Book: Смерть от воды



Смерть от воды

Торкиль Дамхауг

Смерть от воды

Сентябрь 1996 года

Средняя степень опасности. Поднят желтый флажок. Медуз выбрасывает далеко на берег, хотя времени еще только двенадцать. Он откидывает полотенце на песок и бежит к морю, оставшись в желтой футболке. Волны достают ему до пупка. Принимается плыть, бросается на волну, которая разбивается прямо перед ним, плывет дальше, к самым буйкам, и заплывает за них. Вода щекочет и пузырится у груди, будто вот-вот случится какая-нибудь неприятность. Но он все равно купался бы, даже с красным флажком. Красный флажок — большая опасность.

Больше никто так далеко сегодня не заплывает. Он поворачивает к берегу. Трульс держит Нини за руку, как его просили. Здесь, за буйками, едва слышно, как она вопит каждый раз, когда прилив кидается к ее ногам.

Чем дальше в море, тем глубже проваливаешься между волнами. Вдруг волны расходятся, и он падает, а потом его поднимает, бросает на следующий гребень и снова вниз. Нужно много сил, чтобы удержаться на плаву, чтобы не затянуло под воду. Рот и нос заполняются соленой пеной. Он плюется и чихает, взлетает вверх и снова уносится вниз. Волны все идут и идут, и на гребне он видит горизонт, где вода встречается с серо-голубым небом, и он знает, что море продолжается и за этой чертой, до самой Африки. Где он окажется, если плыть прямо к тому невидимому берегу? С каждой волной, которая тянет его вниз и подбрасывает наверх, он кидается вперед и чувствует, что сильнее моря. Куда он доплывет, если придется сдаться на волю волнам?

Даже утром, когда они подлетали и небо было ясным и светлым, он не видел другого берега. Он повернулся к матери, сидевшей посередине, и спросил, сколько километров море в ширину. По ее взгляду он понял, что она уже не в состоянии ответить на такой вопрос. Еще с утра, до самолета, он уже все понял. Они сидели в кафе прямо напротив выхода на посадку. Встали в три часа ночи, чтобы успеть в аэропорт. Нини спала в коляске. Трульс тоже дремал, свернувшись калачиком в кресле. Сам он сидел и тупо смотрел на эскалатор.

— Хочешь чего-нибудь попить, Йо? — спросил Арне и подмигнул, словно добрый приятель, это значило, что Йо могут заказать кока-колу.

Он тут же догадался, что все неспроста. И точно: Арне вернулся с колой, чипсами и ветчиной. Ну и ладно. А себе он взял пиво, и на это Йо было наплевать. Арне может пить все, что ему захочется. А вот что мать будет пить красное вино — это паршиво. Времени только без четверти шесть утра, а твоя мама уже сидит и хлещет винище. Ни один нормальный взрослый так себя не ведет. Она несколько дней ни капли не пила, и Йо надеялся, что эта поездка к солнцу и морю, по которым она так скучала, отучит ее выпивать. Но еще до самолета она успела опустошить три бокала и уже дошла до той кондиции, когда начинала его обнимать, трепать по волосам и говорить «слёт» вместо «самолёт», а шуточки Арне вдруг доводили ее до икоты.

В «слёте», когда дамы в юбках и блузках в голубую полоску подошли с тележкой, Арне заказал ей еще коньяка, хотя прекрасно знал, чем все кончится. А может, потому и заказал. Йо свернулся калачиком у окна и притворился, что спит. Он думал: был бы у него парашют, он бы открыл запасной выход и выбросился где-нибудь над Германией, или Польшей, или где там они летели, приземлился бы в незнакомом месте, где его никто не знал, не знал, кто такие его мать и этот хрен Арне.

Через несколько часов они лежали в шезлонгах у бассейна, каждый со своим бокалом. Мать выронила бокал, и он разбился о каменные плитки. Тут Йо не выдержал и отправился поглядеть на пляж.

— Возьми Трульса и Нини, — скомандовал Арне.

Йо поспешил вниз по крутой каменистой горке, рядом шел младший брат, а сестренка катилась в коляске. Маленькое семейство. Может, прихватить с собой Трульса и Нини и свалить обратно домой? Нет, не домой. Переехать куда-нибудь, найти работу, чтобы их кормить. И больше они не увидят Арне. И не увидят, как мать напивается, бьет бокалы и позорит себя перед незнакомыми людьми.


Однако в этот первый день путешествия случилось кое-что похуже. И случилось вечером. Йо укладывает Нини спать, дав ей таблетки от аллергии и успокоительное. Заставляет ее их принять, несмотря на протесты. Мать сто раз повторяла, что он не должен забывать давать ей все четыре таблетки перед сном. И тут вдруг Трульс говорит, что мать сама дала Нини таблетки перед уходом, просто забыла предупредить Йо. Получается, Нини приняла двойную дозу. Неудивительно, что она спит как бревно. Лежит, даже не шевелится.

Йо остается посидеть с ними немного. Трульс взял с собой пачку журналов о Фантомасе, подаренных ему Арне. Трульс говорит, что Арне классный, раз отдает ему свои старые журналы. У них свой договор. Арне еще мальчиком собирал эти журналы. Даже состоял членом клуба «Фантомас» и заработал кольцо с отметкой «молодец». Оно тоже досталось Трульсу. Йо же больше ничего от Арне не берет. Может, и берет, но пихает поглубже в шкаф и никогда не пользуется. И не важно, что это: футболка, или открытка с футболистами, или еще что.

Он снова наклоняется над Нини, проверяя, дышит ли она. Медленно и глубоко, отмечает он про себя, наверняка не очень-то опасно с этой двойной дозой. И все равно надо заскочить в ресторан и спросить у матери. На всякий случай. Хотя его тошнит от одной только мысли, что придется приблизиться к ней в этом ее состоянии.


Музыка кидается на него из колонок над сценой. Какая-то попса. Ни мать, ни Арне не выносят громкой музыки дома, но здесь — другие правила. В этом смысл отпуска. Правила нарушаются или отсутствуют.

Оглядывая ресторан, он не видит знакомых лиц. Надеется, что мамаши и Арне там нет. Что они пошли прогуляться другой дорогой и вернулись в номер… За столом у дальней стены он обнаруживает мать. Она сидит, опустив голову на плечо незнакомому мужчине. Арне топчется на танцполе. Они с этим незнакомым мужиком явно обменялись женщинами. Мамашу заменили этой темной, худой, которую тискает Арне. Арне нравятся худые женщины, и он всегда ржет, когда хватает мамашу за живот и вытягивает его поверх штанов.

Йо стоит у двери на террасу. Тело еще хранит ощущение моря. Он может снова прокрасться туда, и взрослые его не заметят. Снова броситься в волны, невидимые в темноте, чувствовать, как они засасывают его и бросают в море. Но если его не будет здесь, в баре, с мамашей может что-нибудь случиться. Она может споткнуться на лестнице. Ее изнасилуют, или она утонет в бассейне. Арне наплевать.

Вдруг мать размахивает руками и падает. Незнакомец ловит ее и не дает ей опрокинуть стол. Два-три бокала слетают с края. Все оборачиваются и глазеют. Женщина, с которой танцует Арне, мчится к столу. Она хватает мать и что-то ей кричит. Они с незнакомцем подталкивают ее по ступенькам к бару, проходят мимо Йо. Мать смертельно бледная и, кажется, не узнает его. Юбка задралась, и видны трусы. Шатаясь, она бредет дальше, поддерживаемая худой женщиной. Когда они исчезают в туалете, Йо идет за ними, останавливается перед дверью. Слышит странные звуки. И тут же крики матери. Он видел ее пьяной, но никогда не слышал, чтобы она так кричала. Будто она собралась помереть в этом сортире. Он хватается за ручку двери. И тут чувствует на плече чью-то руку.

— Не ходи туда.

Йо пытается выкрутиться, но его крепко держит какой-то чужой взрослый. Сначала он думает, что это тот, с которым якшалась мамаша, но это кто-то другой.

— Твоя мать там не одна. Не волнуйся.

Что-то заставляет Йо отпустить ручку. Может, голос показался знакомым. Он искоса смотрит на незнакомца. Мужчина одних лет с Арне. Небритый, темные очки задраны на лоб, хотя сейчас вечер.

— Вам какое дело? — огрызается Йо, но при этом не злится.

— Никакого, — отвечает незнакомец. И при этом влезает в его дела. — Пойдем, — говорит он, — угощу тебя колой.

Незнакомец идет на террасу, не оборачивается. На нем шорты цвета хаки и черная рубашка с коротким рукавом. Волосы средней длины зачесаны назад и свисают за воротник. Йо, слыша, что мать больше не кричит, стоит и колеблется. Потом крадется следом.


Они садятся за стол на краю террасы. Где-то вдалеке о берег бьются волны. Кажется, сейчас даже сильнее, и Йо все еще думает спуститься и броситься в море. Вода наверняка теплая, и темнота окрашивает ее в черный цвет.

Незнакомец тоже пьет колу. До Йо доходит, почему голос его показался знакомым. Он слышал его по телику. А не так давно этот человек был на первой полосе «Афтенпостен».

— Видел вас в газете, — говорит он. — И по телику.

— Наверняка.

— Вас многие узнают?

— Ну да. Люди глазеют на меня, будто им трудно осознать, что человек, оказавшийся на телевидении, тоже сделан из плоти и крови, тоже обедает и ходит в туалет. — Незнакомец улыбается. — Но норвежцы — народ вежливый. Наглазевшись вдоволь, они по большей части оставляют тебя в покое. Вообще-то, многие просто стесняются и боятся показаться глупыми, как мы с тобой.

Йо глотает колу, смотрит в сторону ресторана:

— Только не мама. Она все время себя позорит.

Взрослый откидывается на спинку кресла.

— Она пьяна, — констатирует он. — Все меняются, когда выпивают.

Йо пытается найти другую тему для разговора:

— А вы не выпиваете? — Он показывает на стакан колы. — Ну, в смысле алкоголь?

— Только когда очень надо. Тебя, кажется, зовут Йо?

— Откуда вы знаете?

— Слышал, как отец тебя звал, когда мы выходили из самолета.

— Арне — не мой отец!

— Понятно. А как меня зовут, ты не знаешь?

— Слышал много раз. Не помню.

Мужчина, постучав по карманам на рубашке, достает смятую пачку сигарет:

— Можешь звать меня Куртка.

— Куртка? Это не имя.

Мужчина прикуривает:

— Так меня прозвали в твоем возрасте. Сколько тебе? Тринадцать? Четырнадцать?

— Двенадцать, — отвечает Йо немного заносчиво.

— Некоторые друзья так и зовут меня до сих пор, — говорит мужчина.

— А вам нравилось, — скалится Йо, — что вас называли Курткой?

Куртка поглаживает небритый подбородок:

— Там, откуда я родом, у всех есть клички, часто мальчиков прозывают по профессии отца. У моего отца был магазин одежды или, как это тогда называлось, «конфекциона», так что Куртка было нормальной кличкой, сейчас, в общем-то, мне даже больше нравится. Уж всяко это круче, чем Скрепка, Кружева или Помойка. Не говоря уж о Навозе.

Он смеется, и Йо тоже приходится засмеяться.

— Йо тоже не полное мое имя, только его начало.

— Вот как?

— Но никто не смеет называть меня полным тупейшим именем. А то придушу.

— Ой. Значит, я тоже буду называть тебя просто Йо.

— Я не шучу. Кое-кто в школе пробовал давать мне кликухи. Теперь жалеют.

Мужчина затянулся сигаретой:

— Согласен, Йо. Надо, чтобы тебя уважали.

* * *

Арне уже встал. Он мрачен, и это хорошо, потому что в таком настроении он молчит и не пристает к Йо. На мать он вообще не смотрит, целый день. Крадясь мимо двери в спальню, он слышит ее нытье. В номере до самой кухни пахнет перегаром.

На улице ярко светит солнце. Плитки обжигают ноги. Вернуться, что ли, за сандалиями? Тогда придется стучать. Он идет дальше, вдоль узенькой полоски в тени стен. Наверняка со стороны он выглядит глупо. Можно подумать, он крадется за кем-то. Или что он — вор. Последние метры он бежит мимо бара, вверх по лестнице к бассейну. Почти все кресла уже заняты. Он чувствует, как все на него уставились. Ему даже мерещится, что они шепчут: «Это сын той, которая…»

Две девчонки сидят на краю бассейна. Одну из них Йо заприметил еще в самолете. Она шла в туалет сразу за ним. У нее тонкий острый нос и мокрые каштановые волосы, спускающиеся по спине. Может, она его постарше. У нее уже грудь. Больше, чем у всех девчонок в классе. Купальник белый, с темно-красными сердечками. Проходя мимо, он отворачивается. Не сняв желтой футболки, он резко кидается в глубину бассейна, хотя там висит табличка, что это запрещено. Он здорово умеет прыгать в воду. Однажды он даже прыгнул с пяти метров.

Он несколько раз проплывает туда-сюда. Потом ныряет и скользит под водой мимо девчонок. В школе он лучше всех плавает под водой. Он чувствует, как они следят за ним взглядом. Они думают, не пора ли ему выныривать. Как так можно? А ему не пора. Пока он не дотронется рукой до противоположной стенки бассейна. Он подтягивается на бортике поодаль от девчонок, сидит и ждет, пока с него стечет вода. На них он не смотрит, смотрит в другую сторону. Уверен, что одна из них минимум два раза на него глянула, не маленькая толстуха, а темноволосая, с сиськами. Жара стоит удушающая. Солнце припекает так, что в голове стучит, а если он и дальше будет так сидеть, то стук усилится и что-нибудь случится, он даже не знает что. Он вскакивает. Ступни болят, будто все они в волдырях. Он вышагивает мимо девчонок, которые, наверно, заметили, что с ним что-то не то, проскальзывает за угол и вниз по лестнице. Оказавшись вне поля их зрения, он пускается бегом. Не останавливается, пока не добегает до детской площадки с качелями и горкой. Дыхание разрывает горло, а внутри все еще раздается стук, будто кто-то колотит кувалдой в темноте. Он плюхается на качели. Вокруг него повсюду кошки. Считает их. Шесть штук, и все копошатся в кустах. Пересчитывает. Он никогда не любил кошек. Они всюду крадутся и появляются беззвучно, никогда не знаешь откуда.

Одна из мелких, котенок, осталась без глаза. Он заметил ее еще накануне. Она сидела перед дверью в номер и мяукала. Серо-бурая и тощая, как червяк. На месте глаза над пустой глазницей свисает тонкая полоска века. Теперь котенок проскальзывает через ворота, когда Йо их открывает, идет за ним в номер. Наверняка бывшие постояльцы ее подкармливали. Так считал Арне. На свете живут миллионы кошек. Эта тощая одноглазая калека не выжила бы, если б за ней не присматривали. Имеют ли все калеки право на жизнь? Йо резко оборачивается и издает резкий звук. Животное вздрагивает и уносится в кусты.


Конечно, дверь открывает Арне. Он мрачно смотрит на Йо и исчезает в туалете. Не успел Йо надеть сандалии, как Арне высовывает рожу, всю в пене для бритья, и бормочет:

— Когда соберешься уходить, забери малышей.

— Они еще не ели, — протестует Йо.

Но Трульс уже прицепился к нему. Сил тащить с собой Трульса у него нет. А надо бы: тогда его не будет в номере, когда проснется мамаша. Чтобы он не видел, как она вывалится из кровати и потащится в ванную блевать. Она этим занималась всю ночь, но Трульс спал как убитый. Нини, конечно, тоже, после двойной дозы снотворного.

Целых полчаса уходит на то, чтобы младшая сестра затолкала в себя хлопья и йогурт. Мать все еще спит. Арне бродит по номеру и смотрит исподлобья, но молчит, раз Йо занимается малышами. Потом он пихает пакет с нарукавниками, пляжным мячом и маской в руки Йо и выставляет их вон.

— Горячо! — вопит Нини и переминается с ноги на ногу, будто наступила на раскаленную сковородку.

Ему приходится сунуть ее в коляску, зайти в номер и взять ее сандалии.

У детского бассейна он сажает их на свободное кресло. Напяливает нарукавники на Нини. Вспоминает про крем от солнца. Отбрасывает мысль вернуться еще раз в номер.

— Следи за ней хорошенько, — командует он Трульсу.

— А ты куда?

— Прогуляюсь до пляжа.

— Я с тобой!

— Отвянь! Ты остаешься здесь и следишь за Нини. Думаешь, ты на каникулах, что ли?

Трульс смотрит на него грустными собачьими глазами, чего Йо не выносит.

— Эй, соберись! Обижаешься на болтовню? Я ненадолго. Следи, чтобы нарукавники у нее сидели плотно.

Он берет свое полотенце, отходит немного, потом оборачивается и повторяет про нарукавники:

— Надуй их как следует. Если она утонет — ты виноват!


Он бежит вниз по лестнице. Солнце бешено жарит. Он ненавидит жару. Останавливается в тени камня на краю пляжа. Даже тут песок обжигает. Просидеть здесь, пока не вскипит. Тогда единственным выходом будет броситься в воду. Сегодня поднят зеленый флажок. Море неподвижно.

Какие-то его ровесники играют в волейбол. Очень неплохо, особенно высокий пацан со светлыми кудряшками. Он следит за ними взглядом. Высокий парень замечает его и машет. До Йо не сразу доходит, что это ему. Выходит из тени, делает пару шагов по раскаленному песку.

— Присоединяйся! — кричит парень по-норвежски.

Йо колеблется. В волейбол он так себе играет. То ли дело футбол.

— У тебя есть чем голову прикрыть? — спрашивает парень. — Не то мозг вскипит.

— Забыл кепку.

Парень оглядывается:

— Подожди.

Он мчится к первому ряду соломенных зонтиков. Говорит там с какими-то взрослыми. Возвращается с белой банданой с желтыми кантиками:

— Держи! Так будет лучше.

Йо украдкой разглядывает лицо парня. Кажется, его не было ни в самолете, ни в ресторане. Конечно, он уже узнал, что мать напилась в задницу, разбила бокал у бассейна и наблевала в туалете у бара. Однако в парне нет ни сострадания, ни презрения. Неизвестно, что из этого гаже.



— Играешь с нами. Меня зовут Даниэль.

Парень называет имена остальных. Два шведа и один, кажется, финн.

Они выигрывают три сета. В основном благодаря Даниэлю, который ловит трудные подачи и зверски сильно отбивает мяч.

— Ты занимаешься волейболом? — спрашивает Йо.

Даниэль морщит нос, волейбол — не тема для разговора. Он сбрасывает футболку и обувь, мчится к кромке пляжа и дальше, поднимая пену до самых колен. Остальные бегут за ним, и Йо тоже. Кажется, парни уже довольно давно на юге, все загорелые. Сам он не загорал уже много месяцев. Желтую футболку он не снимает.

— Сначала до буйков, — кричит Даниэль.

Йо реагирует молниеносно и бросается вплавь, плывет кролем изо всех сил. На полпути он замечает рядом тень, вроде дельфин или акула. Она скользит мимо и прочь.

Йо доплывает до буйка, немного опередив остальных.

— Хорошо плаваешь! — хвалит его Даниэль, который, ни капли не запыхавшись, уже висит в ожидании на буйке.

— Под водой еще лучше, — раздраженно выдыхает Йо. Он виснет на том же буйке, так близко, что лица почти соприкасаются.

— Давай тогда попробуем так обратно, — предлагает Даниэль.

Йо сплевывает.

— Вперед, — говорит он, — лучше проплывем еще вперед.

Даниэль смотрит на горизонт, потом смеется:

— Скажи, когда будешь готов.

Йо чувствует свое дыхание. Ждет, пока оно успокоится и станет глубоким. Несколько раз сильно вдыхает и делает знак рукой. Они ныряют.

Он пропускает Даниэля вперед. Будто скользишь по комнате из расплавленного стекла. Бирюзовый свет собирается в беспокойные пучки и исчезает в темноте. Он плывет спокойно и уверенно. Не тратит слишком много сил. В школе они развлекались, на спор задерживая дыхание. Никто даже близко не подобрался к его рекорду. Больше двух минут. Кто-то из сомневающихся держал руку у него перед носом и ртом, проверяя, не мухлюет ли он. Он не мухлевал. Просто перестал дышать. Мог бы перестать и навсегда, если надо… Даниэль немного опережает его, Йо видит пятки, пинающие воду в снопах света. Продолжает плыть между холодными потоками, уходит на еще большую глубину, к стайке крошечных черных рыбок, чувствует, как в голове начинает стучать. «Сосуд может лопнуть в голове!» — крикнула однажды мать, когда он всплыл, и теперь он думает о крови, которая может выплеснуться у него из головы и лечь вокруг теплой тряпкой. Ему становится нехорошо. «Нужен воздух», — проносится мысль, но он продолжает, и это желание рождается не в нем самом, а в чем-то, что начало в нем прорастать, в чем-то, чем он может стать… Далеко впереди пятки Даниэля. Они смотрят прямо вниз, значит, он сдался. «Надо всплывать, мозг взорвется!» — слышит он крики матери, но не сдается. Он доплывает до пяток Даниэля и все продолжает плыть, пока столбы света не меркнут вокруг. Только тогда он расслабляется и высовывает голову над водой.

— Да ты больной! — кричит Даниэль. Голос его где-то далеко, с другой стороны стены.

Йо не в состоянии ответить. Косяк маленьких черных рыбок все еще плывет вокруг белого света, и живот, кажется, сейчас выпрыгнет из горла. Он снова плывет к берегу, в сторону Даниэля, едва шевеля руками. Пытается выдавить из себя смешок, продемонстрировать свое согласие: «Точно, больной».

*

Мать и Арне встали и уже выгрузились из номера, когда он в нем заперся. Надо было взять с собой Трульса и Нини, потому что Йо не обнаружил их у лягушатника, пробегая мимо. Мать была здесь не так давно, убедился он, потому что в туалете еще пахло кислым. Он быстро приводит себя в порядок, садится в гостиной, которая одновременно их с Трульсом и Нини спальня. Диван не прибран, а матрасы лежат на полу. Он включает кондиционер и телевизор. Новости по-гречески. Авария автобуса, люди выбираются через разбитое стекло, у кого-то все лицо в крови. Он снимает белье и ложится на диван, все тело по-прежнему ломит после того, как он побил Даниэля в подводном плавании. На секунду Йо засыпает. Просыпается от звука. Мультики по телевизору, он выключает звук, плетется на балкон. Словно в печке. Солнце стоит прямо над крышей. Он находит тонкую серую линию, отделяющую море от неба. Если плыть туда все дальше и дальше, можно доплыть до африканского берега. И тебя встретят воины на верблюдах, укутанные в белые одежды, посреди песчаной бури.

Он вытягивается и заглядывает на соседний балкон. В точности как у них. Пластиковый стол и четыре стула. Только сохнущая одежда отличается. Футболка, зеленое полотенце и трусики-бикини. Похоже, ее. Белые, с темно-красными сердечками. С них капает. Девчонка с бортика бассейна — его соседка.

Дверь на балкон приоткрыта. Может, она одна в номере? И что на ней, раз купальник висит и сохнет? Может, она в душе?.. Он напрягся, стараясь уловить звук струящейся воды. Ничего не слышно. Пойти и постучаться? Попросить что-нибудь одолжить? Например, спички. На кой ему спички посреди дня? Стащить сигарету у мамаши? На тумбочке у нее лежат два блока, купленные в дьюти-фри перед вылетом. Она не заметит пропажи одной пачки. Предложить соседке.

Дверь хлопает с другой стороны номера. Он мчится через гостиную, открывает свою дверь, выглядывает.

Это действительно она. Уже прошла вперед по дорожке. Идет к бассейнам. На ней короткая юбка и майка в обтяжку. Был бы он чуточку проворнее…

* * *

В столовой толпа. Он долго ищет, пока не находит столик. Они сидят у самой сцены. На столе — бутылка красного вина, наполовину выпитая. Арне пьет пиво, значит все вино залила в себя мамаша. Она сидит спиной, но он видит, что она уже окосела. Голова кренится набок. И чем больше она пьет, тем больше набок съезжает голова. Нини задремала в детском стульчике. Трульс жует сосиску. При виде старшего брата он сияет. Тут же, через два стола от них, Йо замечает ее, девчонку из соседнего номера. Он не хочет показываться вместе с матерью и Арне, учитывая, как они себя ведут, останавливается в нескольких метрах. По счастью, девчонка его не заметила.

— Ты не бушь обедать, Йо? — спрашивает мать, окосевшая больше, чем он думал.

— Не хочу. Перехватил сосиску.

Все правда. Кроме сосиски. Живот все еще болит после того, как он проплыл полпути до Африки под водой. Голова тоже болит. И все тело.

— Что за бред! — говорит Арне.

— Пусть делает что хочет, — защищает его мать, будто это поможет.

— Пойду к друзьям.

— Отлично, — машет рукой мамаша.

— Потом возвращайся и возьми с собой Трульса и Нини, — командует Арне.

— А вы что?

Мать пытается выдавить улыбку:

— Последи за ними немного вечером, чтобы мы с Арне были свободны. Мы же в отпуске, знаешь ли.

— И нажираетесь в говно, — бормочет Йо.

— Что ты сказал? — рычит Арне.

Йо косится на столик девчонки. Светловолосая толстушка тоже там. И двое взрослых. Они едят. В зале слишком жарко. Йо никогда не любил жару. Чувствует, что-то случится. Он закрывает глаза, и наступает кромешная тьма. Снова открывает — возникает тень. Похожая на кувалду… Он разворачивается и выходит, пока его никто не заметил.


— Хэй, Джо!

Йо останавливается у бортика бассейна и оглядывается. В одном из шезлонгов у стены он замечает вчерашнего мужчину. Который хотел, чтобы Йо называл его Курткой. На столике горит свеча. Он сидит и читает книгу.

— Привет, — говорит Йо и чувствует, как дыхание успокаивается здесь, в темноте.

— Занят? — спрашивает мужчина и, очевидно, хочет поговорить с ним и сегодня.

Йо подходит ближе. Куртка все еще в шортах цвета хаки и черной рубашке с коротким рукавом.

— Все наладилось? Ну, с твоей мамой?

Йо не отвечает.

— Не посидишь тут пару минут? — Куртка протягивает руку к соседнему стулу.

Йо садится на краешек.

— Что вы читаете? — спрашивает он ради разговора.

Куртка поднимает вверх тоненькую книжечку:

— Длинное стихотворение.

— Стихотворение?

— Вообще-то, историю. Путешествие в мертвый мир. Или мир мертвых.

— История с привидениями, значит?

— Вот-вот, — соглашается Куртка. — Читал ее много раз. И все равно до конца не знаю, о чем она.

Йо не понимает, что он хотел этим сказать.

— Часть, которую я читаю сейчас, называется «Death by water».[1]

— Наверное, об утопленниках? — пытается отгадать Йо.

— Да. О молодом человеке, финикийце.

— Финикийце? — прерывает Йо. — Вы имеете в виду народ, который жил где-то здесь несколько тысяч лет назад?

Брови Куртки взлетают дугой.

— Вот это да, Йо! Ты хорошо учишься в школе.

Это правда. Он старается изо всех сил.

— Так, значит, он утонул, этот финикиец, — утверждает он, изображая равнодушие. — Может, он был солдатом?

— Вообще-то, торговцем, кажется мне. Он уже пролежал в море четырнадцать дней. И не много от него осталось, кожа и мышцы сошли с костей. Он был, пожалуй, довольно богат, но богатство его не радовало. Лежит он себе на глубине, в другом мире, и не слышит ничего, кроме криков чаек.

Йо вдруг чувствует облегчение. Куртке нравится с ним разговаривать. И он не просто делает вид.

— Хороший способ умереть, — бросает он и украдкой смотрит на взрослого, освещенного мерцающим светом свечки.

Куртка сидит и рассматривает его лицо.

— Я тут думал о вчерашнем нашем разговоре, — говорит он наконец.

Этот человек много раз появлялся по телику, а теперь сидит в метре от него живьем и думает, что там ему наговорил какой-то двенадцатилетка. Йо тут же насторожился:

— Что, есть о чем подумать?

Куртка зажигает сигарету.

— А для меня не найдется?

— А что скажет мама, если какой-то посторонний взрослый научит тебя курить?

Йо хмыкает:

— Ей до этого нет дела. Да она ничего и не узнает. А если узнает, ей насрать. К тому же я уже много раз курил.

Куртка протягивает ему сигарету:

— Хватит одной затяжки. Если проболтаешься, у меня будут проблемы. Мне достаточно одного такого прокола, чтобы попасть на первые полосы всех желтых газет.

Йо скалится:

— Тогда мне хорошо заплатят. Затяжка на тысячи крон.

— Во-во! — говорит Куртка. — «Звезда на отдыхе совращает детей сигаретами».

Йо не удержался от смеха. Он крепко затянулся, подержал дым в легких и тут же почувствовал чудесное головокружение.

— Я вас всегда только одного вижу, — прокомментировал он, затянувшись еще.

— Я и есть один.

— Так вы ради себя самого в отпуск едете? У вас нет семьи, что ли?

Снова Куртка долго смотрит на него.

— Мне нужно было уехать ненадолго, — отвечает он и откидывается в кресле, — решился за один вечер, сел на самолет и случайно оказался здесь. Удивительно хорошее место. Может, прикуплю здесь дом.

Не много взрослых так живет. Взять и улететь неожиданно. Купить дом на Крите, если приспичит.

— Так что там с мамашей? Не наладилось?

По какой-то причине Куртка возвращается к разговору, который Йо крайне неприятен. Он не отвечает, и, может, Куртка наконец поймет и хотя бы перестанет об этом все время говорить. Вместо ответа Йо заводит разговор о соседке. У нее длинные ноги и большие сиськи, и, вообще, на нее приятно посмотреть. Она немного задирает нос, ну, типа принцесса.

— И что ты думаешь делать? — интересуется Куртка и протягивает Йо сигарету.

— Делать?

— Чтобы познакомиться. Не сидеть же просто и мечтать о ней.

У Йо нет никаких планов, и он с удовольствием выслушает совет от человека, у которого полно такого опыта.

— Как ее зовут?

Йо пожимает плечами.

— Надо выяснить, — считает Куртка. — Важно, чтобы вещи имели свое название. Это дает преимущество. В каком номере ты живешь?

— В тысяча двести шестом.

— А у девчонки какой номер? Следующий? Подожди.

Куртка встает и направляется ко входу в отель. Здесь здорово сидеть после того, как он ушел. По другую сторону стены, далеко под террасой, бьется прибой. Мерцающий свет в темноте, корабль на своем пути сквозь ночь. Если запрокинуть голову, увидишь незнакомое бездонное небо и спутник, скользящий среди звезд.

Через четыре-пять минут Куртка возвращается. Он несет две бутылки колы, дает одну Йо и снова погружается в свое кресло:

— Ее зовут Ильва.

— Кого?

Куртка ухмыляется:

— Девчонку, про которую ты рассказал. Ее зовут Ильва Рихтер. Я просто спросил на ресепшене.

Глаза Йо сужаются до двух щелочек.

— Я подумал, могу тебе помочь для начала, — добавляет Куртка уже другим тоном, наверное заметив, как Йо забеспокоился. — Девчонки — это здоровый интерес. Гораздо лучше спорта, домашней работы и походов.

Йо снова успокаивается. Куртка — крутой чувак. Хотя как-то не верится, что ему есть дело до двенадцатилетки, с которым он ведет такие разговоры. И это не просто болтовня, все по-серьезному. О вещах, имеющих значение. И Йо не приходится думать, что мамаша и Арне обсераются при всех в ресторане. Он — не они. И пошли они на фиг.

*

Он идет по песку. Песок обжигает, но он этого не чувствует. Белый свет проникает повсюду. Ильва Рихтер идет рядом. На ней бикини с красными сердечками. «Я знаю место, где никто нас не увидит, — говорит она. — Пещера, где мы можем быть одни». Они идут на самый край пляжа. Вокруг растут цветы прямо на песке. «Как что-то может расти здесь?» — спрашивает Ильва. На это Йо нечего ответить, а может, ни о чем она и не спрашивает, а прижимается к нему, и он ее обнимает за голые плечи.

В эту секунду он слышит бряканье ключей за дверью. Он хватает полотенце и оборачивает вокруг себя. В дверях, опираясь на косяк, стоит мать.

— Привет, дружок, — улыбается она и щурится, вглядываясь в него. Бретелька на платье у нее запачкана чем-то красным. — Ты что сидишь в темноте?

В ответ он корчит рожу.

— Немного устала, — объясняет она и скидывает босоножки на шпильках.

Она вынимает бутылку воды из холодильника, наливает в стакан, пьет. Из уголков рта вода стекает в обгоревшую на солнце ложбинку на груди.

Потом она заходит в гостиную, походя гладит его по волосам, наклоняется над Нини, прислушивается к ее дыханию, снова оборачивается, оказавшись вплотную к нему:

— Как хорошо, когда есть такой старший брат.

Слова немного плывут, но она пьяна еще не в дрова. Она слегка обнимает его, целует в щеку. Дыхание отдает вином, а духи — сиренью. Он выворачивается, но не грубо.

Она идет в туалет. Долго писает. Спускает, моет руки. И тут же опять заглядывает в комнату:

— Ты так весь вечер думаешь просидеть в темноте?

Он пожимает плечами:

— Здесь, кажется, не одна комната.

— Зайди ко мне ненадолго. Иногда нам бывает нужно поговорить.

Он идет за матерью. Она собирает одежду с кровати, трусы и майки и мокрый купальник, вешает все на крышку чемодана в углу, ложится на покрывало. Йо прислоняется к стенке.

— Садись, — говорит она и хлопает рукой по краю кровати.

Так он и делает. Не смеет сказать, что думает о ее пьянстве и о том, как они обсераются перед людьми.

— Ты — хороший мальчик, Йо, — говорит она снова, а ему хочется попросить ее заткнуться. Или объяснить, что она от него хочет. — Знаешь, последнее время было непростым, — говорит она.

И он все знает. И ничего. И знать ничего не хочет. Он боится того, что может случиться, начни она об этом говорить.

— Быть на моем месте не всегда легко, — говорит она, а он снова хочет встать, по голосу слышно, что она вот-вот заноет. — Ты многого не знаешь, Йо. — Она гладит его по затылку. — Обними меня, — говорит она.

Его тошнит от одной только мысли наклониться над ней. Но он слышит, как она плачет, совсем тихо. Он собирается встать, а ей, наверное, кажется, он повернулся к ней, и она притягивает его обратно вниз. Одна нога остается на полу, вторая — на кровати.

— Ты всегда был моим любимым мальчиком. Я забочусь о тебе.

«Врет», — думает он; запах сирени такой сильный, что его вот-вот вырвет. За этим запахом проступает другой — ее кожи, пота и лука, напоминающий запах кухонной тряпки, которую не выжимали несколько дней и он находит ее под тарелками в раковине. Нога болит, ее надо подтянуть на кровать, он лежит, прижимаясь к матери всем телом. Одной рукой она обнимает его. Другая вытянута вдоль его бедра. Он чувствует, что внизу что-то происходит, чего ей нельзя замечать, но он не может вывернуться, и она прижимает его еще сильнее:

— Ты хороший мальчик, Йо. Такой хороший… хороший.

* * *

Мать стонет в спальне. Но Арне храпит еще громче. Йо смотрел передачу про храп по телевизору. Там говорили, что храпящие живут меньше. У них быстрее изнашивается сердце, и они могут внезапно умереть.

— Есть хочу, — ноет Нини.

— Сейчас что-нибудь найдем.

— Мама найдет.

— Она спит.

— Нет, мама!

— Тогда ищи сама, — отрезает Йо, — в холодильнике есть йогурт.

На глазах у нее слезы.

— Не хочу йогурт.

Ему хочется приласкать ее, ноющую. Или распахнуть дверь в спальню, схватить мамашу за волосы и выдернуть из кровати: «Нини хочет есть, слышишь ты, сука гребаная? Ей всего три года, и она хочет есть!» А если Арне проснется и начнет быковать, он возьмет банку пива из холодильника и выплеснет ее в его заспанную недовольную рожу.

— Пойдем позавтракаем, — предлагает Трульс и натягивает шорты. — А потом возьмем Нини с собой на пляж.



Йо резко оборачивается, заносит руку, чтобы дать ему по уху. Трульс пятится. Йо оставляет его в покое. Младший брат вечно лезет с предложениями, как все должно быть. Это раздражает, но, вообще-то, он не имеет в виду ничего плохого.

— О’кей. — Злоба отступает. Хотя бы отчасти. — Помоги Нини сходить на горшок. Я пойду займу столик.

Времени половина девятого. Как всегда, в столовой полно народу. Он стоит у входа, шпионит. По счастью, все заняты собой. Только несколько стариков рядом с дверью таращатся на него. Жена с белой полоской на седых волосах что-то шепчет своему старику, и Йо уверен, что про него. О мамаше и Арне. Он разворачивается, собираясь выйти. Кто-то окликает его по имени. Даниэль поднимается из-за стола на террасе и машет ему. Йо не реагирует, и Даниэль подходит сам:

— Сядешь с нами?

На парне футболка с «Металликой», темно-красные шорты и с виду дорогие, крутые темные очки.

— У нас есть еще место.

Йо искоса смотрит на столик. Женщина в легком платье сидит спиной. Волосы темнее машинного масла. Рядом с ней крепкий мужчина, а с краю стола — мальчик одного возраста с Нини. Семья. Завтракает вместе. И одно место у них свободно на раскаленной террасе. Можно подойти к столу и постучать по нему огромной кувалдой.

— Скоро остальные подойдут, — выпаливает Йо. — Надо найти место для всех.

— Пойдешь потом играть в футбол на пляж?

Даниэль не сдается, стоит и ждет, пока Йо ответит. «Только бы не сейчас они пришли», — проносится в голове у Йо. Не при Даниэле, и его семье, и еще куче таращащихся рож. Он замечает свободный стол и идет туда. Стол еще не прибрали после предыдущих посетителей. Тарелки с остатками яиц, жиром бекона и виноградными косточками на салфетке. Кофейная гуща в чашках. Трульс появляется, таща за собой Нини. Йо приказывает ему прибрать стол. Идет за огромной тарелкой кукурузных хлопьев для Нини.

— Хочу с медом, — протестует она.

— Ешь, что дают, — рычит Йо, и в кои-то веки до нее доходит, что ныть бесполезно. — Смотри, четыре ложки сахара. Теперь будет вкусно.

Трульс громко смеется. Он уже успел наесться жареными сосисками и беконом с кучей кетчупа.

— Здесь круто! — ликует он.

Йо зажевывает бутерброд с вареньем. Идет к столу, где сидит семья Даниэля. Мать встает и направляется к выходу. Она стройная, и черное платье сидит в облипку. Похожа на какую-то кинозвезду, Йо не помнит имени. Отец тоже уже доел, но сидит и слушает какие-то рассуждения Даниэля. На затылке у него вьются волосы, и, кажется, он очень много тренируется с нагрузкой.


Заходит та, которую он ждал, в сопровождении толстой блондинки. Они вешают купальные полотенца у стола прямо перед открытой дверью недалеко от Даниэля. Проходят мимо него к буфету. Йо не смотрит на нее, зато она смотрит на него, в этом он уверен. Куртка посоветовал не демонстрировать сильного интереса. И потом неожиданно проявиться. Йо несказанно рад, что сидит в столовой один с Трульсом и Нини. Может, девчонка и не видела его с матерью и Арне. Может, она и знать о них не хочет.

И трех минут не прошло, как она возвращается с подносом. Она только что искупалась, потому что сзади у нее мокрый след от купальника. Это тот самый, с сердечками, Йо видит его сквозь тонкую желтую юбку, которая накануне висела и сушилась на балконе. Значит, ее зовут Ильва, Ильва Рихтер. Если можно доверять Куртке. А с чего бы ему не доверять? Он забавный и знаменитый. И почему-то интересуется делами Йо. Йо оглядывается посмотреть, нет ли поблизости Куртки. Но Куртка не из тех, кто рано завтракает, доходит до Йо. Скорее, он сидит всю ночь, курит и перечитывает поэму о тонувшем финикийце.

Не успел Йо съесть первый бутерброд, Ильва уже встает. Между желтой юбкой и совсем коротким топиком проглядывает живот. В пупке у нее кольцо. Такого Йо еще не видел. Он не может удержаться и смотрит на него. А под топиком колышется грудь — вверх-вниз, в такт ее шагам. Он насилу отворачивается. Девчонкам не нравится, когда на них пялятся, — сказал бы Куртка.

Когда она исчезает за углом, Йо встает:

— Посиди здесь с Нини.

— Ты куда?

— В туалет. Ты никуда не идешь, ясно?

Трульс жует хвостик сосиски, и, кажется, он совсем не напрягается.

— Вернусь через десять минут, — бросает Йо через плечо.


Он наклоняется и заглядывает на соседний балкон. Дверь закрыта, и окно занавешено. Но она внутри, в этом он ни на секунду не сомневается. В спальне тихо. Даже храпа Арне не слышно. Может, у него остановилось сердце, может, он лежит в кровати с синим лицом и распухший язык свисает изо рта. Может, он перевернулся в пьяном сне, улегся поверх матери и задушил ее за компанию. Тогда придется забрать Трульса и Нини и валить отсюда. И сесть в самолете рядом с Ильвой. «Можешь пожить у меня», — скажет она. «А как же Трульс и Нини? — спросит он. — Я не могу их бросить. У них больше никого нет». Она прижмется к нему: «Мои родители могут их усыновить. И им будет хорошо».

Он действует не задумываясь. Крадется по коридору к соседней двери. Стучит. Никто не отвечает. Разве он не собирался с ней поговорить? Стучит опять. Изнутри раздаются шаркающие шаги.

— Кто там?

Голос Ильвы. Теперь до него доходит, на что он обратил внимание еще накануне у бассейна. Она картавит, как все на юге. Или в Бергене. Ему хочется произнести ее имя, но он одергивает себя.

— Это я… сосед.

Она открывает. На ней майка и шорты. На голове тюрбан из полотенца.

— Привет, — говорит Йо.

— Привет?

— Я сосед, — повторяет он.

— Э?

Она произносит это «э», будто никогда раньше его не замечала. «Я — сосед, — собирается повторить он в третий раз, — можно зайти?»

Посидеть у нее на диване. Подержать ее за руку. Ее взгляд ничего подобного не предполагает.

— Можно одолжить открывалку? — находит он спасение, звучащее на легкость непринужденно. Открывалка может понадобиться кому угодно и когда угодно. Обычная вещь, которую можно одолжить у соседей.

— Открывалку? — Она смотрит в сторону кухни. — Посмотрю, есть ли у нас.

Она прикрывает дверь. Не приглашает его зайти. Неудивительно, учитывая его неожиданное появление.

Через секунду она возвращается, держа в руках металлический предмет — открывалку для бутылок и банок и еще складной штопор одновременно. Точно такой же, какой лежал у них в ящике на кухне в день приезда, а теперь переместился на тумбочку у мамашиной кровати.

Он тут же осмелел. Смотрит долго ей в глаза. Они карие с небольшими черными пятнышками.

— Сейчас верну, — говорит он и разворачивается.

— Это не к спеху, — отвечает Ильва. — Можешь и позже отдать.

Он стоит в полутемной кухне и вертит в руках открывалку. Прижимает острие к ладони, оно до боли в пальцах натягивает кожу.

Тут из спальни раздается голос матери. Сонный. Сейчас она голая отправится в туалет. Он снова крадется на свет. Окошко в ванной у Ильвы приоткрыто. Может, она стоит перед зеркалом. Расчесывает длинные мокрые волосы. Он снова стучит. На этот раз она открывает сразу и не спрашивает, кто там.

— Все? — бросает она с легкой улыбкой.

— Тунец, — объясняет он, не придумав ничего получше. — Отличное здесь место, — добавляет он быстро, потому что кажется, она вот-вот захлопнет дверь.

— Да, очень, — говорит она.

— И пляж хороший, — говорит он.

Она кивает:

— Собираюсь туда. Только сначала приведу себя в порядок.

Кровь прилила к щекам. Это прозвучало почти как «встретимся на пляже». Он поднимает руку, чтобы прикоснуться к ней, но не осмеливается, проводит рукой по губам.

— Значит, увидимся, — говорит он.

Она приподнимает брови, больше правую, как он замечает.

— Ну… да, — говорит она и закрывает дверь.


Он стоит перед ее дверью и обнаруживает, что забыл отдать ей открывалку. И она забыла. Слишком их занял разговор. Но постучаться еще раз было бы неправильно. Куртка предупреждал, в этом Йо уверен. Вместо этого он кладет открывалку в карман, будет возможность зайти еще раз. Он шагает по территории отеля. На маленькой площадке с качелями и горкой, как и накануне, собрались кошки. Кто-то крадется вдоль кустов, кто-то забирается на деревья. Одноглазая калека тоже там, сидит сама по себе у забора. Йо входит, закрывает за собой калиточку. Калека узнает его, подкрадывается и начинает ластиться к его голой лодыжке. Шкура у нее драная и все равно мягкая. Зверек смотрит на него одним своим глазом, жалобно мяукает, может, просит что-то. Ему хочется что-нибудь с ней сделать. Он не знает что. Поднять и приложить шкуркой к щеке. Потрогать пальцем пустую глазницу. Сжать котенка изо всех сил, чтобы он не мяукал. Но он только пинает котенка в сторону, чтобы тот не увязался за ним за калитку.

*

Остановившись у киоска, он разглядывает пляж. Соломенные зонтики напоминают ему о готтентоте Гоа, который ударил в барабаны посреди ночи и спас деревню от напавшего врага. Йо крадется к большому дереву. Она где-то здесь, на пляже, Ильва, потому что он уже искал ее на другом пляже, в нескольких сотнях метров отсюда.

Тут он ее замечает. Она выходит из воды в купальнике с красными сердечками. Скручивает волосы, несколько раз их отжимает и отбрасывает обратно на спину. За ней переваливается маленькая блондинка. Как толстенький домашний зверек, смеется Йо и следит за Ильвой взглядом. Она подходит к зонтику во втором ряду от моря, берет полотенце, вытирает лицо и бедра, вешает полотенце обратно, укладывается на солнце.

«Пойди к ней», — слышит он голос Куртки. Или подожди, когда она снова пойдет купаться. Тогда можно пойти за ней в воду и заговорить. Тему для разговора найти несложно, когда вокруг бьет прибой и грозит ее опрокинуть.

Он выбирает первый вариант, не может ждать. Крадется поближе к тому концу пляжа. Узнает взрослых, с которыми она сидела в столовой. У мужчины, очевидно отца, седые волосы. А мать совсем не похожа на Ильву, маленькая и с животом, обвисшим сильнее, чем у его мамаши.

Через два зонтика от них сидит Арне.

Йо резко останавливается. Мамаша, конечно, тоже там. И те двое, с которыми они танцевали и тискались в первый вечер. На матери розовый купальник, она распласталась на лежаке, прикрыв лицо соломенной шляпой. На песке рядом с ней стоят две большие зеленые бутылки пива. Арне сидит спиной и болтает с другими взрослыми. Он его еще не заметил. Йо разворачивается и убегает, прячется в тени дерева. Не оборачиваясь, бежит вверх мимо номеров на второй пляж.

Здесь людей меньше. Посреди стайки мальчишек он замечает Даниэля, идет через пляж прямо к нему.

— Готов играть в футбол?

— Где? — спрашивает Йо.

— В тени, конечно. Если не хочешь спалить ноги.

Вокруг Даниэля всегда толпятся приятели. Йо должен признать, что он действительно крут. И красивый к тому же. Вчера он сидел у бассейна и болтал с какими-то девчонками, на вид на несколько лет старше его.

Еще несколько человек присоединяются к ним, пока они отмеряют поле, помечая углы полотенцами. Их семеро. Шведы, которых они обыграли накануне в волейбол, и еще несколько парней, с которыми Даниэль говорит по-английски.

— Пойду спрошу папу, не хочет ли он сыграть, — говорит он, — тогда нас будет четверо в каждой команде.

Йо смешно, что Даниэль все еще называет отца папой, но виду он не показывает. Даниэль бежит к зонтику у каменной лестницы. Йо видит, что отец убирает газету, встает, медленно идет по песку. Дойдя, он протягивает руку и знакомится со всеми по очереди.

— Я должен знать, с кем играю, — широко улыбается он. Он очень высокий и крепкий и со своими волосами средней длины похож на Оби-Вана из «Звездных войн».

Один из шведов попадает к ним в команду. Его зовут Понтий. Маленький, тощий и очень быстрый. Типичный фланг. Йо больше нравится быть нападающим. У него хороший удар, и тренер хвалит его постоянно, что он держит обзор. Ничего, что Даниэль хочет быть капитаном. Его отец занимает позицию сзади и объявляет себя «летучим вратарем».

Конечно же, Даниэль играет хорошо. Пугающе хорошо. Ловкий выпад, потом бешеный рывок. Один раз он даже послал воздушный поцелуй. Взять мяч у него невозможно. Напоминает Марко ван Бастена. Но он не красуется. Нападает, бегает, передает пасы.

— Хороший пас! — кричит он Йо, который провел его по песку. А после того как Даниэль обвел защиту и вратаря и уверенно выкатил мяч за линию, он показал Йо большой палец, словно говоря, что пас у Йо был отличным, а то, что он сам им удачно воспользовался, — пустяки.

Его отец тоже все время подбадривает.

— Молодчина, Йо! — кричит он, когда Йо перехватывает передачу. — Ты избавил меня от проблем.

После игры Даниэль говорит:

— Пойдем к нам, у нас морозилка забита соком. Только колы нет. Мать у меня повернута на здоровье. Куда хуже папы, хотя он врач.

Йо колеблется. Что значит, что его все время куда-то заманивают? За этим что-то кроется, только он пока не понял что. Он все время ждет, что Даниэль откроет карты. И станет ясно, что он смеется над Йо. Но этого не происходит. Неужели здесь еще не все видели, как мать отплясывала, ужравшись в стельку?

Даниэль заявляет:

— Нам нужно десять литров сока, чтобы восполнить баланс жидкости. А Йо бегал в два раза больше меня.

На матери белый купальник с большим листиком на одном полупопии. Она лежит на животе без лифчика и читает. Поднимает взгляд на них.

— Привет, Йо, — говорит она очень глубоким голосом и продолжает читать.

Впервые Йо может разглядеть вблизи мать Даниэля. У нее почти нет морщин, и, кажется, она намного моложе мамаши.

— Сами доставайте, — зевает она. — Мое дежурство кончилось.

Отец Даниэля завернулся в огромное полотенце и надел плавки. Йо не может удержаться и смотрит на неприличное место. К счастью, у него такие же широкие шорты, как у Даниэля и Йо.

Они плывут брассом. Йо и в воде не снимает желтой футболки. До него доходит, что он так и не покажет свой голый торс до самого конца каникул. Надо было снять футболку в первый же день. А теперь уже поздно. Но Даниэль ничего об этом не говорит.

