливый возраст, — словно не замечая озабоченности фараона, сказал Эйе. — Возраст любви… А у вас с Анхен все еще нет наследника.

Даже сквозь бледную кожу фараона было видно, что он покраснел, словно его уличили в чем-то неприличном. А Эйе продолжал говорить и даже начал подтрунивать:

— Может, вы несерьезно относитесь к необходимости иметь наследников и все еще предаетесь только детским забавам?

Фараон, явно смущенный, не отвечал, а Эйе продолжал:

— Между прочим, забота о наследнике трона — это тоже государственная обязанность. Вам пора уже подумать об этом серьезно.

— Мы пьем снадобье, присланное тобой, — смущенно сказал Тутанхамон.

— Я другое пришлю, еще лучше, — пообещал Эйе. — Ты выздоравливай, набирайся сил, а об остальном я позабочусь. Уж столько лет я помогаю тебе царствовать, помогу и впредь.

— Хорошо, Эйе, только сейчас я не в силах ничего подписывать.

— Понимаю и ухожу.

Вошла Анхесенпаамон. Она успела принять ванну, переодеться и теперь выглядела такой красавицей, что Эйе невольно залюбовался ею и подумал: «Вся в мать. Мудрость и величие царицы придут к ней позже. А сейчас эта девушка так соблазнительна. Ей нужен настоящий муж, а не этот умирающий отрок».

Он вышел. Анхен, загадочно улыбаясь, села рядом с фараоном. Тутанхамон, заметив это, спросил:

— Есть хорошие новости?

— Я думаю, ты обрадуешься… У нас будет ребенок.

— Наследник?! — с надеждой воскликнул фараон.

— Да! Я долго сомневалась, но теперь уже точно знаю. Это подтвердил мой личный врач, но я приказала ему молчать, не говорить пока никому об этом.

— Даже Эйе? Почему? Ведь он все время говорит о наследнике.

— Да, и Эйе… Он стал каким-то странным, и я боюсь ему открыться.

— Но ведь это он помог, его специальные снадобья.

— Я давно перестала их пить.

— Ты думаешь…

Он не успел договорить, как вошел врач, но Анхен поняла, что хотел сказать фараон, который и сам с некоторых пор стал терять доверие к Эйе. Она надеялась, что известие о будущем ребенке поможет Тутанхамону выздороветь, ведь ему надо растить наследника!

Но чуда не произошло. Ни лекари, ни настои трав не помогли фараону. Рана плохо затягивалась, было заметно, что нога стала короче. Но хуже всего было то, что появившиеся сначала кое-где на ноге багрово-синие пятна стали расползаться по всему телу. Но и в этом состоянии, угасая буквально на глазах, фараон пытался принимать самостоятельные решения, не всегда совпадавшие с мнением опекуна.

Эйе давно уже не проявлял открытого недовольства, он только «по-отечески» журил юного царя за излишнее рвение, которое, по его мнению, подрывало и без того слабое здоровье фараона. Он присылал все новые и новые снадобья, которые давали Тутанхамону облегчение на несколько дней, а потом силы разом покидали его, и снадобий требовалось все больше и больше. Лекари только разводили руками:

— Мы делаем все для выздоровления царя, но его съедает какая-то тяжелая болезнь, против которой бессильны все средства.

Анхесенпаамон почти неотлучно находилась при муже, однако ее забота, ласка и нежные слова лишь утешали его, но не могли остановить течения коварной болезни. Абдель, вернувшийся с границы, где выставил свежие отряды для защиты египетской земли от хеттов и для усмирения вавилонян, посетил больного фараона, подбодрил известием об успехах войска. Вид царя поразил Абделя, он понял, что дни Тутанхамона сочтены, и вскоре снова встанет вопрос о египетском троне.

Абдель попросил Анхесенпаамон выйти в соседнюю комнату, он не хотел, чтобы Тутанхамон слышал их разговор. Мимо них к царю с лекарствами и фруктами прошла сиделка, которую прислал Эйе. Он считал ее очень опытной и настоял, чтобы именно она ухаживала за больным фараоном.

Анхесенпаамон была так удручена, что с трудом понимала слова Абделя. А он, стараясь не бередить ее душевные муки, говорил, тем не менее, настойчиво, убедительно:

— Ваше величество, я преклонялся перед красотой и умом вашей матери. Я обещал ей не оставить вас в беде. Настал час подумать о вашей дальнейшей судьбе.

— О, нет, нет! — воскликнула Анхесенпаамон, поняв, наконец, на что намекает Абдель. — Он не умрет! Он скоро поправится! Эйе прислал новые лекарства и сиделку!