— Не пытайся плавать с этим типом наперегонки, — предупреждает он отца и кивает в сторону Йо. — Особенно под водой.

— Правда?

— Он проплыл не меньше пятидесяти метров вчера. Против течения. Он больной!

Он повторяет эти вчерашние слова, и теперь гораздо смачнее, но при этом очевидно, что он зауважал Йо.

— Правда, Йо?

— Ну, типа.

— Значит, у тебя колоссальный объем легких, — восхищается отец Даниэля. — Я, кстати, заметил это, когда мы играли. Ты просто перебегал всех остальных.

— А куда можно приплыть, если не останавливаться? — спрашивает Йо, чтобы сменить тему.

— Не останавливаться? — Отец Даниэля смотрит на горизонт. — Следующая остановка — Африка.

— Я имею в виду страну в Африке.

— Египет, наверное. Или Ливия. Зависит от того, сможешь ли ты удержать курс. Предлагаю ограничиться буйками.

До них не больше двадцати, максимум тридцати метров. Йо ныряет, устремляется вниз, до самого песчаного дна, которое идет под откос в темноту. В ушах колет, он наверняка спустился метра на три. Плывет еще глубже. Видит, как чужие ноги вверху рассекают водную поверхность. В голове тяжело стучит. Будто кто-то колотит и колотит. «Если я не всплыву к ним, — проносится у него в голове, — если исчезну, он победит, тот, что стоит в темноте с кувалдой».

В ту же секунду он замечает буек в пятне света, закручивается винтом, рассекает поверхность и хватает буек прямо перед носом у Даниэля и его отца.

*

Солнце наполовину выглядывает из-за горы на западе.

— Заметил, как быстро здесь темнеет? — комментирует Йо. Он проводит дугу по небу. — Солнце висит прямо над тобой, а потом падает. Вот так.

Даниэль соглашается:

— Но в Танзании еще круче.

— Ты был в Африке?

— Ага. Там надо нестись домой, как только наступает вечер. Сумерек там нет совсем. Как будто кто-то выключил свет. И темнота. Ни одного фонаря. Охренительно!

Плитка все еще теплая, но уже не обжигает пятки. Они идут босиком, полотенца наброшены на плечи, тени впереди. Если Йо пойдет вперед, они кажутся короче.

Народ уже подтягивается к столовой. Он думает, что неплохо было бы перекусить. И не показываться с мамашей и Арне. Придется обойтись чем-нибудь сладким.

— Сбегаю в киоск.

— Жду тебя у бассейна, — говорит Даниэль. — Мы обычно встречаемся там перед ужином.

Когда Йо появляется, покусывая шоколадное мороженое, у бортика бассейна сидит целая толпа. И она среди них. Полулежит в кресле, спиной к нему. Толстая блондинка — в соседнем кресле.

— Десерт перед едой? Круто, — комментирует Даниэль. — Мы решили куда-нибудь пойти вечером.

Ильва оборачивается и смотрит на Йо. Он бросает недоеденное мороженое в урну.

— И куда?

— Сходим на поле для мини-гольфа. — Даниэль приглушает голос, а потом продолжает: — Может, зайдем в кафе дальше по улице. Ты идешь с нами?

Ильва косится на толстую блондинку, которая хихикает. Очевидно, они тоже участвуют. Йо встает в ногах ее кресла и по уголкам ее глаз за темными очками замечает, как ее взгляд скользит по нему сверху вниз. Он тут же понимает, что пригласить его решила Ильва.

— Иду, — говорит он Даниэлю и смотрит, как она реагирует.

Она улыбается, довольная… Весь день в нем накапливался жар. Он ненавидит жару. Он может наклониться, взять ее голову, что-нибудь с ней сделать. Он смотрит на часы, бормочет, что нужно забежать домой, идет к лестнице спокойным шагом. Только пройдя мимо бара, где они его больше не видят, он пускается бегом. Пробегает мимо номера, дальше, вокруг последнего корпуса, к пляжу и останавливается только у воды, и того, кто стоит в темноте с кувалдой, заглушает пенящийся у ног прибой.

У дверей номера он натыкается на Арне.

— Только посмотрите! Его величество соизволили явиться!

— Я был с приятелем, — пытается объясниться Йо.

— Надо сообщать, где ты. А то какой у нас выйдет отпуск, если мы все время будем носиться в поисках тебя?

Вопрос повисает на несколько секунд.

— Нини заболела, — гремит Арне, будто об этом необходимо сообщать.

Нини всегда болеет. Уши болят, и дышит тяжело. Всегда ест что-то, что ей нельзя, а может, простудилась из-за жары и кондиционера. А может, лягушатник плохо чистят. Мамаша все время жалуется и при этом ни хрена не делает.

— Последи за ней, пока мы ужинаем.

— Хорошо, — говорит Йо, радуясь, что не надо сидеть с ними в столовой. Готовность Йо смягчает голос Арне.

— Мы принесем тебе еды. Если ты, конечно, не пойдешь потом ужинать один.

— Хорошо, — повторяет Йо.

— В холодильнике кола, — говорит Арне уже совсем по-хорошему. — Но не трогай остальные бутылки, — добавляет он, ржет и толкает Йо кулаком в плечо.


Он кладет Нини под спину диванные подушки. Она так задыхается, что едва может говорить. Но по телевизору идет мультик, и она смотрит внимательно. Мамаша уже приготовила пульверизатор. И он может сбегать и позвать ее, если Нини станет хуже… Неужели она думает, он посмеет показаться вместе с ними в столовой? Проще сбегать на ресепшен и позвать врача. Или попросить отца Даниэля.

Через полчаса появляется Трульс. У него в руках мешок с двумя пластиковыми контейнерами. Лазанья и тефтели с соусом.

— Мамаша с папашей скоро будут, — сообщает он.

Йо присвистывает:

— И ты им веришь?

— Они только доедят ужин.

Трульсу восемь, и он еще ни хрена не понимает в этом мире. Йо грубо смеется. Сказал бы он, чему он верит. «Да ладно, пусть верит в Деда Мороза пока», — думает он и чувствует себя добрым старшим братом. И снова мысль забрать Трульса и Нини в другое место. Он и Ильва, потому что она ведь тоже может поехать, после того как они побывали в той пещере, которую она ему показала. И вдруг он приходит в ярость из-за матери и Арне, больше, конечно, из-за матери. Никто не спросил его, собирается ли он провести в номере остаток вечера. Да он и не собирался. Уложить Нини спать, — может, подождать, пока Трульс тоже вырубится, это обычно быстро происходит. Он собирался уйти, как бы плохо ни было Нини. Если она перестанет дышать и они завтра утром обнаружат ее мертвой и посиневшей, сами виноваты.

Он раздевается в ванной. Стоит перед зеркалом, наклоняется и разглядывает тело до самого пупка. Закрывая глаза, он видит Ильву. На ней купальник, и ее голые плечи очень теплые. Если он захочет, он может попросить ее положить руку ему спереди на шорты. «Я знаю одно место», — говорит она очень тихо, чтобы ее никто не услышал. Они доходят до конца пляжа и перелезают через зубчатый камень. Нет, они его обходят, шлепают по теплой воде к бухте на другой стороне. «Я знаю одну пещеру», — говорит Ильва, чувствует, что происходит у него под шортами, останавливается и поворачивается к нему, и они целуются.

Входная дверь открывается. Йо замирает, кидается за занавеску, включает воду, стонет от кипятка.

— Йо?

— Я в душе, — объясняет он и выворачивает кран до холодной воды.

— Не слишком позьно? — гнусавит мамаша. — Я думала, ты уже лег.

Он слышит, как она усаживается на унитаз. Замечает ее контуры сквозь тонкую занавеску.

— Ты больше никуда не пойдешь? — спрашивает он.

— Нет, пока Нини не поправится, знаешь ли.

Она пописала и спускает. По голосу он понимает, что она вот-вот заснет. Он отворачивается к стене, на него льется холодная вода. Слышит, как занавеску отдергивают.

— Я в душе, — повторяет он, теперь злобно.

— Вижу, Йо. Мне-то что? Мы раньше всегда принимали душ вместе.

Она залезает в ванну и встает сзади. Он понимает, что она стащила с себя всю одежду.

— Вода ледяная! Ты хошь себя заморозить?

Она поворачивает кран. Вода не сразу становится теплой.

— Не надо меня стесняться, Йо. Я же твоя мама, так? Я всегда тебя мылила, ополаскивала, вытирала, а?

Она наливает в ладонь гель для душа и начинает тереть его плечи.

— Не стесняйся, Йо. Быть голыми вместе — совершенно нормально.

Она стоит за ним, обнимает его за плечи и втирает гель ниже, туда, где живот. Вдруг она наклоняется вперед и целует его сзади в шею.

— Йо, — говорит она и продолжает втирать в него скользкий гель, пахнущий сиренью. Он не выносит сирень, но рядом есть другой, кто стоит в тени и стучит кувалдой, кто выходит, когда происходит такое, кто заставляет его почувствовать, что здесь не Йо, а другой, кто вынесет все.

— Ты хороший мальчик, Йо. Такой хороший… хороший.

— Я не Йо, — бормочет он и поднимает лицо к струе воды.

*

Время уже ближе к одиннадцати, когда он обувается. Мать пошла в спальню и стонет там во сне, голая и все еще мокрая, потому что у нее не получилось как следует вытереться. Йо снова крадется в ванную. Еще раз протирает себя влажным полотенцем. Берет с полочки бутылку с лосьоном после бритья. От него пахнет Арне, и он воротит нос, но наливает немного в ладонь и трет с обеих сторон шею. Очень щиплет. Он отпивает немного голубой жидкости. Вкус мыла и цветов. Лосьон просится обратно. Он силой его удерживает. По дороге к дверям он что-то вспоминает, открывает кухонный ящик и достает то, что одолжил у Ильвы. Штопор и открывалку в одном. Взять с собой и отдать ей сейчас. Потому что еще можно ее найти. Она в кафе где-то на главной улице. Хороший способ заговорить. Побренчать открывалкой. Сказать, что он собирался вчера открыть пиво или вино. Уж конечно, не банку с тунцом. И она посмеется над тунцом и что он забыл ей отдать открывалку, посмеется, возьмет его под руку, и тогда он сможет ее обнять. Примерно так, как Куртка планировал, оно и случится.


Ни Даниэля, ни остальных уже нет у бассейна. Никого из взрослых тоже, но сверху, с террасы, доносятся смех и крики. Йо кажется, он слышит голос Арне, Арне рассказывает анекдоты, и тощая тетка смеется. Он прячется в тень, к лестнице, бежит к мини-гольфу. Поле освещено. Он замечает шведа, который играл в футбол в их команде. Его зовут Понтий, у него практически белые волосы и кольцо в одном ухе. «Понтий Пилат», — думает Йо. Ев там нет. И подружки тоже, и Даниэля. Он бредет с поля. Два других парня, тоже шведы, смотрят, как Понтий концентрируется на девятой лунке. Они едва здороваются. Кажется, они не собираются с ним заговорить, да и он не за этим пришел.

— Куда делись остальные?

Понтий Пилат пожимает плечами:

— Пошли в какое-то кафе. — Он кивает в сторону большого мира за территорией отеля.

Йо спешит по главной улице. Злится на Арне, который засадил его смотреть за детьми, когда ему надо было быть с Ильвой. На мать, которая приперлась до того, как он свалил из дома. Мимо проносится два мопеда. Из бара раздается музыка. Такой перебор греческой гитары, который все ускоряется, как карусель. Он снова ругается, теперь потому, что не спросил Даниэля, в какое кафе они собрались. Разворачивается и идет обратно. Решает подождать у входа в отель. Рано или поздно они тут пройдут. Он бредет мимо парка на другой стороне улицы. Замечает их где-то между кустов. Это они. Собирается их окликнуть. «Даниэль!» — может он крикнуть, но звук застревает в горле. Даниэль держит ее за руку. С ними больше никого нет. Они исчезают в темноте.

Он бросается за угол. За домом он останавливается, держась за контейнер. Надо посмотреть, не ошибся ли он. Перелезает через забор, подходит к парку с другой стороны. Крадется, согнувшись, вдоль живой изгороди.

Они сидят между двумя кустами. Свет от кафе с другой стороны очерчивает силуэты. Они тискаются. Он подползает еще ближе, так близко, что слышит их шепот. Даниэль засунул руку ей под топик. Ее рук он не видит, они наверняка спрятались в его шортах.


Нет, это были не они. Не Ильва. Не Даниэль. Было слишком темно, чтобы разобрать. Они не шептались. Пойти к ее номеру. Постучаться. Если она дома, значит в темноте в кустах сидит другая. А если ее дома нет, он может рассказать ее отцу, где она. Чтобы он пошел туда. Обнаружил их в траве: ее — с коротенькой юбкой, свернутой в трубочку на животе, и трусами, болтающимися на лодыжке, а Даниэля — сверху, потому что только гребаный кретин может сомневаться, кто это и чем он занимается там, в парке.

— Ильва, — говорит он вслух. Повторяет имя несколько раз, прежде чем навсегда от него избавиться.


У него есть что-то в кармане. Открывалка. Вытаскивает ее, расправляет штопор. Он острый, и, когда его суешь под мышку, в пальцах колет. На детской площадке он находит дерево. Нацарапать на нем острием штопора. Несколько слов ему нужно выпустить из себя в последний раз: не «Ильва», а «Ильва, пошла на хрен». Ильва идет на хрен. Не Даниэль. Даниэль не знает ничего об Ильве и Йо. Нацарапать вокруг всего ствола, вырезая куски коры, чтобы дерево умерло.

Что-то мягкое трется о щиколотку. Он отдергивает ногу. Видит одноглазого котенка, наклоняется и хватает его за шкирку. Давай теперь мяукай, прилипала, ходишь, вечно трешь о меня свою задницу, слышишь, дрянная кошка. Она дергается и пытается поцарапать его, и тогда он приходит в ярость не на шутку. Котенок маленький, не больше ботинка Арне, и от этой мысли он теряет рассудок, прижимает беспомощного уродца к дереву одной рукой, другой срывает с себя ремень, набрасывает на кошачью шею петлю и затягивает изо всех сил. Котенок висит и дрыгает лапами. Он вешает ремень на ветку и смотрит на него. Все зло переходит с этим взглядом на больную кошачью мордочку. У кошки только один глаз, но это, блин, слишком много, доходит до Йо, не до Йо, а до другого, который сейчас здесь, кто стоит в темноте и стучит кувалдой и кричит: «Не дай калеке увидеть меня, никто не должен меня видеть».

Он зажимает головку животного железной хваткой, выхватывает штопор Ильвы, отводит котенка в сторону крепкой рукой, чтобы он не царапался. Зверек пищит и шипит что есть сил, Йо сжимает его сильнее, и из крошечной пасти сочится что-то зеленое. Ах ты еще и плюешься в меня, кошачье отродье! Он силой раскрывает здоровый глаз котенка, колет в него штопором. Крик кошки напоминает младенца, так вопила Нини ночи напролет. Он вворачивает штопор глубже, пока в глазу что-то не подается, и что-то мокрое капает на тыльную сторону ладони. Делает еще несколько оборотов и выдергивает штопор изо всех сил, кошачья шкурка обвисает в его руке. Он стягивает ремень так, что тоненькая шейка почти разрывается надвое. Но зверек еще не сдох. Он оставляет его висеть, подходит к качелям и находит большой острый камень. Бросает обмякшее животное на землю, наклоняется над ним и бьет камнем по мягкой голове, пока не слышит, как она раскалывается, как сухая ветка, и крошечное ушко наполняется кровью.

Еще раз он ослабляет ремень и отбрасывает шкурку в кусты. Слышит приближающиеся голоса и прячется между горкой и качелями. Неудивительно, что кто-то пришел после всех этих криков. Но люди проходят мимо, спускаются по лестнице. Он крадется к калитке, открывает. На ней висит шнурок, наверняка от кенгурушки. Он просовывает руку в кусты, вытаскивает липкую шкурку. Обвязывает вокруг шеи шнурок, забирает с собой. «Ты знаешь прекрасно, куда ты ее несешь, — шепчет кто-то ему в ухо. — На чью, на хрен, дверь ты ее повесишь!»


Выполнив предписание, он немного успокоился. Он снова возвращается на детскую площадку. Садится на качели. Он слишком большой и тяжелый, опоры трясутся, и его покой ненадежен, потому что внизу живота еще посасывает и никак не перестает. Желтый флаг подняли на пляже, еще когда они с Даниэлем оттуда уходили ранним вечером. Наверняка он до сих пор поднят.

— Так и будет, — бормочет он, — больше не просто средняя опасность.

Беззвучно он запирается в номере. В гостиной горит свет. Трульс, наверное, проснулся и включил. Он лег на диван вместе с Нини. Одеяло сползло с них и лежит наполовину на полу. Йо стоит и смотрит на спящие тельца. Трульс будет по нему скучать. «Ты нужен Трульсу, Йо». Мать будет стыдиться и рыдать. И страшно себя жалеть. Нини еще слишком мала, чтобы что-то понять. Только Трульс будет по нему скучать. Он поднимает одеяло и укрывает брата с сестрой.

Вся нижняя сторона руки измазана зеленой грязью, замечает он, смешанной с кровавыми клочьями. Крадется в ванную и смывает все с себя. В спальне тихо. Матери надо проспаться. Арне еще не пришел. Вот что он может сделать — пойти в бар. Найти Арне, он там зависает с тощей бабой и другим мужиком. Подойти, стянуть что-нибудь со стола: нож, штопор. Воткнуть ему в горло сбоку, чтобы он пропорол все, что там есть внутри, и кровь польется, как из садового шланга, из глотки гребаного Арне. Трясти мать, чтобы она проснулась. Бросить ее в такси вместе с Трульсом, Нини, отправиться в аэропорт. «Мы уезжаем, мамаша, больше не вернемся, поняла?» А Арне останется лежать на полу в баре и истекать кровью. В самолете она не выпьет ни капли, и когда они вернутся домой — тоже. Она будет собирать им еду в школу и садик, провожать Трульса и Нини, потом ездить на работу, потому что шеф позвонит из больницы и скажет, что хочет, чтобы она вернулась. Она больше никогда не будет лежать весь день в постели, и, когда они будут возвращаться, она будет дома, будет пахнуть жареным мясом и свежеиспеченным хлебом, а она будет стоять на лестнице и улыбаться возвращающемуся из школы Йо. «Теперь все будет так, мама. Теперь сука Арне ушел раз и навсегда».

На холодильнике он находит конверт, разрывает пополам. Достает один из Нининых цветных карандашей, светло-зеленый. Написать что-нибудь. «Ненавижу вас» — можно так начать, но так не выходит. Когда он заканчивает писать, на бумаге остаются только два слова: «Забудьте меня».


С вершины лестницы прибой похож на огромных котят, лижущих молоко. На нижней ступеньке он снимает кроссовки, идет босиком по песку. Теперь он прохладный. Проходит немного в стороне от шезлонгов. Краем глаза отмечает, будто там кто-то сидит, но он не хочет приглядываться. Он подходит туда, где бурлящая вода поднимается и снова отступает назад. Идет вдоль пенистого края. Здесь песок твердый и почти не проседает под ногами. Продолжает идти до середины пляжа, места, где он представлял себя несколько дней назад, без задней мысли. Плыть вперед. Мимо буйков. Все дальше в черной теплой воде. В сторону Африки. Он никогда до нее не доплывет. Устанет. Может, испугается, но больше устанет. Плыть, пока есть силы. Тогда теплое и темное сомкнется над ним… Вдруг ему стало легко. Он даже больше не злится. Только радуется. Его исчезновение заставит мать протрезветь. Уйти от этого гребаного Арне. Трульсу и Нини будет лучше. И для этого он сейчас отправится в заплыв. Ильва никогда не узнает, что это из-за нее. А может, поймет, когда вернется домой и увидит, что́ висит у нее на двери.

Он стаскивает с себя брюки и трусы, оставляя только желтую футболку. Записку с кухни он пихает за язычок кроссовки.

Он стоит ровно там, где разворачивается прибой. Вокруг его пальцев кипит пена, с шипением лопаются маленькие пузырьки. «Волны не приносят ничего, — думает он, — они приходят, чтобы забрать». Он с плеском бредет по воде.

— Хэй, Джо!

Он стоит не оборачиваясь. Пытается думать, что ему показалось. Понимает, что нет. Понимает, что на песке за его спиной стоит Куртка.

— Не поздно для купания?

Никто не может его остановить. Задержать может, но не остановить. Он пообещал. Не знает только кому. Может, тому, кто стоит в темноте и колотит кувалдой. Никто не может заставить его нарушить обещание.

Он наполовину оборачивается. На Куртке все та же темная одежда. Волосы выглядят сальными и нечесаными. В одной руке он держит сигарету. В другой — кроссовку Йо и записку.

— Ночь будет долгой, Джо, — говорит Куртка, не проявляя никакого видимого беспокойства. — У тебя впереди еще много времени. — Он прикуривает и протягивает ему сигарету. — Пойдем посидишь со мной немного. Я не успокоюсь, пока ты не расскажешь, как у тебя дела с Ильвой Рихтер.

* * *

Дорогая Лисс.

Если ты получила это письмо, значит меня больше нет. Я сижу и смотрю, как пыль медленно опускается в лучах серого света из окна, а снаружи кружатся на ветру осенние листья и снова опускаются на снег. Даже сейчас эта мысль кажется странной. Больше не быть. Это решение не было принято в последнюю секунду; оно жило во мне много лет, и вот я его снова вытащил на свет. От твоих действий зависит, пошлю ли я тебе письмо или сожгу его в камине и поживу еще немного. Я не буду тебе звонить, и пальцем не пошевелю, чтобы на тебя повлиять. Небольшое облегчение, которое сейчас приходит, рождается от мысли, что все происходящее не в моих, а в твоих руках. И с этим облегчением связана еще одна мысль: если ты получишь это письмо, ты узнаешь, что тогда произошло.

Я впервые увидел его в самолете. Он шел по проходу в туалет. Я поднял глаза от книги, единственной, которую взял с собой. Его взгляд обжег меня, но не думаю, что он меня видел. Я все еще помню строчки, которые читал и перечитывал там, у иллюминатора:

Кто он третий идущий всегда с тобой?

Посчитаю так нас двое ты да я

Но взгляну вперед по заснеженной дороге

Там он третий движется рядом с тобой

В темном плаще с капюшоном

И не знаю мужчина ли женщина

— Кто ж он бок о бок с тобой?[2]

Я мог бы многое написать о Йо и Куртке. Я мог бы рассказать в деталях о первых встречах в Макригиалосе той осенью. Как не дал ему утопиться. Как он спас меня. Не потому, что мне нужно исповедаться, Лисс, но потому, что для меня много значит, чтобы ты поняла, за что меня осуждаешь…

Часть I

Ноябрь — декабрь 2008 года

1

Пятница; 28 ноября

Смыть косметику. Полосы розовой кожи на лице проступают в резком свете. Фотограф настоял, чтобы она закрылась этой толстой белой маской. Он что-то хотел показать. Что-то замершее, в контрасте с почти обнаженным телом.

Она ослабила застежку, волосы упали на спину. Они казались темнее обычного, но все равно рыжеватые. Какое-то время она сидела и рассматривала себя в зеркале. Изгиб лба, брови, которые она оставила очень густыми, широко посаженные глаза. Это всегда выглядело странно, но многим фотографам, очевидно, нравилось. А Вим, с которым она работала в этот день, утверждал со смешком, что в этом было что-то эльфийское. Она стала водить щеткой по волосам, медленно, следуя волнам, щетка застряла на колтуне, у корней волос заболело, когда она его вырвала, укус, напомнивший, что она не может быть долго в этом отстраненном состоянии. Времени было больше одиннадцати. Часть ее ощущала потребность заползти в темную нору, проспать пару суток, а то и дольше. Но пульс был слишком быстрым и четким.

На зеркальной полочке вибрировал мобильник. Она проверила номер: незнакомый, — отложила телефон, продолжила причесываться. Ей никогда не нравились эти жесткие упрямые волосы, доставшиеся ей, очевидно, от бабушки. «Языки пламени», — говорил Зако, когда был в мелодраматическом духе. А на фоне светлой стены или неба они светились и привлекали взгляды, которым потом приходилось вбирать в себя и лицо с зеленоватыми глазами, посаженными слишком широко, словно она косила. Она выпрямила спину, и в зеркале показалась грудь. Она была слишком маленькой, но Зако настаивал, чтобы она ее не увеличивала, не сейчас хотя бы: она очень вписывалась в образ юной девушки. Будто из романа Джейн Остин, говорил он. Зако никогда не читал Джейн Остин. Она тоже не читала, по правде говоря.

Мобильник снова завибрировал. Сообщение от Рикке: «Лисс, мы сидим в кафе „Альто“. Крутая музычка. Зако интересуется тобой».

Сквозь Лисс пронеслась молниеносная ярость. Он начал слать ей эсэмэски через Рикке. Неужели до сих пор думает, будто она не знает, что они спят вместе? Рикке выдала себя однажды утром чуть больше недели назад. Она читала Рикке, как книгу. Читала большинство людей. Взгляд Рикке двигался в то утро по-другому. Смех был на тон выше, чем обычно. Она уронила хлебный нож на пол, когда Лисс спросила, не видела ли она больше Зако той ночью. Призналась сразу. Будто было в чем признаваться. «Ну и что», — прокомментировала Лисс, когда все было рассказано. Чего Рикке ожидала, что она будет вне себя? И когда ничего не случилось, Рикке объявила, что Лисс — ее самая лучшая подруга за всю жизнь и что она никогда больше не позволит Зако подъезжать к ней. Но разве ей устоять? Зако провел с ней основательную работу. Скрутил ее так, что она ходила и думала только об этом целыми днями, ждала, чтобы ее снова оттрахали точно так же. Она только и мечтала о нем и совершенно измаялась. Она была у Зако в кармане. «Буквально», — подумала Лисс и зарегистрировала улыбку на ненакрашенном лице в зеркале. Она поняла все сразу, как только Рикке начала делать ему одолжения. Покупала ему кокс, если он был на бобах перед вечеринкой. Вызывала такси, когда ему нужно было ехать. Терлась своей оттопыренной задницей о его ширинку, как только подворачивался случай. Лисс тайком над ней посмеивалась. Вид Рикке в роли виляющей хвостом собачонки приносил освобождение. Наверняка потому, что она знала, что Зако никогда не заполучит в этой роли ее саму. Лисс он был не нужен, и она не боялась об этом сказать. Тогда он мог стать грубым и начать угрожать. Он мог напомнить, что за ней должок. К тому же за их с Рикке квартиру платил он. Он удерживал слишком много из фотозаработков, добытых для нее, — могла бы она на это ответить. Скоро у нее наберется достаточно связей, чтобы работать самостоятельно. Не нужно быть доктором экономических наук, чтобы сделать пару звонков и прочитать несколько контрактов. Она должна ему за кокс, мурлыкал он. «Ты что, собираешься поднять шум из-за каких-то нескольких тысяч? — хотела она знать. — Хочешь получить их прямо сейчас?» — «Блин, Лисс, угомонись», — шипел он, но уже был отправлен далеко на свою собственную территорию. Однажды утром, это было на маленькой кухне в квартире, он схватил ее за обе руки, скрутил их за спину и прижал ее к холодильнику. Было больно, у нее потом несколько дней не проходили синяки, но она смотрела ему прямо в глаза, ни капли не показывая свою боль. Он мог ее ударить, уничтожить физически за несколько минут. Но она его не боялась. Его угрозы вызывали в ней только презрение, и это выделяло ее из всех девиц, с которыми он якшался. Он был ей не нужен. А она ему была нужна. И он давно уже это смекнул, но все еще кружил вокруг в заблуждении, будто она этого не понимает. Он раздобыл для нее какие-то связи. Большинство были бесполезными, потому что она не собиралась работать в порнобизнесе. Всего только несколько фотографов, ему знакомых, имели другие амбиции. Она хотела их проверить. Не связывая себя. Не давая себя заманить пустыми обещаниями. Зако хотел, чтобы она покончила со своими занятиями дизайном, считал, это отнимает слишком много времени. У нее же не было в планах заканчивать учебу. У нее достаточно таланта, чтобы потом воспользоваться этим. Работа моделью — всего лишь проверка: как действует ее образ на других и почему? Во что можно превратить этот образ? Как далеко она может ускользнуть от того, чем она является или когда-то являлась?

Она порвала с Зако. Начала искать новую квартиру. Не хотела, чтобы пришлось возвращать ему долг. На худой конец, можно попросить денег дома. Конечно, не у матери, но у Майлин, которая без лишних вопросов выслала бы деньги в тот же день… Мысль о сестре затормозила ее руку со щеткой. Она сидела и стискивала ее в руках. Взгляд крепко держался за зеркало. Что-то случилось. Три дня назад. Зако в очередной раз настаивал, чтобы она занималась эскортом для бизнесменов. У него было три-четыре девицы, которые зарабатывали для него подобным образом. Он был посредником, они получали много, и он оставлял им самим большой куш. Им даже не нужно было ни с кем спать, просто шататься по приемам и ночным клубам. «С неограниченным доступом к шампанскому, коксу и лучшим ресторанам города», — заманивал Зако. Это было как раз перед тем, как Рикке взялась за дело. «Легкие деньги», — уверял он. Он говорил как продавец машин, и Лисс согнулась от хохота. Он спросил, над чем она так заливается. И тогда она намекнула, что уже решила окончательно порвать с ним. Его взгляд почернел. «Может, тебе насрать, что с тобой происходит, — зашипел он, — но у тебя есть кто-то, на кого тебе не насрать». — «Что ты имеешь в виду?» — спросила она, пытаясь скрыть внезапную неуверенность. «У тебя же есть сестра?» И тут случилось то, чего давно не случалось. Свет в комнате поменялся. Он стал ярче и в то же время вроде как отдалился. «Мне не снится?» — пронеслось у нее в голове, и в груди застучало так сильно, что ей пришлось собраться, чтобы продолжать дышать. И в то же время другая мысль: «Он не должен видеть, что со мной». Она вцепилась в край стола. Он ухмыльнулся. Ничего не сказал, только ухмыльнулся, словно демонстрируя, что теперь зацепил ее.

Она отложила щетку, натянула футболку и штаны. Зако не понимал, какого валяет дурака, втягивая ее сестру. Последняя капля. При встрече она сделает все, чтобы до него это дошло.

Она нанесла тушь легким движением, достала подводку. В эту же секунду представила себе Майлин. Она стоит перед кроватью. На ней пижама, и, хотя в комнате темно, Лисс знает, что она голубая. Волосы сестры заплетены в две длинные косички, как в детстве. Она стоит и что-то говорит.

Лисс бросила косметику на дно сумки, сняла с вешалки кожаную куртку, вышла из гардеробной. С кухни доносился голос Вима, говорившего с одним из фотографов, которые делили с ним студию. Она прокралась из студии тихо, чтобы ее никто не услышал.

Ближе к полуночи. Кафе «Альто» набито битком. Квартет на сцене в глубине тесного кабака заиграл песню «Before I met you», как объявил пианист. Лисс была с ним знакома. Он был американцем и крутил шашни с парой девчонок из ее класса по дизайну. Теперь он сидел согнувшись в полумраке и как-то озадаченно смотрел на свои руки, бегавшие по клавишам.

Рикке помахала от столика у лестницы, подвинулась на скамейке, освобождая место. Зако сидел спиной и разговаривал с каким-то типом за соседним столиком.

Когда Лисс пробралась к ним, Рикке прижалась к ней.

— Зако думает, ты его сторонишься, — сказала она ей прямо в ухо.

Лисс засмеялась. Рикке что, уже и говорит за него? Только теперь Зако обернулся. Глаза блеснули, казалось, он забавляется, но теперь она его хорошо знала. Он перегнулся через стол, взял ее за предплечье и участливо посмотрел на нее.

— До сих пор работала? — расслышала она сквозь музыку.

Зако всегда был начеку, даже пьяный. Всегда задавал вопросы, проверяя, что она делала и с кем была.

Она проголодалась. Не ела с самого завтрака. Она достала пачку «Мальборо», прикурила сигарету и откинулась к стене. Зако все еще сидел и разглядывал ее лицо, будто видел ее впервые. На сцене басист, которого Лисс тоже встречала в школе, заиграл соло. Его голова непрерывно двигалась, он ею играл. Казалось, у него между зубов леска, которой он выуживал ноты из огромного ящика.

Плотный, воняющий плесенью дым долетел до их стола, Лисс пустила его дальше к Рикке, положившей ей по-дружески голову на плечо.

— Хочу что-нибудь получше верблюжьего говна.

— Согласна. Пойдем.

Рикке пошла вперед по лестнице. Лисс почувствовала взгляд Зако в спину, куда-то чуть пониже затылка.

Они заперлись в туалете. Рикке вытащила из сумки конверт, зеркальце и трубочку. Протянула Лисс.

— Пописаю, пока ты все приготовишь, — сказала она, задрала мини-юбку, стащила колготки и пристроилась на сиденье унитаза.

Лисс выложила одну дорожку. Присобрала волосы сзади одной рукой. Рикке держала ей зеркальце. Лисс наклонилась, втянула дорожку как можно сильнее, закончив у самого декольте подруги. Еще дорожка во вторую ноздрю.

— Что бы я без тебя делала! — шмыгнула она, когда они поменялись местами.

Рикке закончила со своими двумя дорожками, прислонилась к двери кабинки и смотрела, как подтирается Лисс.

— Боже мой, Лисс, ты хоть знаешь, какая ты красивая?

Лисс нравилось, когда она так говорила, хотя понятно, что никогда она не будет красивой. Она встала, поцеловала Рикке в губы, потом надела штаны.

Зако стоял перед дверью, когда они вышли.

— Что происходит?

Он смотрел прямо на Лисс. Рикке приложила палец к губам и спустилась вниз.

— Почему ты вчера не пришла? — требовал он объяснений.

— Я разве обещала?

Он схватил ее за руку, не сильно:

— Понимаю, ты злишься из-за Рикке.

Она закатила глаза:

— С чего мне злиться? Можете трахаться сколько пожелаете. На здоровье!

Теперь он осклабился:

— Ты злишься. Я тебя знаю.

— И то и другое неверно, — констатировала она и улыбнулась в ответ, высвободившись из его хватки.

Он прижал ее к стене, посмотрел на нее сверху вниз. Зрачки были с булавочную головку и тем не менее черные. Интересно, что у него на уме?

— Я ее брошу.

— Кого?

— Я брошу Рикке.

Лисс не смогла удержать смех:

— Я и не думала, что между вами что-то было. А теперь ты вдруг ее бросаешь?

Он скорчил гримасу, видимо выражавшую комизм противоречия.

— Сорри, — сказал он.

— За что?

— Я плохо с тобой обращался. Обещаю исправиться.

Она отпрянула. Никогда раньше не слышала от Зако ничего похожего на признания. Эта гордость и привлекла ее, ему не нужно было унижаться. А теперь он вдруг решил попросить прощения. Неискренне. Но тактически также неверно.

— Это никак не связано с Рикке, — сказала она, — или с другими девчонками. Ты мне не нужен, Зако.

С этими словами в груди что-то екнуло и отозвалось в горле. Голова наполнилась пузырьками. Теперь может случиться все, что угодно. Но она сильнее.

— У нас есть договор, — сказал он спокойно, но в голосе появились нотки сдерживаемой злости.

Она этого ничуть не испугалась.

— Договор?

— Послушай, Лисс. — Он сделал небольшую паузу, наверняка чтобы произвести большее впечатление. — Все твои фотоработы раздобыл тебе я. Если хочешь, чтоб из этого что-нибудь вышло, надо иметь связи с нужными людьми. Что касается моды, Амстердам — ужасные задворки. Я знаю кучу людей в других местах. Людей, которые что-то да значат. Ты же не хочешь остановиться на Виме и Фердинанде и прочих жалких позерах-ваннаби?

— Я тебе должна только «большое спасибо», — сказала она, напирая на «большое». — Но тебе больше не надо беспокоиться за будущее. Не за мое, точно. Больше не будет бессонных ночей из-за меня.

Его взгляд посуровел.

— Квартира, — сказал он. — Ты живешь в моей квартире.

Это было неправдой. Он ее нашел, но не он был хозяином.

— Я переезжаю на следующей неделе, — выпалила она. — Нашла себе другую.

Может, он понял, что это тоже неправда. Но ее уже ничего не могло остановить. Она начала спускаться по лестнице.

— Подожди, — прошипел он ей в спину.

Она остановилась и обернулась, ей ничего не стоило послушать, что там он надумал сообщить. Он сунул руку во внутренний карман, и секунду она думала, что у него под курткой может быть оружие — нож, револьвер. Но даже эта мысль ее не напугала.

Никакого оружия в руке у него не оказалось. Она заметила фотографию и тут же поняла, что игра может обернуться против нее. Он стоял на самом верху лестницы, но она не хотела подниматься к нему, ждала, когда он сам пройдет четыре ступеньки вниз.

— Ты ее знаешь? — спросил он и наклонил фотографию так, чтобы свет от лампы на стене осветил ее.

С тех пор как Зако упомянул сестру Лисс, прошло три дня. «Наверно, он спустил дело на тормозах», — думала она потом, но от мысли о его намеках ей было не отделаться… Фотография была сделана на остановке. Майлин прислонилась к стене, она стояла и смотрела на что-то за рамкой фотографии. Снято было сбоку, с некоторого расстояния. Очевидно, она понятия не имела, что ее снимают.

Лисс схватилась за перила. Свет изменился, отступил, но стал сильнее. Будто не она здесь стояла. А раз стояла не она, могло произойти что угодно. Возможно, она задержала дыхание, потому что внизу, в легких, заболело, а в отдаленном свете замаячили черные точки. Нельзя сейчас реагировать. Так уж устроен Зако. Давил и давил и никогда не понимал, что заходит слишком далеко. Ее это не пугало. Она рассчитывала на все. Но только не на то, что он заставит кого-нибудь навестить Майлин. Ее тут же затошнило. Не ела весь день. Надо поесть. Надо приземлиться. Убраться отсюда.

— Откуда у тебя эта фотка?

Он уже не улыбался.

— Зачем ты мне ее показываешь? — продолжала она как можно более сдержанно. — Думаешь, это что-то изменит?

Он снова внимательно вгляделся в ее лицо. Если бы она еще немного постояла, он мог бы впервые умудриться полностью его раздеть — слой за слоем, пока оно не стало бы совсем оголенным, так что малейшее подергивание выдавало бы ее мысли.

Она развернулась, спустилась по лестнице, села рядом с Рикке и обняла ее за плечи, словно защищая.

*

Ей снилось, что она держит бормашину. Неработающую. Она жала на выключатель изо всех сил. Вдруг машина заработала с таким грохотом, что у нее затряслись руки. Она отпустила выключатель, но машину было не остановить.

Когда она проснулась, комната все еще вибрировала, кровать, в которой она лежала, стены. Потом все прекратилось. Это проехал трамвай. Она вспомнила, где была. Поздно ночью она была в кафе «Альто». Мысль отправиться домой была невыносима. Может, Зако сядет на хвост или объявится потом, когда они с Рикке уже лягут спать. Он может заявиться в любой удобный для него момент. Она свалила из кафе, ничего никому не сказав, и отправилась в гостиницу на Лайдсестраат.

Свет просачивался в щель под занавеской. Она лежала и рассматривала узор на обоях. Маленькие яблоневые цветочки карабкались вверх, пленка, все кружившая и кружившая к потолку. И где-то среди цветочков вдруг всплыл образ Майлин.

Она стоит перед кроватью в голубой пижаме.

Лисс садится: «Что случилось?»

Майлин прикладывает палец к губам, оборачивается и запирает дверь.

«Скажи, что такое, Майлин».

Сестра стоит в темноте и прислушивается. Потом забирается в кровать и обнимает Лисс: «Я позабочусь о тебе, Лисс. С тобой никогда-никогда ничего плохого не случится».


Она встала и пошла в ванную. Сунула палец в рот и опустошила и без того пустой желудок. Снова легла. Подоткнула под себя одеяло. Фотка Майлин на остановке. Наверняка в Осло. Кажется, снято совсем недавно. Кем? Об этом она не могла спросить Зако. Он уже понял, что это то самое слабое место, которое он пытался нащупать. Понимал ли он, насколько слабое? Выдала ли она себя, потеряет ли контроль? Если уж она однажды испугалась, она будет бояться всего. Она вскочила, достала мобильник из сумки, висевшей на спинке стула, набрала номер. Ответ раздался после трех звонков.

— Лисс? — Голос Майлин был сонный. — Что-то случилось?

Лисс глубоко вздохнула:

— Да… нет… — Она взглянула на часы на телевизоре. Они показывали шесть двадцать. — Прости, я не знала, что еще так рано. Могу перезвонить попозже.

— Да ладно, ты меня уже разбудила. И вообще, я хотела сегодня встать пораньше. В лесу лыжня хорошая.

Лисс тут же представила себе: лыжня, выбегающая из болота, между соснами. Ветер в кронах. И тишина.

— Эх, быть бы сейчас с тобой.

Майлин зевнула:

— Ты на Рождество хоть приедешь?

— Не думаю…

— Может, дашь себе немного продыху, Лисс?

Как-то пугающе часто Майлин это говорила.

— Продых? Нет, мне не это нужно.

На самом деле ей нужен был перерыв. Но отдыхать было негде. Уж точно не в Норвегии. Она больше не была домом. И больше уже никогда не будет.

— Не пытайся меня убедить, Майлин.

Она услышала какое-то хрюканье на фоне разговора, мужской голос.

— Он там, твой друг?

Майлин коротко засмеялась:

— Пытаешься меня застать врасплох? Заставить меня выдать, что появился кто-то еще? Любовник? Новый мужчина?

— А он есть?

— Ты знаешь, какая я скучная. Рядом со мной по-прежнему лежит Вильям. Уже по меньшей мере два года как…

— Лежит рядом с тобой?

— Ха-ха. Лисс, ты звонишь раньше половины седьмого в субботу утром, чтобы отпускать глупые шутки? Пожалуйста, скажи, в чем дело.

Она пролежала полночи, неотступно думая о том, что кто-то может угрожать сестре. Кто-то связанный с Зако и этой фотографией… Когда она легла, измотанная и взволнованная, все еще под кайфом, дрожа, как кабель под напряжением, она была уверена, что с Майлин случилось что-то ужасное. Она хотела позвонить немедленно, но заставила себя ждать.

— Мне надо было просто узнать, как у тебя дела. — («Услышать твой голос», — подумала она, но не сказала.) — Что у тебя все хорошо.

— А что у меня может быть плохо?

— Да нет, ничего… Но может, ты себя перегружаешь. Заботишься обо всех.

— Лисс, что-то не так. Скажи.

И, не успев передумать, Лисс сказала:

— Почему я ничего не помню из детства?

Майлин не ответила.

— Иногда всплывает что-то, — продолжала Лисс. — Какие-то картинки. Недавно, например, я увидела, как ты входишь в мою комнату. Закрываешь дверь, садишься рядом со мной на кровать и обнимаешь меня. Но я не знаю, было ли это на самом деле, или мне только привиделось или приснилось.

— Это было, — сказала Майлин. — Дома, в Лёренскуге.

— Ты никогда об этом не говорила! — вскинулась Лисс.

Майлин ответила не сразу:

— Может, я ждала, пока ты сама спросишь. Не обязательно помнить все.

Лисс затошнило. Надо было выйти и проблеваться.

— Я перезвоню, — еле выговорила она и отключилась.

2

Пятница, 5 декабря

Лисс бродила голышом по квартире. Почувствовала, что плющ на подоконнике надо полить. Сварила еще одну чашку эспрессо. Села у окна на кухне, глядя на улицу. К Рождеству Хаарлеммердайк был украшен хвойными арками со свисающими гирляндами. «Как соски на брюхе у суки», — подумала она. Большая шестиконечная звезда висела посреди улицы. Внутри — сердечко с красной лампочкой.

В квартире, кроме нее, никто не жил. Одна девушка из класса, которую она почти не знала, не колеблясь, предложила пожить у нее, пока Лисс не найдет что-нибудь. А теперь эта девушка уехала в Венло провести праздники с родителями. Наверное, они были состоятельными, если могли обеспечить дочери трехкомнатную квартиру в модном Йордаане, в старом квартале для бедноты, который когда-то приютил беженцев-гугенотов. Здесь были недавно отреставрированные фасады, никакие трамваи и грузовики не гремели под окнами круглые сутки.

Лисс пошла с кофе в ванную. Встала перед зеркалом. Ей не надо было краситься. Кожа была мягкой и гладкой, без пупырышек. Но все равно было приятно сделать маску. Если бы все голое тело можно было покрыть тонкой пленкой… Если бы в нее можно было заворачиваться, выходя на улицу, сдирать, приходя домой, а кожа оставалась бы нетронутой. Если бы можно было то же самое сделать с глазами. Наложить что-нибудь не только на брови и ресницы, но на сам глаз. Прикрыть все, что может ее выдать. Купить линзы, хотя зрение у нее хорошее. Какого-нибудь другого цвета — черные или карие.

Мобильник издал два тоненьких писка. Сообщение от Майлин: «Ты не перезвонила. А тут случилось кое-что, связанное с твоим вопросом в то утро».

Сестра звонила накануне вечером, посреди фотосессии, и Лисс сказала, что перезвонит, но не стала. Пожалела, что призналась сестре в том всплывшем воспоминании. Вообще-то, с памятью у нее все было в порядке, она прекрасно помнила все дни и недели. Исчезло только то, что было очень давно. У других, как у Рикке, кажется, детальная память обо всей жизни и даже о том дне, когда им надели первые ботинки. Воспоминания были, очевидно, как фильм, который можно отмотать назад и пересматривать, когда хочешь. У Лисс же было не так. Она довольно много помнила из того, что было связано с дачей, но не раньше своих двенадцати лет. Каждое лето и каждую зиму они проводили несколько недель за городом. Выходные и каникулы. Ехали на машине до Бюстермусан и катили нагруженные санки в гору до Вангена, а потом нужно было их буксировать по тропинке к озеру Моррванн. Или на лыжах из Лосбю. Когда они повзрослели, они с Майлин ходили одни, без взрослых. Иногда по вечерам. В свете луны над Гайтшёэном и Рёириванн. Вверх через темный лес с рюкзаками. Замирая от веселья и благоговения в обступившей тишине.

Ей не надо было помнить больше. Майлин, наверно, думала, она заговорила об этом едва уловимом воспоминании из спальни, потому что оно ее мучило. В таком случае она ошибалась, и Лисс решила сказать сестре об этом в следующий раз, когда позвонит ей… Она не видела сестру уже полгода. Поздней весной Майлин приезжала к ней в Амстердам. Была на какой-то конференции. Что-то о насилии над детьми. Она занималась этой темой и должна была делать доклад. А потом осталась на несколько дней. Лисс показывала ей город. Отвела ее в школу и в фотостудии, где работала. Большую часть она от старшей сестры скрыла. Ничего о вечеринках и кокаине. И еще она следила, чтобы Зако держался подальше. Он не должен был встретиться с Майлин. Два мира, которые надо держать подальше друг от друга. Вместе они быть не могли. И все-таки откуда этот вопрос Майлин, когда Лисс отвозила ее в аэропорт: «Как ты здесь справишься, Лисс?»

Он так сильно ее задел, что она даже не сумела разозлиться. Со мной все будет в порядке, могла бы она ответить. Это был ее триумф над всем, от чего она сбежала. Над той жизнью, которой она никогда не будет жить.

Майлин не унималась: «А ты не помнишь, что я тебе сказала в последний раз, когда забирала тебя из полиции?»

За последние годы перед отъездом Лисс несколько раз увозили в участок. Майлин была согласна, что война в Ираке отвратительна, и она неуклюже вышагивала на некоторых разрешенных демонстрациях, где все было тихо и чинно. Лисс было этого недостаточно. Она входила в группу активного сопротивления. Они отправились шествием к американскому посольству и не обрадовались, когда полицейские стали их разгонять. Они пришли в ярость и ответили камнями и бутылками. Несколько человек из группы хотели пойти еще дальше, чтобы нападающие почувствовали всю их ярость. «Думаешь, это поможет больше, чем мирные протесты?» — спрашивала Майлин. Сама она работала изнутри, как она утверждала, и тогда Лисс в кои-то веки на нее разозлилась: «Была бы ты изнутри, ты была бы частью системы, в лучшем случае полезным идиотом!» Майлин была непоколебима: «Когда ты дерешься с полицией, на самом деле ты пытаешься найти власть сильнее тебя, которая тебя отметелит и тем самым только подтвердит, как в этом мире все ужасно». Лисс раз за разом требовала, чтобы сестра не вмешивалась. Но Майлин никак не хотела оставить ее в покое.

В машине по дороге в Схипол она сказала: «Я боюсь, ты продолжаешь заниматься все тем же, когда ты сидела посреди улицы и ждала, что набежит полиция. Ты всегда находишь себе кого-нибудь брутального и жестокого, чтобы драться и чтобы тебя лупили». — «Ты его не видела», — возражала Лисс.

Ей удалось удержать Зако на расстоянии, но сестра подолгу разговаривала с Рикке. А Майлин не надо было многого, чтобы создать нужный образ.

«Рикке наболтает что угодно, — внушала сестре Лисс. — Чего она только не сделает, чтобы переспать с ним».

Майлин больше ничего не говорила. Каждую неделю в течение осени они созванивались, но она никогда не спрашивала о Зако или о жизни, которую вела Лисс в Амстердаме. Наверное, ждала, что Лисс сама заговорит. Майлин всегда ее ждала.

«Как ты справишься, Лисс?»

*

В четверть пятого Лисс приняла душ. Она вышла, не поев. Да и еды в доме не было. Отстегнула велосипед, стоявший в углу за лестницей в подвал, и вынесла его на улицу. Пахло свежим хлебом из булочной на углу. Воздух благоухал чизкейками, берлинерами и кренделями. На секунду она остановилась и принюхалась, довольная, что ее не тянет ничего купить, что она не поддается желанию засунуть в рот что-нибудь мягкое и сдобное.

Она немного проехала по Хаарлеммердайк, свернула к Принсенграхт. После многих дней проливного дождя воздух был еще сырой и холодный, солнце пробивалось сквозь разрывы облаков, раздвигало их, и оттуда просвечивала резкая синева. Небо менялось все время, погода становилась все лучше, и из труб домов-лодок вдоль канала шел дым. Ее тут же охватило странное чувство вроде опьянения. Она покатила быстрее. Можно было бы здесь остановиться, остановить время, заморозить эту картинку с увядшими цветами в горшках вдоль берегов канала, светлыми облаками над головой и силуэтом церкви Вестеркерк, тянувшейся к ним. Когда-нибудь, наверное, она будет вспоминать эту велосипедную прогулку, этот прорыв к тому, посреди чего она жила и при этом не замечала. Но трудно было представить себе, что она доживет до воспоминаний. Она уже давным-давно решила, что создана для короткой жизни. Ей нравилось шутить над этим. Тогда Рикке называла ее меланхоликом, но это неправда, настроения сменялись слишком часто, чтобы можно было определить ее одним словом. Однако у нее был ясный образ собственной смерти. Она отправляется на дачу. Единственное место в Норвегии, по которому она скучала. В лесу, рядом с озером. Там зима. Снег очень сухой, скрипит под сапогами. Она проходит мимо камня, с которого они обычно прыгали летом. Идет по берегу вдоль замерзшего озера. Сворачивает к болоту Находит место, где можно лечь. Небо между верхушками деревьев ясное и черное, как цветное стекло. Взять и просто медленно соскользнуть в холод, который охватит ее… Эта мысль время от времени ее утешала. Она договорилась сама с собой о том, как кончит жизнь. Чувствовала легкую грусть, когда думала об этом. Но отсюда она черпала свою силу.


Она соскочила с велосипеда у Салоона, прислонила его к стене, села за столик у канала. С последнего ее визита успело перегореть несколько лампочек в вывеске.

Тоби возник откуда-то с пустым подносом. Он наклонился и дал себя поцеловать в обе щеки.

— Время пить кофе, — оповестил он.

Она могла бы и выпить, это бы ее успокоило, но заказала двойной эспрессо и достала мобильник и пачку «Мальборо».

— Видел тебя на рекламе в журнале, — подмигнул он. — Великолепно.

Рикке прибыла на такси.

— Не могу сидеть здесь, на улице, — тряслась она от холода, — я не ледяная принцесса, как ты.

Они нашли столик внутри.

— Он не хочет, чтобы я с тобой общалась, — выдала она.

Лисс закатила глаза:

— И что ты думаешь с этим делать?

Рикке придвинула к себе меню:

— Конечно, я не дам вот так собой командовать. Должны же быть границы!

— А ты поработала в эскорте?

Мобильник Рикке издал долгий хрюк, загруженный с сайта с голосами тропических животных. Она прочла сообщение и нажала на «ответить».

— Попробовала на выходных, — сказала она, закончив печатать. — Делали вечеринку для богатеев. Все было бы хорошо, если бы не русские.

Лисс прикурила новую сигарету, и дым заструился между ними.

— Они думали, ты с ними переспишь?

Рикке ответила, растягивая слова:

— Никто тебя к этому не принуждает.

Лисс наклонилась к ней.

— Я знаю Зако уже больше года, — сказала она, — сначала он пытался заставить меня поверить, что речь идет о влюбленности, отношениях и все в этом духе. Из кожи вон лез, чтобы меня обслужить. И понадобилось много времени, чтобы понять, чем он, собственно, занимается.

— Ты преувеличиваешь, — сказала Рикке. — Он всегда оставляет тебе право выбора.

Лисс безрадостно засмеялась:

— Пока ты выбираешь то, что хочет он.

— Ты просто на него зла.

— Соберись, Рикке. Он заманил тебя, куда ему надо. И скоро ты уже не сможешь вырваться. Ты ему денег должна?

— Не много.

— Больше тысячи?

Рикке оглянулась:

— Больше десяти. Кажется.

— Черт, какая ты наивная, — вздохнула Лисс.

Рикке затушила остаток сигареты на дне пепельницы. Звук напомнил скрип наста.

— Он все говорит о тебе, — сказала она. — Хочет тебя вернуть. Кажется, одержим на все сто.

До Лисс дошли две вещи. Во-первых, Рикке явилась от имени Зако. Во-вторых, она донесет ему каждое сказанное слово. Поэтому она ответила:

— Конечно, ты права. Такие, как Зако, превращаются в бешеных псов, когда им отказывают в том, что они считают своим. Мне пришлось объяснить ему, что мне насрать на его дела. — И, не колеблясь, она добавила: — Он понимает только такой язык.

3

Пятница, 12 декабря

В студии холодно. Она сказала это сразу, как вошла, но Вим считал, так и должно быть. Чтобы ее соски были твердыми под тонким лифчиком. На нем же была защитная куртка на подкладке.

Лисс скрестила ноги и наклонилась к камере.

— Не так, — простонал Вим, — так кажется, что ты хочешь писать.

— Я и хочу, — ответила она, не меняя выражения лица.

— Задержись вот так. Точно так, развернув бедра. Пусть бретелька сползает на плечо, блин, ну вот… почти.

Штаны лежали, отброшенные к стене, но уже в третий раз с ее появления в кармане звенел мобильный. Вим потребовал отключить звук до того, как они начнут. «Настоящий художник», — подумала она ехидно.

— Эй, — крикнул Вим. — Земля вызывает мисс Лисс, ты выглядишь совершенно потухшей, разведи бедра, чтобы был виден край трусов. Да, вот так я и говорил, не край бедра, а край трусов, я их хочу, придвинься, да, руки в стороны, преследуй меня, представь, что ты хочешь меня раздавить, вот так, да. Ты сказала, писать? Представь, что ты наступаешь на меня и писаешь прямо на меня, да, вот, наконец-то взгляд, которого я ждал весь день, преследуй меня теперь, да, ненавидь меня и думай, что хочешь отыметь меня прямо на земле, сделать со мной все, что угодно.

Она содрогнулась от мысли, что Вим может лежать на полу под ней. Что он выскользнул из своих кожаных брюк и лежал, выставив вверх свой член. А она должна выглядеть так, будто ее это страшно возбуждает. Она не чувствовала ничего, кроме острого желания писать.

— Мне надо на секунду в туалет, — сказала она и выпрямилась.

— Ты что, потерпеть не можешь? У тебя пузырь как у мыши.

Он заржал, ему нравилось рассуждать о ее теле, особенно о внутренностях. Но с лучшим фотографом она еще не работала. И он никогда не распускал руки. Хотя она больше не встречалась с Зако, Вим знал, что ему отобьют печень, если он только посмеет.

Она прихватила с собой джинсы, рванула в туалет и застонала от облегчения, когда из нее свободно потекло. Не меньше трех литров.

Потом она вытащила мобильник. Она вздрогнула, когда он снова завибрировал, будто зверек, разбуженный ее прикосновением. Уже в третий раз за день на дисплее высветился незнакомый номер. Он начинался с «+47». Она сдалась и ответила.

— Лисс? — Это был Вильям.

— Вильям? — отозвалась она недружелюбно, хотя поняла, кто это.

Конечно, Майлин о нем рассказывала. Они были вместе уже больше двух лет. Лисс слышала его имя много раз, но не утруждала себя, стараясь его запомнить. Почему-то ей не нравилось, что сестра с кем-то живет.

— Ты в Амстердаме?

Он говорил красиво, как говорят в богатых районах Осло. Лисс знала, что он учился на юриста и был примерно ее лет.

— Что такое? — У нее не было никакого желания продолжать разговор, но она понимала, что этот тип звонит не просто так. И что он звонил уже три раза. Первый раз в шесть часов утра. Она тут же вспотела и, посмотрев в зеркало, увидела, что зрачки расширились. «Тебе не страшно, — подумала она. — Ты никогда не боишься, Лисс Бьерке».

— Это ты звонил с утра? Что-то с Майлин?

Вильям ответил не сразу, она еще сильней вспотела. Она опустилась на пол у дверей. Вчера днем она получила от сестры сообщение, смысла которого она не поняла или не хотела понять. Ей было лень перезванивать.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Она вчера говорила, что надо связаться с тобой. Она что-то хотела спросить.

— Что ты имеешь в виду?

Лисс услышала злость в своем голосе. Она задрожала. Она не в силах была это слышать. Она могла стерпеть что угодно. Только не это.

— Она не вернулась, — сказал он.

На другом конце все еще слышалось сомнение.

— Она пропала со вчерашнего вечера.

«Так, значит, наверное, она решила тебя бросить», — могла бы ответить Лисс, но Майлин была не такая. Сама она могла бы исчезнуть, если бы вдруг ей кто-то надоел. Но Майлин — нет.

— Мы не ссорились, — сказал Вильям, вероятно понимая ход ее мыслей. Она заметила, что он с трудом сохраняет спокойствие. — У нас все было прекрасно.

Лисс открыла сообщение, полученное от сестры накануне: «Еду с дачи. Всегда думаю там о тебе». А потом что-то загадочное: «Не занимай праздник Ивана Купалы будущим летом. Позвоню завтра».

— Майлин была на даче, — сказала она. — Может, она вернулась туда?

Лисс представила себе сестру на крыльце, как она сидит и смотрит на озеро. Это было их место, они вместе были там хозяйками. Отец хотел, чтобы дача досталась только им, и больше никому. И это все, что у них от него осталось.

— Мы уже туда ездили и искали, — ответил Вильям. — Там ее не было. Вчера вечером она должна была выступать по телевизору, но не появилась на программе, и никто ее не видел…

«Зако — сука, — пронеслось в голове у Лисс. — Он не мог так поступить. Я его убью».

— Чем я могу помочь? — выдавила она из себя. — Я на расстоянии больше тысячи километров.

Она стала судорожно нажимать на кнопки, чтобы разорвать соединение, ей срочно надо было найти укромное место.

Парень сестры тяжело дышал в трубку.

— Мы ночью звонили в полицию. Я сейчас туда поеду. Хотел сперва поговорить с тобой. Она же говорила, что собиралась…

Свет в крошечной каморке изменился, стал проникать внутрь вещей, в раковину, зеркало, удаляться от нее.

— Если исчезнет Майлин, исчезну и я, — пробормотала она.


Когда она вошла, Вим говорил по телефону. Он показал куда-то под окном в крыше, очевидно, хотел, чтобы она там встала. Она же стояла в дверях туалета и вертела в руках свой телефон. Никаких звонков от Майлин не было. Только три от матери, на которые она не ответила. Она сползла вниз по стене, шершавой, царапавшей спину. Села и принялась мусолить сигарету. Еще два сообщения от матери. На голосовую почту Первое: «Привет, Лисс, это мама. Сейчас четверг, двадцать три часа сорок три минуты. Пожалуйста, позвони мне, когда получишь это сообщение. Это важно». По-деловому, как всегда. Но голос нетвердый. Лисс была не в состоянии слушать второе сообщение, но все-таки не удержалась. Оно было отправлено утром: «Лисс, снова мама. Позвони мне. Это касается Майлин».

Она была в полном смятении. Вим стоял над ней и что-то говорил. Что время уходит, что такса тикает, что он не дешевый фотограф, а она сидит тут и тратит его время впустую, будто он какой-то кастрированный негр. Она оделась и пробормотала что-то про несчастный случай. Очевидно, он ей поверил, потому что вдруг замолчал и только покачал головой.

— Завтра придешь готовой, — крикнул он ей вслед.


Декабрьский ранний день был до краев полон холодной влаги, набрасывавшейся на нее вдоль Лайнбаансграхт и морозившей ее текучим льдом, слой за слоем. Дорога вдоль канала была скользкой, но она крутила педали изо всех сил. Какая-то женщина в пальто и широкополой шляпе стояла у перил дома-кораблика и курила. Обернувшись, она помахала Лисс. Девушка прибавила скорость. Два старика ловили рыбу с моста. Один был в кепи и плевал в воду. Она тут же остановилась. Прислонила велосипед к перилам и взяла трубку.

— Это я. Лисс.

Какой-то звук на том конце. Сначала она не поняла, что это.

Мать плакала. Лисс никогда не слышала, как она плачет. Она могла бы положить трубку. Уже узнала, что хотела. Что с Майлин что-то случилось. Все изменилось, и больше никогда не будет как прежде. И во всей этой прогорклости, к которой она не смела притронуться, было что-то похожее на облегчение.

— Как долго ее уже нет? — услышала она собственный голос.

Из несвязных слов Лисс поняла, что уже почти сутки. То же говорил и Вильям.

— Что нам делать, Лисс?

Мать никогда не задавала таких вопросов. Уж точно не ей, Лисс. Она сама отвечала на такие вопросы. Говорила, что делать. Всегда на шаг впереди, подготовленная от и до. А теперь она не может даже внятно говорить и только без конца повторяет эти слова: «Что нам делать? Что нам делать?»

— Я перезвоню, — сказала Лисс и прервала разговор. Но это был не разговор, а дырка посреди бела дня.


Пришла в себя от сигналящей машины. Она ехала вдоль Марниксстраат, движение немного сгустилось. Похолодало, она выдыхала облачка пара, вдыхая только минимум необходимого воздуха. Мыслей в голове не было, следовала схеме, разработанной раньше, но некоторое время ненужной. Купила мороженое. Полтора литра. Ванильное. Никаких орешков или шоколада. Схватила еще пепси-макс и пластиковую ложку. Стало темнеть. Она каталась кругами. Была в Вондельпарке. Не знала, куда делся день. Знала только, что он для чего-то последний. Первый для чего-то другого. С мороженым и пепси в мешке она катилась вдоль Марникскаде. И вдруг оказалась перед квартирой, где жила с Рикке. Мелькнула неясная мысль заглянуть к ней, заставить ее навестить Зако, обмануть его, чтобы он себя выдал. Выдавить из него признание, что в пропаже Майлин виноват он. Но Рикке не годилась ни на что подобное.

Она проехала асфальтовую площадку, где несколько парней играли в темноте в баскетбол. Они окликнули ее. Стали приставать. Но она поехала дальше, к скверу со скамейкой, и опустилась на нее в слабом свете фонаря. Раньше она не раз здесь сидела. Скамейка была покрыта слоем льда. Холод поднимался по спине. От мороза становилось полегче. Он сковывал мысли. Из оцепенения она выходила, только когда какая-нибудь машина с грохотом проезжала стык на мосту на другой стороне канала. Можно было следить взглядом за поездами вдалеке, когда они приближались или удалялись от Центрального вокзала.

И тут снова всплыла картинка. Майлин в голубой пижаме. Она оборачивается и закрывает дверь. Забирается в кровать, обнимает ее. Еще есть звук, который относится к воспоминанию. Шаги того, кто стоит снаружи. Задвижка, дергающаяся на двери. Кто-то стучит, сильнее и сильнее, начинает колотить, и Майлин крепче прижимает ее к себе: «Никогда-никогда с тобой не случится ничего плохого, Лисс».

Она выхватила банку из пакета, открыла крышку. Мороженое так промерзло, что ложка ломается. Черенком ложки она отковыривала мороженое, пихала в рот куски. Холод забрался в желудок. Она достала зажигалку и провела несколько раз под дном коробки. Вскоре удалось отковырять большие куски ванильной массы. Голод усиливался во время еды. Всего несколько минут прошло, а она уже все доела. Она раздавила пустую коробку и сунула в урну на другой стороне дорожки. Нырнула в кусты и опустошила желудок. Вкус ванили все еще крепко держался во рту. Из нее вышло не все, какой-то кусочек еще оставался в глубине желудка. Она стояла, прислонившись лбом к дереву. Наверное, дубу, потому что кора была вся в острых трещинах, к которым она могла прижаться.


Мысли уже больше не метались беспорядочно. Они собрались в кучку. Могли отделиться друг от друга, одна за другой. Майлин пропала. Найти Майлин, пока не поздно. Зако попросил кого-то снять ее… Лисс забралась на велосипед. Холод, струившийся из живота, не давал мыслям сбиваться. Она поехала обратно вдоль Лайнбаансграхт. Времени было больше полуночи. Темные дома-кораблики. Несколько лебедей плавали в черном канале.

В окнах его кухни тоже было темно, они выходили на Блёмстраат. Можно было бы ему позвонить или послать СМС. Решила подождать. Встала у дверей с другой стороны. Замерзла еще сильнее. Мысль, что Майлин исчезла, все время ускользала. Оставляла после себя только отпечаток. Голос матери, готовый вот-вот рассыпаться. Исчезнуть должна была она, Лисс. С ней могло случиться что угодно. Она ходила по краю, готовая в любой момент сорваться. Она жила там, где люди исчезали. Они скрывались или сбегали. Если бы кто-то позвонил матери и сказал, что пропала ее дочь Лисс, ей было бы тяжело, но горе было бы ожидаемым. Уже наполовину пережитым. Случись что с Майлин, это разорвало бы ей сердце.


Прошло больше часа, когда она услышала, как с моста у Принсенграхт сворачивает мотоцикл. Через несколько секунд он остановился у входа. Он был один. Она удержалась, чтобы не рвануть через улицу и не вцепиться ему в куртку. Дождалась, когда он исчез. Дождалась, когда на кухне зажегся свет. Подождала еще чуть-чуть и позвонила.

— Что тебе надо? — спросил он, не поздоровавшись.

— Я поблизости. Иду домой. Решила заскочить.

Зако хрюкнул и положил трубку. Через две с половиной минуты она позвонила в дверь. Он ее впустил. Дверь на третьем этаже была приоткрыта. В прихожей пахло свежевымытым полом. К нему всегда приходили убираться девчонки, совершенно бесплатно.

Она остановилась посреди гостиной. Он сидел на диване с банкой «Амстеля» в руке, не отрывая глаз от экрана, где несколько футболистов носились туда-сюда, переругиваясь друг с другом. Не дожидаясь приглашения, она села. Он не смел спросить, что ее привело к нему. Видимо, воспринял ее появление как нечто само собой разумеющееся.

— Я здесь потому, что ты мне должен кое-что рассказать. Неделю назад ты мне показал фотку, в кафе «Альто». Моей сестры.

Он откинулся на спинку дивана, положил ноги на стол. Нехотя перевел взгляд на нее. Узкие губы поморщились, будто он удерживал улыбку.

— Твоей сестры, — повторил он небрежно.

Она могла бы рвануть на кухню, схватить хлебный нож, приставить к его горлу и угрозами выдавить признание. Силой она успокоила себя благодаря все еще сидевшему в животе холоду. Не дать ему сейчас взять верх. Если Зако возьмет верх, он ее уже никогда не отпустит.

— А у тебя есть… еще ее фотографии?

— Естественно, — оскалился он.

— Кто это снимал?

Он присвистнул:

— Этого ты не узнаешь, Лисс. Ты не узнаешь ничего.

— Ты пытаешься меня обмануть, Зако. Ты всегда был таким. Хочешь, чтобы поверили, будто ты знаешь и можешь намного больше.

Что-то в нем перещелкнуло.

— Слышал, что ты давненько не трахалась. Поэтому и пришла?

— Может, и так. — Она пыталась небрежно растягивать слова. — Но сначала расскажи мне про фотографии.

Он выпрямился и вытащил пакетик из кармана куртки:

— По дорожке на нос. Потом разберемся с нашими делами.

Она выдавила улыбку. Одна дорожка и перепихнуться. Как все может быть примитивно! Она сняла с себя куртку и свитер. Расстегнула юбку, осталась только в черных колготках и тонкой блузке, знала, что такая она ему очень нравится.

— Ты упряма, как ослица, — промурлыкал он.

— Не думала, что ты имеешь что-то против ослиц.

Теперь он засмеялся.

— Кто снимал? — попыталась она опять.

— Знакомый. — Он вытряхнул белый порошок на стеклянный столик. — Кто-то, кто мне задолжал одну услугу.

— Он живет в Осло?

Он выложил целых три дорожки карточкой «Виза».

— Не-а. — Так он говорил, когда врал.

— Зачем ты посылаешь людей в Осло фотографировать мою сестру?

Он покосился на нее:

— Это допрос?

— Я не верю тебе, господин блеф.

Он достал купюру из бумажника, скрутил ее трубочкой:

— Твое дело — верить или не верить.

— Докажи, что это ты попросил кого-то сделать эти фотки, и я больше не буду сомневаться в твоих словах.

Он долго смотрел на нее. Она могла бы закричать, что Майлин пропала, что он должен сказать, что знает, если не хочет, чтобы она донесла на него в полицию. Вместо этого она закрыла глаза и покачала головой, будто сдается.

— У тебя всегда эти планы, Зако. Почему я должна верить, что когда-нибудь из них что-то выйдет?

Он резко встал, взял телефон. Набрал номер и протянул ей:

— Фотографии прислали мне из Осло. Понимаешь? Я говорю как есть.

Лисс отвернулась к окну, закусила губу. «Я знаю его», — повторила она про себя. Зако может зайти очень далеко, чтобы поселить в ней неуверенность и страх. Но похитить Майлин?.. Что она вообще о нем знала? Понимала ли она вообще, что происходит вокруг? Она вообще что-нибудь понимала про мир вокруг? Этот образ: пойти в лес, ночью, лечь в снег, смотреть на небо между верхушками сосен, соскользнуть в черно-серое, поддаться и заснуть, навеки.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, не оборачиваясь.

Она услышала, как Зако ставит пивную бутылку на столик.

— Я тебе нужен, Лисс, — сказал он почти дружелюбно. — Блин, только представь себе, что мы можем сделать. Вместе. — Он вдохнул в себя. Дважды. — Третья — тебе.

Она села рядом с ним. Схватила купюру, втянула, наблюдая, как последние частички порошка затягивались внутрь, почувствовала, как щекочет в ноздре. «Прояснить мысли, — подумала она. — Быть спокойной еще немного».

Зако схватил ее руки и прижал к своей ширинке. Она почувствовала, как под гладкой тканью брюк набухает. «Словно дрожжевое тесто», — подумалось ей.

— Мне надо в туалет.

— Давай быстрее, — промурлыкал он. — И прихвати «Амстель» из холодильника.

Она вытерлась и спустила, сунула обе руки в стекающую холодную воду. «Лисс», — пробормотала она себе под нос. Звучало это грустно. Как «клизма» и «вниз». В школе иногда ее звали: «Лисс, Лисс, слизь».

Она открыла шкафчик над раковиной. Нашла несколько маленьких голубых таблеток в конверте. Оторвала кусок туалетной бумаги, завернула в нее шесть таблеток, схватила стакан с зубными щетками и пастой и раздавила дном таблетки, перетерла их в тонкий порошок о раковину, упаковала в бумагу. На кухне она достала пиво, открыла бутылку. Всыпала туда порошок, стерла частички с горлышка. Осторожно перемешала.

— Куда ты там пропала?

Она снова пробралась в гостиную, поставила бутылку перед ним.

— Матч — просто жопа! — Он исподлобья смотрел на экран.

— Я тоже захотела пива, — сказала она и принесла еще «Амстель» с кухни, села вплотную к нему.

Он расстегнул ширинку и продемонстрировал свое богатство.

— Ну, давай! — сказала она и прижала ледяную бутылку к торчавшему члену.

— Надеешься, он сникнет, — заржал он, схватил собственную бутылку и одним глотком выдул половину.

Всего через несколько минут он уже клевал носом. Он потянул колготки, пытаясь стащить их с ее бедер.

— Я тебе помогу, — сказала она и медленно стянула их. Потом расстегнула блузку. Встала рядом с ним в одних стрингах.

Он поднял руку, чтобы их снять.

— Что такое? — пробормотал он и сдался, опустившись на диван с закрытыми глазами.

Она схватила его мобильник, сняла блок с клавиатуры, нашла фотографии Майлин. На одной она выходила из дверей. Вместе с ней был кто-то, вероятно Вильям. Высокий, крепкий, светловолосый, со слегка косящими глазами. Потом серия из одиннадцати фотографий, одну из которых Зако показывал ей в кафе «Альто». Еще на паре других снимков был тот же блондин. ММС было отправлено с номера, начинавшегося с кода Норвегии. «Странно, что Зако не стер сообщение», — вдруг осенило ее. Если он действительно просил кого-то следить за Майлин, он не оставлял бы номер в телефоне. Зако скотина, но не идиот. Она записала цифры на полях газеты, лежавшей на столе, оторвала кусочек и сунула его в карман куртки, снова достала и записала дату, когда было отправлено сообщение. Порылась в ящиках письменного стола. В нижнем лежало то, что она искала: фотография Майлин. Ее она тоже сунула в карман куртки, больше распечатанных фоток она не нашла.

Быстро натянула одежду. Зако лежал, прислонив голову к ручке дивана. Она взяла его под руки, подняла в более безопасное положение. С почти пустой бутылкой она пошла на кухню, вылила остатки и хорошенько ее прополоскала. Никаких оснований полагать, что он проснется и обнаружит, что произошло. Свою бутылку она тоже прополоскала и вытерла. «Зачем?» — спросила она себя, не пытаясь ответить.

Зако все еще мешком валялся на диване и храпел. Перед выходом она наклонила его голову назад, запихала его прибор обратно в штаны и застегнула ширинку.


Снова в квартире на Хаарлеммердайк. Всё еще под кайфом. Скоро пройдет. Кокс лежал у нее в конверте в ящике ночного столика. Достать его сейчас, насладиться чувством неуязвимости, и пусть оно продолжается. Она была одна. Ночь. На улице внизу тихо. Майлин пропала. Приди в себя, Лисс.

Она села перед компьютером. Нашла в «Гугле» норвежский телефонный справочник и проверила номер, записанный на газете. «Юдит ван Равенс», узнала она. Живет на Экебергсгате в Осло. Времени больше полтретьего. Она решила подождать и позвонить утром. Скинула одежду, бросила ее на пол и забралась в кровать.

Она на даче. Майлин тоже. Они спускаются к озеру. На дворе лето, поэтому у них по купальному полотенцу. Лисс взбегает на камень, с которого они обычно прыгают в воду. Под ним огромная глубина. Она уже собирается прыгнуть, но замечает, что озеро покрыто льдом.

Она проснулась от холода. Сероватый свет из окна затухал, достигая заднего двора. Она взяла мобильный. Проспала двенадцать часов. Рывком села на кровати. Мучила жажда. Доковыляла до ванной, подставила рот под струю и долго пила. Сползла на унитаз, и снова ее вырвало. Она сидела и смотрела на лицо в зеркале.

— Майлин, — пробормотала она.

«Я позабочусь о тебе, Лисс».

Потом она позвонила парню сестры, Вильяму. На какую-то секунду уверенная, что все было как прежде и сестра вернулась.

Но она не вернулась.

— Ее нет дома уже без малого двое суток.

— Чем все заняты? — заныла Лисс. — А полиция?

— Ее разыскивают. Они заходили пару раз. И я был в уголовном розыске. Они всё спрашивают, ссорились ли мы и все в этом духе. А еще была ли она в депрессии, были ли у нее мыли о самоубийстве.

— Майлин думала о самоубийстве?!

— Никто из нас так не считает.

— Но кто-то же должен сделать что-нибудь!

— У них, похоже, пока нет никаких зацепок. Мы с Таге поехали на дачу у Моррванна. Полиция тоже искала там. Больше я ничего не знаю.


Лисс стояла и смотрела вниз на Хаарлеммердайк. Кафетерий на противоположной стороне вывесил на дверь часы к Рождеству.

— Кто-то должен сделать что-нибудь, — повторила она. Сказала это вслух. Стояла без движения. Тут же вспомнила про номер телефона.

Она наткнулась на автоответчик, женский голос говорил по-голландски, потом по-английски: «Это номер Юдит ван Равенс, оставьте сообщение…»

Она приняла душ. Оделась. Накрасилась. Все, что обычно делала. Сбежала по лестнице вниз и выскочила из дома, прошла наискось по улице до кафе. Хозяин спустился с вершины шаткой стремянки. На вид ему было лет пятьдесят, и его розовую макушку обрамляла кайма седых кудрей. Стремянка стояла на столе, и какая-то бесцветная блондинка в черном придерживала ее для него, пока он крепил золотые и серебряные шары под потолком. Из бара доносилась музыка. «It’s gonna be a cold, cold Christmas».[3]

Она заказала двойной эспрессо и уселась у окна. Когда кофе закончился, она решилась. Позвонить Зако. Встретиться с ним еще раз. Спросить его прямо, знал ли он, что Майлин пропала. Она хотела проверить по его глазам, соврет ли он.

Она набрала номер. Прошло четыре-пять гудков. Ответил глубокий мужской голос.

— Зако дома?

— Кто его спрашивает? — в ответ спросил ее голос.

Она немного замешкалась и сказала:

— Подруга.

— Подруга? Что вам от него нужно?

— Я просто хотела поговорить с Зако, — вырвалось у нее. — Он дома?

— Зако мертв.

Она чуть не выронила мобильный:

— Не шутите со мной. Кто вы, черт возьми, такой?

— Сотрудник криминальной полиции Воутерс. Вы можете ответить на мой вопрос?

Она не помнила, о чем он спрашивал. На Хаарлеммердайк зажглись гирлянды. Шестиконечная звезда с красным сердечком внутри. Мимо проехал велосипедист. Мужчина с ребенком на сиденье спереди.

Снова голос в телефоне:

— Когда в последний раз вы видели Зако?

Она услышала свой ответ со стороны, откуда-то издалека.

— Несколько дней назад. Неделю, может быть.

Ей задали еще несколько вопросов. О том, в каких отношениях она с ним была. Какие наркотические средства он употреблял. Употребляли ли они их вместе. Она должна была сообщить полное имя и адрес. Ответить, чем занимается в Амстердаме.

— Вы не откажетесь, если мы попросим вас прийти и поговорить?

— Конечно, — пробормотала она. — Я приду.

Потом она сидела и смотрела на телефон. Что-то покалывало вокруг рта. Потом перешло на щеки.

В кафетерии повесили все шары и украсили их зелеными венками. Хозяин неуклюже спустился с расшатанной лестницы и улыбнулся ей:

— Ну вот, теперь Рождество может смело приходить.

Из бара доносился голос Леннона: «War is over, if you want it».[4] Она почувствовала, что из одной ноздри течет. Достала носовой платок. Когда она на него взглянула, он был весь в крови. Она снова прижала его к носу, помчалась к туалету.

— Все в порядке? — спросил хозяин.

Она заперлась. Подержала платок под ледяной водой, прижала его к носу. Тонкая струйка крови стекала по подбородку на белый фаянс.

Вернувшись за столик, она позвонила Рикке. Рикке сняла трубку, но не могла вымолвить ни слова.

— Это ведь неправда? — ныла Лисс. — Пожалуйста, скажи, что это неправда.

Рикке повесила трубку.

Через несколько минут она позвонила снова.

— Они нашли его утром… два его родственника… на диване… захлебнулся в собственной рвоте. — Она снова прервала разговор.

Лисс положила купюру под кофейную чашку и потащилась на улицу.


Картинка снова всплыла, когда она брела по улицам в Йордаане: исчезнуть в глубине леса, в болоте, среди сосен, в месте, которое знала только она и даже Майлин не знала. Сколько она себя помнила, она думала о нем как о последнем месте, и поэтому она обычно успокаивалась от мыслей о нем. Но ничто не могло ее успокоить сейчас.

У Хаарлеммерплейн она остановила такси. Плюхнулась на заднее сиденье. Шофер был выбрит налысо, одет в серый костюм, и от него пахло тем же лосьоном после бритья, каким иногда пользовался Зако. Она взялась за дверь, чтобы выйти из машины.

— Куда направляется юная леди?

Она вжалась в кресло. Думала, уже сказала, куда ей нужно.

— В Схипол, — пробормотала она и запахнула тонкую кожаную куртку.

Шофер отвернулся и подмигнул ей в зеркало.

— Путешествуем налегке, — прокомментировал он и предложил ей сигарету.

* * *

Когда я пишу, я вспоминаю все, что собирался тебе сказать, дорогая Лисс, если бы ты дала мне рассказать. Обо всем, что случилось той весной. Апрель — самый ужасный месяц. И как я пережил лето, как оказался на Крите осенью, под другим солнцем, но все с тем же черным светом внутри. Среди людей, которые жрали, пили и спаривались. Они ругались, и блевали, и не смотрели за детьми. Там я познакомился с Йо. По вечерам я сидел и читал на террасе перед рестораном, снова и снова перечитывая при свечах одну поэму. Она повествует о последних временах, как мне кажется, во всяком случае, о моих последних днях; странствия по иссохшему миру, без воды, без смысла, в слепоте, пустоте и смерти. «Что ты читаешь?» — спросил Йо, когда подошел ко мне. Он был подозрителен, как наверняка по отношению ко всем; больше других ему была нужна опора. Я рассказал о поэме, повторил ту часть, которая называлась «Смерть от воды», нарисовал ему образ мертвого финикийца на дне моря.

Йо было двенадцать лет, и он был предоставлен самому себе. Он знал, каково мне.

Часть II

1

Воскресенье, 14 декабря

Когда самолет пошел на посадку и капитан предупредил, что они приближаются к аэропорту города Осло, Лисс проснулась в хаосе мыслей. Две из них повисли в воздухе: «Майлин пропала. Я должна найти Майлин».

Ранний вечер воскресенья. Пятый час. Она провела ночь в кресле в Схиполе, до утра все рейсы были заняты. С тех пор как она сидела в кафе на Хаарлеммердайк, прошли почти сутки. Полицейского, который ответил по телефону Зако, звали Воутерс. Разве можно забыть эту фамилию? «Неправда, что я видела Зако неделю назад. Я была там той ночью. Прямо перед его смертью…» Закрыть эти мысли в комнате. Запереть на ключ. Перед дверью стоит Воутерс с табличкой. Ее нельзя открывать. Разве можно забыть, что в этой комнате что-то есть? Начиная с фамилии, Воутерс, забыть, как зовут полицейского. Забыть его голос и все, что он рассказал. Тогда можно будет забыть, где она была ночью. «Я должна найти Майлин. На остальное мне насрать».


Дама в соседнем кресле дочитала газету. Она протянула ее Лисс, хотя та об этом не просила.

Она листала не вчитываясь. Через несколько страниц она наткнулась на большой заголовок и уставилась на него: «Пропавшая женщина (29 лет) должна была участвовать в передаче „Табу“». Это про Майлин. Ее парень упоминал какую-то передачу. Газета называла это «скандальным телевидением». Ток-шоу Бергера, прочитала Лисс, этот тип ассоциировался у нее с устаревшей рок-музыкой. Теперь он создал зрительский ажиотаж этим шоу, где обсуждались табу. Вчерашняя передача была посвящена вроде как сексуальности. Все началось, когда Бергер сказал, что иметь секс с детьми, может быть, и нормально. Лисс изо всех сил пыталась понять, как это все связано. Что Майлин, такая дотошная в отношении источника своих доходов, забыла на таком шоу? «Психолог двадцати девяти лет так и не появилась в студии Канала-шесть в Нюдалене. Никто не знает, где она с того вечера. Во время передачи Бергер несколько раз подтрунивал, что у нее оказалась кишка тонка. Теперь он отказывается давать какие-либо комментарии».

Женщина в соседнем кресле сидела с закрытыми глазами и держалась за подлокотники. Лисс сунула газету в кармашек ее сиденья, прислонилась головой к иллюминатору. Слой облаков под самолетом утоньшился. Она разглядела внизу фьорд и крепость на краю. Когда она уезжала отсюда почти четыре года назад, она думала, что уже никогда не вернется.

«Как ты справишься, Лисс?»

*

Шоферу она называла Экебергсгате, но не сказала номер дома. Когда они подъехали, она попросила остановиться. Заплатила кредиткой и вышла.

Здесь на склоне над Осло был собачий холод. Лисс была одета для теплого дня в Амстердаме и отправилась в аэропорт, не заезжая домой, чтобы собрать вещи. Градусник на панели в такси показывал минус двенадцать. Она застегнула легкую куртку до самого верха, но это не помогло, попыталась сунуть руки в малюсенькие кармашки.

Она нашла дом — большую светло-желтую виллу в стиле фанк. Имя на почтовом ящике совпадало. Подъезд к вилле был устлан красной каменной плиткой, такой скользкой, что Лисс пришлось семенить, как старушке. Она позвонила. Повторила слишком быстро, потому что изнутри уже послышались шаги. Из дверей выглянула женщина. Темные волосы, собранные на затылке, умелый макияж. Ей могло быть около тридцати пяти, примерно лет на десять старше Лисс.

— Юдит ван Равенс?

Женщина ответила легкой улыбкой, будто бы сидела дома и ждала посыльного с цветами. Лисс заметила у нее в руках что-то завернутое в вязаное покрывало.

— Мне надо с вами поговорить, — продолжила она по-голландски и показала в сторону прихожей.

Взгляд женщины стал враждебным.

— По какому поводу?

Лисс старалась держать себя в руках. Она замерзла от кончиков пальцев до корней волос. Она не спала уже больше суток. Она убила человека. Но только две мысли она удерживала: «Майлин пропала. Я должна найти Майлин».

— Дайте мне зайти на секунду, и я все объясню.

Женщина решительно покачала головой и покрепче перехватила сверток. Она уже собралась закрыть дверь. Лисс выставила ногу на порог. Из сумки она выхватила фотографию сестры и сунула прямо в лицо женщине. Та заморгала, отпустила дверь. Лисс толкнула дверь и прошла мимо нее внутрь.


Большая гостиная казалась почти пустой. Мягкая мебель, купленная, может быть, даже в ИКЕА, обеденный стол в углу, большая блеклая картина на самой длинной стене.

— Мы здесь временно, — извинилась женщина. — Мой муж работает в «Статойле». Он в основном в Ставангере, но я там жить не могу.

Неуверенность придавала ей разговорчивости. Если история про «Статойл» не выдумана, чтобы произвести впечатление и показать, какие за ней силы. Она все еще прижимала сверток к груди. На диване лежала переноска от коляски, — возможно, она побоялась оставить спящего ребенка одного.

Лисс стояла посреди комнаты. Женщина не приглашала ее сесть.

— Что с фотографией?

— Вы ее сделали, — констатировала Лисс как можно спокойнее.

— Да?

— Она отправлена с вашего телефона абоненту в Амстердаме.

Женщина задержала дыхание, Лисс напряглась. Целая свора супругов может ворваться сюда в любой момент, чтобы вышвырнуть ее. Может, они даже вызовут полицейский патруль. Но она ни за что не уйдет из этого дома, пока не узнает, зачем были сделаны эти фотографии Майлин. На секунду она представила, что может схватить ребенка, угрожая, что будет бить маленькой головкой о стену, пока женщина не расскажет все, что знает.

Казалось, эта угроза из ее темной, глубинной фантазии материализовалась, сделала круг по комнате и задела что-то в Юдит ван Равенс. Она взяла переноску и пошла к дверям:

— Только уложу ее. Сейчас вернусь.

Лисс представила себе, что она воспользуется возможностью и позвонит мужу, если он не дома на самом деле, или соседям, или по телефону экстренной помощи. Ей было совершенно все равно. Она знала, что пришла по нужному адресу.

Вскоре Юдит ван Равенс снова появилась в гостиной.

— Вы правы, — начала она, прежде чем Лисс успела что-либо сказать. — Я сделала эту фотографию, и я не вижу, чтобы это давало вам повод врываться вот так сюда. Мне скоро надо кормить дочь, у меня тысяча других дел, я жду гостей…

— Женщина на фотографии пропала.

Юдит ван Равенс уставилась на нее:

— То есть?

Лисс достала газету, которую прихватила в самолете, пролистнула ее и положила на стол. Юдит ван Равенс прочитала, посмотрела на нее, прочитала еще раз:

— Откуда вы знаете?..

— Это моя сестра, — бесцветным голосом произнесла Лисс. — Пропала моя сестра. И прежде чем я уйду отсюда, вы мне расскажете все об этих фотографиях. А потом я пойду в полицию.

— Полиция? Это так необходимо?

— Это уже я буду решать, — твердо сказала Лисс.

Юдит ван Равенс встала у окна.

— Я не сделала ничего плохого, — сказала она, как подросток, которого притащили в кабинет директора. — Я не хочу только, чтобы муж что-нибудь узнал. — Она взглянула на Лисс. — Это правда, что я отправила несколько фотографий этой женщины в Амстердам, одному знакомому.

— Зако.

— Вы его знаете?

Лисс пожала плечами:

— Зачем?

Юдит ван Равенс провела руками по щекам:

— Я… знала Зако много лет назад. Мы друзья.

Лисс собралась прервать ее, но удержалась. У Зако нет друзей-женщин, могла бы она сказать, но тут же представила себе его на диване в луже блевотины. Услышала голос полицейского по фамилии Воутерс, того, кто ждал, что она явится и расскажет, что случилось той ночью.

— Иногда мы созваниваемся, — продолжала Юдит ван Равенс, — и, когда я приезжаю в Амстердам, мы порой встречаемся.

Она была стройной, ростом чуть ниже среднего, с округлыми бедрами, но не слишком большой грудью, хотя наверняка кормила. «Не типичная девочка Зако», — подумала Лисс.

— И этого ваш муж не должен знать, — прокомментировала она с легким презрением.

— Вообще-то, когда мы с Зако встречаемся, ничего не происходит, — торжественно заверила Юдит ван Равенс. — Не так много, — поправилась она, — но мужу необязательно знать все, чем я занимаюсь. Он из ревнивых.

— А как насчет фотографии?

Юдит ван Равенс опять провела по щекам, продолжив движение по гладким волосам.

— Зако позвонил несколько недель назад. Попросил об услуге. Он хотел удивить какого-то знакомого, ради шутки. Наверное, вас?

— Продолжайте.

— Мне надо было незаметно сделать несколько фотографий одной женщины. Мне дали имя и адрес офиса. Я ждала снаружи в машине, пока она не появилась. Потом пошла за ней до трамвайной остановки. Она была с мужчиной… Это была шутка!

— Когда это было?

Юдит ван Равенс, кажется, задумалась:

— Три недели назад, наверное. В конце прошлого месяца. Мы потом уехали в Хьюстон через неделю.

Три недели назад совпадало с датой, которую Лисс записала в квартире у Зако.

— А как долго вы были в Штатах?

— Вернулись в пятницу вечером. Я до сих пор еще не могу привыкнуть к другому времени. — Юдит ван Равенс закрыла глаза. — Я была должна ему одну услугу. Исчезновение этой женщины, вашей сестры, никак не может быть связано с фотографиями. Мы с Зако вместе учились в киношколе. Он очень непростой, придумывает странные дела, но не может быть замешан в похищении.

— Зако мертв.

Женщина у окна застыла. Остатки краски исчезли с ее и без того бледного лица.

— Несчастный случай, — продолжила Лисс. В этих словах было какое-то утешение. В это она могла и сама поверить от частого повторения.

— Как?..

Лисс села на стул у журнального столика:

— Передоз. Намешал разного. Он заснул, его вырвало, и сам же в этом захлебнулся.

Юдит ван Равенс плюхнулась на диван:

— Это невозможно! Зако этим не занимается. У него все под контролем.

Лисс не ответила. Какое-то время они обе сидели молча. В другой комнате зазвонил мобильный. Юдит ван Равенс не реагировала. Сидела, наклонившись вперед, скрестив ноги, и смотрела в стол. И вдруг сказала:

— Нам надо пойти в полицию. Для меня это будет ад, но мы должны.

— Зачем?

Она не поднимала взгляда.

— С этими фотографиями все не случайно. Если Зако влез в какие-то дела и кто-то инсценировал несчастный случай…

Лисс прервала ее:

— Я уверена, вы правы… все было просто шуткой.

Юдит ван Равенс покосилась на нее:

— Правда?

Лисс решительно кивнула:

— Поговорив с вами, я в этом убеждаюсь.

— У вас… были отношения?

Лисс сделала вид, что не слышала вопроса.

— Все так и есть. Зако хотел удивить меня. Ничего дурного он не замышлял. И это совпадение, что сестра пропала сразу после того, как вы ее сфотографировали.

Мгновенное облегчение: что бы ни случилось с Майлин, это не из-за нее, не из-за Лисс. Но через несколько секунд снова закралось сомнение.

— А фотографии все еще у вас?

Юдит ван Равенс встала, ушла в соседнюю комнату, вернулась с телефоном.

— Я их не удалила, — сказала она и показала Лисс ММС. — Забыла уже про все это.

В эту секунду в другой комнате закричал младенец.

— Вы считаете, не надо мне идти в полицию?

Лисс помедлила несколько секунд, а потом ответила:

— Насколько я знаю, никто не сомневается, что Зако умер из-за несчастного случая.

2

Ей нужно было пройтись. Она шла в город по Конгсвайен. Снега выпало очень много, а тротуар не расчистили. Ее тонкие полусапожки заиндевели, и она скользила по льду. Зазвонил телефон. Она подумала, что полицейский Воутерс. Рано или поздно они выяснят это, Лисс. Что кто-то был там той ночью. Что это была женщина, лет двадцати пяти, ростом выше среднего, очень худая, с длинными рыжеватыми волосами. Им даже не надо ничего расследовать, чтобы найти ее. Каждый, кто знаком с Зако, укажет на нее… Звонила Рикке. Вскорости от нее пришло сообщение: «Где ты? Надо поговорить».

Почти целый час она добиралась до площади Харальда Хардроде. Забежала в киоск, купила пачку «Мальборо» и бутылку воды, закурила, как только вышла на улицу. Дальше на Швейгорсгате была квартира, которую она снимала с компанией перед отъездом. Наверняка ее еще снимают. Теперь туда въехали другие. Катрин все еще время от времени посылала сообщения, она даже навещала ее пару раз в Амстердаме. Пожалуй, она самая близкая подруга Лисс.

Она достала телефон, чтобы ей позвонить. Катрин жила в студенческой общаге. Она тоже перестала бросать камни и бутылки в заграждения из полицейских, экипированных шлемами и щитами. Два года назад она пошла учиться на политолога в университет и утверждала, что придумала способ сопротивления получше. Для Лисс было недостаточно переехать в другой конец города. Надо было сбежать еще дальше.

Трубку не брали, и она сунула мобильный обратно в сумку, зашагала по Грёнландслайре к церкви. Там она остановилась. Обернулась и посмотрела на бетонного монстра, в котором размещалась полиция Осло. С задней стороны было отделение с камерами, где она провела очень много часов. Нет ничего неприятнее звука захлопывающейся за тобой двери. Быть запертой. Не знать на сколько… Справа от полиции была аллея, ведущая к тюрьме. Какой срок дают за убийство? По неосторожности, если ей поверят. Ее экстрадируют в Нидерланды. Интересно, судьи там более суровые? Пять лет? Десять или пятнадцать? Может, больше сорока, потому что она опять сбежала… Быть взаперти. Не на несколько часов или ночь, а на месяцы и годы. Этого она боялась больше всего. Когда не можешь выйти, если поймешь, что надо. Безвольно топать по крошечной закрытой камере. Рвать решетку, царапать стены. Ждать шагов в коридоре, звона ключей. Отведенное время для прогулки. Знать, что так оно все и будет до старости. «Тут речь не о тебе, Лисс», — попыталась думать она. Единственное, что важно, — чтобы нашлась Майлин. Все остальное не имеет значения.

Она потащилась вверх в горку ко входу в полицию. Что бы ты сказала, Майлин? Она попробовала передразнить голос сестры: «Никто за тебя этот выбор сделать не может, Лисс». Это не сильно помогло. Она попробовала опять: «Я не хочу, чтобы тебе было плохо, Лисс. В мире для меня нет ничего важнее тебя».

Она потянула на себя тяжелую дверь. Ее не сдвинуть. «Знак, — подумала она, — просто так тебя не впускают». Но тут дверь рядом разъехалась, и она вошла в большой зал.

На контроле сидела девушка ее лет в форме охраны. Две тонкие бледные косички свисали по воротничку. Кажется, она научилась краситься в детском театре.

— Чем могу помочь? — пробурчала она.

Лисс взглянула на галереи в зале. Разные отделы, догадалась она, были выкрашены в красный, синий и желтый.

— Я здесь из-за сестры. Она пропала.

— А-а, — отозвалась блондинка безучастно. — Хотите заявить об исчезновении?

Лисс покачала головой:

— Вы ее уже ищете пять дней. — Больше она не хотела ничего рассказывать этому жующему жвачку существу. — Те, кто расследует дело, наверняка хотят со мной поговорить.

— Как зовут вашу сестру?

— Майлин. Майлин Сюннёве Бьерке.

— Посидите вон там и подождите.

Через пару минут Лисс пригласили обратно к стойке:

— Никто из следователей по этому делу не может поговорить с вами сейчас. Напишите имя и номер телефона вот здесь, на листке, и вам перезвонят.

3

Понедельник, 15 декабря

Водитель такси вернул Лисс кредитку. Она уже довольно давно жила по этой карточке. Не знала, сколько еще можно вытянуть из нее, но не хотела выяснять. Шагнула в слякоть. Накануне вечером установилась теплая погода. Большую часть ночи она провела у окна гостиницы на Парквайен, сидела и смотрела на дождь.

Она осторожно пробиралась между луж на дорожке к дому. Почти четыре года прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз.

Как только она позвонила, дверь осторожно открыли. Появилась голова Таге.

— Лисс! — воскликнул он и схватился за лоб.

Он отрастил бороду, короткую и седую. На самой же голове едва ли осталась хотя бы одна волосинка. И глаза уменьшились за круглыми очками. Ей стало как-то легче, когда она его увидела. Может, потому, что не мама открыла.

Секунду казалось, он хочет ее обнять, но, по счастью, передумал.

— Какими судьбами? Ну заходи же. — Он крикнул в глубину дома: — Рагнхильд!

Таге все еще произносил ее имя на этот странный шведский манер. Они так к этому и не привыкли. Она помнит, что подумала в тот день, пятнадцать лет назад, когда он впервые к ним пришел: «Тот, кто так странно произносит мамино имя, в наш дом не переедет». Но это не помогло.

Таге никто не ответил, и он крикнул еще раз, добавив:

— Это Лисс.

Лисс услышала какой-то звук в гостиной. Мать стояла в дверях, измученная и ненакрашенная. Она смотрела, разинув рот, но взгляд был далеко.

— Лисс, — пробормотала она и осталась на месте.

Лисс стащила полусапожки, шагнула через порог в коридор. Заранее решила обнять маму, но тут у нее ничего не вышло.

— Ты здесь. — Мать подошла и схватила ее за руку, будто хотела удостовериться, что глаза ее не обманывают. — Вот видишь, Таге, она приехала.

— А я другого и не говорил, — заявил Таге и оглядел прихожую. — А где вещи?

— Какие вещи?

— Чемодан или сумка.

— Я просто уехала.

— Вот как, — констатировал Таге.

Он был старшим преподавателем социологии, если, конечно, наконец-то не получил должность профессора, на которую подавал сотни раз. Он всегда все констатировал, прежде чем позволял себе выразить мнение.


Они сидели в гостиной. Сказано было не так много. Лисс повторяла, что не могла сидеть спокойно в Амстердаме и ждать. Мать только кивала, особо не слушая. Казалась еще дальше, чем когда Лисс вошла в дом. Наверное, приняла какие-нибудь успокоительные. Так на нее не похоже, она никогда не притрагивалась к таблеткам. Но теперь веки были тяжелыми, а зрачки маленькими.

Таге удалился на кухню, чтобы «подогреть кое-какие остатки», хотя Лисс сначала отказалась. Он хотел принести еду в гостиную, но она предпочла поесть на кухне. Он сел рядом с ней. Мать осталась на диване. Она листала газету, слушала Лисс.

— Ты на сколько приехала? — интересовался Таге.

Будто на этот вопрос можно ответить.

— Как получится.

Он кивнул, очевидно, понимающе.

— Расскажи, что знаешь о Майлин, — попросила она.

Впервые, зайдя в дом, она произнесла ее имя. На этой кухне, где они с Майлин вместе сидели с детства. Лисс не знала, что она помнит на самом деле, а что помнит по старым фотографиям, но она представила себе, как они сидят за этим сосновым столом и завтракают, ужинают, вырезают, и приклеивают, и бросают фишки.