— Вот это мне и не нравится, — сказал Абдель.

— Почему? Ты не доверяешь Эйе?

— Я никому не доверяю, кто слишком близко стоит к царскому трону. Эйе в последнее время сильно изменился, и я начал сомневаться в его добром расположении к фараону и к вам. Я не хотел бы сейчас оставить вас здесь одну, но мне необходимо съездить на наши южные границы, где снова беспокойно.

— Поезжай, Абдель, если нужно. За меня не беспокойся — со мной остается Тии.

— Тии хорошая женщина, но она уже не молода и вряд ли сможет тебя защитить.

— От кого? Моя защита — фараон!

— Он умирает.

— Не говори так!

— Но это правда, и вам лучше ее знать, — продолжал Абдель. — Если это случится без меня, пусть Тии найдет Омара. Я оставлю ему лучшего коня, и он поскачет к северному соседу. У тамошнего царя есть младший сын, он чуть постарше вас, пригож и умен. Ему можно доверить египетский трон, если он женится на вас. Наше войско вас поддержит. И, может, тогда придет конец пограничным стычкам. Пора думать о мире со всеми соседями.

Как ни противилась Анхесенпаамон мысли о смерти любимого мужа, она поняла: Абдель прав. Тутанхамон совсем слаб. Когда он умрет, ей не у кого будет искать защиты. Но она сможет остаться царицей по закону, если снова выйдет замуж в течение тех семидесяти дней, которые понадобятся для мумифицирования и захоронения фараона. Никто из окружавших ее не был достоин стать новым царем Египта и никто не был ей приятен. Разве что Абдель. Но он по-прежнему предпочитает походы и сражения.

Расставшись с Абделем, Анхесенпаамон столкнулась с сиделкой прямо у входа в покои фараона. Сиделка от неожиданности вздрогнула и отвернулась. Царица, охваченная горем, не обратила внимания на ее мимолетное замешательство, она только спросила:

— Царь спит?

— Да, я дала ему успокоительное.

Пришла Тии, которую теперь сиделка под любым предлогом высылала из комнаты, но преданная нянька при малейшей возможности тут же возвращалась. Увидев, что Тутанхамон спит, она обняла Анхесенпаамон и сказала:

— Отдохни, Анхен, я вместо тебя посижу здесь.

— Этого не требуется, — отрезала сиделка. — Царь спит, не надо ему мешать.

— В самом деле, — обратилась Тии к царице, — пусть поспит, а мы придем попозже.

* * *

Комментарий

Никто не может знать, о чем говорили между собой Тутанхамон, Эйе и Анхесенпаамон, но в центре их интересов, безусловно, оставался египетский трон, на который очень многие тайно или явно посягали.

После девятилетнего царствования Тутанхамона ситуация вокруг бело-красной короны снова обострилась — Тутанхамон угасал. Причина пока точно не установлена, хотя в последнее время большинство ученых стали отклонять версию о том, что юный фараон, возможно, заболел полиомиелитом и не поправился. На это указывает тот факт, что одна нога у его мумии короче. Но это могло быть также и следствием ранения на охоте или, скорее всего, в стычке с врагами. В пользу этой версии говорят новейшие рентгеноскопические исследования, которые и выявили дефект коленной чашечки, похожий на последствия удара копьем.

Американский ученый профессор Роберт Брайер в своей книге «Убийство Тутанхамона», вышедшей в 2002 году, выдвигает еще одну версию ранней смерти юного фараона. Он тоже исследовал рентгеновские снимки его останков и обнаружил, что кость основания черепа этого царя повреждена. Ученый считает, что это следствие удара по голове тупым предметом. Травма была такова, что фараон умирал медленно, в течение нескольких недель или даже месяцев. По мнению ученого, удар мог нанести Эйе, ставший при Тутанхамоне визирем, но много лет мечтавший о троне. Но такой же удар ему мог нанести кто-то из врагов в неожиданной стычке.

В том, что Тутанхамон умер очень молодым, ни у кого сомнения нет, но имеются разночтения в возрасте. Одни считают, что ему было тогда 18 лет, другие — 19. Анхесенпаамон, по мнению большинства, была годом младше его, а некоторые ученые, наоборот, утверждают, что она была годом старше Тутанхамона.

Есть также утверждение о том, что в брак они вступили, когда Анхесенпаамон исполнилось13 лет, а Тутанхамону 12 лет (или наоборот?). Это одна из новых версий, а старая версия предполагает, что фараон должен был вступить на трон уже будучи женатым, хоть и номинально.