— Она, кажется, в четверг пропала?

Таге потер кончик носа:

— Ее никто не видел со среды. Насколько мы знаем.

—: Что ты имеешь в виду?

Он покачал головой:

— Я не знаю, что имею в виду, Лисс. Я не вправе ничего иметь в виду.

— Я должна знать все. — Голос ее звучал подавленно.

Таге снял очки, протер их платком. Жир, наверняка брызнувший со сковородки, не стерся, а лег тонкой пленкой на очках. Он подул на них, чтобы они затуманились, снова протер, но и это не помогло.

— Она поехала на дачу, — сказал он, перестав протирать очки и надев их обратно. — Это было в среду вечером. Ты знаешь, она туда постоянно уезжает, когда работает над сложными проектами.

Лисс знала. Их общая дача, ее и Майлин. Отец оставил ее им.

— Она переночевала там, выехала поздним днем, кажется. Люди, которые шли в кафе, там, в лесу…

— Ванген, — сказала Лисс.

— Да-да. Ванген. Так вот, люди оттуда видели ее машину на парковке у…

— Бюстермусан.

— Они видели ее в среду вечером и на следующее утро. А днем она пропала.

— Куда-то она ведь поехала?

Образ Майлин, сидящей зажатой в остове машине в глубокой канаве. Или в горной расщелине. Мысленно Лисс искала ее по дороге, которую так хорошо знала.

— Мы нашли ее машину, — сообщил Таге. — Она стояла на парковке на улице Вельхавена у ее офиса. Видимо, она приехала туда днем в четверг. Она должна была участвовать в ток-шоу.

— Я читала в газете. Этот старый рок-проповедник Бергер.

Таге откашлялся:

— Никто из нас не понимает, зачем ей туда понадобилось. Мужик этот — тот еще говнюк, говоря на хорошем норвежском.

Лисс пожала плечами:

— Он хочет разрушить какие-то табу. Разве это так плохо?

— Дорогая Лисс, Бергер и его апостолы — мошенники от свободной мысли, — объявил Таге. — Но скоро уже никто не осмелится говорить это вслух. Страх получить клеймо неполиткорректного человека стал эффективнее любой цензуры, какую только могли изобрести диктатуры.

Очевидно, он оседлал своего конька. Таге подошел к холодильнику, достал пиво и два стакана.

— Прикрываясь разговорами об освобождении нас от старых предрассудков, они создают новые, которые намного хуже. — Таге, казалось, был раздражен — редкий случай. Он мог быть мрачным и ворчливым, но всегда умел скрывать злость. — Хуже всего, что молодежь его боготворит. Даже самые умные мои студенты смотрят на него как на революционера. Теперь ты подумала, что я старый хрен, который ничего не понимает в новой жизни, или, еще того хуже, что у меня нет чувства юмора.

Вообще-то, она всегда думала, что он — старый хрен. Но особую форму саркастичного интеллектуального юмора она за ним признавала. Он даже мог ее рассмешить своей игрой слов. И в целом он был человек добродушный. Просто он ей никогда не нравился.

— Бергер заигрывает с героином, педофилией и сатанизмом, переворачивая все представления о правильном и неправильном. Но я говорю студентам, Лисс, что мнение, высказанное публично, обязывает, это общественный поступок и значит совсем не то, что костюм, который ты выбираешь для выхода.

— Майлин хотела принять участие в его программе, — напомнила Лисс.

Таге глубоко вздохнул:

— У нее наверняка были лучшие намерения. Но я сомневаюсь, что ей удалось бы уйти оттуда, не убедившись, что право быть говнюком — первичное, если этим ты развлекаешь публику. — Казалось, он выплеснул давно сдерживаемую фрустрацию, отругав старого, отжившего рокера, которому разрешили торчать в телевизоре.

«Тот, кого такие вещи провоцируют, должен быть очень наивным, — подумала Лисс. — И норвежцем. Или шведонорвежцем. В Голландии такое уже давно не привлекает внимания».

Она дала ему выговориться, дожевывая еду. Потом прервала:

— Ты сказал, ее машина стояла припаркованной прямо перед офисом.

Таге подергал себя за бороду:

— Вероятно, она заехала туда, перед тем как идти в студию. Мы сели посмотреть программу, но, когда передача началась, ее там не было. А это дерьмо на палочке на ее счет еще и отпускал шуточки. Что она испугалась прийти и прочее бесстыдство.

— И никто ее не видел с тех пор?

Лисс слышала, как мать встала с дивана в гостиной и пришла к ним на кухню.

— Поела? — сказала она бесцветно и положила руку Лисс на плечо. — Я пойду прилягу ненадолго.

Она вышла и поднялась по лестнице.

Таге посмотрел ей вслед:

— Не знаю, как она справится, если что-то случилось по-настоящему.

«Случилось по-настоящему», — собралась выкрикнуть Лисс. Прошло уже четыре дня, с тех пор как видели Майлин. Лисс воткнула вилку в спагетти, сунула в рот пол-ложки мясного соуса. Он был безвкусным. Наверное, сутки прошли, как она последний раз ела, но никакого намека на голод не чувствовала. Осушила стакан пива.

— Полиция?

Таге налил еще:

— Они спрашивали нас обо всем на свете. Была ли она в депрессии, пропадала ли она раньше и все в таком духе. Об отношениях между ней и Вильямом.

— А что ты об этом думаешь?

Он почесал пальцем запачканную лысину:

— А что тут думать? Все могло случиться… Дорогая Лисс, мы убиты страхом. Ты, наверное, тоже.

Была ли она убита страхом? Она входила в разные состояния, потом из них выходила. Но по большей части чувствовала отчуждение. Время от времени ей казалось, что ее разрывает на куски. И вдруг наступало облегчение: все может кончиться. И снова ее поглощала чернота и парализовала. Она убила. В кармане куртки лежала фотография Майлин. Она могла швырнуть ее на стол перед Таге: «Отведи меня в полицию. Запри меня там. Но я не могу говорить об этом».

Он легонько похлопал ее по руке:

— Конечно, полиция расследует все, что важно, чтобы разобраться. И раньше случалось, что люди, которые живут друг с другом, ссорятся и… — Он закашлялся. — Ты, кстати, знакома с Вильямом?

Она покачала головой:

— Говорила с ним по телефону три дня назад. Вот и все.

Майлин никогда ничего особо про этого Вильяма не рассказывала, но она никогда не распространялась о мужчинах, а Лисс и не хотела больше про него ничего знать. Она вспомнила сообщение: «Не занимай праздник Ивана Купалы будущим летом».

— Он вроде учится на юриста?

— Точно, — подтвердил Таге. — Они вместе уже больше двух лет. Мне он кажется симпатичным молодым человеком. Для Рагнхильд он не тот, кто нужен Майлин, но ты знаешь… — Он взглянул на дверь, за которой исчезла его жена. — Рагнхильд намекает, что он оставляет какие-то странные ощущения. Она не может его раскусить.

Лисс почувствовала, как в ней шевельнулось старое раздражение. В глазах матери ни один из парней Майлин не был ее достоин. Она всегда говорила, что дочери должны выбирать свободно, и в то же время не оставляла сомнений в том, что им следовало делать. И чаще всего не унималась, пока они не сделают, как хочет она.

— А полиция считает, этот Вильям мог… сделать что-нибудь?

Таге раздумывал.

— Они допрашивали его дважды. Но он был на работе вместе с другими студентами весь день, когда исчезла Майлин. Я забрал его оттуда, он приехал сюда, чтобы посмотреть с нами передачу. Потом Майлин должна была зайти… Мы с Вильямом вместе ездили и искали ее всю ночь. А утром поехали на дачу, вдвоем, чтобы искать ее там. Кажется, он так же раздавлен, как и мы.

— Зачем вы поехали на дачу? Ты же сказал, что машину нашли в городе?

— Мы не знали, что делать. Надо было испробовать все.

— Она могла куда-нибудь уехать?

Она сама слышала, как неправдоподобно это звучит, но должна была спросить, чтобы просто остаться на месте, продолжать разговор, не дать себя утянуть… Конечно, Майлин никуда бы не поехала, не предупредив. Она была не из тех, кто заставляет людей волноваться. Лисс могла бы свалить. Майлин, наоборот, хотела, чтобы все знали, где она.

— Мы уже задавались всеми возможными вопросами, — сказал Таге мягко. Эта мягкость всегда скрывалась в его голосе и, возможно, выражала покой. — Но куда она могла отправиться и зачем? Рагнхильд даже в Канаду звонила, чтобы спросить твоего отца, не появилась ли Майлин у него. Абсурдная мысль, но поскольку теоретически это возможно…

Рагнхильд звонила отцу. Лисс знала, что они не общались уже много лет. Пятнадцать, может быть, или даже двадцать.

— И что он сказал? — поинтересовалась она.

— Она не дозвонилась. Он, наверное, куда-нибудь уехал.

В голосе Таге не звучало никаких скрытых намеков. Он всегда был достаточно умен, чтобы даже намека на критику не было в его словах.

Лисс разом обессилела.

Она легла в бывшей комнате Майлин, в ее кровать. Слишком измотанная, чтобы заснуть, пульс стучал в горле. Она не ночевала в этом доме с тех пор, как закончила школу. Пришлось встать и походить по комнате между дверью и окном. Включила свет, села за стол и замерла. Над столом все еще висели фотографии. Одна с выпускного Майлин. Светлые волосы, светлые глаза, похожие на мамины, но жизнерадостнее. Другая фотография — они вдвоем с Майлин. Ей, наверное, восемь, и Майлин, стало быть, двенадцать. Они стоят на камне на даче, с которого они прыгали в озеро. Лисс машет руками, кажется, она вот-вот упадет. Майлин держит ее.

Она сняла фотографию, изучая каждую деталь. Елка рядом с камнем. Свет, рисующий эллипс на озере далеко за ними. И испуганное лицо Майлин. «Как ты справишься, Лисс?»

Она не помнит, как ее снимали, но помнит, каково было стоять, размахивать руками, падать, но тебя снова ловят.

— Никогда никого ближе тебя у меня не будет, — пробормотала она. — Я должна тебя найти, Майлин.

4

Вторник, 16 декабря

Она поехала на метро до вокзала. В сиденье была засунута газета. Двухдневной давности. Заметка в самом низу восьмой страницы: «Женщина двадцати девяти лет пропала в Осло. Ее не видели с четверга», — прочла она. Полиция до сих пор не может определить, есть ли в этом следы преступления. Семь строчек, ни имени, ни фотографии.

Она листала дальше. Полгода назад про нее писали в приложении к «Дагбладе». Лисс снималась в рекламе, которую показывали в кино в Голландии. Неизвестно, как «Дагбладе» до нее докопалась. Один журналист и один фотограф зашли в квартиру на Марникскаде. Зако утверждал, что это он им посоветовал. Им была нужна «история». Молодая норвежка на пороге модельной карьеры. Они все исковеркали, преувеличили, сделали фотографию, на нее не похожую. «Не трудно ли девушке в этой отрасли, с таким вниманием к внешности?» Такой стандартный вопрос. «Как вы относитесь к анорексии, наркотикам, к тому, что вас используют и бросают?» Журналисты хотели, чтобы в интервью был налет гламура и политкорректного скепсиса. «Надо знать, чего хочешь, — отвечала Лисс. — Надо брать управление в свои руки и не отпускать». — «Что вы думаете о женщинах как объекте мужского внимания?» Ей начинало надоедать интервью. «Я не имею ничего против того, чтобы быть объектом», — сказала она и заметила, что искренне так считает. Она могла бы уточнить и развить эту мысль, донести ее до всех, но не посмела. Напротив, она позволила заманить себя острыми формулировками и показаться интересной. Результат был представлен как пример мышления у нового поколения женщин. Они собирали сливки с того, за что боролись их матери, и пользовались этим, когда удобно. Наслаждались жизнью и самими собой. Майлин позвонила и поздравила, когда прочла интервью, хотя и отнеслась к основной его мысли скептически. От матери Лисс ничего не услышала.

Она оторвала взгляд от газеты, обнаружила, что поезд остановился на площади Карла Бернера, и выскочила, когда двери уже захлопывались. Взбежала вверх по лестнице к свету. Полусапожки снова высохли, на обоих появился затейливый серый кантик в основании подъема. Несколько дней назад это ее разозлило бы. В ее прежней жизни каждая деталь красоты была значима. А теперь — нет. Не в этом туманном зимнем городе.

Она собиралась встретиться с парнем Майлин. Прошла почту. «Воутерс», — подумала она, увидев вывеску. Представила себе фамилию полицейского на табличке. Она стоит перед его дверью с письмом в руке. Она точно описала, что произошло той ночью в квартире Зако. Как она подсыпала ему рогипнол, сидела и смотрела, каким беспомощным он становился. Почему она уехала оттуда и позволила ему утонуть в собственной рвоте. «Майлин пропала, — возражала она. — Я ничем не смогу ей помочь, если напишу это письмо».

Она шла к Руделёкке. Что-то в них было, в возлюбленных Майлин. Когда Лисс была помладше, ее одолевало желание разгадать их. Как будто в них крылся код, подсказка, кого она сама должна искать. Однажды, в очередной попытке расшифровать этот код, она дала себя совратить. И больше уже не хотела ничего знать о мужчинах сестры.


Дом находился в дальнем конце Ланггата. Она позвонила, подождала, позвонила еще раз. Входная дверь была не заперта. Она открыла и заглянула внутрь. Свет в коридоре и на лестнице справа.

— Ау!

Она услышала, как наверху открылась дверь. Он появился на лестнице. Потом спустился к ней:

— Сорри, я был в ванной.

Он остановился, не дойдя до низа. У него были очень большие глаза, высокие скулы. Темные волосы средней длины зачесаны назад. Он улыбнулся, спустился вниз и протянул руку:

— Вильям.

Он был намного выше ее, но не намного крепче. Она удивилась, представляя его себе по фотографиям в мобильнике Зако. Но из дверей вместе с Майлин выходил не он.

Он сжал ее руку, не сильно, и тут же отпустил. Щеки были небритые, но щетина эффектно обрамляла и была аккуратно подстрижена. Он самый красивый из всех мужчин Майлин, осенило ее. Он казался спокойным и, возможно, старался сохранять это спокойствие изо всех сил. Она никогда не доверяла первому впечатлению от людей. Оно всегда противоречивое, и люди часто врут. Она приняла поток сигналов, полных потаенных значений. «И подготовка тут не поможет», — думала она, когда Вильям прошел вперед по коридору. Большую часть впечатлений она была в состоянии рассортировать только после окончания встречи, а часто и позже.

Лисс огляделась в гостиной. Потолки были очень высокими, в полтора этажа. Картина на стене — зимний пейзаж: снег между черными деревьями под серым небом. Приглушенная, но полная света.

— Это ваш дом? — спросила она, хотя знала, почему они здесь живут.

— Мы дешево снимаем, — просветил ее Вильям. — Друг Линне уехал работать в Штаты на неопределенное время. Не факт, что вообще вернется. В таком случае мы, может быть, и купим дом.

Он называл ее Линне. Она тоже раньше так называла сестру.


Вильям отвел ее на второй этаж и устроил экскурсию. Спальня была в светлых тонах, с солидной дубовой кроватью. В кабинете стояла кровать для гостей. Лисс попыталась вычислить, что в дом привнесла Майлин. Кровать и темно-коричневую кожаную мебель, орхидеи на подоконнике в гостиной, картину, пианино.

Потом они сели на кухне за барной стойкой, торчавшей из стены и делившей пространство пополам.

Вильям налил кофе из френч-пресса.

— Каждую секунду я жду, что она откроет входную дверь, — сказал он, — отряхнет снег.

Он отхлебнул кофе, отвернулся. Лисс рассматривала его руки. Пальцы длинные и тонкие. Она взглянула на профиль, освещенный послеполуденным светом из окна. Подумала, что сказал Таге об отношении Рагнхильд, что Вильям рождает странные ощущения… Ее предчувствия всегда наполняли пространство вокруг чем-то текучим и невидимым, дома они в этом просто купались. Лисс вспомнила, почему она уехала и не собиралась возвращаться.

— Майлин говорила, ты учишься на юриста. И еще работаешь.

Он кивнул:

— «Юр-авто». Добровольная юридическая помощь людям, которые не в состоянии за нее заплатить.

Пытался ли он скрыть что-то? По словам Таге, Вильям был на работе с другими студентами, когда Майлин исчезла. А остаток вечера, и ночь, и весь следующий день он был у них дома в Лёренскуге.

Она глотнула кофе. Он был черный и крепкий, как ей нравилось.

— В тот день по телефону ты сказал, что Майлин собиралась мне звонить.

Даже в свете из окна его глаза были темно-синими. И до сих пор она не могла понять, что думает про него. Он был во вкусе Майлин.

— Она сказала, что хочет о чем-то с тобой поговорить, — ответил он. — Не знаю о чем. А потом поехала на дачу.

— Только на один день? — Лисс слышала, что ее вопрос звучит скептически.

— Она в последнее время часто там бывала. Работала над сложным проектом. Часть докторской. Говорила, что там ей лучше думается. И ничего не отвлекает. А в четверг она должны была быть на «Табу».

Лисс представила себе сестру, как та сидит перед большими окнами в гостиной на даче. Вид на кусочек озера среди деревьев.

— Значит, старый рок-идол Бергер решил вести ток-шоу, — прокомментировала она.

— Ты не видела «Табу»? О нем сейчас все говорят.

— Последний раз я смотрела норвежскую передачу несколько лет назад. Конечно, я многое упустила.

Вильям допил кофе, долил себе и ей.

— Прочитала об этом в газете в самолете, — добавила она. — Каждую неделю он рассматривает какое-нибудь новое табу, которое, он считает, мы должны преодолеть в себе. Умный тип.

Вильям растягивал слова:

— Бергер — безжалостная скотина, привлекающий внимание тем, что копается в дерьме.

Лисс не была уверена, звучало ли в его голосе раздражение.

— По первости он был прокаженным изгоем. А теперь крут. Все, кто живет ради своей рожи на экранах, всегда к его услугам с виляющими хвостиками.

— И Майлин тоже? — спросила она.

Он покачал головой:

— Я был очень расстроен, когда она согласилась участвовать. Потом я понял, что у нее есть свои цели. Она писала колонку о его шоу. — Он взял газетную вырезку с пробковой доски: «Бергер — герой нашего времени». Вырезка из «Афтенпостен» от первого декабря. — Она разбирала то, чем он занимался, и демонстрировала, какой он на самом деле мелкий тупица.

Лисс прочитала колонку. Какой же безжалостной бывала Майлин, когда ей что-то не нравилось!

— Она же исследовала насилие и инцест много лет, — продолжал Вильям. — Ты же знаешь, об этом она и пишет докторскую. В программе в четверг Бергер признался, что в детстве имел связь со взрослым мужчиной. Для него это не было травматично. Наоборот, такие отношения могут быть полезны для детей.

— Я об этом читала в газете. Куча злобных отзывов.

— Бергер позвонил Майлин несколько недель назад. Она с ним не раз встречалась. Он утверждает, что табу вокруг педофилии мешают естественному течению жизни. Он пытается предстать эдаким спасителем. Все прекрасно понимают, что он жирует на тяге людей к скандалам. Чем больше разъяренных зрителей и христиан, угрожающих бойкотом, а еще лучше убийством, тем лучше для его имиджа и рейтинга.

Вильям встал и достал какую-то упаковку из морозилки:

— Подогрею несколько булочек.

— Майлин никогда бы не дала такому типу себя использовать, — сказала Лисс. — Она для этого слишком умная.

Вильям разрезал пакет тонким ножом в виде сабли:

— Согласен. Это она хотела использовать его. — Он сунул булочки в микроволновку. — Она очень щепетильна в отношении чужих тайн. Но за день до участия в «Табу» она кое-что рассказала… Что-то она выяснила. И собиралась разоблачить это в программе. Всего я не знаю.

Больше он ничего не сказал.

— А Бергер об этом не знал? — спросила Лисс.

— Она сказала мне, что хочет дать ему шанс. Она собиралась договориться с ним еще об одной встрече. Поговорить прямо перед эфиром. И он должен был решить, пускать это в эфир или нет.

— Но он этого не сделал.

— Наоборот. Он выставил ее дурой, будто она облажалась. Вывалил кучу дерьма. Ни одного слова о причине, по которой она не пришла.

— Наверное, Бергер не знал об этом во время передачи?

Вильям пожал плечами:

— Сначала я решил, она передумала. Что все-таки решила не оказывать Бергеру услуги и не явиться. Но все, кто знает Майлин, считают, что она не из тех, кто меняет решение.

Булочки подогрелись, он вынул их из микроволновки, положил на блюдо. Достал сыр и варенье.

— После окончания «Табу» я был уверен, она появится в Лёренскуге. Мы сидели и ждали — Таге, и Рагнхильд, и я. А потом начали названивать. Посреди ночи мы позвонили в полицию. Они не смогли ничего сделать, пока я не перезвонил на следующий день. Тогда меня попросили зайти и дать показания.

Лисс облокотилась на стол:

— Ты им рассказал о Бергере и о встрече, которую она планировала?

Вильям плюхнулся на стул:

— Конечно. Но их больше интересовало, чем я занимался в последние сутки.

В его глазах она заметила страх. «Муж или любовник — первый подозреваемый», — подумала она. Был ли Вильям в состоянии совершить нечто подобное? И что это подобное? Вдруг она поняла, что смотрит на него такими же испуганными глазами. Она извинилась, отодвинула тарелку с горячими булочками, вышла в коридор и поднялась наверх.

Там она свесилась над унитазом и представила голое тело Майлин в темноте.

— Она мертва, — пробормотала Лисс. — Майлин мертва.

5

Она шла в центр по Саннергата. Машины ехали навстречу, оставляя за собой пыль и шум. У моста она свернула, пошла по пешеходной дорожке вдоль реки. Остановилась у скамейки, не садясь. Шел легкий снежок, и на увядшей траве двое мальчишек гоняли мяч. Женщина в бирюзовом костюме, укутанная в шаль, что-то им кричала резко и пронзительно на непонятном языке. Мальчишки не слушались и мчались вниз по берегу реки.

Что же было в Вильяме, что вызывало у Рагнхильд странные предчувствия? Может, просто ревность оттого, что Майлин выбрала его?.. «Вильям не просто обескуражен, — думала она. — Не просто испуган». Или ей показалось? Иногда она была уверена, что замечает, когда люди ей врут. Может, это тоже только показалось?

Пока она шла, снег перестал. Столпы света просачивались сквозь облака. Казалось, солнце хочет пробиться наружу. Она зашла на кладбище Спасителя. Завибрировал мобильник. Она увидела номер Рикке и ответила.

— Лисс, куда ты пропала? Пытаюсь найти тебя уже несколько дней.

— Я в Осло.

Не успела Рикке спросить, Лисс уже рассказала о Майлин. В нескольких словах. И на другом конце замолчали.

— Мне пришлось ехать домой.

— Сначала Зако, потом твоя сестра. Это безумие какое-то!

— Они выяснили, отчего он умер?

— Я была на допросе. Зако был у меня в квартире, перед тем как отправиться домой.

Она наверняка боялась, что Лисс спросит, чем они там занимались.

— Все в порядке, Рикке. Не надо мне всего рассказывать.

На другом конце раздался жалобный крик:

— Я редкая сука, Лисс! Понимаю, отчего ты была в ярости.

— Я не в ярости. Что говорят в полиции?

— Они расспросили меня обо всем. Когда он выехал, что мы принимали? Был ли у нас секс? Поехала ли я к нему потом? Очень было гадко. Знаю ли я, отчего у него передоз? Еще про тебя спрашивали.

— И что ты сказала?

— А что мне было говорить? Ты же не видела его больше недели. Так?

— Да.

— Когда ты вернешься?

— Не знаю.

— Понятно.

— Что?

— Что тебе сейчас очень херово.


Дверь внизу была заперта. Она взглянула на фамилии на звонках, нашла Майлин. Под ней еще одну знакомую фамилию. Пока до нее доходило, как они связаны, она уже развернулась, чтобы уйти. Постояла немного и передумала, позвонила в другой звонок. Написано было: «Т. Габриэльсен». Женский голос спросил в домофон, по какому поводу. Лисс назвалась, дверь открылась.

На лестнице пахло плесенью. Древесина сносилась, и штукатурка облупилась. Из двери на втором этаже вышла женщина:

— Значит, ты Лисс. Майлин рассказывала о тебе. Я — Турюнн. Это ужасно. То, что мы незнакомы. Ну, ты понимаешь.

Лисс не ответила. Эта Турюнн, которая и была Габриэльсен, была лет тридцати. Она доставала Лисс до подбородка, зато была довольно полной. Волосы средней длины смоляного цвета, но корни выдавали их настоящую седину.

— Офис Майлин на третьем. У тебя есть ключ? Я жду клиента. Скажи, если понадобится помощь. — Когда Лисс уже прошла половину пролета, она продолжила: — Кстати, а что ты ищешь? Полиция здесь уже была. — Она вздрогнула, сняла очки и протерла глаза.

— Ничего особенного, — ответила Лисс. — Просто хочу посмотреть ее кабинет.

«Хочу поискать ее», — могла бы она сказать.

Женщина кивнула, будто бы понимающе.

На третьем этаже Лисс заперлась в комнате, служившей приемной. Диван, несколько стульев, радио на столе в углу, плакаты на стенах. Две двери вели дальше. «Психолог Пол Эвербю» — было написано на одной из них. И снова ей захотелось отсюда уйти. Какая-то боль в животе опустилась в самый низ. «Не Полу Эвербю решать, что мне делать, а что — нет», — подумала она и отвернулась от его двери.

На второй было имя Майлин на латунной табличке. Лисс взглянула на связку запасных ключей, которые дал ей Вильям, выбрала самый большой и заперлась в кабинете. Он был не очень просторный, но с высокими потолками, как, наверное, все комнаты в этом старом доме. И здесь тоже краска начала отшелушиваться, но обветшалость была отчасти скрыта ковром на стене с изображением двоих детей, тянущихся к солнцу. И рыжеватым толстым ковром на полу, очень приятным на ощупь. Стол Лисс сразу узнала — бабушкино наследство. Он был из темного дерева и великоват для кабинета. Над столом висели три полки с книжками и папками.

Она села в рабочее кресло, наклонилась над столом. Вид улицы внизу, трамвайные провода, светофоры. Она сидела там долго. Где-то в глубине кабинета был голос Майлин. Если закрыть глаза и напрячься, можно его услышать.

«Как ты справишься, Лисс?»


Майлин решила помогать тем, кому хуже всего. Она занималась людьми, пережившими самое ужасное. Нападение. Насилие. Инцест. «Теми, кто имел все основания чувствовать себя ужасно, — подумала Лисс. — Не такие, как я, у кого были возможности, но они от них отказались». Она скользнула взглядом по папкам на полках, Майлин написала на обложках их содержание. На корешках книг были известные имена: Фрейд, Юнг, Райх. Других она никогда не слышала: Игра, Бион, Ференци, Кохут. Лисс иногда испытывала такое же любопытство, как сестра. Понять, как все в мире связано. Как нас формирует язык. Почему мы копим воспоминания и почему отбрасываем их. Но в ней никогда не было спокойствия Майлин. Не могла сидеть часами за книжками. Должна была прерываться, делать что-то. Наполнять мысли чем-то, кроме букв. Звуками и образами, чем-то движущимся.

Рядом с полкой висела пробковая доска. Наверху были две газетные вырезки, одна — интервью с Бергером. Лисс включила настольную лампу, прочитала подчеркнутое Майлин: «Нет зрелища более скучного для меня, чем перемещающееся быдло». Еще висела открытка. Из Амстердама, Цветочный рынок, — Лисс ее узнала. Она послала ее давно, не меньше года тому назад, а Майлин до сих пор держала ее на доске. В самом низу она обнаружила стикер. Что-то было на нем нацарапано, и Лисс повернула лампу, чтобы разобрать надпись. Хоть что-то у нее было лучше, чем у сестры, — почерк. «Спросить его о „Death by water“»[5] — было написано корявыми буквами.

Лисс снова повернулась к столу. Он был прибран. Несколько документов в держателе. Она открыла верхний ящик, обнаружила степлер, ручки и коробку скрепок. Ящик ниже был заперт. Она открыла его самым маленьким ключиком на связке. Там лежал небольшой сшитый блокнот в бордовой обложке. Она была мягкая, плюшевая, и Лисс провела по ней пальцами. «Майлин С. Бьерке» — было написано внутри. Но все страницы были пустыми. Чем ты собиралась их заполнить, Майлин? Писать что-то о пациентах? Или записывать собственные мысли? Лисс сунула блокнот к себе в сумку.

В глубине ящика она обнаружила ежедневник. Дни были заполнены инициалами рядом с указанием времени, — наверное, это пациенты сестры. Шесть-семь каждый день, иногда даже восемь. Все приходили к ней со своими историями. И всех она должна была выслушать, оберегать и исцелять их. Все забито инициалами, каждый час кто-то переступал порог и облегчал свою участь, а Майлин должна была сидеть и принимать их, и глотать их истории, пока голова не шла кругом… Лисс пролистала ежедневник до конца года. В четверг, одиннадцатого декабря, было пусто, но внизу было написано: «17:00 Й. X.»

Ей захотелось в туалет, она вышла в коридор. В конце она обнаружила тесную каморку с унитазом и раковиной. Запершись там, она услышала открывающуюся дверь, потом шаги. Они стихли, наверняка в приемной. На секунду закралась мысль: «Пол Эвербю шагает по коридору, распахивает дверь и обнаруживает ее на горшке…» Она закончила, рванула обратно в кабинет. Дверь была приоткрыта. Какой-то мужчина склонился над письменным столом, обернулся, услышав ее.

— Я тут ищу кое-кого, — сказал он и недоуменно оглянулся. — Майлин еще здесь принимает?

Лисс осталась в дверях:

— Ее здесь нет.

Парень был не намного старше ее. Худой и долговязый, в темно-синем бушлате с отложным воротником и якорем на нагрудном кармане.

— Вижу, — отозвался он. — Что ее здесь нет. А вы кто?

Лисс ничего не заподозрила. Она прикрыла за собой дверь.

— У вас назначено время? — спросила она твердо.

Мужчина выглянул в окно. Черные вьющиеся волосы были нагелены и волной спускались на одну сторону лба.

— Не сегодня. Я был здесь раньше, некоторое время назад. Бросил. Пытался связаться с Майлин, чтобы мне назначили новое время, но она не отвечает. Решил зайти. Она будет позже?

Лисс внимательно его изучала. Глаза были темные и беспокойные. Он потирал руки и, очевидно, с трудом удерживал их в покое. Абстиненция, дошло до нее.

— Не знаю, когда она придет, — ответила Лисс. «Если вообще придет, — могла бы она ответить. — Майлин больше не придет». — Я запишу, что вы здесь были. Как вас зовут?

Взгляд мужчины метался к ковру на стене, снова к окну. У него было так много геля в волосах, что они напомнили ей перья морской птицы, попавшей в нефтяную лужу.

— Ничего страшного, — пробормотал он. — Свяжусь с ней позже.

Он протиснулся мимо нее к выходу.

— Я тоже ищу Майлин, — сказала Лисс.

Он остановился. Стоял, моргая, на пороге:

— Вы здесь ее ждете?

Она закрыла глаза. Именно так.

— Мне пора, — пробормотал молодой человек и исчез.

Лисс снова плюхнулась в кресло. И тут же обнаружила, что ежедневник, который она оставила на столе, вернулся обратно в ящик. Она достала его, перелистала. Страница с одиннадцатым декабря была вырвана. Она вылетела в коридор. Услышала, как внизу захлопнулась входная дверь.

6

Ей на волосы падали огромные мокрые хлопья, она давно промокла насквозь и собиралась уже идти назад, когда Вильям открыл. Тяжелый взгляд и полосы на бледной щеке выдали, чем он занимался после того, как она уехала несколько часов назад.

— Хотела только занести вот это. — Она протянула ключи от офиса. — Прости, что разбудила.

Он моргнул несколько раз от дневного света:

— Ничего, заходи. Кофе будешь?

Она стащила с себя промокшие полусапожки:

— Разве тебе не надо на лекции или куда еще?

— Как видишь. — На кухне он добавил: — Все равно до меня сейчас ничего не доходит. Не сплю по ночам.

Лисс положила ключи на стол. Решила рассказать о неожиданно всплывшем и исчезнувшем пациенте.

— Он вырвал страницу из ежедневника? — прервал ее Вильям.

— Да, с записью на то число, когда Майлин пропала.

— А ты позвонила в полицию?

Она звонила. И все еще на месте не было никого, кто занимался этим делом. Она оставила еще одно сообщение.

— Они ничего не предпринимают, — проворчала она. — Просто ни хрена.

Это он не прокомментировал, но, достав булочки, оставшиеся с утра, спросил:

— Как выглядел этот тип?

Она описала. Черноволосый, кудрявый, неопрятный. Следы от прыщей на щеках, блуждающий взгляд.

— У меня было чувство, что он что-то замышляет.

Вильям щедро налил кофе из френч-пресса.

— У Майлин много таких пациентов. Я спрашивал ее, безопасно ли держать офис без сигнализации. Она только отмахивалась.

Лисс тайком разглядывала его темно-синие глаза, пока он жевал половину пустой булочки. У него сильно отросла щетина, и он до сих пор не побрился. С другой стороны, тонкий нос и пухлые губы подчеркивали женственную красоту его лица. Неудивительно, что он привлекал Майлин. Впрочем, сестру всегда занимало больше скрытое за внешностью. Она уходила вглубь, чтобы исследовать неочевидное. Лисс, наоборот, больше привлекали поверхности, маски, а не то, что за ними скрывалось. И все равно она тоже пыталась следовать предчувствиям, если надо было решить, на кого можно положиться. Что до Вильяма, она до сих пор не могла определиться.

— Ты нашла, что искала у нее в кабинете?

Она не знала, что искала. Если ответить, что искала она Майлин, возможно, он перестанет спрашивать.

— Я провела вечер у матери, — сказала она вместо этого. — Она сидит совершенно обессиленная и не может вымолвить ни слова. Никнет прямо на глазах.

Она провела пальцами по волосам, они застряли в колтуне, который она принялась разбирать.

— Мне надо что-то делать. Что угодно. Мысленно проследить каждое малейшее действие Майлин в последнее время. Съездить туда, где она была. Только не сидеть и ждать.

Он не ответил, сел и уставился в стол.

— А что насчет ее диссертации? — спросила она. — Она где-нибудь есть?

Он допил кофе.

— Ее ноутбук пропал. В машине его не было. В офисе тоже нет, и на даче тоже. Глупо.

Лисс задумалась:

— А для чего еще он ей был нужен?

— Записи. Все, кого она у себя принимала.

— Наверно, у нее была резервная копия?

— Скорее всего. Давай посмотрим у нее в кабинете.

Он пошел наверх, в маленькую комнату с письменным столом и диваном. Под потолком висела модель чайки, и поток воздуха от открывающейся двери приводил крылья в движение.

— Она очень хорошо все систематизировала, — отметил Вильям. — Конечно, у нее нигде не было разбросанных записей. Я помогал ей купить огнеупорный сейф в офис. Она делит его с другими коллегами.

Они посмотрели в ящиках, не нашли ничего интересного.

— Что ты ищешь? — спросил Вильям.

— Не знаю. Надо понять, чем она занималась.

Когда они снова отправились вниз, она сказала:

— Я бросилась в аэропорт в воскресенье, не успела ничего с собой прихватить. Можно, я посмотрю, нельзя ли одолжить у Майлин какую-нибудь одежду?

Вильям взглянул на нее. Очевидно, только теперь он заметил ее мокрые волосы и куртку с огромными мокрыми пятнами на плечах и груди. Он открыл дверь в спальню:

— Дальний шкаф — ее.

Он отправился в ванную, вернулся с полотенцем.

— Прости, что не подумал раньше, — сказал он и снова исчез.

В шкафу Лисс нашла что нужно. Надела чистые трусы, но лифчики были на два размера больше, и она их отложила. Взяла пару футболок, белье и кашемировый пиджак бутылочного цвета. Брюки Майлин были ей коротковаты, она надела собственные.

— Я много о тебе слышал, — сказал Вильям, когда она спустилась. — Майлин нравилось говорить о тебе.

— Вот как? Наверное, ты знаешь худшее?

— Напротив. Но то, что ты примчишься в Норвегию, не имея даже смены белья, и воспользуешься ее шкафом, как своим, очень даже соответствует.

Вдруг его лицо просветлело. Ей стало легче, оттого что он так к этому отнесся.

— У нее прежний руководитель? — спросила она, сунув ноги в мокрые полусапожки. — Она все еще у Далстрёма?

— Далстрём? Ты его знаешь? — спросил удивленно Вильям.

— Мы познакомились, когда они с Майлин были на конгрессе в Амстердаме. Я хотела бы с ним поговорить. — Она посмотрела на часы. — Кстати, встретила одну коллегу Майлин в офисе. Это она меня впустила. Турюнн Габриэльсен, знаешь ее?

— Немного.

Вообще-то, она хотела спросить про другого коллегу. Как так получилось, что Майлин делила с ним приемную? Интересно, знал ли Вильям, что Пол Эвербю и Майлин когда-то были вместе. От этой мысли ее охватило беспокойство, и она больше уже не могла ни о чем спрашивать.

*

Мокрый снег прекратился. Казалось, улицы искупались в масле. У нее не было никакой цели. Пересекла парк. Спустилась по узкой улице. На дальнем конце было кафе. Она заглянула. Только два посетителя, они сидели глубоко в полутьме, пожилая пара с двумя кружками пива. Она выбрала столик у окна. С видом на проходную завода и круговое движение. На тротуаре рос куст, украшенный яркими рождественскими гирляндами. Зазвонил телефон. Она вздрогнула. «Воутерс», — екнуло внутри. Они все выяснили. Скоро явятся, чтобы ее забрать.

— Лисс Бьерке? Это Юдит ван Равенс.

— Как вы нашли мой телефон?

— Список звонков. Вы мне звонили несколько раз, перед тем как появиться.

Все, что касалось Зако, было заперто. Лисс старалась обходить стороной эту дальнюю дверь. А теперь дверь распахнули, и все, что там было сложено, вырвалось наружу. Она разозлилась. «Почему вы не стерли мой номер?» — могла бы она выкрикнуть.

— Я так много думала, — раздалось на другом конце.

— А теперь звоните с признанием?

Юдит ван Равенс вздохнула:

— Мне надо выпутаться из этого.

— Из чего?

— Из истории с фотографией вашей сестры, зачем она была нужна Зако… Я не могла заснуть после вашего визита. Звонила друзьям в Амстердам. Полиция считает, он умер от несчастного случая.

— Я так вам и сказала.

— И все равно мне надо бы сходить к ним с этими фотографиями. Правда?

Лисс промолчала. В голове все еще носились мысли. Образ Зако на диване. Руки, полощущие бутылки под краном. Это ее руки.

— Не думаю.

— Почему? — Юдит ван Равенс насторожилась, будто сомнение в любой момент готово было перерасти в подозрения.

— Я хочу, чтобы полиция нашла мою сестру. Это единственное что-то значит для меня. Если им предоставить чересчур много сведений, которые собьют их с толку, поиски займут больше времени, и тогда, возможно, будет слишком поздно. Как-то так, если вы поняли.


Она допила кофе, оказавшийся на столе. Незачем сидеть здесь. Но больше некуда идти. Сунула руку в сумку за сигаретами и наткнулась на что-то другое. Она достала блокнот, который забрала из кабинета Майлин. Смотрела, как сестра написала свое имя с обратной стороны обложки. Потом написала его сама строчкой ниже, каллиграфическим почерком. Майлин всегда лучше ее пользовалась головой. Она была сильнее, сдержаннее, но руки у нее жили в каком-то другом мире.


Лисс.


Она сидела и долго смотрела на эти четыре буквы.


Лисс — сестра Майлин, — написала она еще. — Лисс Бьерке.

Лисс Бьерке связывалась с полицией. Они так и не перезвонили. Знает ли она что-нибудь, что поможет им найти Майлин?

Пациент, назначенный на 11 декабря, в день, когда она пропала: Й. X.


Образ Зако на диване потускнел, пока она это писала. Не исчез совсем, но оторвался от других мыслей.



Думать о тебе помогает, Майлин.

Что ты хотела рассказать Бергеру перед передачей?

Вильям знает. Надо, чтобы он признался.


Не знала, откуда это взялось. Она заказала еще эспрессо. Официант с виду был с Ближнего Востока или из Пакистана. Он скользнул по ней однозначным взглядом. Он хотел ее тела, не зная о ней ровным счетом ничего. Как все просто. И пробудил в ней ответ, который она контролировала. Она держала его взгляд, пока он сам не отвернулся. Он пришел с кофе, поставил его на стол и остался рядом, будто ждал чего-то.

— Мне сразу заплатить?

— Заплатите перед уходом.

Он слегка поклонился. У него были густые волосы и тонкие брови. Пахло от него чем-то соленым и жирным, настолько отвратительно, что она на несколько секунд даже перестала думать.

Когда он возвращался к стойке, она следила за ним взглядом. Так пристально вглядывалась она в его широкую спину и узкие бедра, что он не мог не заметить.

Она снова достала блокнот.


Рассказать все Майлин. Что случилось на Блёмстраат.

Зако задохнулся. Кто-то подсыпал ему снотворное в пиво.

Что бы ты сказала, Майлин?

Попросила бы меня с кем-нибудь об этом поговорить.

Позвонить Далстрёму.


Она посидела, прижимая ручку ко лбу.


Не исчезай, Майлин. Ты мне нужна.

7

Среда, 17 декабря

Турмуд Далстрём взял ее за руку и долго держал, очевидно выражая сочувствие. Она знала, что ему около пятидесяти пяти, но отчего-то он выглядел моложе. Причиной тому был не выдающийся подбородок и не контур почти лысой макушки под легким зачесом светлых волос. Может, голубые, глубоко посаженные глаза, решила она. Она познакомилась с ним четыре года назад. Во второй раз они виделись полгода назад, когда они с Майлин приезжали на конгресс в Амстердам. Он делал основной доклад, хвасталась сестра и настаивала, чтобы Лисс показала им хороший ресторан. Лисс заподозрила, отчего сестра так волнуется, но все равно согласилась. Далстрём много лет вел полосу в газете «Дагбладе», куда люди писали и рассказывали о своих проблемах. Он комментировал их сложные супружеские отношения, игорную зависимость, злоупотребление спиртным, неверность, отсутствие сексуального влечения и даже нарушения аппетита. О последнем он написал несколько книг, заметила ей Майлин.

Кабинет Далстрёма был в цокольном этаже его виллы с видом на парк и ели у дороги на Фрогнерсетер.

— Вы по-прежнему ее научный руководитель? — спросила Лисс, сев в мягкое кожаное кресло.

— А вы это знали? — Казалось, он удивился. — Майлин обычно не распространяется о том, кто ее руководитель.

— Мне она много чего рассказывает. Она мне доверяет.

— Я не это имел в виду, — уверил ее Далстрём.

Она не поверила. Но поняла, что Майлин рассказывала ему о ней, а теперь она сидит тут с неотвязным ощущением, что он знает, что происходит в ее голове.

Он принес кофе, попробовал его и скорчил гримасу, предложил сварить новый. Она отказалась, в соседней комнате сидела девушка ее лет и ждала.

— Я не много времени у вас отниму, я знаю, вы очень заняты.

— Я рад, что вы захотели со мной пообщаться, — сказал он.

Лисс всегда была начеку, разговаривая с коллегами сестры. Когда она была совсем юной и Майлин представляла ее своим однокурсникам, у нее возникло ощущение, что психологи видят людей насквозь и что малейшая ее фраза или действие могут выдать ее. Постепенно эта вера в магические способности утихла, и теперь ей приходилось сдерживать раздражение. Она старалась не дать распуститься желанию провоцировать, пробуждаемому в ней психотерапевтами. Дважды она сама начинала курс и оба раза прерывала его после первых сеансов. Она поклялась больше никогда не ходить к психологам, уж точно не к психиатрам.

А Далстрём был как раз психиатром.

— Мне тоже непросто сейчас вести себя как обычно, — добавил он. — Нелегко думать о чем-то, кроме Майлин.

Казалось, он был искренен. Он стал расспрашивать о настроении дома в Лёренскуге, и ей ничего не стоило рассказать о реакции матери и о благонамеренных, но бесполезных попытках Таге ее утешить. Но Далстрём захотел узнать, как чувствует себя она сама.

— А что вы думаете о ток-шоу, в котором Майлин должна была участвовать? — прервала она его.

Он потер переносицу, кривую, вероятно сломанную. Когда они сидели в ресторане «Вермеер» в Амстердаме, он шутил, рассказывая, как в юности занимался боксом.

— Я руковожу Майлин по поводу лечения пациентов, — ответил он. — Что до остальных ее дел, разумеется, меня это не касается. Но она спрашивала, не против ли я, если она вмешается как-то в деятельность Бергера.

— Вам он не нравится, — признала Лисс. — И вам тоже.

Далстрём, кажется, задумался.

— Всякий наглец с минимумом таланта и достаточным запасом жестокости обречен на успех, — изрек он.

— Разве может повредить самоирония?

— Нет, это очень полезно, Лисс. Но для нас, работающих с жертвами цинизма, мир выглядит по-другому. — Он скрестил ноги и откинулся в кресле. — Мы можем болтать о чем угодно. Ты не нарушаешь никаких табу, когда говоришь о сексе, смерти или Боге. Пока говоришь с иронией. Табу нашего времени — серьезность. Табу сместилось от содержания к форме.

Тут же Лисс ответила:

— Майлин что-то про него выяснила. Что-то, что Бергер наделал. Она хотела разоблачить это по телевизору в тот вечер. Она собиралась поговорить с ним перед самым эфиром, чтобы дать ему шанс отменить передачу.

— Откуда вы это знаете?

— Вильям, ее парень.

«Но я не уверена, можно ли ему доверять», — собралась она было добавить.

Далстрём выпрямился и внимательно посмотрел на нее:

— А полиция знает об этом?

— Вильям попытался им это рассказать. Но кажется, им неинтересно. По крайней мере, он так считает.

— Они вынуждены работать с огромным количеством информации.

— Мне кажется, они вообще ни с чем не работают.

— Это неправда, — заявил Далстрём. — Но я сделаю один звонок. Я знаю одного человека в полиции, с кем стоит поговорить.

Лисс приготовилась закончить разговор. Она заметила, как уютно сидеть рядом с этим человеком, которым так восхищалась Майлин и которому она так доверяла. Если просидеть здесь подольше, она расскажет то, что ему знать не надо.

— Невозможно представить себе, что кто-то хотел причинить зло Майлин.

Далстрём кивнул:

— Майлин я называю основополагающе хорошим человеком. И в то же время она мужественна. Поэтому она создает себе противников. Кроме того, она давно работала на минном поле. — Он сидел, наморщив лоб, и смотрел в окно.

— Понятно, что вы ничего не можете рассказать о пациентах Майлин, — сказала Лисс. — Но я знаю, что она пишет диссертацию об инцесте и прочем. Это ведь не тайна?

Он ответил не сразу:

— Конечно нет. Она же будет опубликована… Она рассматривает группу молодых людей, подвергавшихся серьезным нападениям.

— А кто-нибудь из них не мог ей повредить?

Далстрём поднял чашку, передумал, поставил обратно на стол.

— Когда Майлин начала свое исследование пару лет назад, она выбрала семерых мужчин, за которыми собиралась наблюдать долгое время. Она с большой осторожностью находила жертв, которые сами не стали насильниками. Именно это она и хотела изучать — что приводит к тому, что замкнутый круг сексуального насилия и унижения вдруг разрывается, что кто-то предпочитает нести боль, причиненную ему, и не вымещать ее на других невинных.

Лисс задумалась.

— Вы же не знаете наверняка, вдруг кто-нибудь из этих семерых мужчин имеет склонность к насилию? — возразила она. — Пусть даже они и отрицают это, когда их спрашивают.

— Верно. Майлин приходится верить им на слово и тому, что они не были судимы. Но теперь мы подошли к границе дозволенного разговора с вами, Лисс. Надеюсь, вы понимаете.

— Но вы бы отправились в полицию с вашими сведениями, если кто-то из пациентов стал ей угрожать?

— Можете быть уверены, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить несчастье…

— Но ее нет уже шесть суток! — возмутилась Лисс. — Мы не можем просто сидеть и ждать.

— А я и не жду, — уверил он. — Я уже говорил с полицией и поговорю еще.

— Надо бы и мне, — пробормотала она.

Далстрём посмотрел на нее вопрошающе. «Вот и скажи теперь, — пронеслось в ее голове, — ты убила человека, Лисс Бьерке».

— Я же ее сестра, — добавила она быстро. — Я знаю ее лучше всех.

Далстрём следил за ней неотрывно и ничего не упускал. Он бы ни секунды не сомневался, как ей следовало бы поступить… Она должна сейчас же подняться с этого кресла, пока не начнет рассказывать без остановки.

8

Вечером она отправилась на автобусе в Лёренскуг. Больше ей некуда было ехать. Таге дал ей запасной ключ. Он ничего не сказал, просто сунул его в руку, когда она выходила накануне.

Она открыла дверь.

— Таге, это ты? — услышала она голос матери из гостиной.

Лисс потащилась к ней. Мать сидела на диване ровно там же, где сидела полтора дня назад. Но она зажгла свет, на столике перед ней лежала стопка газет, а в руках она держала книжку.

— Ты голодная, Лисс? Могу что-нибудь тебе разогреть.

Лисс не хотела есть. Запихнула в себя половину кебаба по дороге к автобусу. Хотела только подняться в комнату, забраться в кровать.

Лисс села в кресло в торце стола.

— Мне очень жаль, — сказала мать.

— Чего?

Мать отложила книгу:

— Я рада, что ты здесь, Лисс.

Лисс коротко кивнула.

— Но сейчас так трудно радоваться, — продолжала мама.

— Знаю.

— Я так о многом хотела тебя спросить. Об Амстердаме. О том, чем ты там занимаешься.

Лисс встала, вышла на кухню, поставила кофе. Вернулась с чашками, стаканами и кувшином воды.

— У тебя новая одежда? Это разве не Майлин вещи?

— Пришлось у нее одолжить. Не успела даже взять во что переодеться.

Мать подняла руку и потрогала кашемировый пиджак бутылочного цвета. На лице ее появилось подобие улыбки.

— Сколько ты можешь здесь пробыть? — спросила она.

Лисс налила воду. Она была холоднее льда. Лисс опустошила весь стакан, боль пробежала тонкой нитью вниз по горлу к плечам.

— Не уеду, пока мы не узнаем.

«Пока не найдем Майлин», — добавила она про себя.

Чтобы избежать молчания, она спросила:

— Что ты читаешь?

Мать подняла книгу. «Пармская обитель».

Она подержала книгу на весу, будто доказывая Лисс, что существует книга с таким названием.

— Стендаль, — продолжила она. — Я всегда читаю Стендаля, когда мне нужно убежать от себя.


Лисс села в кабинете Таге, включила компьютер. Он дал ей гостевой пароль.

Открыла «Гугл». В строке поиска набрала «убийство по неосторожности + срок». Стерла. Вместо этого набрала «Death by water», то, что было нацарапано у Майлин на стикере и висело на доске в кабинете. Получила 46 700 ответов. Статьи об отравлении воды, Силиконовой долине и шекспировской Офелии. Беспокойство не дало ей отсортировать всю кипу. Поискала «Бергер + Табу». Больше 12 000 ответов. Кликнула на «Википедию». На самом деле ведущего ток-шоу звали Элиас Бергерсен Фрельсёй, пока он не взял псевдоним Бергер. По образованию теолог. Основал рок-группу «Баал-зебуб» в 1976 году, потом был известен как солист. В середине девяностых выпустил пару хитов. Постепенно стал более заметен как комик, а в последние годы прославился благодаря телевидению и ряду широко обсуждаемых программ.

Она нашла много комментариев к ток-шоу «Табу», которое шло по Каналу-шесть с ранней осени. В статье в газете «Наша страна» под заголовком «Пора подвести черту» было написано, что Бергер является членом международной сети, целью которой является уничтожить христианство и заменить его сатанизмом. Какой-то сайт под названием «Магазин» призывал всех христиан бойкотировать компании, оказывающие финансовую поддержку его телепередачам. Одна статья в интеллектуальной газете «Моргенбладет» называлась «Бергер — дитя своего времени» и выглядела одой создателю «Табу»: «Многие деятели плещутся в мертвой воде после открывшейся в последнее десятилетие иронии и освобождения от политической корректности, в то время как Бергер играет в собственной лиге. Он откровенно использует самого себя и других и тем самым раздвигает границы, определяющие место развлечения в нашей жизни, расстояние между развлекающим и зрителями. Он пробивает себе путь в норвежской действительности и выводит из спячки потребителей культуры. Есть тут кто живой?»


Лисс услышала, как к гаражу подъезжает машина, вскоре в прихожей появился Таге. Было ближе к полуночи. Она выключила компьютер, поплелась на кухню. Он заглянул туда:

— Привет, Лисс. Рагнхильд уже легла?

Она предложила ему чашку кофе. Будто это она здесь жила.

— Я больше не переношу кофеин, — отказался он. — Особенно так поздно. — Он достал им обоим пиво и сел за стол. — Я волнуюсь за нее.

— Майлин? — спросила Лисс, сознательно ошибаясь.

— Да, конечно. Но и за Рагнхильд. Не знаю, переживет ли она. Если вправду что-то случилось. У них всегда были особенные отношения, у Рагнхильд и Майлин. — Он снял очки, потер глаза и сощурился, близорукий, как старый крот. — Ни ты, ни я не займем ее места. — Он нацепил очки обратно на нос и посмотрел на дверь, потом продолжил: — Впрочем, я всегда думал, по моему скромному разумению, их отношения слишком близки. Во всяком случае, со стороны Рагнхильд. Но Майлин хорошо справлялась. Она казалась самой надежной из всего окружения.

Он отпил прямо из бутылки. Почти ее осушил в два мощных глотка.

— Но, дорогая Лисс, могу ли я что-нибудь сделать для тебя…

Он похлопал ее по руке. Она покосилась на него, как всегда начеку, когда кто-нибудь к ней притрагивался. Отметила, что это ее не раздражает. Даже это его постоянное натужное «дорогая Лисс», которое она всегда презирала, ее больше не раздражает. Таге с самого начала хотел познакомиться с Майлин и с ней. Все годы, что они жили под одной крышей, его презирали и над ним смеялись. «Так и должно быть, — думал, наверно, он, — когда оказываешься заменой отсутствующему отцу». После свадьбы он взял их фамилию, и преданность его Рагнхильд была такой глубокой, что он был повсюду. Как воспитанная собачка, думала Лисс, но на секунду отпустила свое презрение к нему и почувствовала благодарность к этому мужчине, нашедшему свое место в доме с женщинами, которые его не любили, ни одна.

*

Она закрылась в своей бывшей комнате. Там был порядок и чистота. Никаких плакатов на стенах, но стены по-прежнему карминно-красные, а двери и плинтусы черные. Лисс заставила покрасить комнату в эти цвета, когда ей было шестнадцать. Мать в конце концов сдалась и почему-то не перекрасила их даже семь лет спустя после ее отъезда.

Она выключила свет и голой забралась под одеяло, лежала и терла пятки друг о друга, чтобы согреть их. Все еще замерзшая, она впала в состояние между сном и явью. Кто-то ей привиделся, мужчина в длинном пальто, поднимающийся по лестнице. Его зовут Воутерс, Лисс. Ты никогда не сможешь это забыть. Она бежит в темную гостиную. Наклоняется над Зако и прислушивается к его дыханию. Оно глубокое и неровное.

В дверь стучат.

«Не открывай, Лисс. Не открывай».

Майлин стоит посреди комнаты. Пижама на ней не голубая, а желтая и светится в темноте. И она подстриглась.

Лисс вскочила, стояла и слушала в темноте, уверенная, что кто-то стучался на самом деле.

По спине струился холодный пот, она открыла окно и включила свет. Достала блокнот из сумки и взяла его с собой в кровать. Долго сидела и гладила плюшевую обложку, потом открыла блокнот и написала:


Может, это было не один раз, Майлин, ты приходила сюда и запирала дверь? Забиралась в кровать и обнимала меня. Затыкала мне уши, чтобы я не слышала, как колотят в дверь. Чтобы я не слышала голос снаружи и что он кричал нам.

9

Четверг, 18 декабря

Лисс заперлась в кабинете Майлин и включила свет. В этот день она тоже не знала, что ищет, но у нее родилась идея, с чего начать. Она подошла к полке и сняла три папки с надписью «Докторская». Две из них были заполнены статьями, многие распечатаны из Сети. Она отложила их в сторону, открыла третью. Она содержала документы, написанные вроде бы Майлин, систематизированные нумерованными листками. Спереди был список литературы. И титульный лист: «Жертвы и насильники. Исследование восьмерых молодых мужчин, подвергшихся сексуальному насилию». Она пролистнула несколько заметок, некоторые были написаны от руки. За следующим разделительным листком она нашла нечто напоминающее связный текст:

«Исходя из тезиса Ференци (см. „Confusions of tongues between adult and child“,[6]1933), следует отметить два пункта. 1) Детское стремление к нежности может приобретать инфантильные эротические черты, но и это направлено на игру, надежность и удовлетворение. Напротив, взрослая страстная сексуальность в напряжении между любовью и ненавистью является движением к переизбытку, которое также может нести черты разрушения. 2) Насилие происходит, когда ребенок ищет нежности и заботы и встречается со страстью взрослого. Страсть может иметь характер сексуального вожделения, или быть агрессивной/наказующей, или также состоять в том, что на ребенка налагается чувство вины со стороны взрослого».

Лисс пролистала дальше до третьего разделительного листка: «Я хочу в этой главе представить восьмерых пациентов мужского пола, которые подверглись сексуальному насилию. В данный момент исключено, что они сами осуществляли акты насилия. Эти восемь человек были проинтервьюированы перед началом лечения, затем каждый седьмой месяц в течение трех лет. В качестве инструмента оценки агрессивного поведения, а также депрессии, страха и общего качества жизни будет использовано…»

Несколько страниц с описанием использованных методов, но Майлин, естественно, не хранила сведения об этих восьми пациентах в папке на полке. Может, остальная часть работы лежала в архивном сейфе, который она делила с коллегами?

Лисс взглянула на мокрые пятна, размазанные по серо-желтому фасаду на другой стороне улицы Вельхавена. За городом, в лесу, было наверняка достаточно холодно, чтобы снег уже не таял. Она могла отправиться на автобусе в Лёренскуг, взять лыжи из маминого гаража и отправиться на дачу. Пока тишина ее не обступит. Она решила поехать туда на следующий день.

Еще раз она рассмотрела открытку с Цветочным рынком в Амстердаме, которую она отправила Майлин. Удержалась от соблазна снять ее с доски. Всегда болезненно перечитывать собственные записи. Вместо этого она схватила стикер. «Спросить его о „Death by water“», нацарапала на нем Майлин. Мысль очень быстро, кажется, пролетела в ее голове, пока она была занята чем-то другим, но почему-то не захотела ее упустить. Лисс сунула стикер в блокнот, который забрала в прошлый раз.

Когда она опять вышла из кабинета, дверь на другом конце приемной была открыта. Мужчина, вышедший оттуда, был среднего роста, с узкими плечами, в пиджаке и синих джинсах.

— А, это ты! — воскликнул он и вдруг остановился и посмотрел на нее. Потом он пересек комнату и неожиданно оказался слишком близко. Она отступила на шаг назад, к двери в кабинет Майлин.

Пол Эвербю стал старше и отрастил жидкую бороденку, но пахло от него так же. Табаком и чем-то вроде жевательной резинки, смешанной с дезодорантом от Кельвина Кляйна.

— Слышал, ты заходила пару дней назад, — сказал он тихо.

— Хотела посмотреть ее кабинет, — выдавила Лисс.

Пол Эвербю покачал головой:

— Эта история с Майлин, это просто… — казалось, он ищет подходящее слово, — немыслимо, в общем-то.

Она не ответила. Разговор о Майлин был просто предлогом навязаться, дошло до нее. Но она не могла поднять руки, чтобы оттолкнуть его.

В этот момент открылась дверь в приемную. Пол Эвербю вздрогнул. Лисс узнала заглянувшую женщину, это была Турюнн Габриэльсен, которая сидела этажом ниже.

— Я жду, — сказала она нетерпеливо, и Лисс поняла по тону, что Пол Эвербю — ее собственность.

— А, это ты, — добавила она Лисс и помахала рукой, будто решая, что тут без нее происходило.

Только теперь Лисс поняла, насколько была раздражена.

— Я тут кое-что в прошлый раз забыла, — проворчала она.

— Ужасно, — пожаловалась Турюнн Габриэльсен и вдруг сменила подозрительный тон. — Ходить вот так и ничего не знать. Я, можно сказать, не сплю по ночам. — Она не выглядела измученной бессонницей.

— Присядь, Лисс. Нам надо немного поговорить.

— А мы разве не собирались?.. — спросил Пол Эвербю.

— Лисс хуже, чем нам, Пол, и мы можем хотя бы поинтересоваться, как обстоят дела.

— Вовсе это не обязательно, — возразила Лисс, но села в одно из кресел. — Я справляюсь.

Пол Эвербю стоял у нее за спиной. Она заерзала, хотела понять, где он.

— Я знаю, что вы с Майлин были очень близки, — сказала Турюнн и плюхнулась на диван.

Лисс слышала, что она старалась придать сочувствие своему голосу.

— Наверно, — сказала она и попыталась перевести разговор: — А вы вместе работали?

Психологи обменялись взглядами. Пол Эвербю сказал:

— У нас общая столовая. Мы обедаем все вместе.

И у него все еще был этот смешной американский акцент. Лисс он всегда казался деланым.

— Майлин была здесь в четверг после обеда. Вы ее видели?

Снова эти двое переглянулись, Лисс показалось, они договариваются между собой, как им отвечать.

— Мы говорили об этом с полицией, Лисс, — сказала Турюнн Габриэльсен по-матерински. — Ее машина была припаркована на этой улице, но нас здесь не было, когда она заходила. — Турюнн Габриэльсен щурилась сквозь очки, может, они были слабоваты для нее, и, казалось, она не меняла их с восьмидесятых годов.

— А насколько хорошо вы знаете, над чем Майлин работала? — поинтересовалась Лисс.

— Иногда мы обсуждаем сложные случаи за обедом, — ответил Пол Эвербю. — Это необходимо в нашем деле — друг друга поддерживать.

Он был любовником Майлин. Уже почти десять лет назад. Лисс не могла вообразить, чтобы сестре нужна была вот такая поддержка.

— Мы с Майлин раньше сотрудничали очень тесно, — сказала Турюнн Габриэльсен. — Мы даже несколько статей вместе написали.

— О чем?

— Насилие над женщинами. Угрозы, психический террор, сексуальное насилие. Мы хотим жить в городе, безопасном для всех, невзирая на пол.

— А больше вы не сотрудничаете?

— Не так много. — Турюнн Габриэльсен застегнула пиджак.

— Они не могут договориться, — хмыкнул Пол Эвербю. — И все время ссорятся.

Она холодно на него посмотрела:

— Ты не понимаешь, Пол, и нечего мучить этим Лисс. Ей и без того хватает о чем подумать.

Лисс вмешалась:

— В тот четверг Майлин должна была принять пациента в пять часов. Его инициалы Й. X. Вы не знаете, кто это может быть? — Она почувствовала на себе их взгляды, они давили на нее с обеих сторон.

— Такое ощущение, будто ты расследуешь дело, — прокомментировал Пол Эвербю. Он улыбался так, словно Лисс пришла к нему на свидание.

— Успокойся, Пол, — зашипела Турюнн Габриэльсен. — Даже ты понимаешь, почему она хочет знать, что случилось. — Она снова повернулась к Лисс. — Я не знаю, с кем Майлин договаривалась в тот день. Мы не знаем пациентов друг друга.

Казалось, она с усилием сохраняет спокойствие, и Лисс подозревала, почему она так злится.

— Но у вас же общий сейф?

Турюнн Габриэльсен встала:

— У нас нет доступа к заметкам Майлин. У нее свои ящики под замком.

10

Турюнн Габриэльсен закончила работу с последним пациентом и выпустила его из офиса. Весь день она была очень рассеянна и плохо работала, но умудрялась держать лицо. В мыслях она проклинала то, что случилось утром. Когда она поднялась в приемную на третьем этаже и застала Пола, подъезжающего к Лисс Бьерке…

Турюнн видела ее фотографии в приложении к «Дагбладе» несколько месяцев назад. Лисс была совершенно не похожа на сестру, с особой красотой, и даже ее идиотские высказывания о доле молодой женщины не могли испортить впечатление. На самом деле ее лицо обладало еще более притягательной силой, чем на фотографиях, — смесь чего-то наивного и самоуверенного, и это сбивало с толку. Майлин часто говорила о сестре. У Турюнн создалось впечатление, что Лисс была вроде паломника на опасном пути в мир. Эти истории о хрупкой и ранимой младшей сестре ее мало интересовали, пока она не узнала про Пола и Лисс.

Она сунула руку в сумку под столом, достала телефон, ей нужно было с кем-то поговорить. Уже больше года она не говорила с Турмудом Далстрёмом. Она сама предложила ему закончить руководство ее проектом. Надеялась, он будет возражать, уговаривать ее продолжить, объяснить причины, по которым она решила бросить диссертацию. Ничего такого он не сделал. Он принял названную причину, хотя наверняка подумал иначе, и это только разожгло в ней злость.

Вместо того чтобы позвонить ему, она закончила запись в журнале и швырнула несколько документов в ящик, закрыла его, взлетела вверх по лестнице. Дверь в кабинет Пола была приоткрыта, как обычно, когда у него не было пациентов. Она один раз стукнула, распахнула дверь и остановилась внутри. Он щелкал по клавишам, будто ничего не случилось. Она закрыла за собой дверь.

— Что ей от тебя было надо? — начала она.

Он наморщил лоб, словно не понимал, куда она метила:

— Ты имеешь в виду Лисс? Лисс Бьерке?

Она не смела подтвердить, что речь идет о Лисс. Она знала, когда он врет, когда блефует и когда только собирается, потому что она знала каждую черту на этой физиономии и читала ее, как детскую книгу. Он оставил эту бессмысленную игру, так сказать, еще до ее начала.

— Ты же сама слышала. Она пытается выяснить, что случилось с Майлин. Не всем, знаешь ли, наплевать, когда исчезают близкие.

Если он намекал на нее, он вел себя очень грубо. Она сделала несколько шагов вглубь кабинета.

— Держись от нее подальше, — сказала она жестко. — Очень далеко.

Снова он наморщил лоб и теперь действительно удивился:

— Что за хрень?! Кто-то запирается в кабинете Майлин, я иду посмотреть, кто там копается. Понятия не имел, что это младшая сестра.

Турюнн ненавидела, когда он ругался.

— Я говорю только, чтобы ты держался от нее подальше.

Она заметила, как он начинает злиться. Сначала вытянул шею, потом злость появилась в глазах.

— Если бы она пришла из-за меня, ты, — он показал на нее, — Габриэльсен, к этому отношения не имела бы, ни в малейшей, черт подери, степени!

Она еще на шаг приблизилась к нему.

— Я ради тебя соврала полиции, — сказала она сквозь зубы. — Во время допроса. Надеюсь, ты не забыл. Дала ложные показания. Это наказуемо. Я могла бы изменить показания, дорогой Пол. Могла бы прийти и рассказать правду: что ты не был дома в шесть часов вечера в день, когда пропала Майлин, что ты появился только после девяти и что был не в себе. И что дело не касалось одного из твоих пациентов, как ты пытался меня уверить.

— Я сказал это, думая о тебе.

— Ах, ты, значит, меня защищаешь? Бедная Турюнн, надо о ней позаботиться. Избавь меня от своего притворства, меня от этого тошнит.

Он сдался. Всегда сдавался. Мог швырнуть что-нибудь со злости. Больно ужалить ее, но потом он сдавался. Он был не в состоянии это терпеть, будь то ссора или наоборот.

— Мне надо поработать, — сказал он сдержанно. — Надо закончить. — Он показал на какие-то документы на столе, но она не верила, что он собирается заниматься бумажной работой. Он ненавидел ее, и едва ли оставлял журнальные записи, и заявлений никогда не писал. — Или ты сама заберешь Уду из садика?

Она так и думала. Что все закончится этим. Бросит что-нибудь насчет дочери.

— Ты ее забираешь, — сказала она как можно холоднее. — Разве мы не договорились?

Он пожал плечами:

— Ну так дай мне закончить.

Его высокомерие разожгло в ней ярость.

— Она тогда все узнала про тебя и Лисс.

— Кто что узнал?

Турюнн поняла, что в нем что-то перевернулось. Он ничего больше не сказал, но, очевидно, догадался, что она имела в виду.

— So what?[7] — попытался он казаться невозмутимым, но она заметила, как он втянул шею. Либо он взовьется, либо притихнет и заскулит. Она победила и добавила для верности:

— Я рассказала Майлин.

— Выйди! — прошипел он, продолжая стучать по клавишам.


Вернувшись в свой кабинет, она снова достала мобильник и открыла «Контакты». Связаться с Турмудом Далстрёмом, когда Майлин понадобился новый руководитель три года назад, предложила она. Она же порекомендовала Далстрёму свою подругу, назвала ее совестливой, талантливой и основательной. Если бы только она знала, что Майлин так его охмурит, даже уговорит руководить исследовательским проектом, она бы никогда их не свела. У Далстрёма было очень мало свободного времени, — в частности, он отказался руководить проектом самой Турюнн, когда она просила его за год до этого. Она давно уже анализировала свою злость, признала, что в основе всего зависть и ревность, но это ничуть не уменьшило ее ярости. А то, что Далстрём поддерживал Майлин в их профессиональных спорах, только усугубило ситуацию. Но после всего случившегося, может быть, можно про все это забыть и двигаться дальше.

Она сидела, уставившись на экран. Подумала, что теперь делает Уда. Был четверг, в садике кормили обедом. Наверное, они уже поели и играют на улице… Надо выяснить отношения с Полом. Узнать, что он делал вечером, когда пропала Майлин. Она не могла жить в этой неизвестности. Она встала и подошла к двери, но остановилась, взявшись за ручку. Надо подождать, пока он успокоится, сообразила она. Погладить его по головке. Когда он ворчит, его клинит. Когда он злится, он деструктивен для самого себя. В последнее время он много пьет. И снова начал напоминать ей, что был с Майлин почти три года. Использует это против нее. Все, чем была Майлин и никогда не будет она сама. Турюнн делала вид, будто ничего не слышит, не хотела показывать свою слабость. Во время какой-то ссоры пару недель назад он проболтался о Майлин. Потом добавил что-то о Лисс. Турюнн сделала вид, что ей это совершенно неинтересно. Но ее затошнило от ярости, когда она поняла, что его пьяный бред обоснован. Она сделала так, чтобы он выдал и все остальное. Потом он называл это все болтовней. «Пьяные бредни», — говорил он. И правда, он частенько придумывал какие-то невероятные вещи по пьяни. Но не это, про Лисс.

Всего около недели назад Турюнн обедала вместе с Майлин. В последнее время это случалось нечасто. После всех ссор из-за статей Майлин было тяжело сидеть и есть вместе. И снова Майлин выразила беспокойство о своей младшей сестре, которая, очевидно, заплыла в опасные воды. Может, она заговорила об этом, потому что оно никак не было связано с их профессиональным конфликтом. Турюнн воспользовалась возможностью расспросить побольше о Лисс, и Майлин, казалось, стало легче оттого, что она заинтересовалась сестрой. Осторожно Турюнн приблизилась ко времени девяти- или десятилетней давности, когда Майлин была вместе с Полом. И получила подтверждение того, чего знать не хотела.

11

Лисс сидела в кафе рядом с заводской проходной, разложив перед собой газеты. Был четверг, прошла уже целая неделя с исчезновения Майлин, и теперь сестра выбралась на первые полосы центральных газет. Накануне к матери обратились из полиции. Они хотели расширить информацию, с именем и фотографией, в надежде получить больше зацепок. Мать спросила Лисс, что она думает, хотя, конечно, уже приняла решение согласиться.

Лисс все откладывала чтение газет. Но фотография Майлин встречалась ей в каждом киоске и супермаркете. Отворачиваться не помогало. В «ВГ» она обнаружила большой материал о Бергере под заголовком «Не жалеет». Ведущий ток-шоу не видел ничего плохого в том, что высмеивал гостя передачи, не явившегося на «Табу». Была процитирована одна из его реплик с передачи: «Кажется, молодая психолог-феминистка так и не удостоит нас своим визитом. В последнюю секунду, видимо, ее снова призвало к себе быдло».

В «Дагбладе» была большая статья о Майлин. О ее работе с жертвами насилия, мнение двух бывших пациентов, которым она помогла. На следующей странице интервью с Турмудом Далстрёмом, который хвалил научную работу Майлин. Под ней заголовок «Коллеги в шоке». Фотография Турюнн Габриэльсен и его, Пола Эвербю. Кажется, ее сделали в приемной, где Лисс разговаривала с ними несколько часов назад.

Она сидела и смотрела на маленькое, украшенное к Рождеству деревце, мерцающее цветными лампочками. Люди проходили мимо с полными мешками покупок. Они суетились, покупали подарки к Рождеству, будто ничего не случилось, будто бы лицо Майлин на первых полосах ничего им не говорило… И «Дагбладе», и «ВГ» напечатали ее фотографию, которую Лисс раньше не видела, наверное недавнюю. Где-то в глубине спокойного взгляда Лисс заметила, что он молит о помощи. Она свернула газеты и бросила на пол.

Официант тут же оказался у ее столика. Очевидно, он ее узнал.

— Эспрессо? — спросил он.

— Двойной.

— Еще что-нибудь?

Много чего еще. Ее вдруг озарило. Попросить его сесть за столик и положить огромные ручищи поверх ее. Тыльные стороны ладоней были сплошь покрыты маленькими черными волосиками. Напомнили руки Зако.

Через секунду он вернулся с кофе. Положил на блюдце маленькую шоколадку в золотой фольге.

— Скоро Рождество, — сказал он с подобием улыбки в глазах.


Она достала красный блокнот. Рассмотрела почерк Майлин. Буквы были косыми и неровными, почти как у ребенка, подумалось ей. И вообще, в Майлин было что-то детское. Притом что она всегда знала, что делать.

Она написала:


Почти всему, что я знаю, меня научила Майлин. Но только не тому, что с этим делать.

Страсть — это только ненависть и любовь.

Ребенок, ищущий любви, сталкивается со страстью.

Была ли Майлин в офисе в тот вечер?

Турюнн Габриэльсен. Ревность.

Спросить Далстрёма, что произошло между ней и Майлин.

Руки Пола всегда холодные и склизкие.

Майлин: на дачу вечером в среду. Позвонила Вильяму. Еще кому-нибудь? Послала мне сообщение в четверг. Связалась с Бергером? Виделась ли она с Бергером?

Табу. Нам нужны табу.

Пациент, с которым она договаривалась: Й. X. Виделась ли она с ним?

Death by water. Какое-то название. Фильм? Можно ли умереть, если выпить слишком много воды? Офелия.

Как насчет Вильяма? Видела ли Майлин, кого он напоминает?


Она долго смотрела на последнее предложение. Сама не думала об этом сходстве, пока не написала.


Его манера говорить. И еще мимика.

Когда мы в последний раз говорили с отцом?

Папа.


Она сунула блокнот обратно в сумку. Хорошо, когда он там. Блокнот Майлин. Теперь он ее. Может, Майлин хотела, чтобы она в нем писала. Подумав об этом, она снова вытащила блокнот.


Почему я почти ничего не помню из детства?

Я помню дорогу в школу, пару учителей, даже имена некоторых. Я помню, как Таге пришел к нам домой и что мы его ненавидели. Я помню, как мы сидели на диване и смотрели отца по телевизору, а мать вышла, не хотела сидеть вместе с нами. Но обо всем остальном мне надо было спросить тебя, Майлин. Я не помню отца, пока он не уехал. И все равно я его ясно себе представляю.

Куда делись воспоминания? Они совсем исчезли или распиханы по ящикам, которые больше не открыть?

Полицейского в Амстердаме зовут Воутерс. Я пыталась забыть его фамилию. Не могу, может, я смогу забыть, что там произошло? Если придумаю себе другую историю о ночи на Блёмстраат. Буду рассказывать ее снова и снова. Так много раз, что она превратится в воспоминание и вытолкнет то, что я вижу сейчас.


Она доехала на трамвае до вокзала, поднялась по лестнице в здание. Еще полчаса оставалось до автобуса в Лёренскуг. Боялась ехать туда. Мать попыталась что-то украсить. Повесила звездочку на окно. Достала вертеп, который всегда стоял на книжной полке перед Рождеством. Раньше Майлин и Лисс по очереди добавляли в него фигурки каждый день. Осликов и Иосифа, волхвов, пастухов, ангелов, Марию, младенца Иисуса клали только утром в само Рождество. Мать сохраняла ритуал после переезда. Ни одной секунды за свою жизнь она не верила в то, что происходило в этих яслях. Но фигурки надо было расставлять, одна и та же церемония год за годом. А теперь казалось, она их достала, чтобы они привели Майлин домой к Рождеству, она ведь всегда была дома, когда выставлялась колыбель с младенцем.

Лисс медленно шла по переходу к автовокзалу. На полпути развернулась. Мысль провести ночь в доме в Лёренскуге была невыносима. Потащилась обратно в здание вокзала. И в этот момент заметила человека у газетного киоска. Он был худой, костлявый, с взъерошенными черными волосами. Она тут же узнала того типа, что появился в кабинете у Майлин в первый день ее приезда. На нем был тот же самый бушлат с якорем на нагрудном кармане. Теперь он разговаривал с какой-то девушкой в пуховике и грязных джинсах.

Лисс подошла к нему:

— Узнаешь меня?

Парень взглянул на нее. У него была вмятина на лбу под челкой.

— А должен? — спросил он равнодушно.

— Мы виделись два дня назад. В кабинете Майлин Бьерке.

В нем не было ни капли давешнего беспокойства.

— Не знаю, о чем вы.

Но у Лисс всегда была отменная память на лица.

— Это был ты. Ты что-то оттуда забрал. Как тебя зовут?

Он повернулся спиной и поспешил прочь вместе с девушкой в пуховике. Лисс побежала за ними:

— Зачем ты вырвал страницу из ее ежедневника?

— Да хрена ли ты ко мне привязалась?

— Я все рассказала полиции. Они тебя ищут.

Он остановился, подошел к ней:

— Заговоришь со мной еще раз, получишь в морду.

Он схватил девушку за руку и исчез в дверях.

12

Пятница, 19 декабря

Она позвонила Вильяму. Когда он ответил, кто-то громко кричал на фоне, и он ее не слышал, ей пришлось перезвонить.

— Я на семинаре, — извинился он. — Осталась минута до конца перерыва. Что там с машиной Майлин?

— Мне надо ее одолжить.

— Одолжить машину? А можно?

— Почему нет?

— Не знаю. Может, она — доказательство… Извини, Лисс, я совсем плохо соображаю. Наверняка можно. У меня есть запасные ключи на связке. Когда она тебе нужна?

У нее не было определенных планов.

— Собираюсь на дачу ближе к вечеру. Могу заехать и захватить ключи. Мне еще кое-что надо сделать до этого.

*

Мужчина, открывший дверь, был лет сорока с лишним, тощий, с редкими волосами и большими залысинами. Хотя было еще очень рано, он был в костюме и белой рубашке, впрочем не застегнутой доверху.

— Лисс Бьерке, осмелюсь предположить? — произнес он с легкой шепелявостью.

Она это подтвердила, и он впустил ее:

— Я — Одд. Его дворецкий. — Последнее он произнес с небольшим поклоном, после чего шагнул с ковровой дорожки в коридоре и открыл еще одну дверь. — Бергер, визитер пожаловал.

Лисс услышала в ответ какое-то ворчание. Мужчина, назвавшийся Оддом, помахал ей:

— Бергер принимает в гостиной.

Она была готова вот-вот расхохотаться от этой торжественной манеры изъясняться, но сдержалась.

Гостиная была светлая, с широкими окнами и эркером, выходящим на улицу Лёвеншольд. Мужчина, узнаваемый по фотографиям в газетах и телепередачам, сидел за письменным столом у окна и тюкал двумя пальцами по клавиатуре. В жизни он выглядел старше, лицо было желтое, осунувшееся.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая взгляда.

Она осталась стоять. Ей никогда не нравились приказы, особенно от пожилых мужчин.

Наконец-то Бергер обернулся.

— Хорошо, что вы все еще стоите, — улыбнулся он и скользнул по ней взглядом. — Женщина вроде вас не должна садиться, пока ее не разглядят. — Он указал на диван у противоположной стены. — Вы не похожи на сестру, — заявил он. — Совсем не похожи. Кофе?

Он встал, заполнив собой комнату. На письменном столе стоял латунный колокольчик, он схватил его, позвонил. Тут же в дверях появился Одд.

— Подай нам кофе, пожалуйста, — попросил Бергер.

Одд повернулся к Лисс:

— Латте? Эспрессо? Американо?

Его шепелявость стала отчетливее, и Лисс заподозрила, что это нарочно.

— Эспрессо, — ответила она, — лучше двойной.

Снова небольшой поклон, и Одд исчез. Теперь все выглядело еще смешнее, и Лисс подумала: что это за пьеса разыгрывается перед ней?

— Он представился как ваш дворецкий, — сказала она и с некоторым колебанием села.

— Так он и есть дворецкий, — признался Бергер. — Получил образование в лучшей академии дворецких в Лондоне. Понятия не имею, что бы я без него делал.

— Наверняка хорошо для вашего имиджа, — прокомментировала Лисс.

Бергер, хромая, подошел к креслу с другой стороны стола.

— Разумеется. За счет него я и живу. Годовая зарплата дворецкого не такая уж высокая, и она себя оправдывает.

Он достал пачку сигарет, французских, «Голуаз», предложил ей и прикурил от золотой зажигалки с выгравированными инициалами Э. Б.

— Подарок от спонсоров, — улыбнулся он, заметив, что она разглядывает зажигалку. — Самое большое милосердие в моей жизни демонстрируют спонсоры. Я живу за счет милосердия. Из милосердия.

Дверь беззвучно растворилась, и появился Одд с подносом. На нем стоял серебряный кофейник, чашки, блюдца, сахар и маленький сливочник с молоком. На руках дворецкого красовались белые перчатки, и тут уж Лисс не удержалась от смешка. Никто не спросил, над чем она смеется, а Одд удалился, разлив кофе по чашкам, так же тихо, как появился.

— Я, как вы знаете, виделся с вашей сестрой, — сказал Бергер. — Но не в тот вечер, когда она должна была появиться в студии.

Лисс почувствовала, что он заговорил об этом, чтобы опередить ее.

Он все еще сидел и разглядывал ее.

— А теперь вы хотите узнать, что случилось с Майлин. Это естественно. Вы только что вернулись из Амстердама, как я слышал.

Он обнажил зубы, очень белые, крошечные, похожие на молочные. От этого улыбка его стала шаловливо-детской, по контрасту с помятым лицом и огромным телом.

— А вы защищаете насилие над детьми, как я слышала, — сказала она и затянулась крепкой сигаретой.

— Правда? — Он зевнул. — Это моя работа — провоцировать людей, говорить о том, что их злит и что они обожают слушать. Вы наверняка видели рейтинги моего шоу. Да? Последнюю передачу посмотрело более девятисот тысяч. Мы приближаемся к магическому миллиону. После каждого эфира мы вынуждены останавливать работу телефонных операторов из-за перегрузки. Газеты одного только Осло написали о «Табу» больше двадцати пяти полос. Но разве об этом мы собирались говорить? У меня редко бывают гости, особенно незнакомые дамы.

— О чем же мы собирались говорить?

— О вас, Лисс Бьерке. Это куда интереснее. Молодая женщина отправляется в Амстердам учиться дизайну. И все больше работает моделью. Причем работа все больше сомнительного свойства, по крайней мере с точки зрения обывателя. Давайте поговорим о вашей показной богемности и выборе любовников.

Она со звоном поставила чашку на блюдце.

«Откуда, черт возьми, вы это знаете?» — могла бы она спросить, но заставила себя промолчать. Прогнала мысль, что в эту секунду кто-то ходит по Осло и наводит справки о ее местонахождении. «Воутерс», — промелькнуло у нее в голове.

— Расскажите о себе, Лисс, — призывал Бергер. — Я падок на хорошие истории.

Она моргнула несколько раз, снова пришла в себя. Неужели Майлин рассказывала о ней этому типу? Не похоже на нее. Лисс взглянула на Бергера. Черная челка, свисающая на лоб, скорее подчеркивала, а не скрывала опустошенность на лице. Но посреди этого поля битвы взгляд за узкими прямоугольными очками был мягким и светлым. Она видела отрывки «Табу», выложенные в Сети. Бергер говорил о детях, что их сексуальность неизбежно становится товаром в рыночном обществе, когда все продается и покупается. Он говорил о допинге как о необходимости, если спорту суждено по-прежнему соответствовать нашему запросу на сверхчеловеческое. О легализации героина, более интересного и чистого наркотического вещества, чем алкоголь. Героин убивает удивительно мало людей. К смерти приводит криминализация наркотиков и все, что с ней связано: грязные шприцы, грязный секс, убийства как следствие неоплаченных долгов.

— Я падок на истории, — повторил он. — Особенно когда их рассказывает кто-то вроде вас, хотя мой интерес к красивым молодым женщинам переходит все больше в область академическую. — Он сделал беспомощный жест от области паха к голове. — Все больше в этом направлении, — вздохнул он. — Ну, хватит об этом, расскажите о себе. Тогда я взамен пообещаю: вы узнаете то, зачем пришли.

К этому она была не готова. На секунду так смутилась, что могла бы даже сесть к нему на коленки, как маленькая девочка, стоило только ему попросить. «Надо собраться», — подумала она и сказала что-то о дизайнерских планах. На это он улыбнулся из облака «Голуаза», отчего она проговорила что-то о своих попытках быть моделью: для нее это не имело значения, но кто-то, непонятно зачем, призывал ее заняться этим на полную.

— Не притворяйтесь, будто не понимаете зачем, — скомандовал Бергер. — Вы уже давно заметили, как ваше присутствие действует на других. Может, даже всегда это знали.

— Не всегда, — выпалила она. — Я типичный гадкий утенок, оказавшийся в чужой стае. В начальной школе со мной никто не водился. Да и в средней тоже.

— Могу себе представить, — кивнул он.

Она хотела на этом остановиться, но продолжала рассказывать. О жизни в Амстердаме. Фотосессиях. Вечеринках. Хотела было упомянуть Зако. В последнюю секунду резко повернула разговор:

— Вы собирались рассказать о Майлин. Как вы с ней познакомились.

Снова уголки губ раздвинулись и обнаружили белые мышиные зубки. Без сомнения, он обратил внимание, как резко она сменила тему.

— Майлин мне понравилась, — сказал он. — Вы мне обе нравитесь — такие разные.

— Зачем вы хотели, чтобы она участвовала в «Табу»?

Он откинулся в кресле, скорчив гримасу, будто у него болела спина:

— То, чем я занимаюсь, Лисс, отличается от этих вечных реалити-шоу, которые всем давным-давно надоели. Когда я появляюсь на экране, что-то происходит. В моих шоу есть что-то неподконтрольное, определенно неприятное, даже потенциально опасное. Во-первых, я использую самого себя, свою жизнь. Свои собственные злоупотребления. Насилие, секс и разрушение. А еще я приглашаю много клоунов, которые душу продадут, лишь бы оказаться на экранах. Сначала я был как прокаженный, теперь меня не гнушаются политики и паразиты от СМИ. Это дает им очки. Этих гостей я могу отчитывать и делать с ними что угодно. Все равно, что бы я ни говорил, они одинаково мило улыбаются и стараются выглядеть круто. — Он гулко засмеялся и закашлялся. — Но других я приглашаю, чтобы было сопротивление, — продолжал он, успокоившись. — Я читал некоторые статьи Майлин в газетах и позвонил ей. Она такая же резкая на самом деле, как я предполагал. Но по-другому. Никакой феминистской болтовни. Ее волнует мир вокруг, а не идеология.

— Вы встречались не раз?

— Три. Она была у меня в гостях несколько недель назад. Мы сидели здесь и планировали шоу.

— Я в это не верю, Майлин никогда бы не дала использовать себя для ваших целей.

Он снова засмеялся:

— На это ответа у нас нет. Она хотела превратить передачу в нечто отличное от задуманного мной. И ладно. Лишь бы был градус. Мне нравится, когда люди говорят напрямую. А потом она не появилась.

— Она с вами связывалась.

— Позвонила накануне, — подтвердил он. — Сказала, что хочет со мной поговорить. Какие-то практические вопросы, которые надо разъяснить перед эфиром. Она чудовищно дотошная. Мы договорились, что я загляну к ней в офис по дороге в студию. Что я и сделал.

— Значит, вы все-таки виделись в тот вечер?

— Она послала мне сообщение, что опаздывает, отправила мне код от входной двери и попросила подождать в приемной. Но, как я сказал, она не появилась.

— А вы там сидели?

— Эй, Лисс, я все это уже сообщил в показаниях полиции. Будете еще спрашивать, я решу, что вы работаете на них.

За его дразнящим тоном она заприметила что-то более серьезное, вроде предупреждения. Она затушила сигарету, решила зайти с другой стороны:

— Думаете, мы можем обойтись без табу?

Он глубоко затянулся, подержал немного дым в легких и потом с шипением выпустил его сквозь зубы.

— От каких-то мы избавляемся, но все время появляются новые. Я работаю, чтобы разрушать их быстрее, чем они успевают появиться.

— Зачем?

— Потому что я — революционер, визионер, тот, кто хочет открыть что-то более честное и чистое, чем эта пустая культура, которая нас вот-вот задушит… — Он посмотрел на нее очень серьезно. Потом вдруг осклабился. — Не пытайтесь меня обмануть. Конечно, это никакого отношения к политике не имеет. Я занимаюсь тем, что мне всегда нравилось, — провокациями. Понимаете, почему я перестал быть священником? Если дать детям игрушки, большинство сядет с ними играть. Но некоторые тут же примутся их разбирать, чтобы посмотреть, что там внутри. А потом отбросят их в сторону. Я — такой ребенок. И никогда другим не буду. И прекрасно, что на этом можно заработать кучу денег. — Он снова гулко засмеялся. — Но сейчас я подумываю завязать.

— С телевидением?

— Вообще-то, со всем… Передача после Нового года будет последней. Знаете о чем?

Она не знала.

— О смерти! Смерть — абсолютное табу. Она поглощает все. Ее даже не зацепить.

— Ток-шоу о смерти? Вы, наверно, не первый, кто до этого додумался?

— Я сделаю это по-другому. — Он замолчал.

— Вы меня заинтриговали, — сказала Лисс.

— Ничего не получится без иронии, — улыбнулся он гордо. — И тем не менее все должно быть до смерти серьезно. Больше я ничего не скажу. Вы и так заставили меня выдать слишком много.

13

Она запрыгнула в трамвай на Фрогнервайен. Встала в заднем вагоне, не платя за проезд. Послала сообщение Вильяму. Он все еще был на семинаре, но ответил: «Кафе „Пер на углу“, в час?»

Она была там без четверти. Выпила эспрессо. Вышла, покурила на холоде, купила газету и снова села внутри. Он появился в двадцать минут второго, и это ее разозлило.

— Тебе не надоело зубрить эти законы и параграфы? — сказала она только.

— Давай не будем!

Он заказал кофе латте, она — еще один эспрессо. Неожиданно почувствовала желание, бодрящее больше кофе.

— В этом городе так темно. Свет все время исчезает.

— В Амстердаме, наверно, не сильно светлее зимой, — заметил Вильям.

Лисс не хотела говорить об Амстердаме.

— Я сегодня была у Бергера.

— У Бергера? — воскликнул он. — Что ты там забыла?

Она не ответила. Мимо по тротуару туда-сюда бродила пожилая дама. В руках она держала крошечную шляпку.

— Там безветрие.

Вильям отхлебнул кофе:

— Ты поехала туда, потому что там нет ветра?

Она взглянула на него. Под глазами у него были темные круги.

— Ты говорил, что Майлин выяснила что-то про Бергера. И хотела надавить на него перед эфиром.

— Ты спросила его об этом?

— Я заехала, чтобы составить впечатление. В следующий раз, может быть, спрошу его прямо.

Вильям покачал головой:

— И что, ты думаешь, из этого выйдет? Он рухнет на колени и признается в чем-нибудь? — Вильям казался совершенно потерянным. — Предоставь это полиции, Лисс. Если ты будешь продолжать в том же духе, ты можешь только запутать все дело. — Он откинул со лба длинную челку. — Я тоже недоволен их работой, — сказал он тихо. — Кажется, они не понимают, что шансы с каждым днем уменьшаются. Если только что-нибудь не произойдет в ближайшее время…

Лисс ждала. То, что он оставил за скобками, повисло где-то между ними. Она втянула в себя кофе двумя большими глотками, вздрогнула и отставила чашку.

— Я уверена, ты знаешь, что Майлин выяснила про Бергера.

— Ты права, — ответил он.

Он молчал, она теряла терпение.

— Я хочу, чтобы ты сказал.

Она видела, как у него заходили желваки. Потом он тяжело вздохнул.

— Майлин, очевидно, с кем-то о нем разговаривала, — сказал он. — С кем-то, кого Бергер много лет назад ввел в тайны взрослой жизни. И именно это она хотела выдать в эфире. Рассказать, глядя прямо в камеру.

Лисс закрыла руками глаза:

— Разоблачить Бергера как педофила в прямом эфире?

Вильям взял салфетку и стал ее теребить:

— Она хотела заставить его отменить передачу, чтобы продемонстрировать, что всему есть предел. Я спросил, понимает ли она, какая может быть реакция. Она утверждала, что да. Боюсь, она ошибалась.

Лисс задумалась, потом сказала:

— Бергер уверяет, что она так и не пришла на встречу.

Салфетка порвалась. Вильям уронил кусочек на пол.

— Может, он и говорит правду.

Лисс показалось, что все вокруг затихло. Будто за соседними столиками все замолчали. «Ему больно, — подумала она. — И тебе больно, Лисс».

Она дотронулась до его руки:

— Пойдем прогуляемся. У тебя есть время?


Они пересекли площадь перед Ратушей, пошли дальше по набережной. Во всех окнах горели рождественские звезды.

— Вы собирались пожениться летом, — произнесла она в никуда.

Вильям покосился на нее:

— Откуда ты знаешь?

— Майлин послала мне сообщение. Попросила меня не занимать праздник Ивана Купалы на будущий год.

— Мы же договорились никому не говорить, до Рождества. — Он смотрел прямо перед собой. — Она восхищалась тобой, — сказал он неожиданно.

Лисс вздрогнула:

— Кто?

— Майлин говорила, ты всегда была мужественнее ее. Ничего не боялась. Забиралась на крутые склоны, всегда первая. Прыгала с высоких камней.

Лисс присвистнула.

— Ты все бросила и свалила в Амстердам, — продолжал он. — Майлин же чувствовала себя привязанной к дому.

«Как ты справишься, Лисс?»

— А как насчет тебя? — спросила она, чтобы переменить тему. — Ты смелый?

— Когда надо.

Они стояли у факела мира, на самом краю набережной. Несколько кораблей качались на воде в холодном фьорде. Поднимался ветер. Легкие снежинки кружились на ветру и никак не могли приземлиться.

— Когда ты едешь на дачу?

— После обеда.

Он достал связку ключей, открыл брелок и снял ключ от машины.

— Думаешь, выяснишь там что-нибудь про Майлин?

Она покачала головой:

— Вы же были там с Таге. И полиция тоже.

Она повернулась к пламени, горевшему в листовидном сосуде, протянула к нему руки. Проверила, насколько близко можно поднести руки и не обжечься.

14

Лисс припарковала машину Майлин у Бюстермусан. Поднялась пешком вверх по лесной дороге в тишину. Не в тишину, а в звуки леса: шум зимних птиц, ветер в кронах, собственные шаги.

Она дошла до места, где надо было сворачивать с дороги. Снег растаял и снова примерз. Можно было идти без снегоступов. Сначала очень круто вверх. Она не была здесь почти четыре года, но помнила почти каждое дерево и каждый пригорок. Куда бы она ни отправлялась, она всегда носила с собой этот пейзаж.

Она забралась на вершину и увидела крышу дачи сквозь деревья. Стояла и смотрела на озеро и хребет на другой стороне. Только с наступлением сумерек она спустилась.

Сильно пахло морилкой. Она вспомнила, Майлин как-то осенью говорила, что они с Вильямом собирались здесь красить. Спрашивала, не приедет ли Лисс им помочь. Лисс провела рукой по шершавым доскам снаружи. Прикосновение вызвало воспоминания о Майлин. Казалось, она здесь, и на секунду Лисс потеряла уверенность, что сможет войти в дом.

Она зажгла парафиновую лампу на кухне, взяла ее в гостиную. Обнаружила выгоревшие дрова в глубине камина. Видно, Майлин спешила. Никогда они не уезжали с дачи, бросив недогоревший камин. Все должно быть прибрано, зола сметена и заложены новые дрова, чтобы в следующий приезд оставалось только зажечь спичку. Теперь Лисс пришлось выметать камин и идти в сарай за дровами. Вильям и Таге только бегло заглянули, и еще кто-то из полиции. Кто-нибудь из них разжигал камин? На Майлин было так непохоже нарушать строгие правила, ими же самими придуманные.

Потом Лисс включила радио, нашла фортепианную музыку. И даже этого было слишком много, она ее выключила, надо было оставить комнату без звуков. Она встала у окна и смотрела на озеро в сумерках. Много лет назад они стояли здесь так же, Майлин рядом, тоже зимой, солнце вот-вот собиралось закатиться за склоны, деревья блестели иголками. «Это место мы никому не отдадим, Лисс. Оно наше, твое и мое».

Лисс плакала. Не понимала, что происходило, потрогала щеки.

— Майлин, — пробормотала она, — если это моя вина…

«Это не твоя вина. Ты ни при чем».

Мне надо явиться с повинной. Я его убила.


Она нацепила фонарик на голову, схватила два ведра и спустилась между деревьев. Шла по руслу ручья к большому камню. Он был крутой, как скала. Внизу — страшная глубина. Отсюда они прыгали летом. Надо было прыгнуть немного вперед, чтобы выбраться из ключа. Внизу была полынья. Если она замерзала, лед был тоньше хрупкого стекла. Бьющая из ключа вода не давала озеру в этом месте замерзнуть даже в самый лютый мороз. В глубине лежали гниющие стволы деревьев, и тепло, которое они выделяли, тоже мешало льду установиться. Она выбросила цинковое ведро, держа его на веревке, оно пролетело почти три метра и только потом плюхнулось где-то внизу. Она осторожно вытянула его и повторила то же со вторым.

Невдалеке слева была небольшая бухта. «Наш пляж», — называли они ее, потому что она была покрыта крупным песком. Пляжика хватало только-только, чтобы им вдвоем лечь загорать на солнце. Голышом, если никого вокруг больше не было. Над ним среди деревьев стоял старый лодочный сарай с лодкой и каноэ.

Она зашагала по снегу к пляжику. Поставила ногу на лед, перенесла на нее весь вес, он выдержал бы, если по нему пойти прямо. Но если пойти направо, к камню и ключам, лед начнет трескаться и можно провалиться, погрузиться в ледяную воду. «Death by water», — вспомнила она. Если Майлин пошла этой дорогой… Но она не пошла. Машину нашли в Осло. Мог ли кто-нибудь переправить ее туда?


Она затопила печку, поставила воду для кофе и супа. Вышла на крыльцо и зажгла сигарету. Майлин терпеть не могла, когда внутри курили. Будет вонять потом годами, считала она, и Лисс никогда не нарушала запрета.

Влив в себя миску супа минестроне, она занялась гостиной, кухней и двумя спальнями. Она смотрела в шкафах, зажигала фонарик и светила под кроватями. Поднимала матрас на кровати-чердаке, где обычно спала Майлин. Кроме камина, все выглядело как обычно.

Она подложила пару поленьев, села на диван, подобрав под себя ноги. Осмотрелась вокруг. Рога на стене, рядом с барометром. Они были огромные, наверное с гигантского лося. Это она их нашла. Внизу, у озер Бёртерванн. Летом они брали каноэ и проносили его между озерами. Искали бобровые запруды. Ночевали под открытым небом. Просыпались с рассветом и прокрадывались к токующим глухарям. Все это она помнит прекрасно. Ей было двенадцать, а Майлин шестнадцать. Но от более раннего детства у нее остались только разорванные воспоминания и неясные картинки. Когда Майлин рассказывала об их детстве, ее всегда поражало, как мало помнит Лисс. «Ты не помнишь, как чуть не утонула в Моррванне?» Лисс не помнила. «Ты ходила в первый класс и решила, что научилась плавать. Мне пришлось прыгать в воду прямо в одежде, чтобы вытащить тебя».

Ее взгляд остановился на фотоальбомах на полке. Они остались от отца. Дома у них от него ничего не было, но, поскольку дача принадлежала ему, пока он не передал ее им с Майлин, он перевез альбомы сюда. Она сняла с полки один. Не перелистывала их лет с одиннадцати-двенадцати. В этом было что-то почти запретное. Прошлое отца. С этой частью семьи всегда что-то было не так. О ней никогда не говорили. Дедушку Лисс едва помнила, он был огромный, с седой бородой. Майлин говорила, что он всегда ходил в костюме и подражал голосам разных птиц: кукушке, и вороне, и, конечно, синице, потому что они все время пели вокруг. Но он подражал и грифам, кондорам и фламинго. Трудно сказать, откуда он это знал, он никогда никуда не ездил и почти никогда не смотрел телевизор.