Очень запутанными оказались родственные связи Тутанхамона и Анхесенпаамон. То, что их отцом был Эхнатон, уже никто не оспаривает. А вот материнство Тутанхамона приписывается и Кийе, и какой-либо другой женщине, и даже Нефертити, хотя последнее маловероятно (во всех источниках упоминается только о ее шести дочерях). Но в любом случае, близкое кровное родство здесь налицо. В семьях фараонов одной династии достаточно примеров, когда из-за боязни потерять право на трон, браки заключались между родными братом и сестрой, что вело к тяжелым болезням и вырождению.

Горькая доля царицы

Фараон скончался, едва достигнув восемнадцати лет. Абдель еще не вернулся с южной границы, когда это случилось. Анхен, уже не находившая слез, чтобы выплакать свое горе, безмолвная и безучастная, сидела в комнате Тии. Здесь и нашел ее Эйе.

— Все делается так, как ты пожелала, Анхен, — сказал он, обращаясь к царице. — Мастера не жалеют золота на саркофаги. С такой пышностью давно никого не погребали. Гробницу пришлось готовить срочно, нашли потаенное место в Долине царей. А тебе, как ни горька твоя печаль, нужно подумать о себе. Ведь ты хочешь остаться царицей Египта?

Голос Эйе стал вкрадчивым, по-отечески ласковым, но Анхен уловила в нем те же странные нотки, которые удивили ее, когда они беседовали в день последней охоты фараона. В нем слышались какие-то намеки, и эта недосказанность пугала ее.

— Я не тороплю тебя, — продолжал Эйе, — но само время торопит. Если мы найдем тебе мужа до захоронения Тутанхамона, ты останешься царицей, ты это знаешь.

И в этом «мы найдем» юная вдова тоже уловила неприятный намек, словно она уже была не вправе сама распоряжаться своей судьбой. Не в силах сдержать слезы, она заплакала, закрыв лицо руками.

Но вдруг Анхенсенпаамон встала и сказала, глядя прямо в глаза Эйе:

— Я могу стать опекуншей наследника.

— Наследника? — Эйе был явно удивлен.

— Да! Я жду ребенка, — твердо сказала царица.

— Вот как? И давно?

— Давно.

— Поздравляю, — сухо сказал Эйе. — Теперь тебе нельзя волноваться. Я ухожу, позже вернемся к этому разговору.

Он вышел, и молчавшая до сих пор Тии заговорила:

— Ох, чую, он что-то замыслил. Горько тебе, дорогая, но вспомни, что говорил Абдель: надо срочно посылать Омара с письмом к хеттскому царю. Скорее пиши письмо, а то вместо молодого красивого принца найдут тебе здесь какого-нибудь жирного вельможу. Да и Эйе, кажется, сам не прочь.

— Нет! — вскрикнула Анхен, словно чего-то испугавшись. — Здесь я не вижу достойных. — Неужели моим мужем может стать один из моих подданных, один из моих слуг? Нет! Я сейчас же напишу письмо Суппилулиуме.

Она тут же, у Тии, чтобы никто, кроме них двоих об этом не знал, принялась писать. Анхен решила, что для полной убедительности письмо должно быть коротким и ясным — ведь она обращалась к властителю давних врагов Египта. Суппилулиума должен поверить в искренность ее просьбы. Поэтому после приличествующих в таких случаях обращений Анхесенпаамон написала: «Мой муж умер. Сына я не имею. Но у тебя, говорят, много сыновей. Если ты пожелаешь дать мне одного твоего сына, он станет моим мужем. Я никогда не выберу своего слугу и не сделаю его моим мужем».[25]

Тии разыскала Омара и срочно отправила его к соседнему государю.

— Вот увидишь, он пришлет тебе своего сына, — подбадривала она юную вдову. — Кто же не захочет стать царем такой великой страны, как Египет?

Как оказалось, Тии ошибалась. Властитель бросил папирус на пол и стал топтать «грамотку», выкрикивая самые нелестные слова в адрес египтян, которые хотят заманить в ловушку его сына таким бесчестным путем: еще не остыли стрелы после сражений, а теперь на трон зовут! Гонцу велено было скакать назад с отказом и передать на словах презрение тем, кто хочет победить хеттов не силой, а обманом.

Анхесенпаамон и Тии в растерянности слушали вернувшегося Омара, когда вдруг вошел прибывший с южной границы Абдель. Узнав, в чем дело, он сказал:

— Я сам поскачу с небольшим отрядом, но об этом никто, кроме нас, не должен знать.