С одной из фотографий на нее очень серьезно смотрел отец. Высокий и бледный, с длинными волосами, он стоял перед родительским домом на краю леса. Дом снесли много лет назад. Теперь там находилось учреждение для трудных подростков. На другой фотографии отец был где-то в горах, на нем был анорак с низко надвинутым капюшоном, и он карабкался вверх на лыжах. Лисс перелистала альбом до фотографии, которая ей нравилась больше всего. Она сидела высоко у него на закорках, держала его за длинные каштановые волосы, будто за вожжи на лошади. Когда она увидела фотографию, в животе защекотало, и тут же она вспомнила: он спотыкается, а она кричит, летя к земле, в последнюю секунду ему удается сохранить равновесие. Потом он повторяет тот же трюк. Она рыдает и просит его остановиться, отпустить ее, но он понимает, что на самом деле ей хочется еще и еще.

Коричневый фотоальбом был старый. Из папиного детства. Отец помогал по хозяйству на каком-то соседнем хуторе, Майлин ей его показывала. Отец собирал коров по вечерам. Или вешал сено на просушку. Он был худым и долговязым, как Лисс. В дверях стояла она, его мать. «Ты похожа на нее. Как две капли. Видишь?». Это голос отца. Она даже его помнит. Может, они сидели здесь, на даче, на этом диване? Они листают этот альбом вместе, когда он говорит ей об этом сходстве, будто тайну, которую никому больше нельзя рассказывать… Фотография бабушки черно-белая, но Лисс уверена, что и цветом глаз и волос она пошла в бабку. Высокая худая женщина в блузе и длинной юбке, бледная, со странным взглядом, наполовину отсутствующим, наполовину мечтательным. Волосы убраны на старинный манер. На другой фотографии она стояла на крыльце и улыбалась и была еще больше похожа на собственные фотографии Лисс. Все, что она знала о бабушке, она слышала от Рагнхильд. У бабушки была собственная студия, где она рисовала дни напролет, но из этого, очевидно, ничего не вышло. Она уехала от семьи, когда отцу было десять лет, но Лисс не знала куда. Может, даже отец этого не знал. По словам Рагнхильд, она страдала каким-то заболеванием и кончила свои дни в психушке в Гаустаде.

Лисс взяла блокнот. Доставшийся от Майлин.


Почему, Майлин, ты помнишь все, а я все забыла?


Она сидела, думая над этим вопросом, потом продолжила:


Все, о чем я тебя расспрошу, когда ты вернешься.

У Вильяма есть что-то во взгляде, напоминающее отца, ты заметила? И вокруг лба тоже. И что-то в манере говорить. Но рот другой.

Майлин, я скучаю по тебе.


«Я тоже скучаю по тебе, Лисс. Как ты справляешься?»


Почему ты не прибрала в камине перед отъездом?


«Не могу этого рассказать».


До Рождества осталось пять дней. Я хочу, чтобы ты вернулась.


Она записала до малейших деталей, что Майлин могла делать на даче в последний вечер: приготовила себе еду, посидела с бокалом вина, глядя на огонь в камине, или поработала за ноутбуком при свете парафиновой лампы. Она записала, о чем сестра могла думать перед сном. Как она собрала вещи на следующий день, вдруг у нее осталось очень мало времени, потому что надо было с кем-то встретиться, и она не успела прибрать в камине. Она поспешила через лес к машине. Выехала с парковки.

Что случилось потом, Лисс не могла себе представить.

15

Вторник, 23 декабря

Общая кухня была не сильно заставлена. Холодильник, стол с пятью стульями, маленькая плита, микроволновка. На стене висел плакат — тающие часы Сальвадора Дали.

Какой-то парень в кенгурушке зашел, взглянул на Лисс, достал что-то из холодильника — кажется, печеночный паштет. Он отрезал кусок хлеба, намазал паштетом и вышел из кухни с бутербродом в руках.

В этот момент из туалета вернулась Катрин.

— Пообещай, что никогда не переедешь в студенческую общагу, — потребовала она. — Как только у меня появятся деньги на что-нибудь получше, я съеду отсюда моментально. — Она покосилась на столешницу, заставленную немытой посудой и остатками еды. — Ты представить себе не можешь, как мне надоело, что никто за собой не убирает. Парень, который только что заходил, — просто редкостная свинья. И это еще мягко сказано.

Когда они вместе делили квартиру на Швейгорсгате, Катрин часто ругалась из-за того же — свиньи, обычно мужского пола, которые никогда не прибираются. Лисс освежила память подруге, и Катрин пришлось признать, что она жила еще в паре квартир с другими, и там было так же гадко.

— Если мне суждено жить с каким-нибудь мужчиной, пусть это будет медбрат, — заявила она. — Их, по крайней мере, учат соблюдать чистоту.

— Я с трудом представляю тебя вместе с медбратом, — прокомментировала Лисс.

— Почему же? Если он будет заинькой по отношению ко мне. Пусть даже геем. Только бы прибрал за собой, прежде чем смыться.

В последний раз они виделись больше трех лет назад. Катрин отрастила волосы и покрасила их в темный цвет. Стиль в одежде тоже сменился — от мешковатых свитеров к узорчатым футболкам в облипку и кружевным лифчикам под ними, от широких джинсов унисекс к брюкам стретч, в которых она выглядела очень стройной. Когда Лисс спросила, в чем дело, Катрин призналась, что стала заглядывать в фитнес-центр. Она все еще интересовалась политикой, но уже несколько лет как перестала занимать заброшенные дома и драться с полицией. Теперь она училась на политолога и заседала в совете студенческой организации.

— Как там у вас дома?

Лисс не думала о Лёренскуге как о доме, но не стала спорить:

— Можешь сама себе представить.

Катрин кивнула:

— У меня это просто в голове не укладывается. Для вас это, наверно, вообще…

Она не смогла закончить, а Лисс не ответила. Она зашла к Катрин, чтобы передохнуть. Перестать говорить о том, что ее мучило. Подруга, очевидно, это поняла. Она встала, достала кофе, яблочный сок и крекеры.

— Ты все еще живешь на отрицательном калорийном бюджете? — спросила Лисс, заметив упаковку.

— Ага.

— И мяса по-прежнему не ешь?

— Иногда ем. Только не медвежатину и не волчатину.

Лисс улыбнулась. На секунду ей полегчало, но потом мысли снова принялись ее терзать.

— Что у тебя ассоциируется с «Death by water»? — спросила она и насыпала в чашку три ложки с горкой растворимого кофе. — «Гугл» дал огромную кучу ответов. Мне кажется, это название фильма. Или романа.

Катрин была более образованна и всегда любила авторское кино.

— Известное название, — согласилась она. — Может, рок-группа?

Она сходила в комнату, вернулась с ноутбуком, вышла в Сеть. И сразу же воскликнула:

— Конечно! «The Waste Land»,[8] поэма Т. С. Элиота. Я ее даже читала когда-то.

Лисс посмотрела на экран поверх ее плеча: «Phlebas the Phoenician, a fortnight dead, Forgot the cry of gulls, and the deep sea swell».[9]

— Ты полюбила стихи? — удивилась Катрин. — Ты же никогда этим не увлекалась.

— Нет, просто всплыло… Мне нравится. Утонувший финикиец.

Она дочитала до конца. Шепчущее подводное течение вычищало кости утопленника. Он лежит там глубоко в море, поднимается и падает, проплывает сквозь образы в бурлящем потоке.

— Это может иметь какое-то отношение к Майлин, — сказала Лисс. — Она написала на стикере: «Спросить его о „Death by water“» — и приклеила стикер на доску.

Катрин кликнула на какой-то комментарий и прочла вслух:

— «Поэма „Бесплодная земля“ — это блуждание в калейдоскопическом мире, пораженном проклятием бесплодия. И ни один персонаж в этой охваченной заклятием земле не видит надежды, почти все они слепы». — Она повернулась к Лисс. — Думаешь, это как-то связано с исчезновением Майлин?

— Наверняка нет. Но все, что я нахожу после нее, имеет значение для меня. Все, что сообщает о ее мыслях и делах.

После кофе Катрин принесла бутылку ликера «Southern Comfort». Она всегда любила сладкое. После пары рюмок она предложила Лисс отправиться куда-нибудь в город. Лисс не знала, что ответить. Она не была уверена, что подруга действительно хочет провести с ней вечер. Она чувствовала, что как будто окружена пленкой. Это ее защищало, но в то же время делало недоступной.

— Я сейчас не самая крутая компания для похода по кабакам, — сказала она.

— Приди в себя, Лисс Бьерке, — ответила Катрин с раздражением. — Если ты думаешь, что я ищу только развлечений…

— В любом случае мне не помешает дать мозгу какую-то новую пищу, — прервала ее Лисс и опустошила рюмку. Мысль провести вечер в Лёренскуге с матерью и Таге была ей отвратительна.


Несмотря на скудость гардероба, Катрин целый час выбирала себе одежду. Лисс выступала в качестве стилиста, к чему, по мнению подруги, у нее были прекрасные способности, тем более что, как с приличной дозой иронии намекнула Катрин, автор заметки в «Дагбладе» утверждал, что Лисс «стоит на пороге модельной карьеры». Лисс не стала говорить, что потратила не более десяти минут на то, чтобы собраться перед выходом. Она взяла один из свитеров из шкафа Майлин. Кожаная куртка наконец-то высохла, но на ней остались уродливые пятна. Катрин, в свою очередь, остановилась на коротком облегающем шелковом платье. Она легла на пол и натянула прозрачные колготки, но не надела трусов. Она собиралась встретиться с однокурсницей. Ее звали Тереза, и у нее начинался роман с футболистом.

— Он играет в элитной серии, — поведала Катрин, когда они сели в метро в сторону центра. — Наверняка кусок мяса высшего качества.

Тереза стояла перед клубом «Моно» и что-то щелкала на мобильнике. Она была темноволосая, маленького роста, с очень выразительными черными глазами. Между узкими губами была зажата незажженная сигарета.

— Как насчет филе? — спросила Катрин.

— По ходу.

Лисс едва ли интересовал их кодовый язык, но Катрин, видимо, решила не давать подруге чувствовать себя лишней в этот вечер.

— Мы с Терезой разработали классификацию интересующих нас мужчин, — объяснила она.

— Это ужасно просто, — призналась Тереза. — Те же названия, что на мясном прилавке. В общем, лопатка и бескостная говядина — это ziemlich schlecht.[10]

— Хуже всего потроха, — скорчила рожицу Катрин. — Я терпеть не могу печенку.

— О’кей, печень и потроха — хуже всего, — согласилась Тереза. — Потом идут лопатка, грудинка и т. п. Котлеты на кости и ветчина приемлемы.

— А сегодняшний твой тип — это филейная часть, — вмешалась Лисс, чтобы показать, что все поняла. — Как насчет срока годности?

— Вот-вот, — ликовала Катрин. — Надо это ввести. Употребить до даты.

— Пригодно до, — добавила Тереза.

Им предложили место на диване в старинном стиле в глубине кафе. Катрин прижалась к Лисс и прокричала сквозь музыку, раздающуюся из динамиков на потолке:

— Я скажу Терезе, чтобы она знала… Лисс — сестра Майлин Бьерке.

Тереза уставилась на нее. Лисс определенно нравились ее темные глаза.

— Та, что… А, черт. Сочувствую.

Лисс коротко сжала ее руку:

— Все в порядке. Катрин меня потащила с собой, чтобы я развеялась. Лучше расскажи про своего футболиста.

Тереза быстро пришла в себя:

— Эй, Катрин, я думала, тебе можно рассказать что-то и чтобы весь город об этом не узнал.

— Я только Лисс рассказала, честное слово. А ей можно доверять.

Выпили по первому пиву и взяли еще по бокалу. Лисс почти ничего не ела и почувствовала, что опьянеет в два счета.

— Я точно никому не расскажу, — поклялась она и начертила крест в воздухе. Этот разговор о хранении секретов ее успокаивал.

— Он такой секси, что я даже готова пойти на футбольный матч, — призналась Тереза. — Я с трудом могу себе представить более тупое занятие, но если он там будет бегать в коротких узких шортах…

— У футболистов огромные шорты, — просветила ее Катрин. — Наверняка чтобы хватило место чудовищному хозяйству. Это у гандболистов шорты короткие и облегающие.

Лисс захихикала. Катрин всегда интересовалась мужской анатомией и проводила полевые исследования чуть ли не с детского сада.

— Так как зовут это твое филе?

— Йомар.

Катрин раскрыла рот от изумления:

— Ты собираешься встречаться с мужиком по имени Йомар?

— Именно.

— Можно называть его как-нибудь по-другому, — предложила Лисс. — Например, Джей.

— И еще надо побольше почитать про футбол, — дразнила подругу Катрин. — Выучить наизусть таблицы из Германии и Бельгии.

Тереза отодвинула бокал:

— Он не такой. Может и о другом поговорить. Он учится.

— В институте физкультуры, — сообщила Катрин и отправила Лисс многозначительный взгляд.

Тереза присвистнула:

— А ты хотела бы встречаться с какими-нибудь лохами с политологии?

— Pas du tout,[11] — заявила Катрин. — Если бы мне, конечно, нужен был именно секс.

— Не нужен, что ли?

— Я не отправлюсь к кому-нибудь в гости субботним вечером, чтобы обсудить норвежскую социальную систему, если ты об этом…

— Bad guys for fun, — сказала Тереза, — good guys for…[12]

— Коллоквиумов, — прервала ее Катрин.

Лисс расхохоталась. Пленка, в которую она была завернута, была невидимой, и, может быть, другие ее даже не замечали. Она подумала, что надо будет обязательно общаться с Катрин и дальше. А Терезу с черными глазами ей так хотелось обнять и прижать к себе.

Он появился после половины двенадцатого. Почему-то Лисс сразу поняла, что в дверях их зала появился футболист. Он был высокий, его голова торчала над головами всех, кто оказался рядом. У него были всклокоченные светлые волосы, с виду высветленные. Тереза заметила его, помахала и окликнула. Он подошел вместе с другим парнем, темноволосым, с дредами.

Тереза их коротко представила:

— Катрин, это Йомар Виндхейм.

На нем был костюм, кожаная куртка, белый с золотыми нитями шарф на шее. Катрин улыбнулась несколько язвительно, наверняка оттого, что это имя так много уже обсуждалось.

— Йомар, это Катрин, а это…

Он повернулся к Лисс. Взял ее за руку. Удивившись, она попыталась вырвать руку, но он ее удержал. Его глаза были сероватыми в свете лампочек на стене и немного косили.

— Йомар, — сказал он.

— Лисс, — сказала она и высвободила руку.

Его товарища звали Дидье, и, как оказалось, клуб недавно его купил из Камеруна. Неожиданно и Катрин и Тереза загорелись интересом к футболу. И знали обе подозрительно много.

— Клуб «Люн» играет четыре в линию? — поинтересовалась Катрин.

— Одиннадцать в линию, — поправил Йомар и перевел Дидье, который расхохотался до икоты.

— Bright girl,[13] — сказал он и похлопал ее по руке.

— Bien sure, comme une vache,[14] — ответила она с самой обворожительной улыбкой.

Бабушка Катрин была бельгийкой, и Лисс не удивилась, когда однажды подруга взялась за французский. На Дидье было легко произвести впечатление, и он показался легкой жертвой. На другом конце столика Тереза просто приклеилась к своему филе. Она с первой же секунды охраняла его, обвела вокруг него невидимый, но отчетливый крут, отметила территорию, которую она будет охранять при необходимости любыми способами. Лисс сидела в углу дивана. Это было для нее самое подходящее место, чтобы вовсе не выпасть из компании.

16

«БМВ» Йомара Виндхейма был припаркован прямо перед кафе. Он сам собрался сесть за руль, потому что, как он торжественно заявил, он, так сказать, не выпивал. Тереза шмякнулась рядом с ним. Дидье заполз в середину на заднем сиденье. Время от времени он прерывал разговор по-французски с Катрин и обращался на афро-английском к Лисс. Он обнял обеих, и от него пахло незнакомыми духами. Лисс нравилось ощущать тяжесть его ладони на плече.

Они прошуршали вверх по Трондхеймсвайен, через площадь Карла Бернера. Йомар искал какой-то дом в районе Синсен. Когда они вылезали из машины, снова пошел снег. Тяжелые хлопья плюхались на землю и тут же таяли. Из открытого окна была слышна музыка. Лисс все еще чувствовала только очень легкое опьянение.

Они поднялись в большую квартиру на четвертом этаже. Внутри музыка играла так громко, что Лисс перестала разговаривать, бродила по комнатам и встречала взгляды, иногда равнодушные, иногда заинтересованные. Нашла место на диване в самой темной комнате. Села и стала смотреть на танцующих. Кто-то закурил косяк. Он оказался у нее между пальцев и пах чем-то сладковатым, она сделала две глубокие затяжки и пустила его дальше по кругу. Он был крепче обычного, она тут же заметила, что выпадает из пространства, но тут кто-то поставил музыку в этностиле раи, очень похожую на ту, что слушал Зако. Его имя промчалось сквозь нее. Оно стремилось попасть в ту закрытую комнату. За дверью он все еще лежал на спине на своем диване. Но она не открыла, и музыка, вязкая, как конопляное масло, уводила ее все дальше. Она взглянула на Катрин, переместившую Дидье в угол комнаты. «Вечер для нее не прошел напрасно», — подумала Лисс и закрыла глаза, ускользая все дальше вместе с музыкой. Покачала головой, когда кто-то предложил потанцевать.

— Я не сдамся, — сказал он.

Лисс открыла глаза. Йомар Виндхейм сидел перед ней на корточках:

— Я хочу потанцевать с тобой.

Она снова покачала головой. Но когда он взял ее за руку и поднял с дивана, она не стала сопротивляться. Огляделась в поисках Терезы, но не нашла ее.

Он не прижимался к ней. Только вел немного не в ритм, но она не осмеливалась усложнять ситуацию. Комната наполнялась арабской музыкой рай, очень медленной, с тяжелым ароматом. Она была в саду со свисающими цветами, там, где никто не мог ее достать.

— Тереза послала мне сообщение еще до того, как мы встретились в «Моно». Рассказала, что ты — сестра…

Она наполовину отвернулась, давая понять, что об этом она говорить не хочет. Он положил руку ей на голое плечо, палец соскользнул к затылку.

— Нам надо встретиться еще, — сказал он.

— Мне нравится Тереза, — ответила она.

— Мне тоже. Но мы должны встретиться.

В эту секунду появилась Тереза, Лисс высвободилась и отошла обратно к дивану. Там она снова погрузилась в созданный ей самой сад. Она поглядывала на танцующих между рядов жасмина и маков. Катрин где-то раздобыла колпак Санта-Клауса с мигающим огоньком на помпоне. Она висела у Дидье на шее. Его руки уверенно держали ее за крепкие ягодицы. Немного в стороне Тереза поднялась на цыпочки и поцеловала свое филе в щечку. Он отвернулся. Лисс встретилась с ним взглядом и еще раз покачала головой.


Выйдя из туалета, Лисс забрела в дальнюю спальню. Она подозревала, что там происходит. И вид выходивших из комнаты и входивших в нее это подтверждал. Какой-то парень в джинсовой куртке без волос на голове сидел за стеклянным столиком и сыпал на него снежок.

— Первый раунд на дому, — зевнул он.

Он сделал три дорожки. Парень, сидевший рядом с Лисс на диване, безнадежно пытавшийся ее склеить, достал латунную трубочку, вдохнул в себя дорожку и протянул ей. Казалось, ему не больше семнадцати. Она наклонилась, втянула всю дозу. В носу защекотало, до самой макушки. Мгновение отчаянной радости. Перед глазами появилась дача. Лежать в снегу между деревьями на болоте, смотреть в черное небо.

— Вернусь туда завтра, — сказала она вслух.

Парень прижался к ней. На нем были желтые брюки в обтяжку, которые напомнили ей портреты принцев эпохи Возрождения. «Ему не хватает только гульфика», — подумала она и засмеялась.

— Куда ты вернешься? — спросил он, явно обнадеженный.

— Never mind,[15] — сказала она.

— Neverland?[16]

Она кивнула.

— Ты крутая. Ты мне нравишься. — Он обнял ее, провел пальцем по декольте.

Она вывернулась, с сияющей улыбкой похлопала его по голове, выскользнула в коридор и застыла в дверях.

Парень, который был на раздаче, вышел за ней, открыл входную дверь. За ней стоял человек с черными кудрявыми волосами, в бушлате. Она тотчас его узнала. Он заходил в тот день в кабинет Майлин и вырвал листок из ее ежедневника. Тут же откуда-то появился Йомар и что-то ему сказал.

— Да пошел ты! — буркнул парень в бушлате и протянул руку с пакетом раздающему.

В ответ ему был выдан конверт, он изучил содержимое и исчез.

Лисс вылетела на лестницу, тип в бушлате уже спустился на один пролет.

— Эй! — крикнула она.

Он не отвечал, продолжая спускаться. Она побежала следом, настигнув его у выхода.

— Я с тобой говорю, — сказала она и почувствовала себя необыкновенно сильной.

Парень обернулся с тем же самым блуждающим взглядом, какой она видела тогда в кабинете:

— Зачем ты меня преследуешь?

— Ты прекрасно знаешь! — прошипела она.

Он попытался просочиться за дверь, но она ухватила его за руку:

— Ты заходил в тот день в кабинет Майлин.

— Ну и?

— Ты знал, что ее там не было, и все-таки копался в ее вещах.

Он таращился на нее:

— Ты, сука, перебрала!

— Зачем ты вырвал страницу из ее ежедневника?

Ее охватила невероятная ярость, захотелось наброситься на него, дать ему в рожу, вцепиться зубами в горло.

— Проблемы, да? — выкрикнул он и грохнул ее о стену. — Держись от меня подальше, психованная.

Он сжал ей горло. В глазах почернело, и она почувствовала, как голова пустеет, все могло кончиться прямо здесь, вот так… Где-то вдалеке раздались шаги вниз по лестнице.

Она обмякла. Кто-то бил ее по щеке. Повторял ее имя, снова и снова.

Она взглянула в лицо Йомару Виндхейму. Его глаза были полны злости.

— Какая скотина это сделала?

— Забудь, — прокашляла она. — Я сама виновата.

*

Она проснулась в запахе сладкой воды. Лосьон после бритья. Она была у мужчины. Огляделась. Одна в широкой кровати. Провела руками по телу: одежда на ней. В комнате было темно, но луч света проглядывал сквозь опущенную гардину.

Не особо весело собирать кусочки вчерашнего пазла, чтобы понять, как она оказалась в этой кровати. Пришлось придерживаться внешних обстоятельств. Нельзя дать воспоминаниям нахлынуть: пошли гулять с Катрин. Встретили Терезу. Филе и африканец. Вечеринка в Синсене. Парень, который был в кабинете Майлин. Она налетела на него. Филе, которого зовут Йомар, отнес ее в машину и положил на заднее сиденье. Когда он остановился у травмпункта, она выпрямилась. Отказалась туда идти. И он отвез ее к себе домой. Она была не в силах спорить, но, кажется, много болтала в его машине. О Майлин. О даче у озера. Еще об Амстердаме, кажется. Говорила ли она про Зако?.. Она замолчала, как только они вошли в квартиру. Рецепт идиотизма: нажраться в дрова, закончить дома у незнакомого мужика, не в состоянии себя контролировать… Он ее и пальцем не тронул, она это поняла сразу. Положил ее в эту кровать и отправился спать в другое место.

Она выползла из кровати, вышла в гостиную. Часы на телевизоре показывали без четверти восемь. Одна дверь вела на кухню, вторая — в коридор. Третья была приоткрыта. Она слышала за этой дверью его ровное и глубокое дыхание.

Холод ударил ей в лицо, как только она распахнула входную дверь. На ней был только самый тонкий свитер Майлин, куртка осталась на вечеринке. Она попятилась обратно. На вешалке висела верхняя одежда. Ковбойская кожаная куртка, в которой красовался Йомар накануне, две демисезонные куртки, пиджаки и лыжный костюм. Она взяла куртку, которая выглядела самой старой. Проверила карманы, достала жвачку, несколько чеков и пачку презервативов, положила на столик в прихожей. Снова открыла дверь и спустилась по лестнице.

17

Среда, 24 декабря

Она пришла, когда Турмуд Далстрём еще принимал пациента. Скорее всего, женщину, судя по шубе на вешалке прямо перед приемной. Лисс плюхнулась в кожаное кресло и стала листать «Вог», не читая, даже не разглядывая фотографии. Из кабинета доносился гул голосов, прерываемых долгими паузами. Потом несколько предложений, и новая пауза. Она взяла приложение к «Дагбладе». С первой полосы ей широко улыбался Бергер, открывая свои мышиные зубки. Она раскрыла интервью. Он рассказывал о своем детстве. Отец был пастором в общине пятидесятников. Как он был рад, что вырос с пониманием разницы между черным и белым, между тем, что принадлежало Христу, а что — Сатане.

Дверь в кабинет приоткрылась, и вышла женщина в темно-зеленом костюме. Она была намного старше Лисс. Нос и рот она прикрыла носовым платком и не заметила Лисс, поэтому той понадобилось несколько секунд, чтобы узнать женщину, которая часто появлялась на первых полосах журналов на протяжении многих лет, даже в Амстердаме. Женщина сняла шубу с вешалки и вышла, не одеваясь.

Далстрём появился в дверях.

— Я и не подозревала, что вы принимаете в сочельник. Простите, что я…

— Все в порядке, — уверил он. — У меня сегодня все равно один пациент отменился. — Он добавил: — Рад вас видеть.

И взгляд, и тон указывали на его искренность. Лисс попыталась найти какой-нибудь подвох, который разоблачил бы скрытый смысл, но ничего не вышло.

— Принимая во внимание, кто отсюда только что вышел… — Далстрём приложил палец к тонким губам. — Рассчитываю на ваш такт.

— Конечно, — ответила Лисс. — Не буду больше думать о тех тысячах, которые могла бы заработать от желтой прессы.

— Это, несомненно, была бы толстая пачка, — согласился он и показал рукой на еще более мягкое кожаное кресло в кабинете.

— А у вас есть еще пациенты, известные по всей Европе?

— Без комментариев. — Он улыбнулся, от этого его глубоко посаженные глаза стали будто бы ближе. — Поскольку я сам написал несколько книг и демонстрировал свою физиономию по телевизору ко времени и просто так, многие знаменитости считают, что я лучше понимаю, отчего они страдают. — Лицо снова стало серьезным, а глаза вернулись в глубокие глазницы, откуда они обозревали мир и все примечали. — Как дела у матери?

Лисс пожала плечами:

— Я там уже не была несколько дней.

— Живете у друзей?

— Ну так, везде понемногу.

Наверняка по ней было заметно, что она еще не приземлилась после ночного взрыва, но он оставил это без внимания. У нее была причина появиться здесь, что-то, о чем она хотела поговорить, но она не могла произнести ни слова.

— С каждым днем нам приходится все дальше отметать надежду, за которую мы цепляемся, — сказал он. — И часа не проходит, чтобы я не думал о Майлин. Я плохо себя чувствую, Лисс, и психологически, и физически. Просто невозможно себе представить, что она больше сюда не придет, не постучится в дверь… Мне все время кажется, что это она.

Лисс снова очнулась.

— Если Майлин пропадет совсем, то пропаду и я, — сказала она.

Далстрём выпрямился:

— Пропадете?

Она посмотрела в стол, почувствовав тяжесть его взгляда.

— Не буквально. Я не то имела в виду. Но я стану кем-то другим без нее.

Казалось, он это обдумывал. Потом сказал:

— Мне кажется, вас что-то гложет. Не только исчезновение Майлин.

Она съежилась. Он видел ее насквозь. Она почувствовала себя совершенно раздетой. Начать прямо сейчас. Потом рассказать о вечеринке в Синсене, о парне в бушлате… Это надо запомнить, то, что она видела в той квартире. Все это выскальзывало и выметалось из мыслей, все, что случилось после ее возвращения и раньше, Блёмстраат, Зако мертвый на диване, фотография Майлин… Четыре года в бегах, Амстердам, и все до него, отъезд, квартира на Швейгорсгате, и еще раньше, жизнь с матерью и Таге, и времена до отъезда Майлин из дома, Майлин, хорошая девочка, Майлин, которой так гордилась мама, на которую возлагались все надежды, из которой должен был выйти толк. И еще раньше, с другого берега, куда память не хочет проникать… «Лисс, ты откуда?»

Она собралась, отмела желание все это ему рассказать.

— Я чувствую, что должна искать Майлин, — сказала она. — Но искать негде… Я начала все записывать.

Он посмотрел на нее с интересом:

— Что?

Она ухватила локон и стала вертеть его вокруг пальца:

— Мысли. И вопросы. Что могло бы с ней произойти. Где она была, когда, с кем встречалась. Ну и так далее.

— То, что должна делать полиция, — прокомментировал он.

— Я еще записала, о чем хотела спросить вас, — сказала она. — О тех, с кем она работала на улице Вельхавена. Вы их знаете?

— Я знаю Турюнн Габриэльсен.

— А Пола Эвербю?

Далстрём провел по светлому пушку, все еще прикрывавшему макушку:

— Я видел его пару раз. Психолог, применяющий нетрадиционные методы с пациентами. А почему вы спрашиваете?

Лисс не знала почему. Пожалуй, хотела услышать что-нибудь в подтверждение своих мыслей.

— Турюнн Габриэльсен — его жена, да? Кажется, она ревновала к тому, что Пол был когда-то с Майлин.

— Об этом я ничего не знаю, — ответил Далстрём. — Но мне кажется, Турюнн Габриэльсен злится на Майлин совсем по другой причине. — Казалось, он задумался. — Это все сплетни, Лисс. Я не привык распространяться о коллегах, но у нас ведь особенный случай… Я отказывался верить, что кто-нибудь мог причинить Майлин зло. Это же так трудно себе представить, правда? Но когда все другие возможности исключены…

Лисс прекрасно понимала, что он имеет в виду.

— Майлин и Турюнн Габриэльсен вместе работали в редакции «Стимена». Знаете такой журнал?

Она листала несколько экземпляров, присланных когда-то Майлин.

— Вы наверняка также знаете, что они вместе издали книгу, — продолжал он. — Но в какой-то момент они поссорились. Майлин занималась жертвами насилия со времен учебы. Ее работа теперь привлекает много внимания, она удивительно умная.

— О детском стремлении к нежности и взрослой страсти?

Далстрём откинулся на спинку кресла с другой стороны стеклянного столика:

— Майлин увлекают идеи венгерского психоаналитика по фамилии Ференци. Один из ближайших коллег Фрейда, но очень спорный.

Лисс видела несколько его книг на полке в кабинете сестры.

— Ференци был убежден, что насилие над детьми было очень распространено, во всех слоях общества. Фрейд закончил тем, что признал, что это явление — результат детского бессознательного и фантазии.

— Но что же такого есть в работе Майлин, что так провоцирует других коллег из журнала? — прервала его Лисс.

— Майлин занимает то, что жертвы, ведущие себя определенным образом, подвергают себя риску, — ответил Далстрём. — Она хотела показать, как люди, и мужчины и женщины, могут сами позаботиться о себе даже в том мире, где они живут. И она много писала, как отдельные жертвы насилия постоянно повторяют ситуации, в которых подвергаются насилию. Травмы, оставшиеся в их душе, затягивают их в повторяющуюся схему. Турюнн и другие в редакции считают, что освещать это — значит отвлекать внимание от тех, кто совершает преступления. Они даже обвиняли Майлин в оправдании насилия над женщинами. — Он провел пальцем по переносице. — Несколько месяцев назад Майлин написала ответ в «Дагбладе». Она критиковала редакцию своего бывшего журнала за то, что они избегают любого разговора о поведении женщин — жертв насилия — и тем самым лишают многих из них возможности строить дальше свою жизнь. Она была очень резкой, какой она бывает, если ее спровоцировать.

Далстрём встал, подошел к кофеварке, достал кофейник и понюхал.

— Турюнн Габриэльсен использует метод, когда пациент должен в точности вспомнить пережитое насилие. Суть тут в том, чтобы через воспоминание нейтрализовать травмы. Майлин относится к этому методу все более и более скептически. Она считает, что повторное проживание в малейших деталях травмирующего события только причиняет ненужную боль жертве. Это может переживаться как новое насилие. Турюнн тоже увлекается Ференци, но Майлин истолковывает его по-другому. Она написала статью о его работах, в которой признается, что научиться забывать так же важно, как помнить. И это она тоже хочет рассмотреть в диссертации, работая с семью молодыми людьми.

— Семью? — перебила его Лисс. — Не восемью? Я заглядывала в одну из папок в ее кабинете. Уверена, что в исследовании должны были принимать участие восемь мужчин.

Далстрём посмотрел на нее с удивлением:

— Вы основательно подходите к делу, Лисс, должен признать. Правильно, изначально планировалось восемь человек. Один из них отказался или не смог. Это было в самом начале, больше двух лет назад. — Он налил кофе в две чашки, одну протянул Лисс. — Давайте попробуем этот сегодня.

— Он простоял с прошлого раза?

— Не помню, — подмигнул он. — Вообще-то, я очень рассеян.

Он казался вовсе не рассеянным, наоборот, отмечал каждое малейшее ее движение.

— Как оно, жить в Амстердаме? Это замечательный город.

Лисс хмыкнула:

— Майлин говорила, у вас там появилась привязанность.

Говорила ли Майлин с Далстрёмом о ней? И о Зако?

— Тогда она что-то не так поняла — или вы. У меня нет никакой привязанности.

«Зако никогда не был твоим возлюбленным, он использовал тебя. Ты позволила ему себя использовать. Зако мертв. Ты убила его, Лисс Бьерке».

— Со мной что-то не так.

Небо за окном стало темно-серым. Она вдруг почувствовала себя мешком, готовым вот-вот разорваться. «Не надо было сюда ехать», — пронеслось у нее голове.

— Простите. Я пришла и стала говорить о себе. Вы же не мой аналитик.

— Не берите в голову, Лисс.

— Я всегда была непохожа на других, — пробормотала она.

— Многие так думают. Может, даже большинство.

— Я откуда-то издалека. Понятия не имею, как я здесь очутилась. И все — сплошное недоразумение. Не знаю никого, кто…

В дверь постучали. Далстрём встал и приоткрыл дверь.

— Две минуты, — сообщил он и снова повернулся к ней. — Лисс, я рад, что мы поговорили. Очень хочу, чтобы вы пришли еще. — Он добавил: — И я вовсе не собираюсь быть вашим терапевтом.

18

Снег еще не перестал, когда она шла по Шлемдалсвайен. Похолодало, и ветер усилился, наметая маленькие сугробы на тротуаре. Лисс получше укуталась в куртку. Она была размера XL и вмещала две ее. Мысль, как вернуть ее хозяину, обожгла ее. Нельзя с ним встречаться. Образы прошедшей ночи всплыли опять, но были нечеткими и уже вызывали не так много чувств. Может, разговор с Далстрёмом так на нее подействовал? Осознание, что есть человек, с которым можно поговорить, успокаивало ее.

Рядом с церковью прошел человек в костюме Деда Мороза и легких туфлях. Он с трудом держался на ногах и все время скользил. Через плечо был перекинут холщовый мешок. Он поднялся на тротуар, сделал несколько осторожных шагов по льду, заскользил, упал и выругался. Зрелище напомнило ей, что на дворе сочельник. Лисс с ужасом подумала о доме в Лёренскуге, но она почти не спала, нужно было принять душ и даже съесть что-нибудь… Сидеть и смотреть на раскисающую Рагнхильд. И безнадежные попытки Таге собрать ее.

Короткий толчок мобильного. Она достала его. На дисплее высветилось: «Сука!» — больше ничего. Она не знала номера Терезы, но поняла, от кого сообщение. Оно прекрасно описывало ее самоощущение, в котором она ступала по снегу.


Вильям, казалось, только что вышел из душа. Темные волосы были мокрые и зачесаны назад. Ей необязательно было заезжать, чтобы пожелать хорошего Рождества. Можно было ограничиться сообщением.

— Плачу десять крон за душ, чистую одежду и чашку кофе, — предложила она.

Впервые она заметила подобие радости в темно-синих глазах.

— Что, Армия спасения уже закрыта? — спросил он.

— Туда я поеду за миской супа.

Он поймал ее на слове. Когда она спустилась, помывшись, с душистыми волосами и в чистом белье из гардероба Майлин, он стоял на кухне и что-то мешал в кастрюле. Она принюхалась.

— Мексиканский томатный суп, — сообщил он. — Для пакетика очень неплохо.

Он подогрел булочки и поставил на стол сыр и блюдо с яблоками.

— Какой молодец, помог кривой старухе, — сказала она дребезжащим голосом старой тролльчихи из фильма, который он, конечно же, тоже смотрел в детстве.

Он улыбнулся.

— Я смотрю, тебе кто-то дал новую куртку, — заметил он. — Ты явно взываешь к человеческой доброте.

Она отхлебнула супу, желания делиться событиями предыдущего дня не было.

— Куда ты собираешься сегодня вечером? — спросила она, чтобы перевести разговор.

— Мы с Майлин собирались на рождественский ужин к Рагнхильд и Таге. Теперь не знаю, — протянул он.

— Поехали все равно, — попросила она, — тогда мне не придется сидеть с ними одной.

— Может быть… А что, кстати, у вас с мамой?

Она была начеку:

— У нас с мамой что-то не так?

Он слегка наклонил голову:

— Ничего, кроме того, что ты, кажется, ее не выносишь.

— Это не так. У меня к ней нет никакого отношения — ни плохого, ни хорошего.

— К собственной матери? Звучит странно. Но Майлин и Рагнхильд очень близки.

Она не могла не ответить:

— А теперь ты думаешь, я ревнивая младшая сестричка?

— Ничего я не думаю. Можешь вообще об этом не говорить.

— Да тут и говорить нечего, — упорствовала она. — Рагнхильд просто такая. С ней невозможно жить, если только ты не резиновый, как Таге. У нее есть свое мнение обо всем в мире, и если твое мнение отличается, ты — дурак. Она сделала жизнь отца невыносимой. Она его выморозила.

Вильям смотрел на нее какое-то время:

— Майлин считает по-другому.

Лисс отодвинула тарелку с супом:

— Майлин приспосабливается. А я — нет.

Она выглянула в окно. Снег почти перестал. Мужчина спешил по улице, таща с собой двух нарядных детишек. Остановилась почтовая машина.

— Пойду покурю, — сказала она и встала.

Она вышла на крыльцо. У сигареты был привкус овечьей шерсти, но ей нужно было покурить. Нужно было что-нибудь покрепче, что могло бы поддержать ее, помочь пережить этот день… Уже полторы недели она в Осло. Оставаться она не собиралась. И возвращаться тоже. Ну просто пазл какой-то! Что-то должно произойти. Она затоптала наполовину недокуренную сигарету между двумя припаркованными машинами, открыла почтовый ящик и достала письма и брошюры, газету и пакет в толстом коричневом конверте.

Стопку она положила на стол на кухне.

— Рождественская почта, — крикнула она Вильяму, который ушел в гостиную.

— Отлично, — ответил он без особого энтузиазма.

Она села доедать суп. Он остыл, но все равно был невероятно вкусным. Она сидела и смотрела на почту. Вдруг ее осенило. Она пролистала всю пачку. Коричневый конверт был адресован Майлин, имя написано черной тушью. Без обратного адреса.

— Вильям?

Он пришел из гостиной.

— Надо открыть, — сказала она и показала на конверт.

— Наверно.

Казалось, ему не очень хочется. Она осторожно сжала толстый конверт. В нем лежал твердый предмет. И вдруг у нее возникло подозрение.

— Нет, невозможно… — Она глотнула кофе, сунула руку в конверт и вытащила мобильник.

Вильям уставился на него.

— Ее? — спросила она.

— Положи обратно. Не трогай! Надо, чтобы полиция взяла его без наших отпечатков…

— Уже поздно.

Она включила его:

— Ты знаешь ПИН-код?

— Лисс, по-моему, не стоит.

— Хочу посмотреть, — отрезала она.

Она села за стол:

— У нее часто код был — дата рождения.

Лисс попробовала и ошиблась.

— А как насчет твоего?

Он назвал четыре цифры. И тоже не сработало.

— Сдаюсь, поехали в полицию.

Она попробовала в последний раз. Свой день рождения. Дисплей замигал.

— Черт! — крикнула она и протянула ему телефон. Он искал сеть. Аккумулятор почти разрядился. Она открыла меню.

— Лисс, пусть этим займется полиция.

Она его не услышала, посмотрела список звонков. Последний звонок — исходящий. Одиннадцатого декабря в 19.03. Она схватила ручку и лист бумаги.

— Что ты делаешь? — Казалось, он дрожит не меньше ее.

— Мне нужен этот список звонков.

Она открыла сообщения. Все время записывая. Нашла сообщение, отправленное ей: «Не занимай праздник Ивана Купалы. Перезвоню». Когда она закончила писать, набралось полных две страницы.

— Ты не доверяешь полиции?

— Тебя что, впечатлило, как они отлично работают? — спросила она и заглянула в папку с фотографиями.

— Она редко фотографировала на телефон, — сообщил Вильям. — Летом она купила хорошую цифровую мыльницу. Носила ее всегда с собой.

Похоже, так и было. Последняя фотография сделана четырнадцать дней назад, в ресторане. Лицо Вильяма в желто-коричневом цвете.

Он коротко улыбнулся:

— «Второй этаж». Вечер нашей помолвки. Я ее удивил.

Лисс открыла список видео и замерла.

— Что такое? — Вильям встал и подошел к Лисс.

Она показывала на дисплей. Последняя запись сделана двенадцатого декабря в 5.35.

— На следующий день после того, как она пропала…

— Послушай, Лисс, я же сказал, мы должны сдать его немедленно.

Она не ответила. Включила видео.

В помещении темно, трудно разглядеть детали. Зажигается фонарик, — видимо, его держит тот, кто снимает. Освещается пол. Какие-то газеты, бутылки. Кто-то лежит, крепко привязанный.

— Майлин, — вскрикнула Лисс и прикусила губу.

Увеличение, фонарик светит в лицо. И тут же голос Майлин: «Это ты, тут свет?»

— Что с ее глазами?.. — прошептала Лисс.

Глаза сестры были изранены, они слепо смотрели на свет и не мигали. «Что ты делаешь? Снимаешь меня?»

Камера быстро выхватывает всю комнату, какие-то ящики у стены, колесо рядом с двумя бочками. Возвращается к лицу Майлин.

«Пес…»

Она произнесла еще что-то, нечетко. Потом крикнула: «Лисс!»

Все прервалось. Потом кусочек здания.

* * *

В тот вечер я сидел в темноте на пляже, слушал шум прибоя и уже был готов решиться. Пойти вперед и исчезнуть в ночи, дать волнам себя поглотить и погрузить во мрак, где финикиец и другие утопленные тела разлагались водой.

И тут у каменной лестницы появилась фигура. Я подозревал, что это Йо. Он прошел в темноте, не заметив меня, прошелестел по песку. Я видел, что он раздевается. Худое белое мальчишечье тело в холодном свете луны. Я подождал, когда он совсем разденется, потом встал и сделал вид, что оказался там случайно. Он стоял, смотрел на море и все еще меня не замечал. В одной его кроссовке была записка. Там было что-то вроде «Забудьте меня» большими неровными буквами. Он хотел утопиться. Я спас его, Лисс. Он спас меня. На пляже в ту ночь, под шум прибоя, доходившего до наших ног, мы дали друг другу обещание, не говоря при этом ни слова.

Часть III

Декабрь 2008 года — январь 2009 года

1

Среда, 24 декабря

Дженнифер Плотерюд шла спотыкаясь через двор. Земля была покрыта пятнадцати-двадцатисантиметровым слоем нового снега. Один день до Рождества, около двух часов, а снег еще не расчистили. Трим, старший из мальчиков, должен был этим заниматься. Отправляясь в магазин, она зашла к нему в комнату и напомнила. Теперь она раздраженно думала, как надо было его заставить — внятно, быстро и эффективно, чтобы не испортить рождественского настроения. Трим был флегматиком. И это было не от нее, он был копией отца. Только чуть хуже. Такие черты усиливаются с каждым следующим поколением, ворчала она. Флегма накапливалась в роду супруга на протяжении столетий, в чем она давно убедилась. С примесью подводных течений и меланхолии. Будучи судебным медэкспертом, Дженнифер предъявляла самые суровые требования к научности и презрительно фыркала на поверхностные заключения в области генетики, нейробиологии и всего, что относилось к ее предмету. Что же касалось психологии, отношение к которой у нее было надменное, она странным образом придерживалась древней теории о четырех темпераментах: тот, который в нас преобладает, определяет доминирующие черты характера. Сама она была ярко выраженным сангвиником, хотя и с некоторыми чертами холерика, надо признаться. То, что она однажды влюбилась в мужчину с противоположными чертами — медлительного и молчаливого плюшевого мишку, — очевидно, подтверждало тезис, что противоположности притягиваются. Это вторая идея, которую она иногда защищала, и тоже очень сомнительная применительно к человеческой психологии.

В прихожей она отставила пакеты с продуктами и стащила полусапожки на шпильках из кожи антилопы, потом позвала старшего сына. Ответа не последовало. Неудивительно, потому что сабвуферные динамики в его комнате выли так, что потолок дрожал. Она собралась уже взлететь вверх по лестнице, чтобы принять необходимые репрессивные меры, но тут зазвонил мобильный. Она вынула его из кармана пальто.

— Это Флатланд.

Как только она услышала этот невыразительный голос, она поняла, что надо ехать. В институте они обсуждали, кто будет дежурить на Рождество, и она вызвалась сама. Обычно в эти дни все было спокойно, разве что пара обращений, вопросов, на которые можно ответить по телефону. Но Флатланд был опытным криминалистом, который никогда не звонил по пустякам.


Проехав Скедмукорсе по грязной магистрали, она взглянула на часы и прикинула, что вернется к рождественскому ужину в шесть часов. Ее нисколько не огорчало, что она избежала уборки и украшения дома. А свиными ребрышками, колбасками и квашеной капустой должен был заняться Ивар. Он был увлеченным и искусным поваром, тем более что она так и не полюбила традиционную норвежскую еду к Рождеству. Зато она привнесла в семью некоторые австралийские традиции. Чулки с подарками висели над кроватями мальчиков в первый день Рождества. А вечером они ели индейку, йоркширский пудинг и сладкие песочные пирожки.

И традиционное зажигание свечей на могиле свекра ей не нравилось, и рисовая каша у свекрови, которую за несколько часов до собственного обеда мальчики были вынуждены пихать в себя, чтобы найти миндаль. К тому же у свекрови щедро наливали глинтвейн, и мальчики уничтожали огромное количество пряников с одобрения, а точнее, под принуждением бабушки. Туда еще приходили братья и сестры Ивара со своими детьми, и, сидя в машине, Дженнифер радовалась, что всего этого избежит.

Карихауген исчезал в дымке. Она включила радио. Нашла канал, к которому можно было не прислушиваться. Восемь дней назад она изменила. Это случилось так неожиданно, что она щурилась при каждом воспоминании. Не от стыда, а от озадаченности. Она понятия не имела, что этот мужчина ее хоть сколько-нибудь привлекал. А может, он и не привлекал ее вовсе, ни до, ни после случившегося. Но он зажег ее сильнее всех за много лет. Со времен Шона. Но это было совсем другое. В Шона она была влюблена. Даже больше: горько и безнадежно охвачена страстью с первой секунды, когда он положил руку ей на плечо в лаборатории. Когда он уезжал обратно в Дублин, она, не колеблясь, отправилась бы за ним, если бы он только предложил. Конечно, она бы немного подумала. Но она вполне могла бы уехать от мальчиков, хутора и от этой зимней страны… Шон был все еще не зажившей раной, причинявшей боль, а приключение восемь дней назад, по счастью, было совсем другого рода. Просто бурным, полным чудесного безумия. Оно началось и закончилось в один миг. Может, все еще повторится, необязательно с ним, но желание непременно заявит о себе. Как напоминание о той части ее, которая все и закрутила.


Она припарковалась на аллее у Полицейского управления и позвонила Флатланду. Через несколько минут он выехал из ворот на своей серебристой «ауди». Она села на переднее сиденье, покрытое толстым полиэтиленом. Кажется, Флатланд больше всего на свете боялся испачкать машину.

— Хорошо, что на дежурстве сегодня ты, — сказал он уверенно, и она не усомнилась в его искренности. Ему было пятьдесят с небольшим, едва ли он был старше ее больше чем на десять лет, но уже седой и костлявый, как старая собака динго.

— Что ты мне расскажешь? — спросила она, когда они выехали на дорогу.

— Мы, кажется, нашли женщину, которая пропала больше недели назад.

— Психолога?

— Мы почти уверены.

— И поскольку я вам понадобилась, она не в состоянии за себя отвечать.

Он покосился на нее, ничего не ответив.

— Куда мы едем?

— В Хюрум. Заброшенная фабрика.

Дженнифер вздохнула.

— Ехать не больше часа, — отрезал Флатланд своим ровным голосом.

— Кто ее нашел?

— Местный патруль.

— А что они делали на заброшенной фабрике в сочельник?

Криминолог посмотрел через плечо и свернул на трассу E18.

— Нам дали подсказку. Сожитель и сестра принесли в дежурную часть ее мобильный телефон. Предположительно он пришел по почте. Там была видеозапись. — В туннеле он поменял передачу и сбавил газ. — Кто-то снимал пропавшую. В кадр попала заводская труба. По почтовому штампу на посылке место нашли за час.

— Снял ее и послал сожителю? — удивилась Дженнифер. — То есть речь идет о преднамеренном убийстве?

— Не хотел бы высказывать никакого предварительного мнения.

Дженнифер уже много раз работала с Флатландом. Он был из тех, кто говорит только самое необходимое. Она огляделась. Все сиденья были покрыты таким же плотным полиэтиленом. «Он изрядно страдает от навязчивых идей, — подумала она. — Наверняка в его работе — это только преимущество».


Над крышей фабрики все еще реяла надпись «Икосанд». На воротах висела табличка: «Остановись на красный сигнал». Наверное, в последний раз какой-либо сигнал загорелся здесь много лет назад. Теперь там стояла высокая женщина в форме и махала им рукой.

У трубы были припаркованы две патрульные машины и одна гражданская. Женщина подошла к ним, как только они остановились. Она, очевидно, знала, кто они, представилась по фамилии, сообщила звание и подразделение.

— Мы оцепили всю территорию, — объявила она. — Пользуемся входом внизу. — Она показала на самое большое здание — четыре этажа из кирпича. — Маловероятно, что он использовался преступником.