Он вышел, чуть не столкнувшись в дверях с сиделкой, которая еще оставалась во дворце по настоянию Эйе, якобы поддерживать здоровье Анхесенпаамон, совершенно убитой горем. Основные заботы о захоронении юного фараона взял на себя Эйе, но Анхесенпаамон все же находила в себе силы и лично отбирала вещи, необходимые любимому в царстве мертвых. Она заставила потратить на семь саркофагов столько золота, сколько ему не требовалось и при жизни. Эйе ежедневно навещал молодую вдову, по-отечески лаская, и заверял, что не даст ее в обиду никому. Сиделке велел неотступно следовать за царицей и почаще поить ее целебными настоями.

— Не нравятся мне эти настои, — говорила царице Тии в те редкие минуты, когда они оставались вдвоем. — Не они ли довели Тутанхамона до кончины? И сиделка мне не нравится, слишком усердная. И каждый раз, как мы обсуждаем что-нибудь втайне от всех, она у входа оказывается. Подслушивает! По приказанию Эйе.

— Не хочется в это верить, — сказала Анхесенпаамон. — Эйе все эти девять лет заменял нам отца и советчика.

— Не в его ли пользу эти советы? — высказывала сомнение Тии, давно оставившая мужа, чтобы жить рядом с дочерью Нефертити, тем более, что Эйе в последние годы сильно изменился, стал груб с ней и просто невыносим. — Пока фараон безропотно выполнял его волю, Эйе не о чем было беспокоиться, он сам управлял страной. А как только Тутанхамон стал проявлять самостоятельность, сразу «неизлечимо заболел».

— Твой намек ужасен, Тии! Я отказываюсь в это верить!

— Я прожила с ним много лет и хорошо его знаю. Хитрый он! Себе на уме. Он давно мечтал о египетском троне, вот и дождался!

— Что ты такое говоришь, Тии! Не может он на мне жениться, ему уже так много лет! Хотя… мне иногда его поведение тоже кажется странным.

— Да ты для него лакомый кусочек! Тем более с твоим троном! Нет, надо, чтобы Абдель поскорее привез соседнего царевича. Войско вас поддержит, и Эйе египетский престол не получит!

Без стука вошла сиделка, принесла успокоительное.

— Поставь на столик, царица потом выпьет, перед сном, — распорядилась Тии.

Сиделка не стала настаивать и быстро удалилась. Тии подозрительно посмотрела ей вслед:

— Неужели слышала, о чем мы говорили? Странно, что она согласилась сразу уйти.

— Я думаю, ты напрасно беспокоишься, — сказала Анхесенпаамон, — особенно теперь, когда Эйе знает о наследнике.

— Вот теперь-то ему твой наследник и не нужен! Он давно рвется на трон и ради этого может переступить через закон. Я это знаю, а ты очень молода и потому доверчива. Я боюсь, как бы тебе худа не сотворили.

— Абдель этого не допустит, он, наверное, уже доскакал со своим отрядом до хеттской границы.

Абдель действительно уже был близок к границе. А в это время сиделка, покинувшая царские покои, рассказывала Эйе обо всем, что удалось подслушать. Эйе, выслушав ее, сказал:

— Абдель — хороший войн, но слишком прост для политической борьбы. Напрасно он это затеял… Придется искать ему замену. Да и искать не надо, желающих занять его место много. А ты поскорее возвращайся, никто не должен заметить твоего долгого отсутствия возле царицы.

Анхесенпаамон и Тии сгорали от нетерпения, ожидая возвращения Абделя. Однако вместо него и царевича в Египет прибыл вельможа, посланный Суппилулиумой, проверить, действительно ли вдовствующая царица просила его прислать на египетский трон одного из сыновей. И только после этого в столицу хеттов срочно отправились их посол вместе с египетским послом Хани,[26] которые везли подтверждение от царицы. Там были такие слова: «…так дай мне одного из сыновей. Мне он будет мужем, а в Египте будет царем».

Переписка сильно затянулась, а вмешательство послов невольно предало ее огласке, пусть в узком кругу наивысших вельмож, но слух о ней прошел. Царица и Тии очень волновались, ждали, чем закончится их затея. Еще несколько суток — и кончатся те семьдесят дней, которые отводились вдовствующей царице для поисков нового мужа. Министры настойчиво требовали собрать совет — у них были свои предложения. Эйе отвечал:

— Не время! Царица в большом горе. Дайте ей прийти в себя!

— Но она уже должна выбрать!

— В таких делах выбор чаще всего за Верховным жрецом, — парировал Эйе. — Я уже послал Абделя с важной миссией.

Услышав такие слова, царица сказала:

— Вот видишь, Тии, Эйе поддерживает нас, ты напрасно боялась.

— А откуда он узнал, что Абдель поскакал за соседним царевичем? — еще больше забеспокоилась Тии. — Он знал только про посла, которого скрыть было невозможно. Про Абделя никто не знал! Значит, сиделка доложила! Не нравится мне это!

Но делать было нечего, и царица с нянькой терпеливо ждали возвращения Абделя.

— Остался один день до захоронения, — сказал однажды Эйе царице. — Все готово к церемонии. Желаешь в последний раз взглянуть на царя?

Анхесенпаамон долго стояла в скорбном молчании перед тем, кого так сильно любила. Что там теперь, под этими бинтами и одеждами? Лишь золотая маска на лице повторяла знакомые черты. Но она была холодна, хотя и сверкала нестерпимым блеском. Накануне царица сходила в поле, туда, где она так часто гуляла с Тутанхамоном и где росли его любимые цветы. Она нарвала букетик и теперь держала его в руке, прощаясь с любимым.

— Что ж, пора, — сказал Эйе.

Анхесенпаамон, словно очнувшись, вздрогнула, подошла к саркофагу и положила букетик рядом с телом, закрытым дорогими одеждами. Вот и все, что осталось от их былого счастья. Она едва не потеряла сознание, но Тии и Эйе подхватили ее с обеих сторон.

Ночь прошла в беспокойстве: что-то Абдель задерживался. Теперь Анхесенпаамон нужно думать о себе. Или она останется царицей, или… Вот об этом думать не хотелось.

Утром пришло ужасное известие: недалеко от столицы, около ближнего оазиса, найден отряд воинов, зарубленных мечами. Среди них — Абдель и царевич соседнего государства, согласившийся на египетский трон. Воинов чем-то опоили и убили сонными, когда они не могли оказать сопротивления.

— Это он! Это он! — вскрикнула Тии, узнав об ужасном событии, и упала замертво.

Анхесенпаамон догадалась, кого имела в виду Тии, но не хотела в это верить. Она отчаянно плакала над мертвой нянькой, потому что очень любила ее и потому, что в этот миг осознала: теперь она совершенно одна в этом жестоком мире.

Вдруг Анхесенпаамон почувствовала резкие боли в животе и закричала. Тут же явилась откуда-то сиделка, она позвала слуг и послала за врачом. Доктор велел уложить царицу и дать ей успокоительного. Притихшие на какое-то время боли возобновились и становились все нестерпимее. Сиделка послала слуг за Эйе. Он явился, выслушал врача и, когда тот снова пошел в покои царицы, остался в соседней комнате и напряженно вслушивался в стоны и крики Анхесенпаамон.

Эйе сразу отмел все предложения вельмож и притязания министров, решительно пресек всякие разговоры о судьбе египетского трона:

— Это воля наших богов, воля Амона-Ра, они не допустили чужого властвовать над Египтом!

«А кто приказал погубить отряд Абделя?»— шептались между собой вельможи и министры, но так, чтобы их шепот не достиг ушей Эйе. Каждый втайне повторял это имя, но никто бы не рискнул произнести его вслух. Сразу после гибели Абделя Эйе поставил во главе войск и крупных отрядов телохранителей царской семьи своих людей. Теперь с ним не только боги, но и вся армия и охрана. Никто не сможет его одолеть, и потому все только тайно шептались, а на заседании совета министры молча внимали Эйе. И он, оглядывая всех своим суровым магическим взглядом, провозгласил:

— Боги повелели мне хранить Египет и управлять народом во благо. Вдовствующая царица, понимая всю важность этого для судьбы страны, согласилась стать моей женой. Анхесенпаамон остается царицей Египта, а я вместе с ней восхожу на трон!

Юная царица, у которой никто и не спрашивал согласия, стояла тихая, бледная, смотрела куда-то вдаль невидящим взглядом, будто заранее знала, что впереди у нее нет ничего хорошего, ибо даже трон, принадлежавший ей по праву, теперь на самом деле ей не принадлежит. Она прилагала все усилия, чтобы не выйти замуж за своего слугу, даже самого высокопоставленного, каким был Эйе. Но вот теперь сидит с ним рядом и с отвращением думает о предстоящей ночи, когда этот дряхлеющий старик придет к ней на правах мужа.

Жизнь потеряла для Анхен всякий смысл. Она слепо подчинялась воле Эйе. В одном не могла ему угодить — произвести на свет наследника. Но тo была не ее, а его вина — в таком почтенном возрасте он сам уже не мог стать отцом.