Каждый со своим чемоданчиком, они устремились к дальнему концу здания, к ржавой двери, не закрывавшейся до конца. Внутри было темно. Флатланд достал длинный фонарь. Они нашли лестницу, поднялись на третий этаж, как сказала констебль, и свернули в коридор. Несколько окон было разбито, пол вдоль одной стены усыпан осколками.

Криминалисты вышли на галерею большого цеха, освещенного двумя яркими лампами. В пятне света лежало голое тело, прислоненное к бетонной колонне. Две фигуры в белом перемещались внизу и наклонялись с фотоаппаратом к полу.

Флатланд достал комбинезоны, шапочки и бахилы. Дженнифер все еще была в антилопьих полусапожках на шпильках, и бахилы держались не очень плотно. Она достала пару ненужных заколок из кармана халата и закрепила бахилы.

Они спустились по ржавой железной лестнице, Флантланд пошел вперед, чтобы проверить, насколько она безопасна для Дженнифер.

— Мы провели дорогу там. — Техник с фотоаппаратом показал направление.

Дженнифер стояла в паре метров от обнаженного тела. Голова держалась ремнем под шеей, который крепился к крюку в бетонной колонне. На бледном лице от корней волос по щеке тянулась полоска крови, но в остальном лицо выглядело неповрежденным. Глаза были приоткрыты.

— Когда ее нашли?

— Ленсманн сообщил, что они вошли в здание около половины второго, то есть почти два часа назад.

Пар поднимался ото рта криминалиста, когда он говорил: температура в зале была не выше, чем на улице.

— А другой врач здесь был? — спросила Дженнифер.

— Нашедшие ее сочли это бессмысленным. Они не сомневались в убийстве.

Дженнифер нахмурилась. Тело явно сильно переохладилось, и надо все тщательно проверить, прежде чем констатировать смерть. Она подошла совсем близко. Взглянула на застывшую лужу крови, в которой частично лежала женщина. В ней были вкрапления более светлой субстанции. Дженнифер наклонилась и посветила ей на затылок. Под волосами с запекшейся кровью зияла дыра в черепе в форме полумесяца. Сероватая масса вытекла из нее к шее.

— Согласна, — прокомментировала она, сжав зубы. — Никаких сомнений.

И все равно она вынула стетоскоп из чемоданчика. Послушала сердце и легкие, осторожно, чтобы не задеть две волосинки, лежавшие между двумя лужицами крови у пупка и явно не принадлежавшие женщине. Убедившись, что никакого намека на пульс или дыхание нет, Дженнифер достала фонарик, надела его на лоб и внимательно посмотрела на зрачки. Долго сидела на корточках и рассматривала глаза. Они были полны ран, а оболочки покрыты кровью, будто от уколов острым предметом. Один глаз был почти полностью порван.

После осмотра она отошла в угол зала, чтобы записать выводы на диктофон. Флатланд не спеша подошел к ней. Ждал, пока она закончит.

— Да? — спросил он и предложил ей лакричную пастилку.

— Женщина мертва, — констатировала Дженнифер.

Флатланд сухо хмыкнул:

— Обычно ты бываешь пощедрее.

— Вот именно, — усмехнулась она в ответ. — И поскольку сегодня сочельник, ты получишь все, что у меня есть, и даже немножко больше.

Из-под его губы показался краешек пакетика с жевательным табаком. Она поняла, что ее слова могут быть поняты двояко, и понадеялась, что он не будет продолжать шутить в том же духе в этом месте. При других обстоятельствах она ничего не имела бы против. Но Флатланд не был натурой увлекающейся.

— Мраморность небольшая, — поспешила она сказать, — и подтеки на коже. Это, как ты знаешь, ранние признаки разложения, но при низких температурах они проявляются позже.

— То есть она здесь уже довольно долго?

— Здесь или в другом холодном месте уже несколько дней. Может, даже неделю. Температура в прямой кишке и в мозгу — два градуса, а трупные пятна на животе и в промежности светлее обычного.

— Причина смерти?

— Тебе нужен очень приблизительный ответ? Следы на шее указывают, что кожаный ремень был затянут туго.

— Задушена?

— Да, но необязательно до смерти. Она могла быть еще живой, когда пробили череп.

Флатланд кончиком языка убрал пакетик с табаком:

— На полу у стены есть область, испачканная кровью.

Дженнифер посмотрела в темный угол, куда он показывал:

— Другими словами, ее протащили оттуда и привязали к колонне за горло. Кстати, глаза полны отметин от уколов острым предметом. Кажется, ты говорил, они на видео выглядели поврежденными?

Флатланд коротко кивнул.

— До того как ее задушили и проломили ей череп, — заключила Дженнифер, — она, возможно, долго сидела, мерзла и смотрела перед собой невидящими глазами.

2

Четверг, 25 декабря

Небо над Осло было в оранжевых и желто-серых полосах, но над склонами на севере еще царила чернота. Запираясь в своем кабинете в Институте судебной медицины, Дженнифер Плотерюд посмотрела на часы. Четверть девятого. Еще до обнаружения убитой в СМИ было много шума, а теперь будет в сто раз больше. Она не могла затягивать, надо доложить результаты еще до того, как ее о них спросят. Впрочем, была еще одна причина, по которой она пришла на работу с первыми рождественскими петухами.

Она разделась в гардеробе, достала чистую смену одежды, брюки, рубашку, халат, шапочку и маску на лицо. Через три минуты она открыла дверь в прозекторскую. Войти в эту дверь означало оставить привычные чувства и мысли о мире, стать другой.

Но в это утро она остановилась в темноте перед дверью. Образы из цеха на фабрике преследовали ее всю рождественскую ночь, проникали в легкую дремоту, в которую она впадала. Праздничный обед задержался почти на два часа, но никто не ворчал, когда она села за стол, ничем не выдавая своих занятий, и ей казалось, по ней никто ничего не заметил. Двадцать пять лет, больше половины жизни, она занималась медициной. Последние пятнадцать из них в основном трупами, это давно стало рутиной. Но приехать на место преступления, остановиться на галерее фабричного цеха и обнаружить голую молодую женщину в свете ярких ламп… За столом она притворилась, что ест с аппетитом, и потом все продолжалось как обычно. Мальчики делали вид, будто уже не радуются подаркам, прятали предвкушения за зевотой и щелканьем по клавишам мобильников, будто все остальное куда важнее. Ивар, со своей стороны, гордился, как мальчишка, когда подавал свиные ребрышки и колбаски, и пришел в еще большее возбуждение, когда с рюмкой коньяка принялся доставать подарки из-под елки, читал от кого и кому, сопровождая это обычными догадками, что могло бы прятаться под красивой упаковочной бумагой: «Может, складной велосипед» или: «Уверен, это пожарная машина», — и продемонстрировал бесконечное удивление, когда распаковал свитер, который примерял в «Хеннесе и Мауритце» за несколько дней до праздника. Дженнифер позволила ему проявить эту детскую радость.

Почти неслышным вздохом прервала она поток мыслей, зажгла свет в прозекторской и взялась за дело.


После короткого ланча она села в офисе за компьютер, чтобы записать предварительный отчет о вскрытии. Перечитывая его, она искала что-то в мыслях. Что-то не записанное строго дескриптивными терминами. Она не могла отделаться от мысли, что что-то упустила. Двадцатидевятилетняя женщина, просуммировала она. Волосы светлые, правильные черты лица. Дженнифер мало что знала об убитой, только то, что прочла в газетах. По образованию психолог, почти закончила диссертацию, несмотря на юный возраст. Дженнифер пыталась вытащить что-то, не связанное с внешностью или ее предысторией. «Задушена, — повторила она про себя, — получила смертельный удар, глаза…»

И тут ее осенило. Она схватила мобильный и открыла телефонную книгу.

*

Дженнифер делила людей по типам на основе учения Гиппократа не на полном серьезе. Конечно, она никогда не думала, что действительно существует четыре разных жидкости, которые определяют темперамент и характер человека, но ее забавляло, что эта теория, созданная за несколько столетий до Рождества Христова, была не менее научна, чем фрейдистский туман, которым психиатры продолжали морочить головы людям спустя двадцать веков после того же Рождества. В то же время она подметила, что теория Гиппократа, развитая Галеном и позже медиками эпохи Возрождения, удивительно хорошо подходила к людям, которых она знала. Незаметно ее ирония, сопутствовавшая этой классификации, выветрилась, и в какой-то момент Дженнифер стала придерживаться ее со всей серьезностью. Внутренний мир человека раскладывался по полочкам, и это придавало ей чувство контроля над неконтролируемыми вещами. А с годами ее классификация стала ощутимо более рафинированной. Дженнифер уже больше не думала, что темперамент и характер человека определялись только четырьмя категориями. Например, себя она считала в первую очередь сангвиником, человеком, наслаждающимся жизнью и не принимающим все слишком близко к сердцу, но, надо признаться, она также была под сильным влиянием холерического темперамента. Вспышки ярости могли иногда нападать на нее в любой момент, как бешеная собака, даже в те дни, когда это не могло объясняться гормональными колебаниями. Тогда можно было это приписать скоплению зеленой желчи, говоря метафорически.

Инспектор Ханс Магнус Викен в отделе убийств тоже был холериком, как она быстро выяснила. Но сочеталось ли это с некоторой меланхолией, типичной для норвежцев, или с флегмой — тоже очень типичной, — она для себя не уяснила. Когда он позвонил ей около двух, она тут же поняла, что ему надо.

Викен был из тех следователей, которые никогда не довольствуются отчетами и рапортами и должны обследовать все самостоятельно. Само по себе — хорошее качество, но Дженнифер не была уверена, что хочет, чтобы он нависал над ней в прозекторской. Она признавала за ним определенный ум, хотя так называемые медвежьи убийства в прошлом году обеспечили инспектору дурную славу. Впрочем, не он один был вынужден оправдываться после этого дела. Начальнику отдела пришлось искать себе другую работу, и много других полицейских уволилось. Викен, наоборот, был не из тех, кто позволяет собой вертеть. Он зубами вцепился в работу и собирался оставаться в подразделении, пока его оттуда не вынесут, считала Дженнифер. У него даже хватило смелости подать заявление на должность начальника, освободившуюся после этого дела. Ей нравилась эта цепкость, так же как ей сильно не нравилось его всезнайство, которым он всегда кичился.

Он прибыл без десяти три, распахнул дверь в прозекторскую и зашел в одноразовой шапочке на самой макушке. «Наверное, ему хочется, чтобы она напоминала тиару», — подумала Дженнифер и тут заметила, с кем он пришел. Она выругалась про себя. Одно дело — Викен. Она неплохо его изучила. Для холерика он хорошо владел собой. Кроме того, он был падок на лесть, и, стало быть, его легко было разоружить. Но мужчину, появившегося в дверях за ним, Дженнифер хотела бы увидеть здесь при таких обстоятельствах меньше всего. Он был намного младше инспектора. И младше ее. Слишком молодой. Едва ли ему было тридцать пять. Она почувствовала, как краснеет. Не видела его с рождественского корпоратива. Точнее, с ночи после него. Он посылал ей пару сообщений, даже в сочельник. Она бы лучше все это забыла. Она этого не хотела. В любом случае она не хотела бы так близко работать с Роаром Хорватом.

— Твой предварительный отчет, Дженни? — радостно спросил Викен.

«С каких это пор он стал меня так называть?» — подумала она, отвечая ему улыбкой и коротко кивнув Роару Хорвату. Он, в свою очередь, демонстративно подмигнул. Ну и хорошо, по крайней мере он не обижен. По-видимому, он хотел сохранить тон, который очаровал ее на корпоративе. «Concentration»,[17] — сказала она самой себе и повторила пару раз.

— Причины смерти подтвердились? — хотел знать Викен.

— У нас три, может, четыре причины, каждая из которых по отдельности может привести к смерти, — начала она и показала скальпелем на горло, вскрытое в двух местах. — Ремень, затянутый вокруг шеи, пережал артерии и вены, раз лицо было бледным и не распухшим. Далее, след от ремня горизонтальный, что указывает, что ее задушили до того, как привязали в том положении, в котором она была найдена. — Она приподняла лоскут кожи на шее, который вырезала ранее. — Здесь виден перелом щитовидного хряща и подъязычной кости, что показывает силу удушения.

Полицейские склонились над разверзнутым горлом. Дженнифер взяла пинцет и продемонстрировала указанные повреждения:

— Под кожей мы видим три линеарных скопления крови, которые, как видно, вызваны удушением от ремня, и вот эту более глубокую борозду.

— Что значит?..

— Что она могла быть удушена несколько раз. Похоже, убийца ослаблял ремень, а потом затягивал его снова, с каждым разом все сильнее.

— Жуткое развлечение, — заметил Викен. — Но ты тем не менее считаешь, что смерть наступила не от удушения?

Дженнифер приподняла голову убитой:

— Ей нанесли четыре или пять ударов сверху.

— Похоже на травмы, нанесенные молотком, — вмешался Роар Хорват.

Дженнифер покачала головой:

— Это сделано орудием, которое намного больше и тяжелее.

— Камнем? — предположил Викен.

— Вполне возможно, но тогда у него должно было быть ровное основание и хорошо отточенная поверхность. И может быть, он был прикреплен к ручке. Дженнифер показала: — Вот здесь у нас непрерывные скругленные линии разлома затылочной кости. Крупный и дугообразный фрагмент был вжат в поверхность мозга. Это привело к разрывам и массивному кровотечению. Тем самым можно утверждать, что женщина с большой степенью вероятности была еще жива при нанесении травмы. Позже мы вскроем черепную коробку. Скорее всего, мы обнаружим, что сила этих ударов растрясла весь мозг. Жертва, очевидно, лежала на полу правым виском вниз, здесь видна ссадина на голове.

— Поэтому ты предполагаешь, что орудие было с ручкой. — Викен слегка опустил голову, — по наблюдениям Дженнифер, так он поступал, когда делал какие-то выводы. — А третья возможная причина смерти?

Она сделала два шага в сторону:

— Бесчисленные точечные кровоподтеки в брюшине, — показала она скальпелем на вскрытой брюшной полости. — Аналогичные здесь. — Она перевела скальпель к грудной полости и царапнула по плевре. — Кровь тоже необычно светлого цвета, что часто наблюдается при смерти от переохлаждения. Вопрос в том, убили ли ее нанесенные травмы, или она успела замерзнуть. Температура была сильно ниже нуля в том цехе. — Она выпрямилась и твердо посмотрела на Викена. — Еще вы можете видеть два укола в шею, вероятно следы от шприца. В крови у нее обнаружен героин, но введен он не внутривенно, и на остальном теле больше нет отметин от шприца.

— Следовательно, героин использовали, чтобы ее ослабить или усыпить, — резонно заметил Викен.

Дженнифер подняла руку убитой:

— Здесь поверхностная царапина, указывающая на то, что на ней были наручники, до того как ее нашли. — Она провела дугу на каждом запястье. — Обратите также внимание на кончики правого большого и указательного пальца.

— Масло? — спросил Хорват.

— Грязь. Но вблизи не было найдено ничего, что горело бы или пачкалось. — Она положила руку убитой обратно на стол. — И конечно же глаза, как вы видите из отчета. — Она подняла оба века.

Окровавленные глазные яблоки были почти черные от свернувшейся крови, собравшейся на них. Викен наклонился, и она протянула ему лупу и фонарик. Пока он стоял и разглядывал проткнутые глаза, Дженнифер покосилась на Роара Хорвата. Он нацепил подходящую случаю серьезную мину, и она очень обрадовалась, что он уже достаточно взрослый, чтобы не начать флиртовать. К тому же он не выглядел суперменом в зеленом халате и бумажной шапочке, натянутой на уши. Лицо скруглилось, а нос, наоборот, торчал сильнее. Но у него была эта ямочка на кончике подбородка — она стала еще более очевидной при лампе дневного света, что она заметила еще до того, как он натянул маску, а еще он был полон всяких шалостей и здорово ее смешил на корпоративе, а еще больше — после. И вообще, он был не худшим из ее мужчин. Да она никогда и не считала его Аполлоном, даже в тот вечер, потому что, к своему ужасу и стыду, она была совершенно трезва с самого начала до самого конца. И именно поэтому предложила подвезти его: ей было почти по дороге. Во всяком случае, не в противоположную сторону, как оказалось. «Concentration, Jennifer, — снова потребовала она от себя. — Сейчас ты на работе».

— В заключение я предполагаю, что Майлин Бьерке умерла от такого количества травм головного мозга, что продолговатый мозг был ущемлен, а это, в свою очередь, привело к остановке дыхания и кровообращения. Кроме того, ее несколько раз душили, но обследование указывает, что смерть наступила не от этого. Как вы знаете, при таком типе удушения до наступления смерти может пройти до пяти минут. Она была сильно переохлаждена в момент смерти, но само по себе это не явилось причиной смерти. Что касается концентрации героина в крови, она настолько низкая, что его действие закончилось за несколько часов до ее смерти.

Викен протянул лупу и фонарик Роару Хорвату.

— Проколоты острым предметом, — прокомментировал он, пока младший коллега, наклонившись, изучал травмы глаз. — Множество раз. Но чем-то более грубым, чем шприц. Какова была цель этого?

— Чтобы жертва не видела, — предположил Хорват.

— Тогда было бы куда проще завязать ей глаза.

Дженнифер сказала:

— У меня есть сведения, которые, возможно, стоит изучить внимательнее.

У Викена, как всегда, было во взгляде что-то изучающее, и он этого не скрывал. Наверняка таким становишься, когда работаешь следователем не одно десятилетие. Роар Хорват выпрямился и внимательно посмотрел на Дженнифер. Она ничего не почувствовала. Она уже давно смирилась, что у нее фигура не как у двадцатилетней. Преимуществ ее почти сорокалетнего возраста было удивительно много, утешила она саму себя и почувствовала, как тепло жжет щеки. А вот это как раз не было преимуществом. Даже маленькой девочкой она так не краснела, как в последнее время.

— Пять лет назад в Бергене убили девятнадцатилетнюю девушку, — начала Дженнифер. — Ее нашли в лесу километрах в двадцати от города. Дело так и не раскрыли.

— Все его помнят, — сказал Викен нетерпеливо. — Мы, слава богу, живем в стране, где убийства не забываются через три дня.

Она не была уверена, к чему он клонит, и предпочла проигнорировать комментарий.

— Девушку нашли привязанной к дереву. На ней были наручники, и она замерзла до смерти.

— Да, это мы знаем, — проворчал Викен, — хотя они удивительным образом умудрились не распространяться о деталях этого дела.

— Когда я обследовала Майлин Бьерке, — продолжала Дженнифер, — меня поразили травмы глаз. У девушки в Бергене было что-то подобное.

— И откуда ты это знаешь?

Она объяснила. Причина — семинар, на котором она была в Бергене через несколько месяцев после того, как нашли девушку. Один знакомый коллега рассказал об этом вечером за выпивкой в баре гостиницы. Разумеется, со всей откровенностью.

— Я позволила себе сегодня позвонить этому коллеге.

Она сделала паузу. Почувствовала, как нарастает раздражение в Викене.

— Его поразило описанное мной сходство, — продолжила она. — Веки в обоих случаях не повреждены. Убийца, должно быть, заставлял их открыть глаза и прокалывал само глазное яблоко иголкой или другим острым предметом. Но одна из ран больше. Я обследовала ее, и, кажется, она была нанесена чем-то похожим на шуруп с довольно большим расстоянием между резьбой. Отверстие проходит сквозь роговицу. — Она выждала немного. — Кроме того, обе найдены в безлюдном месте.

Викен помолчал. Потом сказал, очень недовольно:

— Ты выдаешь важную информацию по нашему делу кому-то постороннему.

Ярость вспыхнула внутри Дженнифер.

— Я могу гарантировать, что это дальше не пойдет, — сказала она как могла спокойно. Она поняла, что ожидала какого-нибудь одобрения, если не признательности. — Ну, я потратила на это прилично времени, — заключила она. — Можете сами связаться, если сочтете интересным.

— Конечно, — кисло бросил Викен. — Все интересно.

— Майлин Бьерке, кажется, вкололи наркотик, — вмешался Роар Хорват примирительно. — А как насчет девушки в Бергене?

Дженнифер выдавила из себя улыбочку, встретившись с ним взглядом:

— Вынуждена тебя разочаровать. Она была совершенно чиста.

Роар осторожно кивнул, будто демонстрируя, что, по крайней мере, он интересуется ее сведениями.

3

Пятница, 26 декабря

Они сидели в вестибюле. Мужчина средних лет первым заметил Дженнифер и поднялся. Круглые очки и седая борода, под пальто вельветовый пиджак. Вторым посетителем была женщина с рыжеватыми волосами, она сидела спиной.

Седобородый протянул руку.

— Таге Тюрен Бьерке, — представился он.

Она сразу услышала, что он швед. Ладонь у него была потной, губы дрожали.

— Вы отец покойной?

Он покачал головой:

— Я женат на ее матери. Она не в состоянии сюда приехать.

Дженнифер повернулась к посетительнице, которая тоже встала. Молодая женщина была высокой и необычно стройной, но больше всего привлекали внимание ее глаза. Они были большими и зелеными, точнее, желто-зелеными, а во взгляде было нечто, от чего нельзя оторваться. Красивые женщины всегда поражали Дженнифер. Она подписывалась на три или четыре журнала мод, отчасти чтобы быть в курсе тенденций в одежде и косметике, но больше ради фотографий стилизованной женской красоты. В это утро она готовилась к чему-то другому. Она думала, что ей сказать, как отвести родственников в часовню, даже как отодвинуть простыню, которая прикрывала тело убитой, и сколько можно оставить открытым. Но лицо этой молодой женщины на секунду выбило ее из колеи. Не только глаза, еще изгиб рта и линия лба под рыжевато-коричневыми волосами.

— Лисс Бьерке. Я — сестра Майлин Бьерке.

Протянутая рука была холодной и сухой, кожа мраморной. Дженнифер собралась, вспомнила, кто она, и снова нащупала нить подготовленного ритуала. Она прошла вперед, остановилась перед дверью в часовню:

— Я понимаю, как тяжело было прийти сюда.

Молодая женщина едва заметно кивнула. Седобородый задрожал еще сильнее.

Дженнифер открыла. Носилки с покойной стояли посреди зала, под лампой. Дженнифер встала рядом, подала знак родственникам. Седобородый словно примерз у дверей — очевидно, не в состоянии пошевелиться. Но молодая женщина пересекла помещение. Когда она остановилась перед носилками, Дженнифер немного подождала, потом подняла покрывало и медленно опустила его на грудь. В этот момент она почувствовала облегчение, что удалось скрыть самые ужасные раны на теле. Санитар положил платок вокруг головы, прикрыл все, что было сломано, и помыл волосы; в них была засохшая кровь и вещество, выступившее изнутри черепа. Дженнифер могла показать этой сестре лицо, не изуродованное до неузнаваемости жестокой смертью; ничего не разорвано, не порезано и не обгорело. «Небольшое утешение, — подумала она, — но хотя бы для меня».

Неожиданно молодая женщина наклонилась, схватила руку покойной сестры и прижалась к ее щеке. Ее спина содрогнулась, дважды или трижды, когда она бормотала имя сестры. Она сказала еще что-то, прошептала, Дженнифер не расслышала, потому что отошла назад и отвернулась. Женщина долго стояла, прижавшись к щеке покойной. Так долго, что Дженнифер даже подумала, что пора сделать какой-нибудь знак. Но тут посетительница выпрямилась. Не отрывая взгляда от тела, она спросила:

— А что у нее с глазами?

Голос был неожиданно четким и твердым. Дженнифер посмотрела на лицо покойной. Веки не до конца закрылись, и из-под них виднелись раненые оболочки.

Она сказала:

— У покойной повреждены оба глаза.

Женщина повернулась к ней. Взгляд был затуманен, и это действовало еще сильнее.

— Какие повреждения?

— Острым предметом.

— Она была слепа, когда умерла?

— Нельзя сказать точно. Возможно, она еще видела, хотя бы свет.

Молодая женщина подняла руку покойной, которую все еще держала:

— А где ее кольцо? Вы его сняли?

Дженнифер заметила, что на четвертом пальце левой руки был след от кольца.

— У нее ничего не было, когда ее нашли. Как оно выглядело?

— Обручальное кольцо, — ответила сестра убитой. — Досталось от нашей бабушки. — Она закусила нижнюю губу: — От чего она умерла?

— Мы до сих пор не можем сказать этого с точностью, — ответила Дженнифер. — Скорее всего, от травм головы. Но кажется, у нее было сильное переохлаждение, когда наступила смерть. Это, возможно, облегчило страдания.

Слабые основания для подобного утверждения, но надо было так сказать.

— Еще видела свет, — повторила Лисс Бьерке самой себе. Она все не отпускала руку сестры. — Ты мерзла, Майлин.

4

Суббота, 27 декабря

Роар Хорват осторожно поднялся по ступенькам обледенелого крыльца, позвонил. Они не предупреждали заранее. Поэтому риск бессмысленной поездки был велик, но инспектор Викен был уверен, что стоит воспользоваться шансом. В особых случаях он предпочитал появляться неожиданно для допрашиваемого, это могло сообщить информацию, которую сам допрашиваемый, возможно, не раскрыл бы.

Изнутри послышались шаги, дверь приоткрылась, не резко и не медленно. Открывший дверь был среднего роста, волосы темные, средней длины, ухоженная щетина. Лицо бледное, с правильными чертами. «Тип красивого молодого человека», — подумал Роар Хорват. Он представился и протянул удостоверение. Молодой человек взглянул на него, как показалось, больше с облегчением, чем со скепсисом.

— Я — Вильям Вогт-Нильсен. Это вы знаете наверняка.

— Мы догадались, — ответил Роар Хорват и представил инспектора Викена.

Следователи прошли по коридору и вниз по лестнице в гостиную с большими окнами в сад. Снаружи стоял аргентинский гриль и сарай с инструментами. Кусты были до половины занесены снегом. Гостиная небольшая, но с очень высокими потолками, в полтора этажа как минимум, в углу камин. На стене за диваном висела огромная картина, показавшаяся Роару Хорвату безжизненной, но он не считал себя знатоком современного искусства.

— Отличное место, — заметил он.

— Владельцы — архитекторы, — сообщил Вильям Вогт-Нильсен. — Мы снимаем уже год.

Роар Хорват сел на диван.

— Вы уже давали показания полиции, — начал он. — Но тогда дело касалось исчезновения. Теперь мы расследуем убийство.

Вильям Вогт-Нильсен на это ничего не сказал. Он устроился в кресле рядом с лестницей и уставился в окно. Это дало Роару Хорвату возможность внимательно его рассмотреть. Он допрашивал нескольких человек, которые потом были осуждены за убийство. Он встречался с плохими лжецами и хорошими актерами. Многие были в состоянии произвести хорошее первое впечатление, но рано или поздно что-нибудь всплывало, если они играли роль. Он покосился на Викена, который сел в кресло у края стола. Инспектор заранее решил, что вести разговор будет Роар Хорват, а он сам будет наблюдать. С самого начала Викен изъявлял желание работать с Роаром. Казалось, будто он по каким-то причинам решил провести молодого коллегу через первый период. И за прошедший год Роар многому научился в расследовании серьезных дел, связанных с насилием, которые ему вряд ли бы удалось вести, оставайся он на прежней работе в Полицейском отделении в Румерике.

— Как вы понимаете, мы должны заново пройти события перед преступлением, — утверждал он. — Не только с вами, но со всеми, кого это касается.

Последнее он подчеркнул, чтобы Вильям Вогт-Нильсен немного расслабился: тот, кто чувствует себя под подозрением, очень внимателен ко всем своим словам; тот, кого, как ему кажется, щадят, скорее допускает ошибки.

— Разумеется, — ответил Вильям Вогт-Нильсен. — Мы можем повторить это столько, сколько вам нужно.

Его тон не был напряженным, и его слова соответствовали интонации. Сомнение? Горе? Шок? Снова Роар Хорват скользнул взглядом по бледному лицу. Если молодой человек и разыгрывает что-то, он не переигрывает.

— Можете начать с последней вашей встречи с Майлин Бьерке.

Вильям Вогт-Нильсен, кажется, что-то вспомнил.

— Кофе? — спросил он.

Роар Хорват отказался, Викен продолжал молчать, и молодой человек снова опустился в кресло.

— Я видел ее за день до исчезновения, то есть в среду десятого. Времени было почти пять… Без четверти пять, — поправился он. — Она стояла на крыльце, с рюкзаком за спиной. Мы обнялись. Потом я закрыл дверь. Это была последняя… — Голос его чуть дрогнул, через несколько секунд он продолжил: — Она собиралась на дачу. Часто ездила туда работать. Это отличное место. Тихо и спокойно. Ничто не отвлекает, даже мобильной сети нет.

— О чем вы говорили непосредственно перед ее отъездом? — спросил Роар Хорват.

Вильям Вогт-Нильсен задумался, — очевидно, в дежурной части об этом не спрашивали.

— О том, что должно было случиться на следующий день. О передаче, в которой она собиралась принять участие, «Табу», вы, наверное, знаете.

Полицейский коротко кивнул, не желая прерывать.

— Мы много это обсуждали в последние дни. Майлин далеко не поклонница Бергера. Я спросил, не боится ли она стать для него серьезным алиби, сыграть ему на руку. Но у нее было особое намерение.

Роар припомнил соответствующее высказывание в протоколе допроса из дежурной части.

— Вы можете уточнить, какое намерение?

— Ей что-то рассказали про Бергера. Думаю, кто-то из бывших пациентов позвонил. Майлин была очень взволнована, такое ощущение, что Бергер проявил агрессию по отношению к кому-то малолетнему когда-то давно.

— Вы можете сообщить нам имя?

Вильям Вогт-Нильсен покачал головой:

— Она скрупулезно соблюдала правило конфиденциальности, и на меня это, разумеется, тоже распространялось.

— И тем не менее вы считаете, что она собиралась это сообщить в прямом эфире?

— Майлин не сказала прямо, что именно собирается делать. Но она должна была сорвать с него жалкую маску клоуна. Повергнуть Бергера в шок.

— «Маску клоуна» — это ее слова?

— Жалкую маску клоуна. Она встречалась с Бергером пару раз до этого, еще до того, как всплыли сведения о его прошлом. Тут она сказала, что хочет встретиться с ним перед эфиром и дать ему шанс отменить передачу.

Роар Хорват ничего не записывал. Он полагался на свою память, которую считал очень цепкой.

— И это последнее, о чем вы говорили?

Вильям тер пальцем лоб, будто старался что-то вспомнить.

— Она сказала, что собирается заскочить на почту. Положить деньги на счет.

— Деньги?

— Многие пациенты платят за каждый визит. Она собирала деньги и раз в неделю клала на счет.

— Ближайшая почта у вас на площади Карла Бернера? — Роар взглянул на часы. Они должны успеть до закрытия. — Что вы делали после ее отъезда в среду?

— Сидел дома, занимался весь вечер. Поехал на тренировку в половине девятого. Я играю в хоккей с мячом с друзьями. Был дома около одиннадцати. Едва успел к вечерним новостям.

— А на следующий день?

— С утра лекция. Потом сидел в читалке. Около трех часов заглянул сюда, потом поехал на работу.

— На работу?

— «Юр-авто», — объяснил он. — Стараюсь бывать там, сколько могу.

Роар отметил это. Молодой человек, хорошо говорит, участвует в социальных акциях.

— А Майлин была здесь, когда вы заглядывали в четверг?

— Не думаю. Тогда она оставила бы рюкзак или ноутбук. Но я получил от нее пару сообщений. — Он показал мобильный.

Только теперь Роар достал блокнот, записал точное время.

— Мы собирались встретиться у ее родителей. Я должен был смотреть с ними «Табу», а потом Майлин хотела приехать.

— Другими словами, вы были на работе весь вечер четверга одиннадцатого декабря?

— С половины четвертого до половины девятого. Потом меня забрал Таге, ее отчим. Он работает в университете.

— А вы были все время в «Юр-авто» с другими студентами?

— Забегал в кафе «Дели де Люка» на улице Карла Юхана купить еды, может, на четверть часа, спросите у остальных. А вообще, я был там, пока не приехал Таге. Мы отправились в Лёренскуг, по дороге заехали в магазин. — Он немного съежился в кресле. — Я тут же позвонил, когда она не появилась после передачи. Ее мобильник был отключен. — Казалось, он боялся говорить дальше.

— Что случилось потом?

Вильям Вогт-Нильсен провел обеими руками по волосам:

— Мы поехали в город, Таге и я. Проверили, была ли она дома. Потом поехали на телестудию. Попытались поговорить с этим Бергером, но он уже, видимо, оттуда уехал. Я звонил повсюду, кому только мог. Никто ничего не знал. Даже сестре Майлин я позвонил в Амстердам… Таге уговаривал меня остаться у них. Рагнхильд была в панике, и он занимался ею, а я продолжал звонить. Рано утром мы с Таге поехали на дачу к Моррванну. Искали повсюду там. Мы знали, что она оттуда уехала, но что-то надо было делать. Потом зашли в дежурную часть, наверное около двенадцати, потом снова отправились в Лёренскут. Только тогда до меня стало доходить…

Роар Хорват удержался от утешительных комментариев, сидел рассматривал его и ждал. Тут впервые вмешался Викен:

— Откуда вы знали, что она уехала с дачи?

Вильям повернулся к нему, секунду казался удивленным, может, забыл, что инспектор был здесь.

— Вы сказали, что знали, что ее там больше не было, — повторил Викен. — Как вы могли это знать?

Вильям мигнул несколько раз:

— Машина… ее не было на парковке. Потом Таге нашел ее в городе, в квартале от здания, где она арендует офис.


Роар Хорват завел двигатель, пока Викен садился.

— Ничего неожиданного на первый взгляд, — прокомментировал он.

Викен ничего не сказал.

— В любом случае его слова легко проверить, — признался Роар. — Надо поговорить с людьми в «Юр-авто». И теми, кто был на кассе в «Дели де Люка».

— Когда она исчезла? — тут же спросил Викен.

Роар вытащил чек из узкого кармана:

— Чек за парковку показывает, что машина была припаркована на улице Вельхавена в семнадцать ноль пять в тот четверг.

— Это машина, но когда исчезла ее владелица?

Кажется, узкую улицу не расчищали последнюю неделю.

— Вполне вероятно, что она поехала в офис, вернувшись с дачи, — сказал Роар, маневрируя вдоль вереницы неправильно припаркованных такси. — Надо послушать тамошних коллег. — Повернув на более широкую улицу, он добавил: — По меньшей мере, кажется, сожитель может отчитаться, когда и где он был.

Викен сказал:

— Не бывает алиби, которое нельзя опровергнуть. Ни одного. Даже если кто-то может доказать, что был на аудиенции у короля, в таком деле надо все проверять.

5

Воскресенье, 28 декабря

В тот момент, когда на стол ставили блюдо из лосятины, мобильник Дженнифер звякнул, предупреждая о входящем сообщении, и еще два раза из сумки, повешенной на спинку стула, раздалась веселая мелодия.

Ивар подтолкнул ее.

— Ты сказала, что сегодня не дежуришь, — проворчал он, но за двадцать лет совместной жизни он привык, что она никогда не бывает совершенно свободна.

Дженнифер извинилась перед невесткой, хозяйкой дома, и вышла в соседнюю комнату. Там горел камин, посреди комнаты стояла елка, а снаружи снег, сопротивлявшийся теплой погоде, лежал в саду и на далеких полях мокрым ковром. У сестры Ивара дома пахло очень вкусно. Всегда чисто, всегда порядок. «На месте, — как она сама обычно говорила. — Надо, чтобы все было на своем месте».

Дженнифер надеялась, что Роар Хорват не будет больше присылать сообщений, но, увидев, что сообщение таки от него, вынуждена была признаться, что надеялась на противоположное. Она послушала, о чем говорят в столовой, что она всегда должна быть готова и какая важная у нее работа. Скоро доберутся до дела, в расследовании которого она участвует, женщина, найденная мертвой на заброшенной фабрике в Хюруме. «Хочешь чашечку кофе?» — высветилось на экране.

Одно дело — остаться после рождественского корпоратива. Здесь статистика была на ее стороне. Такое могло случиться со многими. Наткнуться друг на друга в очереди к столу с закусками, как два бильярдных шара, которые случайно сталкиваются на зеленом сукне, потом потанцевать, потом поспешно поцеловаться в машине перед прощанием и на этом поцелуе споткнуться, провалиться в себя и закончить в постели, по счастью очень прочной. После такого события вполне можно общаться, будто ничего не случилось. Но встретиться еще раз где-то помимо работы было уже за гранью. Новая встреча — не случайность, о ней договариваются, и тут в силу вступают другие правила. Они приведут с собой приспособление и превышение дозволенного. Дозирование нужного количества вовлеченности, разные причины, чтобы не быть дома, выработку чувства вины, — и это только для начала. Но в первую очередь будет потревожена привычная жизнь, и земля под ногами перестанет быть твердой. Ей понадобилось полгода, чтобы привести себя в чувство после отъезда Шона. Роар Хорват не из тех, в кого она может влюбиться, и с этой точки зрения — гораздо более безопасный вариант приключения. Кроме того, он почти на десять лет моложе, развелся меньше года назад, и у него есть дочь, которую он забирает на выходные каждые две недели.

Ей захотелось кофе. Ей захотелось встретиться с ним. В ту ночь, когда она отвозила его домой после рождественского вечера, он взял ее на руки перед входом и отнес в спальню, продолжая разговор, очевидно, это неожиданное действие было самым обычным. Он все время шутил, пока раздевал ее, пока скидывал собственную одежду и стоял, заносчиво, торчком, и наслаждался тем, что она на него смотрит… и в этот раз он поцеловал ее в прихожей, не успела она еще и пальто снять, она была не готова, отметила про себя, что он уже выпил кофе, на который ее пригласил, съел что-то соленое, может быть копченое, и выпил пива, но он поцеловал ее так крепко, что мысль о копченой семге, особом норвежском блюде, исчезла так же быстро, как и возникла; он сунул руку ей под юбку, стянул трусы, приподнял, расстегнул ширинку и одним движением снял с себя брюки, вошел в нее толчком, она попыталась сдержать крик, но он вырвался сам собой, и, когда она кончила и повисла мокрой тряпочкой на его шее, он ее не отпустил, а, закинув одну ее ногу себе на бедро, отнес в спальню, как в прошлый раз, и она уже привыкла к этому жесту.


Когда обещанная чашка кофе наконец-то появилась на столе, прошел целый час. Все еще на слабых ногах, с пульсирующей нежностью между ними, она опустилась на стул за кухонным столом. Он явно не собирался подавать кофе в гостиной, откуда были видны окна соседнего дома. Ей было все равно, она заглянула туда и констатировала, что комната обставлена недавно разведенным тридцатилетним мужчиной. Она предпочла кухню.

— А я-то уже подумала, что кофе — только предлог для секса, — вздохнула она и понюхала дымящийся напиток.

— Наоборот, — ответил он с дразнящей улыбкой, которая, надо признаться, ей очень нравилась. — Я знал, что ты не приедешь выпить со мной кофе, если бы в воздухе не пахло сексом.

Она попробовала кофе, стараясь не морщить нос:

— Да уж, ради такого кофе трудно заставить женщину оставить семью в рождественские праздники и чтобы она ехала за тридцать километров.

— Я хотел поговорить, — сказал он и положил свою руку на ее, и секунду ей казалось, что он искренен.

Она обрадовалась, но и призадумалась. Она не хотела портить хорошее настроение уточнениями и ограничениями. Ему было тридцать четыре, и он был достаточно взрослым, чтобы вынести удар, хотя в нем и было что-то мальчишеское.

По счастью, он добавил:

— Разговор за кофе — это хорошо, но, когда я увидел тебя в коридоре, мне снесло крышу.

— И часто с тобой такое случается? — спросила она, пытаясь придать лицу строгость.

— Давненько не было ничего.

— Я заметила.

— Аналогично.

Он открыл пиво:

— Мне стало любопытно поговорить с тобой без трупа поблизости.

Она отпила несколько глотков и протянула бутылку обратно.

— Это ты про Викена? — спросила она, желая обойти стороной шуточки о молодой женщине, которая лежала между ними в прозекторской два дня назад.

Он засмеялся, но промолчал.

— Наверняка у вас сплошной бедлам, — сказала она.

Роар выглянул из окна:

— Так плохо не было с дела по Ордерюду.

— Ты же должен был быть в подразделении уже прошлой осенью, — заметила Дженнифер, — когда расследовали дело с медвежьими убийствами. Странно, Викена не ушли.

Кажется, Роар смутился.

— Людей с его опытом не хватает, — отозвался он. — Я, пожалуй, ни с кем лучше его не работал.

Дженнифер это от многих уже слышала, несмотря на прошлогодние события.

— Кто-то считает, что он должен был возглавить отдел, — уверенно сказал Роар.

— Это было невозможно, — отрезала она.

— Да, может быть. Но то, как они поступили… — Роар выпустил воздух сквозь сжатые губы. — Я ничего не имею против Сигге Хельгарсона. Я знаю его давно, мы вместе работали в Румерике. Он там был на руководящей должности, и было терпимо. Но возглавлять отдел по убийствам в Осло — совсем другое дело. Он же не намного старше меня. Да еще и не норвежец. И с Викеном у них отношения напряженные, мягко говоря.

— Но они же не будут советоваться с Викеном при каждом новом назначении, — заметила Дженнифер.

Поскольку Роар не ответил, она поняла: он не хочет говорить об инспекторе.

— До чего вы докопались в последнем деле? — спросила она, чтобы вывести разговор на другую тему.

— Мы словно в тумане бродим, — зевнул Роар. — Но потихоньку он развеивается. Нам нужно еще пару оперов, а то нас по-прежнему только четверо. Можешь себе представить, сколько материала нам надо перелопатить.

— Речь идет о приоритетах, — сказала она, имея в виду что-то конкретное.

Роар опустошил бутылку и достал еще одну из холодильника.

— Мы вынуждены начинать с того, что лежит на поверхности. Сожителя допрашивали трижды.

— У вас что-то на него есть?

— Кажется, у него приемлемое алиби.

— Не более чем приемлемое?

— В деле об убийстве не бывает алиби, которое нельзя разрушить, — объявил Роар. — Мы должны следовать этому правилу. Даже те, кто был на аудиенции у короля в интересующее нас время, не могут быть уверены в надежном алиби.

— Если, конечно, убили не короля, — прокомментировала Дженнифер.

Роар хмыкнул:

— Большинство убийств такого рода касаются конфликтов между возлюбленными, сожителями, супругами, близкими членами семьи.

— Статистика не очень-то помогает в отдельных делах, — заметила Дженнифер.

— Конечно нет. Но в списке подозреваемых супруг или сожитель находится в первых строчках. Потом уже следствие показывает, можно ли его сместить пониже или вычеркнуть из списка.

— Ход мыслей Викена меня не удивляет, — кисло заметила она.

— Это не значит, что мы не смотрим в другую сторону, — заверил ее Роар. — Всех ее близких допрашивают как потенциальных убийц, это само собой разумеется. Отчим, мать, отец, живущий в Канаде. Потом займемся коллегами и пациентами… — Он вдруг замолчал.

— Ты не уверен, сколько всего можно мне рассказать, — отметила Дженнифер.

Он произнес:

— Ты же участвуешь в следствии вроде как.

— Вроде как? Где бы вы были, если бы не наша судмедэкспертиза?

Он согласился с ее правотой.

— Оказывается, Майлин Бьерке договорилась встретиться с Бергером из «Табу» в своем офисе за несколько часов до того, как отправиться в студию в тот четверг, — выдал он. — Он, правда, туда поехал, но ее не застал. Из телефона ясно, что она посылала ему сообщение около половины шестого. Потом звонила, не получив ответа сразу после семи, потом послала еще одно сообщение.

— Разве не в это время она исчезла?

Роар задумался:

— В последний раз ее видели за день до этого, перед ее отъездом из дома. Еще она заскочила на почту на площади Карла Бернера.

— И в этом вы уверены?

— Почтальон не сомневался, когда я показал ему фотографию. Он запомнил все в деталях. Она включила ноутбук, что-то распечатала из Интернета, положила незначительную сумму на счет и ушла. Но тут же вернулась, купила плотный конверт и отправила посылку. И тут она казалась испуганной, утверждает почтальон. В этом он уверен на сто процентов, но куда она отправляла посылку, он совсем не запомнил.

— Она испугалась из-за посылки?

— Об этом мы ничего не знаем. Свидетели часто преувеличивают, особенно когда дело касается убийства.

— Я упоминала при вас об одном деле. Девушка, убитая в Бергене пять лет назад.

— Мы говорили вчера об этом на утреннем совещании, — кивнул Роар.

— И?

— И что?

Дженнифер нахмурилась:

— И что вы думаете на этот счет?

Роар опешил от ее резкого тона. Вероятно, до него вдруг дошло, что она вела разговор именно к этому.

— Ясно, мы будем разбираться с этим делом. Но мы не можем успеть все одновременно.

Дженнифер разозлилась:

— Девушку в Бергене нашли раздетой в лесу далеко от людей. Она была крепко привязана, но ничто не указывало на сексуальное насилие. Дело было в ноябре, и она замерзла заживо. У нее были множественные ранения глаз, нанесенные острым предметом. А теперь посмотри на нынешнее дело и объясни мне, почему вы не хотите расследовать это сходство в первую очередь?

Роар поднял обе руки.

— Не бей меня, — попросил он жалобно.

Дженнифер почувствовала, как раздражение стихает.

— А стоило бы, — сказала она строго. — Дать тебе хорошую взбучку. Отвести душу.

— Ладно, — согласился Роар и встал, — но, чур, в спальне. Не хочу, чтобы соседи видели.

6

Понедельник, 29 декабря

Пустые улицы. Ночь. Он еще не ел. С самого утра. Холодает. Надо было надеть куртку. Не нашел ее в спешке. Он бежит по Вергеландсвайен. Бежит, чтобы согреться. Где-то в центре бьют часы. Три удара, считает он. Пустые улицы. Он опять начал бегать. Каждую ночь последние пару недель. Он заворачивает за угол, бежит по Пилестреде к Ибсеновскому туннелю. Туннели заставляют бежать, он должен успеть, пока сзади не подъехала машина. Надо еще попробовать туннель под крепостью, он длиннее. И еще туннель Экеберг. Раньше он был спринтером. Многие смотрели. Он взбегал вверх одним махом, у других не получалось. Мог всех обогнать, а потом ждать. А перед последним поворотом прибавлял скорость, оставлял их далеко позади. Они не понимали, откуда он взялся. «С другой планеты!» — кричал он им. Не с Марса или Венеры, а с планеты в другой галактике. Он всегда бегал. Был спокойнее, когда бежал, чем когда сидел или стоял. Все еще не поздно опять начать соревноваться. Тот, кто возвращается. Он уже один раз возвращался. Они больше в него не верили. Ему было дано столько шансов, утверждали они. В первую очередь то, что они называли заботой. Спортивное сообщество очень великодушно к тем, кто из него выпадает. Не выталкивает подростков на мороз, когда им нужно тепло. И его принимали обратно еще пару раз. Кокс и СПИД. Даже на это они были готовы закрыть глаза. Он завязал, говорил он, но это было неправдой. Он подписал новый договор. Получил еще шанс, если будет лечиться. Неудивительно, что они хотели на него поставить. Ни у кого не было такого толчка, даже у Рудала, когда он был на самом верху. «Я его побил! — скалился он на бегу. — Я победил Рудала в Атланте!» — кричал он. Было бы это двенадцатью или шестнадцатью годами позже. Рудал был слишком вялый. Слишком много дохлых волокон. У него же этот толчок был с рождения. В крови, в волокнах, в ядрах клеток.

Его догнала машина, когда он приближался к выезду из туннеля, какое-то такси. Он припустил изо всех сил, такси просигналило, он показал палец и включил свой толчок, потом затормозил и выскочил на узкий тротуар. Он пересек круговое движение, бежал дальше по Швейгорсгате. Там ровно. Дорога была скользкой, но он соблюдал идеальное равновесие, мог выровняться за доли секунды. Дыхание было теплым и пахло железом. Он был должен слишком много. «Тридцать косарей», — сказал Карам. Так много просто не могло быть. Но с Карамом спорить бесполезно. Парень утверждал, что он слишком вяло торгует. Берет себе слишком много. Это бизнес. Тридцать тысяч до среды, иначе ты больше не побежишь, даже ползать не сможешь. Карам знал его и знал, что для него хуже всего. Не плавать посреди фьорда, пока скумбрия не объест все мясо с твоих костей. Хуже всего быть прикованным к стулу до конца жизни. Никогда больше не побежать. Даже не поползти. Карам нарисовал всю картину. Не гребаная скумбрия жрет тебя, а то, что ползает внутри.

Майлин Бьерке была первым человеком, который ничего не требовал. Поэтому он не мог к ней ходить. Только пару раз, а потом бросил. Потому что у нее был этот взгляд, она сидела, и слушала, и ничего вообще не требовала. Это приводило его в отчаяние. Ему было нечего сказать. Он мог просто встать и швырнуть ее ноутбук о стенку. Или выдернуть ее из кресла, посадить на стол и посмотреть, как почернеют ее глаза. Наконец-то испугалась, наконец-то увидела то, о чем понятия не имеешь! Как тебе совладать с тем, что бродит и бродит во мне? Но она не сдавалась. Хотела, чтобы он снова приходил. Тот, кто возвращается. Иногда он ей верил. Что она на самом деле может помочь. Что разговоры помогут. Он должен был приходить, настаивала она. Если он не мог прийти, можно послать сообщение. Тогда можно договориться на другое время. Ей удобно почти всегда, даже если предупредить в последний момент. Он договаривался и не приходил, никогда не сообщал, но она не сдавалась. Она была наивна. Думала, она своей болтовней может остановить то, что в нем царило. От этого он и бегал, из-за этого принимал наркотики. Она утверждала, что знает, как все связано. Понимала, почему он не думает ни о чем, кроме следующей понюшки. Что эти мысли помогают выжить. И еще бег. Она предлагала лекарства. Не дрянные колеса, от которых люди жиреют и тупеют, а что-то новое, облегчающее ломку. И если бы даже она что-нибудь понимала, это все равно ему не сильно бы помогло. «Майлин мертва!» — крикнул он, включив свой толчок на последнем отрезке перед Галгебергом.

Майлин мертва, и в ее кабинете появилась другая, он ее никогда не видел, высокая и худая, со странным взглядом. Наверняка тоже пациент, это чувствуешь по себе, кто с тобой в одной лодке. Но потом она начала его преследовать, возникла на вокзале и в Синсене и приставала с вопросами. Налетела на него и чуть не задушила.

Пришлось выяснять, кто она. Знал, кого спросить. Единственного человека, на кого теперь можно положиться.