Анхен только тогда и испытывала хоть какую-то радость, когда Эйе уезжал по делам. В самые первые дни его царствования ему пришлось срочно выехать на границу с хеттами, которые двинули на Египет несметные войска, чтобы разорить страну за убитого царевича. И неизвестно, чем бы кончилась эта внезапно начавшаяся война, если бы не чума, вдруг охватившая Египет и занесенная пленными в хеттские войска. Обе стороны несли гораздо большие потери от болезни, чем в сражениях. Чума их «примирила», вторжение хеттов в Египет было остановлено.

* * *

Комментарий

Когда вскрыли гробницу Тутанхамона, то помимо царских саркофагов там нашли две крошечные мумии. Почему руководившие раскопками Говард Картер и лорд Карварнон скрывали такую «находку», уже вряд ли мы узнаем. Возможно, и не скрывали, а просто не придали значения. В центре их исследований был фараон, ставший сенсацией века. Да к тому же оба вскоре умерли при загадочных обстоятельствах.

Крошечными мумиями впервые по-настоящему занялись около 30 назад, о них сообщили британские ученые из университета Манчестера. Предполагается, что обе мумии — это сестры-близнецы, дочери Тутанхамона и Анхесенпаамон. Их родство с отцом подтверждается исследованиями крови фараона и одной из девочек — она оказалась одинаковой группы.

Почему решили, что девочки — близнецы? Обе недоношенные, разница в росте незначительная: 30 и 30,5 сантиметра. Ученые утверждают, что так бывает: находясь в утробе матери, один из эмбрионов растет быстрее. Практически ни у кого нет сомнений, что появились на свет они мертвыми в результате какого-то стресса у царицы в период подготовки похорон фараона. Их мумифицировали в спешке, сохранив (вопреки обычаю) мозг и внутренности, и в таком виде поместили в гробницу Тутанхамона. Больше ничем нельзя объяснить, почему маленькие мумии оказались в одной гробнице с отцом. Нежизнеспособность девочек можно объяснить кровосмесительным браком между Тутанхамоном и Анхесенпаамон, у которых был один отец, а также тяжелейшими стрессами, выпавшими на долю юной царицы.

Что касается брака Эйе и Анхесенпаамон, то это доказано многими источниками. Еще одним свидетельством является кольцо, на котором имеются два орнамента-завитка с их именами. Такие кольца делали специально для царских особ-молодоженов. Кольцо сейчас хранится в одном из музеев Германии.

Эпилог

Прошло четыре года. Эйе, совершенно больной и разбитый, все-таки еще держался на троне, не желая выпускать власть из рук. Но однажды он собрал министров, пригласил Верховного жреца: Эйе, чувствуя приближение жизненного конца, намеревался назвать своего преемника. Об Анхесенпаамон и ее правах уже давно никто и не думал. Все видели, что Эйе действительно плох, и ждали развязки.

Министры с нетерпением ждали фараона. Наконец появились носилки с царем, и было видно, что он с трудом держится, чтобы не упасть. Носилки поднесли к самому трону, несколько вельмож помогли царю взобраться на него и взять в руки символы власти. Все видели, что руки его дрожат, а на бледном лице, изборожденном крупными морщинами, выступил обильный пот. Вельможи стали перешептываться: сумеет ли фараон довести церемонию до конца или завершит свой жизненный путь прямо здесь, в тронном зале. Некогда грозный вельможа, умевший подчинять себе волю фараонов, теперь представлял собой жалкое зрелище. Его силы иссякли, ибо нет ничего изнурительнее, чем борьба за власть.

Но вот по рядам вельмож прошел вздох облегчения: в зал вошли Верховный жрец и только что прибывший с границы Хоремхеб, к которому Эйе посылал гонцов. За годы правления Эйе авторитет этого опытного военачальника еще более возрос. Он фактически был правой рукой фараона, помогая решать многие международные и административные дела. Хоремхеб по-прежнему очень редко бывал при дворе, его нельзя было заподозрить ни в каких интригах. И к тому же, он был очень далек от Эхнатона, к которому многие из верховной знати, а особенно жрецы Амона теперь уже открыто выказывали свое неприязненное отношение. Когда Хоремхеб с поклоном остановился перед царем, Эйе, указывая на него дрожащей рукой, сказал:

— Вот новый фараон Египта. Если вы хотите видеть страну сильной и процветающей, вам никто другой не нужен.

Возражений не последовало: все понимали, что Эйе прав. Верховный жрец благословил этот выбор. Эйе уже не мог сам встать с трона, его унесли, а вскоре объявили о кончине фараона. Приготовленная ему гробница давно ждала его — он прожил много лет, служа трем фараонам и успев поцарствовать в стране, о славе и силе которой заботился всю свою жизнь. Вельможи перешептывались меж собой, что иногда Эйе для утверждения своего влияния пользовался недозволенными способами, но говорили об этом снисходительно, так как понимали, что без жесткой воли Эйе при Эхнатоне и Сменхкаре Египет давно бы пришел в упадок. Эйе упокоился там, где на стенах были высечены слова его любимого гимна, воспевающего солнце: «Земля существует под твоим началом подобно тому, как ты создал людей. Ты восходишь — они живы, ты заходишь — они мертвы. Это ты сам время жизни, и живут в тебе».[27]

Солнце Эйе погасло, а Анхесенпаамон, по-видимому, продолжала жить в одном из царских дворцов на правах других приближенных, не имеющих никакой власти. Известно, что она умерла через четыре года после Эйе в возрасте 25 лет. С ее смертью закончилась эпоха восемнадцатой династии египетских фараонов.

Послесловие

Между фактом и вымыслом

Когда речь идет об истории, тем более такой древней, трудно следовать только неоспоримым фактам. К тому же, художественное произведение предполагает определенную долю домысла и даже вымысла.

Эти две повести о фараонах восемнадцатой династии основаны на достоверных сведениях, особенно тех, что касаются описания города Ахетатона, дворцов, быта царской семьи и даже взаимоотношений между действующими лицами — они известны по некоторым дошедшим до нас источникам. Все имена подлинные, за исключением двух второстепенных — Абделя и Омара, а также Верховного жреца храма Амона Сета (это имя предположительно).

Абсолютно достоверных сведений о последних днях Нефертити нет, но факт предательства Эхнатона соответствует действительности, как и его решение возвести на трон вместо Нефертити девушку по имени Кийа (в других источниках — Хия). Никто точно не знает: это ее подлинное имя или такое дали ей при дворе фараона. Некоторые египтологи утверждают, что она была чужеземкой, возможно, пленной, ставшей наложницей Эхнатона, который потом объявил ее царицей Египта.

Могла ли к этому спокойно и покорно отнестись Нефертити? Вряд ли, хотя бы потому, что она становилась «никем» во дворце, где столько лет успешно правила вместе с мужем. И потому версия о том, что она не осталась тихо и незаметно доживать свой век при дворе, а ушла из дворца, не в силах перенести позора, кажется вполне убедительной. К тому же, с момента ее свержения собственным мужем о Нефертити больше нет никаких сведений. Это можно объяснить только тем, что о ней никому ничего не было известно. Не найдено и ее захоронение, во всяком случае, этого пока никто не доказал. Сообщение о том, что французским ученым несколько лет назад удалось найти саркофаг Нефертити — жены Эхнатона, вызывает сомнение в том, что это именно она. Имя Нефертити в те времена было очень распространенным в Египте, особенно в царских семьях, и если даже оно нанесено на саркофаг, это еще не доказывает, что найдена «та самая» Нефертити.

Были (и есть) споры по поводу происхождения Нефертити. Кое-кто утверждает, что эту принцессу привезли из какой-либо соседней страны. Но тогда каким образом Тии — жена Эйе, начальника колесничного войска при Эхнатоне и даже еще при его отце, могла быть кормилицей Нефертити? Скорее всего, будущая великая царица Египта действительно была дочерью Аменхотепа III, но не от Тейе, а от какой-либо другой женщины высокого происхождения из его гарема, то есть кровной сестрой Эхнатона по отцу. Но если ее и привезли из другого государства, то, очевидно, в раннем возрасте (возможно, во младенчестве), потому что, по дошедшим до нас источникам, воспитывалась она при дворе Аменхотепа III как принцесса.

Сведений о Тутанхамоне сохранилось гораздо меньше, чем окружавших его предметов. Вполне возможно, что он стал бы хорошим правителем, но ранняя смерть помешала ему проявить самостоятельность в управлении государством. В так называемой «реставрационной надписи», начертанной на стеле, установленной в Карнаке при его жизни, была надпись, в которой перечислялись все его благие деяния, и в частности говорилось: «Властитель добрый, делающий полезное для отцов (предков) и всех богов. Укрепил он то, что пришло в упадок среди памятников вековечности… Страна стала как при своем первобытном состоянии…[28] И его величество обдумывал замыслы вместе с сердцем своим, изыскивая всякое превосходное дело, ища полезное для отца его Амона, образуя образ его драгоценный из настоящего электра».[29]