7

Больше десяти лет Дженнифер проработала с профессором, доктором медицины Улавом Корном. И все равно ей не удавалось классифицировать его по темпераменту. Корн излучал спокойствие, заражавшее все вокруг. Больше всего он похож на флегматика. Но он был очень эффективен в работе, и все у него получалось быстро, начиная от отчетов по вскрытию и заканчивая бюджетной сметой. Он исследовал синдром внезапной младенческой смерти, воздействия употребления алкоголя и наркотиков во время беременности и ряд других тем Он публиковал статьи в крупнейших профессиональных журналах, даже иностранных, и принимал активное участие в общественных дебатах о биотехнологиях и этике. И хотя он делал доклады на семинарах и конгрессах по всему миру, сотрудники Института судебной медицины чувствовали его постоянное присутствие. Без Корна Дженнифер так долго там не проработала бы, может, даже и не стала бы судмедэкспертом. Она была рада, что до пенсии ему оставалось еще несколько лет, хотя он уже не раз намекал, что она будет удачным преемником директорской должности.

Когда она вошла, Корн говорил по телефону и рукой показал ей на стул. Пока он заканчивал разговор, Дженнифер его тайком разглядывала. Ему было шестьдесят два, и, судя по чертам лица, он не выглядел моложе, но что-то в его взгляде, в складке губ и манере двигаться оставляло впечатление человека более молодого. Седые с металлическим блеском волосы были пышными, он был гладко выбрит, аккуратные брови, и нигде не торчали кустики волос — ни в ноздрях, ни в ушах, — что уже намечалось у Ивара. В целом Корн следил за внешностью, но не чрезмерно. Дженнифер всегда привлекали мужчины постарше.

Он повесил трубку и повернулся к ней.

— Дело касается женщины, найденной в Хюруме, — сказала она.

— Я слышал, что на дело назначен Викен, — кивнул он, намекнув, что она уже пару раз заходила к нему за советом, касавшимся ее сотрудничества с инспектором.

— С этим все в порядке, — отметила Дженнифер. — У меня с ним больше нет проблем. Но ему, конечно, не нравится, что я вмешиваюсь в дела следствия.

Корн поднял брови:

— А ты вмешиваешься?

Она вздохнула:

— Он появился на вскрытии, и тогда я попыталась сообщить сведения, возможно очень важные.

Она рассказала, что думала о сходстве с убийством в Бергене.

— Полиция должна быть счастлива, что в Рождество дежурила ты, — прокомментировал Корн. — Не все бы захотели провести праздник в нашем подвале, ну, только если бы их заставили. А что до того, что ты только что рассказала, им стоило бы ухватиться за это дело и выяснить, есть ли тут какая-то связь.

Она выслушала это с улыбкой. Профессор умел удивительным образом ее похвалить, и при этом не возникало желания искать в словах подтекст.

— Я спрашивала себя, могу ли я сделать тут что-то еще. Я связывалась с коллегой в институте в Бергене, ему это тоже кажется очень интересным. Но он не может мне переслать их материалы.

— Конечно нет.

Она наконец выпалила то, ради чего пришла:

— А что, если мне туда съездить? Взять с собой фотографии отсюда. Провести сравнение судебно-медицинских находок. Тогда будет больше материала, который я могла бы представить Викену и его людям.

Корн, кажется, совсем не удивился. Он подумал немного над предложением и потом ответил:

— Я всегда ценил твои инициативы, Дженнифер. И что ты ни капли не боишься совать нос в чужие дела.

Она почувствовала, как краснеет. С Корном это было не страшно.

— Я хорошо помню то бергенское дело, — сказал он и посмотрел на что-то за окном, наверняка чтобы ее не задеть. — Ты говоришь, у нее были повреждены глаза? Точно так же? — Он занимался судебной медициной на пятнадцать лет дольше, но, казалось, соприкасаясь со смертью, все больше думал о живых. — Мне кажется, в Берген ехать не надо. Но я позвоню в отдел по убийствам и поговорю с их шефом. Ведь дело касается приоритетов.

Дженнифер представила себе Викена, которого вызывают на ковер к Сигге Хельгарсону, руководителю подразделения, недавно ходившего у него в подчиненных, и которого Викен, как она слышала, все время использовал как козла отпущения. Она почувствовала пузырящуюся радость мести и не смогла удержаться от наслаждения ею.

— Как, ты говоришь, звали ту девушку в Бергене? — спросил Корн и уже взял в руки трубку.

— Рихтер, — ответила она. — Ильва Рихтер.

8

Вторник, 30 декабря

Роар Хорват нажал на одну из кнопок на двери, где было написано: «Т. Габриэльсен». Она ответила не сразу, и он успел разозлиться. Он всегда очень точно соблюдал договоренности, но в этой сфере деятельности, как известно, чужим временем не сильно дорожили.

Наконец-то замок загудел. Лестница при входе покосилась и была в плесени, весь дом, кажется, подлежал реставрации. Когда он поднялся на площадку второго этажа, из дверей выглянула женщина с круглым лицом.

— Подождите секундочку вот тут, — сказала она и показала на дверь. — Я закончу через полминуты.

Роар расположился на кухне, служившей, вероятно, комнатой для отдыха. На столе прямо за дверью стояла плитка, рядом кофеварка. Крошечный холодильник был зажат между окном, выходившим на задний двор, к нему прислонялся большой бумажный планшет на штативе. В шкафу на стене виднелись фильтры для кофеварки, несколько чашек и стаканов, килограммовая пачка соли и нелепый пластиковый кувшин с длинным горлышком. В углу между холодильником и стеной стоял архивный шкаф серой блестящей стали. В нем было три ящика, и все заперты. На планшете были нарисованы стрелочки синим фломастером, а слова между ними написаны черным: «дилемма», «саморазвитие», «защита».

Роар пролистал назад. Разные почерки выдавали, что здесь стоял, рисовал и объяснял не один человек.

Турюнн Габриэльсен появилась больше чем через десять минут. Она стала заправлять кофеварку, даже не пытаясь извиниться за опоздание, и предоставила гостю самому решать, сидеть ему или стоять.

Она была примерно его лет, отметил Роар, хотя выглядела старше. Волосы средней длины. Ни высокая ни низкая, ни блондинка ни брюнетка. Кожа бледная, нечистая, глаза красноваты. Очков на ней не было, но на переносице виднелись отметины, и она щурилась, глядя на собеседника. Если бы Хорвату пришлось оценивать ее как женщину, он, будучи дипломатичным, отметил бы, что она не в его вкусе. «Совершенно никакого обаяния, — подумал он, — а может, просто устала?.. Соберись, Роар», — приказал он себе, чувствуя, что неприятие начало брать верх.

— Здесь удобно поговорить? — сказал он. — А потом я посмотрю кабинет Майлин Бьерке.

— Это последнее место, где она была до исчезновения?

— Этого мы не знаем, — твердо сказал Роар.

— Но я так поняла, что у нее была здесь назначена встреча и она сюда заехала после дачи. К тому же машина стояла припаркованная недалеко отсюда.

Полицейский понял, что эта дама предпочитает сама задавать вопросы, а не отвечать на них.

— Вы видели машину, когда отсюда уезжали?

Она решительно покачала головой:

— Я ушла другой дорогой, к площади Хольберга.

— А времени было?

— Около половины четвертого. Трамвай идет без двадцати. Я уже все это говорила в дежурной части.

— Вы уж нас извините, если мы спрашиваем о чем-то по нескольку раз, — сказал он спокойно и посмотрел на кофеварку, начавшую капать. — Вы ее в тот день вообще не видели?

— Последний раз я видела Майлин накануне. Она заглянула сюда что-то передать. Было три часа. Она собиралась на дачу.

Это совпадало с показаниями Вильяма Вогт-Нильсена. Роар сел. Спинка расшатанного стула выскочила из паза, и казалось, что стул развалится, стоит ему пошевелить одним пальцем.

— Что она передавала?

Турюнн Габриэльсен тоже села и уставилась в чашку:

— По поводу одного пациента. Я ограничена в сведениях, которые я могу разглашать.

Роар понял, к чему все идет. Несчетное количество дел затягивается, а многие так и не раскрываются из-за этой проклятой врачебной или еще какой тайны, которая на самом деле существует для успокоения совести и не имеет никакого отношения к защите личности. Поэтому Турюнн Габриэльсен очень его удивила, сказав:

— Дело касалось одного пациента, который то появлялся, то исчезал. Он мог возникнуть тут без предупреждения, а на назначенные встречи обычно не являлся. Майлин просила меня сказать, если он вдруг заглянет.

— Хотя вы находитесь этажом ниже?

— Бывает, у меня перерыв или я занимаюсь офисной работой. Тогда я оставляю дверь в коридор открытой.

Она встала, взяла кофе и две чашки. Роар получил чашку с надписью «Сегодня — твой день». У нее был отбит краешек и ручка.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы навредить Майлин Бьерке?

Турюнн Габриэльсен глотнула кофе и долго сидела, держа его во рту. «Странный способ пить кофе», — подумал Роар, уже не ожидая ответа на поставленный вопрос. И снова удивился:

— Вы спрашиваете, кто бы мог об этом подумать или кто был в состоянии это сделать?

— И о том и о другом, — сказал он с надеждой в голосе.

Новый глоток кофе, еще больше размышлений, пока она полоскала кофе рот.

— Майлин легко нравилась людям. Но она никогда не боялась прямо высказывать свое мнение.

— И это значит?

— Что она могла быть довольно… прямой. И, случалось, люди обижались. Существует масса людей, которые не выносят чужих мнений, поданных без упаковки.

Роар ждал еще чего-то и не перебивал.

— Но в первую очередь это касается пациентов. Вы наверняка знаете, что Майлин работала с людьми, подвергшимися насилию. Многие из них сами проявляли агрессию.

— Вы думаете о ком-то конкретном? — попытался он поймать ее.

— В общем, да. — Она налила себе еще кофе. — Пару лет назад у Майлин был пациент, который… Не знаю точно, что там случилось. Мне кажется, он ей угрожал.

— Вы говорите, он?

— Это был мужчина. Майлин не много о нем говорила. Но ей пришлось закончить курс. Она редко сдавалась, даже, наоборот, становилась ужасно упрямой, когда дело касалось безнадежных пациентов.

— А тут ей, значит, угрожали?

— Я не знаю, так ли это было, но мне так показалось. Наверное, серьезно, потому что Майлин, кажется, была совершенно вне себя.

— Когда это было?

Турюнн Габриэльсен задумалась:

— Осенью, два года назад. Сразу после того, как у Пола здесь появился кабинет.

— Вы видели этого пациента? — Поскольку она не отвечала, он решил продолжить: — Раз он был не ваш пациент, может, вы сообщите, кто это был?

Она издала стон:

— Я его никогда не видела, наверное, он приходил по вечерам. И Майлин никогда не называла его имени. Он был всего несколько раз, а потом она с ним закончила. Больше я ничего не слышала.

Роар ухватился за это:

— Осенью два года назад. Август, сентябрь?

— Пол переехал сюда в сентябре. Это было сразу же после.

— Все пациенты, наверно, зарегистрированы в социальной службе?

— Немногие. Майлин не работала по договору. Большинство пациентов попадали сюда в обход социальной службы.

Роар записал. В эту секунду дверь приоткрылась. На мужчине, оказавшемся в кухне, была футболка и вельветовые брюки, он был небритый и лохматый. На секунду Роару показалось, что это пациент.

— Простите, — сказал вновь прибывший, заметив полицейского. — Не знал, что вы еще не закончили.

— Все в порядке, — заверил его Роар, понимая, кто перед ним. — Вы — Пол Эвербю?

— Точно, — сказал мужчина и протянул руку.

Роар заметил его акцент, кажется американский, несмотря на норвежские имя и фамилию.

— Вы тоже давали показания по четвергу, одиннадцатого декабря, — сказал он твердо. — Но чтобы избежать недопонимания, я хочу снова задать вам некоторые вопросы.

— Sure.[18]

— Вы работаете здесь по вечерам?

— Я сова. Прихожу поздно, но сижу крепко.

— Как долго вы были здесь в тот день?

— Ушел около пяти, — ответил Пол Эвербю не задумываясь.

— Вы можете сказать точнее? В две минуты шестого или без двух минут пять?

— И почему мы не отмечаем приход и уход? — усмехнулся Эвербю, бросив взгляд на Турюнн Габриэльсен.

— И вы тоже не видели Майлин Бьерке перед уходом? — продолжил спрашивать Роар, не обращая внимания на тон, которым говорил психолог.

— Не видел и не слышал.

— А услышали бы?

Эвербю ответил подчеркнуто внятно:

— Зависит от того, чем она у себя занималась. — Он снова засмеялся. — Но ее машина стояла на улице. Я шел в ту сторону.

— Это вы говорили в дежурной части. И вы по-прежнему совершенно уверены, что это была ее машина?

— Белый японский автомобиль с небольшой вмятиной на пассажирской двери. Если будете еще спрашивать, я однозначно засомневаюсь.

— Парковочная квитанция в машине Майлин была оплачена в четыре минуты шестого, — сообщил Роар. — Как раз когда вы проходили мимо. Вы бы ее заметили, будь она в машине?

— На расстоянии одного метра? Разумеется.

Роар быстро оценил открывающиеся возможности, если Эвербю говорил правду.

— Квитанция была из автомата на Хегдехаугсвайен, — заметил он. — Меньше пятидесяти метров от улицы Вельхавена. Могла она стоять у автомата, когда вы проходили?

Пол Эвербю, казалось, задумался. У него все еще была слабая улыбка на лице.

— Насколько помню, я в ту сторону не смотрел. К тому же было довольно темно. Другими словами, да, это возможно.

— Куда вы отправились?

Он почесал нос:

— А это имеет отношение к делу?

Роар дважды кивнул:

— К делу имеет отношение все.

— Все и ничего, — заметил Эвербю, непонятно что имея в виду. — Ну, я отправился на прогулку. Такое случается после тяжелого дня на работе.

— А этот день был особенно тяжелым?

— Не хуже остальных. Я взял машину и поехал к Хёвикодден. Обычно гуляю там с Ларой.

Роар посмотрел на него вопросительно.

— Моя собака. А вы что подумали?

Роар не стал сообщать, что он мог подумать:

— И когда вы оказались дома?

— Кажется, около девяти? — Эвербю покосился на Турюнн Габриэльсен.

Она не ответила.

— Кстати, когда я выходил из офиса, внизу был какой-то шум.

— Шум?

— Будто кто-то стучал во входную дверь. Когда я спустился, там никого не было. Кажется, я забыл упомянуть это в последних показаниях.

Роар взял блокнот и записал. Не потому, что боялся забыть, а потому, что это часто производило впечатление на свидетелей.

— Вы жили за границей? — спросил он, не отрывая взгляда от записей.

— Точно. В Чикаго, с пятнадцати до двадцати двух лет.

Роар задумался, почему некоторые легко впитывают диалекты и акцент, а другие придерживаются того, с чем родились. Наверняка интересная тема для психолога.

— Я слышал, вы занимаетесь какой-то особенной методикой, — заметил он.

— Кто вам сказал?

— Простите, я соблюдаю тайну следствия, — сказал Роар и напрасно попытался подавить ухмылку, — вегетарианская терапия, так, кажется?

— Вегетотерапия, — ухмыльнулся в ответ Эвербю.

— И как это выглядит?

— Немного трудно объяснить так, по-быстрому. Это телесно ориентированная терапия, можно сказать. Высвобождение человека из панциря, которым он себя окружает. Если вы сможете высвободить энергию от напряжения мышц, освобождаются и психические зажимы.

— Это что, массаж?

Эвербю зевнул.

— Куда более эффективно. Могу выслать вам ссылку с информацией.

— Большое спасибо, — ответил Роар и потерял к теме интерес. Он встал. — Я хотел бы зайти в кабинет Майлин Бьерке. У вас есть от него ключи?

9

Турюнн сидела с мобильным телефоном в руках и собиралась позвонить Далстрёму, когда Пол без стука ворвался в ее кабинет.

— Все прошло хорошо, — сказал он и рухнул в кресло. — Ничего не укрыли, ничего не нарыли.

Он иногда бросался такими фразами, чтобы показаться оригинальным. И вдруг она дико на него разозлилась, безо всякой причины. Безо всякой новой причины, кроме тысячи прежних, с которыми она жила уже несколько лет.

— Я работаю, — сказала она спокойно, не отрываясь от журнала, который начала приводить в порядок.

Пол не расслышал ее.

— Они посылают не самые светлые головы, — продолжил он и достал зубочистку, сунул ее между зубами и так и остался. — Или как раз наоборот? Подумай только, может, этот парень у них лучший. Скоро я тоже присоединюсь к сонму голосов, требующих усиления полицейских ресурсов.

Она отвлеклась от журнала, повернулась к нему:

— Если бы ты знал, как ты всем надоел с твоими попытками всё и вся контролировать, с этой твоей идиотской высокомерностью, ты бы просто умер от стыда.

Он вздрогнул. Потом забормотал:

— Это что за ерунда, дорогая? Месячные или ПМС? Я уже давно не отслеживаю.

От этого комментария вся ее злость пропала. Ей стало его жалко.

— Пол, я знаю, что тебе в последнее время нелегко.

Звучало это плохо, она и сама это поняла, прежде чем он взвился.

— Может, ты назначишь мне сеанс? — зарычал он. — Большинство твоих пациентов бросают, и у тебя найдется местечко для меня.

Она грустно покачала головой:

— Мне кажется, это уже бессмысленно.

Он снова успокоился.

— Твое лечение? — попытался он пошутить.

— Нет, наши отношения, — сказала она. Он заставил ее это выговорить.

— Я хочу, чтобы ты съехал.

Он достал зубочистку, посмотрел на нее, стал тыкать ею в верхние зубы.

— Наконец-то что-то конкретное, — прокомментировал он. — Я уже так давно об этом думаю, что даже забыл.

— Давай займемся этим, когда история с Майлин немного уйдет в прошлое.

— А я хочу прямо сейчас! — зашипел он. — Сию минуту. Нельзя бросаться такими словами и потом уходить в сторону.

— Ладно, — сказала она более деловым тоном.

— Для начала: где будет жить Уда?

— Уда? У меня нет сил это обсуждать.

И снова эта усмешка.

— Потому что тебе кажется, это и так ясно, — сказал он, не повышая тона. — Если дело дойдет до суда, у меня есть что им предъявить, и ты это прекрасно знаешь. — По нему было заметно, как он чувствует, что берет верх.

— Нет, не знаю. Совсем.

Он откинулся на спинку кресла:

— Я дважды возил Уду в травму. Один раз с переломом руки. Другой — с ожогом на груди. Думаешь, они там совсем тупые? Думаешь, у них не закралось никаких подозрений?

Она сидела, открыв рот, ждала, что он засмеется. Еще одна из его мрачных мерзких шуточек. Но он молчал, и она нанесла ответный удар:

— Я никогда не скажу, что ты в тот вечер выгуливал Лару, понял? Я ходила с Ларой в тот вечер. Ты появился дома после одиннадцати. Тебя привлекут за ложные показания, и тогда посмотрим, как ты будешь отстаивать свои родительские права.

Попало. Он достал зубочистку, разломал ее на маленькие кусочки и бросил на стол:

— Ты же не думаешь, что я причастен к исчезновению Майлин.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю, Пол. Для начала расскажи мне точно, что ты делал в тот вечер, а потом я тебе расскажу, что я думаю, а что — нет.

Он выдавил кривую улыбочку. Она знала, что он полагает себя очаровательным, вот так улыбаясь. Когда-то она так и считала, теперь же это превратилось для нее в пустую гримасу. Он занимался терапией, помогая людям выбраться из панциря. Сам же все больше и больше затягивал себя скорлупой. Она когда-то пыталась пробиться сквозь нее. Теперь же ей было мерзко подумать, что там находилось.

— Ты не хочешь знать, — сказал он. — Ты не хочешь знать, где я был.

Она сыграла оставшейся картой, которую сохраняла до последнего:

— Майлин выяснила, чем ты занимался здесь по вечерам.

— И что? — спросил он натянуто.

— Она спросила, знаю ли я об этом.

— И? Что ты сказала?

— Я сказала, что знаю все, что происходит у тебя в кабинете. В этот день она исчезла. И последнее, что я от нее слышала, — что она зайдет к тебе и поговорит с тобой об этом.

*

Турюнн думала, у Турмуда Далстрёма ее номер все еще хранился в телефонной книге. Тогда он увидел бы, что звонила она. Он мог бы ответить или перезвонить. Если бы он этого не сделал, он только подтвердил бы, что она для него ничего не значит.

Тут раздался его голос.

— Это Турмуд, — сказал он, и она не удержалась, вскочила с кресла и начала ходить взад-вперед по комнате. Мысль, что она снова может попросить его о руководстве, раз Майлин больше нет, была бы гротескной, да она так и не думала.

— Здравствуйте, Турмуд, — сказала она по-деловому. — Это Турюнн.

— Я увидел, — прервал он, кажется, с облегчением. — Я думал сам вам позвонить.

Она поняла, что он не лукавит. Но и поняла, почему он о ней подумал.

— Это чудовищно! — начала она. — Просто нереально, я не могу поверить. — Она говорила искренне, но все равно это прозвучало натянуто. У нее было много причин позвонить. Но говорить она могла только об одном. — Я тут думала о том, что мне сказала Майлин. Мне надо с вами посоветоваться.

Она сделала паузу, он не перебивал. У нее никогда не было руководителя лучше, и она прекрасно знала, как ужасно сглупила, поменяв его тогда. Она позволила злости взять верх и вообразить, что таким образом она его сильнее заденет. И возможно, он действительно обиделся.

— Пару лет назад у Майлин был пациент, с которым она не захотела продолжать работу. Она резко прекратила курс. Притом что она не из тех, кто легко сдается. Но тогда она действительно казалась напуганной.

— А она говорила, что случилось? — спросил Далстрём.

— Она его только-только приняла, в самом начале работы над докторской, и она рассчитывала, что он примет участие в проекте. Я абсолютно уверена — он ей угрожал.

— А вы знаете, кто это мог быть?

— Я его никогда не видела. А Майлин не называла никаких имен. Понятия не имею, был ли он отправлен к ней врачом. Может, социальные службы в курсе, я легко могу выяснить, когда он был здесь. Но может, она с вами о нем говорила?

Она знала, что Далстрём будет тянуть до последнего, чтобы не выдать ничего из разговоров с Майлин о ее работе.

— Мне кажется, я знаю, о чем вы говорите, — сказал он. — Это случилось несколько лет назад, и Майлин считала, что обсуждать это с руководителем не нужно. Что означает, она не отнеслась к этой истории так серьезно, как вам показалось. У нее же немало нестабильных и взвинченных пациентов.

— Сегодня сюда приходила полиция. Они хотят получить доступ к ее архивам. Не думаю, что они там что-нибудь найдут. Сейф почти пустой. Что-то из докторской, но никаких имен. Не знаю, где Майлин это хранила.

Далстрём помолчал. Потом сказал:

— У меня есть список пациентов, которые участвовали в ее исследовании. Я с ними свяжусь и призову каждого обратиться в полицию.

Турюнн почувствовала в его голосе ненадежность.

— Надо было мне раньше сообщить, — проговорила она.

— Вы сделали что могли, Турюнн. Легко себя укорять. Надо помогать друг другу, насколько мы можем.

Его утешение сломило ее. Она заплакала прямо в трубку, но закончила разговор, так и не упомянув, о чем ей больше всего хотелось поговорить.

10

Роару Хорвату понадобилось больше часа, чтобы приготовиться. Он просмотрел кучу документов в Сети, распечатал пару статей, в том числе с мракобесного сайта баалзебуб. ком. Элиас Фрельсёй, как на самом деле звали Бергера, вырос в Осло. Учился в «Кампене», потом в школе «Херслеб». Семья участвовала в движении пятидесятников. Фрельсёй порвал с ними в восемнадцать лет и взял фамилию матери, Бергерсен. Поступил на факультет теологии, но бросил учебу. Активно участвовал в анархистских кругах, сплотившихся вокруг газеты «Гатеависа». Одновременно участвовал в нескольких панк-группах и даже основал собственную, «Hell’s Razors»,[19] потом группу «Баал-зебуб»,[20] просуществовавшую до конца восьмидесятых. Позже он выступал соло под фамилией Бергер. В девяностые годы он выпустил несколько хитов. В песнях говорилось о страсти и вере, музыка приглушенная, часто акустика. В то же время он сочинил несколько ревю, сам выходил на сцену и постепенно разработал жанр, в котором исполнял собственные песни, перемежая их сатирическими номерами. Они отличались острыми нападками на власти предержащие, а постепенно и обычных обитателей «Норвежского дома». Бергер попробовал вести собственное шоу на канале НРК в начале двухтысячных, но после двух или трех передач был снят с эфира — по официальной версии, за низкий зрительский рейтинг. На ТВ-2 он выступал один сезон как музыкант и сатирик. Контракт с ним не продлили, хотя о нем все говорили. Ранней осенью этого года он вдруг снова объявился, пригретый новым Каналом-шесть. В течение нескольких месяцев, как раз перед исчезновением Майлин Бьерке, телешоу Бергера «Табу» более десяти раз появлялось на первых полосах таблоидов: «Бергер хочет больше допинга в спорте, Бергер высмеивает „феминистских шлюх“, Бергер ест марципановую „свинью“ в форме пророка Мухаммеда, Бергер злоупотребляет героином, Бергер — педофил?»

Роар вспомнил, что один из его лучших друзей, журналист в местной газете в Румерике, много лет назад брал интервью у скандально известного ведущего телешоу. Роар оставил сообщение на его автоответчике, потом спустился в гараж и завел служебную машину.

Он уже проехал парк за королевским дворцом, когда друг перезвонил:

— Это Дан-Леви, ты мне звонил.

Роар завозился с гарнитурой и чуть было не въехал в трамвай, выворачивающий из-за утла.

— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы сообщить, что все еще возишься с проклятиями и прочими грехами, — услышал он на другом конце.

Дан-Леви Якобсен был его лучшим товарищем с начальной школы. Будучи старшим сыном пастора общины пятидесятников, он был осужден на участь аутсайдера, особенно в средней школе. Роар, наполовину венгр, преувеличивал значение собственной инаковости. Позже он понял, что каждый ученик в его школе чувствовал себя аутсайдером все школьные годы. Большинству удавалось это скрывать, но у сына пастора Дана-Леви не было никаких шансов, и у Роара с его фамилией тоже. Зато они объединились по принципу «I’m black and I’m proud».[21] В основе лежала мысль, что быть как все гораздо опаснее, чем оказаться на обочине.

— Дан-Леви, я звонил по двум причинам. Во-первых, мы уже больше трех лет не выпивали.

На самом деле прошло не больше трех месяцев. Этой иронией Роар пытался заставить отца четырех детей, живущего в безусловно счастливом браке с первой любовью Сарой, занять защитную позицию. То, что Сара изначально была девушкой Роара, первой, с которой отношения зашли дальше тисканья на задних рядах в кино, никогда не становилось предметом их шуток.

— Явлюсь, как только прикажете, сеньор, — парировал товарищ. — Это ведь ты поселился в этом вылизанном болоте, которое называют столицей.

— Ты прав. У меня случаются приступы ностальгии, когда я вспоминаю запах нашей реки.

Переехав из Лиллестрёма полтора года назад и оставив разрушенный брак и кучку друзей, которые мучительно выбирали, с кем из двух супругов поддерживать отношения, Роар использовал любую возможность сказать гадость про родные места. Он типа обманом получил статус города. В центре была постоянная стройка. Футбольная команда состояла из кучки переругавшихся крестьян, und zu weiter.[22] Ничто из этого серьезно его не трогало, эти слова его просто освобождали.

— Это первое, — сказал Дан-Леви, когда они договорились встретиться в баре «Климт» в первый день нового года. — А что второе?

— Я подумал об одном интервью, которое ты брал несколько лет назад. Но ты должен пообещать, что это останется между нами.

Дан-Леви сглотнул. Роар не мог видеть, скрестил ли он пальцы, но на друга-журналиста можно было положиться, и Роар активно использовал его в годы, когда работал в полиции в Румерике. Дан-Леви, в свою очередь, несколько раз получал возможность расколоть его на исключительную информацию и тем самым приносил местной газете более чем сенсационные новости.

— Я еду на допрос табу-Бергера, — сообщил Роар. — Расскажи мне что-нибудь об этом типе.

— Ты намекаешь, что между Бергером и этой дамочкой, найденной в Хюруме, что-то есть? — спросил Дан-Леви.

— Без комментариев. Сейчас спрашиваю я. Я хочу услышать все, что ты знаешь о Бергере. Слабые места, на что надо обращать внимание, und zu weiter. Я спрашиваю, потому что ты брал у него интервью. И потому, что у Бергера глубокие корни в пятидесятничестве. А будучи хоть раз пятидесятником, остаешься им навсегда. Ты наверняка знаешь людей, которые могут рассказать о его детстве.

— Ты хочешь найти кого-то, кто может поведать, что у него с детства были психопатические черты? А что мне за это будет?

— Кружка пива. Или две.

Молчание.

— Постараюсь что-нибудь накопать до четверга, — сказал Дан-Леви наконец. — А пока совет: не говори ничего о себе Бергеру. Когда я пришел к нему за интервью, я едва успел представиться, и он тут же спросил меня о пятидесятниках. Имя меня выдало, сказал он. А потом он меня донимал расспросами, а вовсе не наоборот.

11

Бергер жил в квартире на улице Лёвеншольд. Как Роар выяснил, владельцем ее был другой человек, некий Одд Лёккему, и, когда дверь открыл господин с венчиком рыжевато-седых волос на макушке, он показал удостоверение и сказал:

— Вы, вероятно, Одд Лёккему.

— Вероятно, — хмуро подтвердил мужчина. Глаза были красноватые, будто он только что плакал.

Роар сказал, что договорился о встрече с Бергером. Тот, кто, вероятно, был Лёккему, кивнул.

— Элиас! — крикнул он. — К вам посетитель.

По женоподобному голосу и манере, с которой он прошел по коридору в комнату, Роар заключил, что он делил со звездой не только кухню.

Никто не вышел ему навстречу, и, чтобы не стоять как истукан в коридоре, Роар прошел и открыл первую дверь. Она вела в ванную. Там недавно сделали ремонт, кафель был в старинном римском стиле, а в углу стояло огромное джакузи. Все еще никаких признаков жизни в коридоре. Роар открыл один из шкафчиков. Полотенца и салфетки на полках. В соседнем шкафчике обнаружились тюбики и склянки с таблетками, большинство с надписью «Э. Бергер». «Паралгин форте, — отметил он про себя. — Бупренорфин. Несколько таблеток морфина». Он запомнил имя врача, выписавшего рецепты. Не то чтобы он думал что-нибудь из этого выудить, просто любопытно проверить, не слишком ли щедр врач на подобные препараты.

Он заглянул за несколько дверей в коридоре, обнаружил кухню и что-то вроде библиотеки. За четвертой дверью оказалась огромная гостиная. Спиной к нему за письменным столом сидел мужчина, недвижно склонившись над клавиатурой. Он не реагировал, хотя Роар попытался привлечь внимание, откашлявшись. Только когда он громко захлопнул за собой дверь, человек будто очнулся. Он заморгал навстречу гостю. Длинные волосы были, очевидно, покрашены и выглядели очень неестественно на фоне бледно-желтой нечистой морщинистой кожи лица. Роар заметил, что у мужчины зрачки величиной с булавочную головку, хотя в комнате было не особо светло.

— Полиция? Сегодня? — спросил Бергер, когда увидел удостоверение.

Удивление казалось неподдельным, несмотря на то что со времени их телефонного разговора прошло меньше двух часов. Роар вызывал его на допрос в свой офис, но Бергер заявил, что не может появиться в Полицейском управлении.

— Как, вы сказали, ваша фамилия? Хорват, ну да, это вы звонили. Венгр?

Роар помнил слова Дана-Леви, что Бергер начинал вести в разговоре, только дай ему возможность. Он ограничился неопределенным кивком и сказал:

— У меня, как вы знаете, есть вопросы, на которые нам нужно получить ответ.

— Ну да, — отозвался Бергер, произнося слова в нос. — Ну да, ну да. — Он показал на табуретку у стены. — Простите, что я ничего вам не предлагаю, Хорват, но, понимаете, мой дворецкий во второй половине дня отдыхает.

Роар улыбнулся этой неудачной шутке.

— Так о чем речь, напомните мне? — прогнусавил Бергер. — Пожалуйста, помогите. Это как-то связано с последней передачей?

По телефону Роар четко объяснил, чего касается допрос, но не стал раздражаться из-за игры, затеянной этим телеклоуном. Конечно, гнусавость и зрачки могут указывать, что память действительно выключилась. «Интересно, на какой дряни он сидит? — подумал Роар. — Явно не на возбуждающей». Он посмотрел пару эфиров «Табу» и застал эпизод про героин. Не мог же этот тип принять дозу прямо перед полицейским допросом?

— Майлин Бьерке, — произнес он нейтрально.

— Конечно, — простонал Бергер. — Трагично. Трагично. Трагично. — Он скорчил гримасу. — И какой статус у меня? Меня подозревают, Хорват? Вы поэтому здесь, чтобы получить признание?

— А вам есть в чем признаться?

Бергер запрокинул голову, будто собираясь засмеяться. Но вышло только тоненькое блеяние. Роар уже подумывал, не завести ли на него дело.

— Если я буду признаваться во всем, что у меня на совести, Хорват, у вас дел будет невпроворот. — Он сделал жест рукой, локоть соскользнул с подоконника, и он завалился на бок.

— У вас статус свидетеля, — разъяснил Роар. — Вы договаривались о встрече с Майлин Бьерке в четверг, одиннадцатого декабря, вечером. Она послала вам сообщение. Последнее.

Бергер наклонился вперед, потер свои дряблые щеки.

— Сообщение, говорите, я получил сообщение? — Он сунул руку в карман вельветового пиджака, вынул мобильный. — Сообщение в четверг, одиннадцатого декабря? — Он поискал. — Точно, Хорват. Чего вы только не знаете! «Опоздаю на несколько минут. Код двери 1982. Дверь в приемную на втором этаже открыта. Очень важно поговорить. М. Бьерке».

— Вы ждали в приемной?

— А что еще делают в приемной? — прогнусавил Бергер. — Да, господин констебль. Я был там. Но барышня не появилась. Я собирался в студию. Подготовил всех, что фрёкен Бьерке примет участие в программе. Но и там она не появилась.

— Вы, вероятно, понимаете почему, — заметил Роар. — И как долго вы ждали? Пять минут, десять?

Бергер сидел, уставившись в высокий потолок с лепниной.

— Я не ношу с собой секундомера. Но я был в студии до половины девятого.

— А кто-нибудь еще был в приемной?

— Ни души. Свет был выключен, когда я поднялся. Никого не слышал, никого не видел, никого не осязал. — Бергер выпрямился, и голос его несколько окреп. — Покурил, нашел писсуар в коридоре, воспользовался им, осторожно, покинул его таким же чистым и опрятным и удалился.

— И никого не встретили?

— Это вы знаете лучше меня, мистер Хорват. Предполагаю, у вас все под контролем.

— Да, — сообщил Роар. — Никто, насколько нам известно, не видел, как вы заходили или уходили с улицы Вельхавена. И никто, кроме вас, понятия не имеет, где вы были до без двадцати девять. Тогда вы, запыхавшись, почти на полчаса позже обычного вбежали в гримерную, чтобы приготовиться к эфиру.

Бергер закрыл глаза и подпер голову рукой.

— Ну вот видите, — сказал он, будто засыпая на месте, — вы все знаете, зачем же спрашивать меня?

— Мы хотим знать, как так получилось, что вы потратили два часа, чтобы добраться от офиса на улице Вельхавена до студии в Нюдалене вечером, когда никаких проблем с движением не было.

Бергер соскользнул еще глубже в кресло.

— Выяснить это я предоставляю вам, Хорват. Неплохое дело для рядового констебля. По части интеллекта, надо заметить. — Он помахал рукой. — Простите, что я вас не провожаю. И что дворецкий отдыхает.

Роар встал и подошел к нему:

— Я не закончил еще разговор с вами, Бергер. В следующий раз постарайтесь быть чистым. Если, конечно, я сам не позабочусь, чтобы вы провели сутки или пару в карцере перед допросом. Желательно еще с каким-нибудь нариком.

Он знал, что так говорить не очень умно. Но это показалось уместным.

12

Когда Одд Лёккему услышал, что полицейский покинул квартиру, он сел в кровати. Мигрень вот-вот была готова отступить, он ее победил, но точно знал, что мог делать, а чего делать не стоило. В первый день приступа его можно было считать трупом. Сначала зуд в одной половине, раздвоение зрения, пятна цвета, кружащиеся в танце на фоне белой стены. Потом внезапный парез. Один уголок рта опускался, он терял чувствительность половины лица, не мог двигать рукой, и нога повисала, когда он пытался ее поднять. А потом начиналась боль и катилась по нему метровыми волнами. Два дня в темной комнате с закрытыми занавесками. Его рвало в ведро, и в туалет приходилось ползти.

В дни, когда Одд лежал в темноте и чувствовал себя жертвой пыток, к Элиасу постоянно приходили. Никого из общих друзей, иначе бы они заходили к нему в спальню проведать. Однозначно какой-то поклонник. Музыка, доносившаяся из кабинета Элиаса, это подтверждала. Там не работали. Молодой человек, представлял себе он, потому что знал, что женщины уже давно были для его друга только воспоминанием.

Несколько часов назад, когда Одд смог встать, он обнаружил Элиаса голым за кухонным столом. Одд тут же заметил: он с кем-то развлекался. У него всегда появлялся этот взгляд — мечтательный, как у смертельно влюбленного подростка. «Черт тебя подери!» — подумал Одд, но ничего не сказал. Малейший намек на ссору вызовет новый приступ мигрени… Все началось пару недель назад, когда Одд был в Лиллехаммере. Уже в день его приезда у Элиаса появился этот взгляд, эта улыбчивая рассеянность, этот запах молодой похотливости. Он напускал на себя таинственность и был полон намеков. Он знал, как глубоко это ранит, и делал назло, это Одд уже давно понял. Элиас обожал вызывать у него ревность. Не потому, что ему нужно было продемонстрировать свою власть, а потому, что он никогда не уставал радоваться, что кто-то его ревнует. И вообще, Элиас обожал вызывать в людях чувства, которые они сами не могли контролировать. Так они становились интереснее, считал он. «Даже такой насквозь скучный тип, как ты, Одд, становится интереснее, когда незрелая ярость выходит на поверхность». Или он мог сказать так: «Я просто обожаю тебя, Одд, когда ты злишься и пытаешься совладать с собой, когда показываешь себя с опасной и незнакомой стороны. В остальном же ты до абсурда предсказуем». И все равно Элиас его не бросал. Или как раз поэтому. Ему ведь тоже нужно что-то предсказуемое рядом. «Без меня он был бы беспомощен, — думал Одд. — И теперь больше, чем когда-либо, после всего, что случилось…» Какое-то время Элиас пытался это скрыть, но в конце концов Одд все узнал. Наткнулся на письмо, которое не должен был видеть. Что ж, он был предсказуем, но у него была способность разузнать все об Элиасе, и он знал о нем больше, чем все остальные, вместе взятые. Он утешал себя этой мыслью, холил ее и лелеял каждый день.


В гостиной Элиас лежал в кресле. Голова запрокинута назад, рот приоткрыт. Он дышал тяжело и неровно.

Одд положил руку ему на лоб:

— Как ты?

Бергер приоткрыл один глаз.

— Можешь прибрать, — простонал он и кивнул на письменный стол.

Одд подошел туда, выдвинул верхний ящик. Там лежал жгут и шприц с остатками жидкости молочного цвета с тоненькой ниточкой крови.

— Пожалуйста, предупреждай меня в следующий раз, когда к нам заявится полиция.

— Я предупреждал! — воскликнул Одд.

Бергер отмахнулся от него. Он лежал и смотрел в потолок. Потом выпрямился.

— Мигрень прошла? — спросил он дружелюбно.

Одд встал рядом, погладил его по голове:

— Спасибо за беспокойство, Элиас.

Из горла Бергера вырвался хрип.

— Мне нужно остаться одному ненадолго, — сказал он. — Можешь придумать себе что-нибудь на вечер?

Одд убрал руку и присел на журнальный столик. Он мог бы разозлиться. Сказать, как оно обстоит на самом деле. Что квартира — его. И Элиас живет там, потому что он, Одд, это ему позволяет. Что Элиас может найти себе другое жилье и принимать там своих трахалей. Именно это слово он бы сказал. Он бы мог крикнуть, что ненавидит его. Но такое Элиаса не заденет. Тем более сейчас, после случившегося. Нет смысла говорить правду, ведь Элиас жил здесь не потому, что больше негде, а потому, что он, Одд, хотел, чтобы Элиас жил здесь, а не в другом месте. Потому что он хотел его у себя. Потому что хотел, чтобы Элиас был именно таким, какой он есть.

— Как же мне тебе помочь, если ты меня гонишь?

Бергер долго смотрел на него. Взгляд прояснился и на секунду перестал быть насмешливым. Потом он положил свою руку на руку Одда, о чем Одд давно мечтал.

— Знак глубочайшей дружбы, Одд, когда ты хочешь помочь другу закопать труп.

— Нет, — возразил Одд и встал, потом снова сел на подлокотник рядом с ним. Уже не в первый раз за последние недели Элиас так говорил, и теперь он придумал ответ: — Знак глубокой дружбы, когда помогаешь ему этот труп откопать.

Но Бергер провалился в кресло, не говоря больше ничего, и снова уставился в потолок.

«Помочь ему, — подумал Одд. — Вот что надо сделать — помочь ему выбраться из этого. И не думать потом. Нет этого „потом“».

13

Среда, 31 декабря

Спускаясь в лифте с шестого этажа Полицейского управления, Роар Хорват думал о предстоящем допросе. Он, как всегда, поставил себе цели, что следует прояснить. Конечно, эта программа была гибкой и не должна была помешать другим значимым вещам, которые могли всплыть по ходу. Он потратил утро, чтобы еще раз просмотреть стопку протоколов допросов. Он перечитал рапорт, который один из полицейских в следовательской группе составил по истории убитой женщины, и внес ряд дополнений и собственных записей. В голове он подытожил самые важные вопросы, которые следовало задать сестре Майлин Бьерке.

Выходя из лифта, он ее заметил. Она стояла в нескольких метрах от проходной, посреди зала. Когда он протянул руку и представился, он вдруг почувствовал себя совершенно неподготовленным. Ему пришлось напрячься, чтобы удержать ее взгляд. Позже он обнаружил, что не расслышал ее ответа. Он допрашивал много молодых женщин, некрасивых и красивых, а большинство средних. Он должен был уже стать профи и не давать таким чувствам брать над собой верх. Он выпрямился, разворачиваясь, и прошел вперед. «Соберись, Роар, — скомандовал он. — Концентрация пятой степени».

— Соболезную, — догадался сказать он в узкой кабине лифта.

Она была почти с него ростом. Волосы рыжевато-каштановые. А глаза такие зеленые в резком свете лампы…

Она опустила взгляд и не ответила.

— Близким, наверное, сейчас очень тяжело.

Роар считал себя вполне ничего, когда дело касалось разговора с людьми в непростых ситуациях. Теперь же он чувствовал себя слоном.

Он закрыл за ней дверь в кабинет и почувствовал легкий аромат парфюма. «Соберись, Роар, — повторил он раздраженно. — Концентрация восьмой степени». Десятая степень была крайней в шкале сил, затрачиваемых на то, чтобы Роар Хорват собрался.

Она была в обычной одежде, отметил он про себя, когда занял место за письменным столом. Демисезонная куртка, явно ей велика. Под ней зеленый шерстяной свитер. Черные брюки, не сильно в обтяжку, и сапоги на высоком каблуке. Она была совсем не накрашена. Руки узкие, пальцы длинные и тонкие, с ухоженными ногтями. Роар повторил про себя описание, и от этого стал лучше справляться с ситуацией.

— Мы пытались найти вас несколько дней, — начал он. — Никто не знал, где вы.

— Кто это никто? — спросила она. Голос был спокойный и очень глубокий.

— Ваши родители. Они не видели вас с Рождества.

Он был удивлен, что она в первые дни шока и сомнения не была вместе с самыми близкими.

— Когда вы в последний раз видели сестру? — поинтересовался он.

— Летом, — ответила Лисс Бьерке и посмотрела прямо на него.

Он уже привык к ее взгляду.

— Наверное, у вас были не очень близкие отношения?

Лисс Бьерке провела замшевыми перчатками по бедру:

— Почему вы так думаете?

— Ну… У братьев и сестер бывают разные отношения.

— А у вас есть сестра или брат? — спросила она.

Допрос длился уже несколько минут и принял совершенно другой оборот, чем он намечал, но он не стал отметать ее вопрос и ответил:

— И сестра, и брат.

— А вы — старший.

— Угадали, — улыбнулся он.

— Майлин значит для меня больше всего на свете, — сказала она резко. — Я видела ее не так часто после того, как переехала в Амстердам, но мы общались, как прежде.

— Понимаю, — вмешался Роар. — Должно быть, ужасно…

— Насколько я знаю, вы не священник и не психолог, — прервала его Лисс Бьерке. — Я пришла сюда отвечать на вопросы, которые, может быть, помогут вам найти решение.

«Соберись, Роар», — подумал он еще раз и повернулся к компьютеру. Он достал список вопросов, приготовленный заранее, перечитал его сверху донизу. Теперь стало лучше. Надо размотать контакты между сестрами в последние месяцы. Они говорили по телефону минимум раз в неделю. И еще постоянно слали СМС. Лисс Бьерке показала ему некоторые, и голос ее снова стал спокойным и глубоким. Роар между тем понял, что должен двигаться с осторожностью.

Последнее сообщение от сестры было отправлено в четверг, одиннадцатого декабря. «Еду с дачи. Всегда думаю там о тебе. Не занимай праздник Ивана Купалы на будущий год. Позвоню завтра».

— Что значит это сообщение про праздник? — спросил Роар.

Лисс Бьерке сначала задумалась, потом сказала:

— Она собиралась замуж.

Роар записал.

— За кого? — выпалил он.

— Не говорите мне, что не знаете, с кем она жила, — нетерпеливо ответила Лисс Бьерке. — Он был на допросах по меньшей мере трижды. — В ее голосе снова прозвучало раздражение.

— Значит, за Вильяма Вогт-Нильсена, — кивнул Роар.

— Майлин была не из тех, кто живет с одним и в то же время планирует свадьбу с другим, — прокомментировала Лисс Бьерке, и Роар признал ее правоту.

Он уже начал привыкать к ее сменам настроения. Она была немного странной, отметил он, что неудивительно для женщины с такой внешностью. Он планировал перейти к вопросам о роде ее деятельности в Амстердаме, но оказалось, ей не нужно говорить о себе. Во всяком случае, не с ним.

— Вы были раньше знакомы с Вильямом Вогт-Нильсеном? — спросил он вместо этого.

Она посмотрела на него скептически или, может, уничижительно, будто собиралась развеять и этот вопрос, но ответила:

— Я увидела его впервые, когда приехала домой. Две недели назад. — Не успел он спросить еще, она сказала: — Вы хотите знать, что я о нем думаю? Мог ли он сотворить такое с Майлин?

— А что вы думаете?

— Хотя он был у моих родителей, когда она исчезла? Хотя им с Майлин было хорошо вместе? — Она слегка покраснела.

Он подумал о ее манере защищать возлюбленного сестры. Надо проверить, действительно ли они не были раньше знакомы.

В дверь постучали, потом появилась голова Викена. Заметив Лисс Бьерке, он вошел. Как всегда, он был отлично одет — темно-синий блейзер, а под ним белая рубашка — и мог сойти за солиста биг-бенда. Несколько секунд он стоял и смотрел на нее.

— Викен, инспектор. — Он сжал руку молодой женщины. — Соболезную, — добавил он.

— Спасибо, — сказала она.

Он продолжил говорить какие-то еще правильные слова, которые вполне мог произнести священник, подумал Роар, но Викен избежал едких комментариев, которые достались его коллеге. Наоборот, по лицу Лисс Бьерке он прочитал, что она принимает слова инспектора за сочувствие.

— Очень удачно вы здесь оказались, — продолжил Викен. — Пару минут назад мне ответили про эту запись на мобильном.

Она посмотрела на него с вопросом:

— На мобильном Майлин?

— Именно. Мы попросили эксперта посмотреть видеоклипы. Нам было очень интересно понять, что же она говорит.

— Было очень нечетко, — сказала Лисс Бьерке неожиданно живо. — А я не могу это пересматривать.

— Понимаю. — Викен тут же выбрал тон, который Роар не мог подобрать вот уже полчаса. — И не факт, что вы разобрали бы, если бы слушали несколько раз. Наши эксперты прокручивали эту запись множество раз, но не уверены на сто процентов. — Он достал из кармана пиджака листок, расправил его. — Очень важно узнать, что вы думаете об этом, поскольку все кончается вашим именем, его выкрикивает Майлин. Но я хотел бы попросить вас об одной вещи для начала. Для следствия очень важно, чтобы это никуда не просочилось.

Лисс Бьерке наклонилась вперед и принялась накручивать локон на указательный палец:

— Я никому не скажу.

— Хорошо. Кажется, Майлин говорит четыре слова: «песни» или «пески», «весла» или «весна», потом «каникулы» и «лыжи»,[23] потом кричит «Лисс». Запомнили?

Лисс повторила:

— «Песни» или «пески», «весла» или «весна», «каникулы», «лыжи» и «Лисс».

— Точно, — отметил Викен. — Это вам что-нибудь говорит? — Он присел на краешек стола и ждал.

Через полминуты она сказала:

— Можно, я еще немного подумаю?

— Конечно, Лисс. Сколько вам угодно.

Роар стучал по клавиатуре. Он не помнил, чтобы Викен обращался к свидетелям по имени.

Инспектор протянул ей карточку:

— Я хотел бы, чтобы вы позвонили мне, если что-нибудь надумаете. Когда бы то ни было, обещаете? Даже посреди глубокой ночи.

Она взглянула на карточку, сидела и теребила ее.

— А вы что-нибудь выяснили про того парня в ее кабинете? — спросила она.

Кустистые брови Викена сомкнулись над переносицей.

— Вы о чем?

— Я звонила вам дважды и рассказывала, что какой-то парень рылся в кабинете Майлин, когда я впервые туда зашла. Он вырвал листок из ее ежедневника с записями о встречах, назначенных на день ее исчезновения.

Викен посмотрел на Роара. В записке из дежурной части был упомянут визитер, но ничего не сказано о ежедневнике. Роар наморщил лоб, изображая, что ему это неизвестно.

— Видимо, они там не разобрались, — сформулировал он. — Расскажите, что вы видели.

Лисс Бьерке бросила на Роара безнадежный взгляд, считая, возможно, халатность дежурной части его виной. Он сделал вид, будто не заметил, и начал записывать ее показания, слово в слово.

— А инициалы были Й. X.? — удостоверился он. — И вы видели этого человека через несколько дней на вокзале?

— И на вечеринке, в квартире в Синсене.