Желая укрепить возвращенную египтянам веру в Амона, он возвеличивал храмы этому богу и назначал туда жрецами детей вельмож (как это делал когда-то Эхнатон для храмов Атона). Трудно предположить, что этим занимался сам девяти— или даже двенадцати-тринадцатилетний ребенок. Скорее всего, от его имени действовал соправитель Эйе. Этот влиятельный вельможа, судя по всему, был очень сильной личностью и обладал не только твердым характером, но и гибким умом, что позволило ему оставаться фактически первым лицом при трех фараонах, а потом и самому взойти на трон. Но также очевидно, что заботился он не только о благе государства, но и о собственной выгоде, проявляя при этом удивительную хитрость и терпеливость. Вот что пишет по этому поводу один из российских египтологов Н. С. Петровский: «Мы не знаем причин, побудивших вдову Тутанхамона вступить в переговоры с хеттским царем. Можно лишь предположить, что намек в ее письме на нежелание выйти замуж „за своего слугу“ относится к престарелому Эйе, соправителю Тутанхамона, который для укрепления своего царского положения решил вступить в брак с дочерью и вдовой царя. Кто знает, не был ли Эйе замешан в смерти Тутанхамона? Как бы то ни было, все, что связано с именем Эхнатона, носит трагический характер».

Последующие события показали, что историческая память весьма избирательна. Ни реформаторские деяния Эхнатона, ни безликое царствование его брата Сменхкары, ни правление Тутанхамона, ни усилия Эйе возвыситься до трона не были по достоинству оценены египетским народом и историками того времен. Их имена даже не упоминаются в официальных списках царей Египта. После Аменхотепа III, успешно правившего 30 лет, стоит имя Хоремхеба, возведенного на трон по велению оракула Амона (и, скорее всего, по рекомендации Эйе). Он был сильным военачальником и стал могущественным правителем, который много сделал для укрепления страны и облегчения жизни народа — известен «Указ Хоремхеба», в котором основная часть посвящена «защите немху от вымогательства и злоупотреблений чиновников». Сколько он находился у власти, точно неизвестно. После него какой-то период правления пришелся на Сети, мало известного фараона (возможно, бывшего жреца). А в 1304 году до нашей эры на египетский трон взошел Рамзес II Великий, имя которого уже никак не связано с героями повести о Нефертити и Тутанхамоне.

Примечания

1

Нил — река, которая в те времена носила название Хапи.

2

Обеих Земель — так называли Верхний и Нижний Египет.

3

Пенту — врач при дворе Эхнатона, реальное лицо.

4

Хетты — племена государства, находившегося на территории нынешнего Ирана.

5

Тии — кормилица Нефертити, реальное лицо.

6

«Дом Атона» — главный храм в Ахетатоне.

7

Ра-Атон — солнечный диск, возведенный Эхнатоном в божество.

8

Мерира — главный жрец «Дома Атона», реальное лицо.

9

Тутмос — скульптор, реальное лицо.

10

Ахетатон — новая столица Египта, построенная по воле Эхнатона.

11

Электр — буквально: белое золото, сплав золота и серебра.

12

Немху — буквально: бедные, сироты. Это свободные работники — мастеровые, пастухи и т. д., которые могли даже иметь рабов.

13

Эйе и Хоремхеб — реальные лица.

14

Локоть — мера длины, равная примерно 52 см.

15

Ипетсут — буквально «Избранное место» — название Карнакского храма в Фивах.

16

Ипет — теперь он называется Луксорским храмом.

17

Скарабей — священный жук у египтян. Его каменный символ огромных размеров стоит на постаменте посреди Карнакского храма (Ипетсут).

18

Это изложение подлинного славословия Атону, запечатленного в гробнице Эйе. Перевод Н. С. Петровского.

19

Ка — «душа»-двойник, подобие человека, продолжающее существовать и после его смерти.

20

Ушебти — фигурки-«ответчики», которые клали в гробницы, чтобы они оживали и выполняли для своих хозяев необходимые работы.

21

Неферхепрура — тронное имя Эхнатона.

22

Текст этого гимна хорошо сохранился в гробнице Эйе.

23

Нефернефруитен — тронное имя Нефертити.

24

Мемфис — главный город 1-го нижнеегипетского нома, столица Египта в эпоху Древнего царства; главный бог города — Птах (Пта).

25

Содержание письма сохранилось в рассказах Мурсили II «Деяния Суппилулиумы» — сына этого хеттского царя.

26

Хани — реальное лицо.

27

Это подлинный текст гимна, сохранившийся в гробнице Эйе.

28

То есть, как во времена его предков.

29

Перевод Н. С. Петровского (хрестоматия по истории Древнего Востока, часть первая, М., «Высшая школа», 1980 г.).


home | my bookshelf | | Тайна Нефертити (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу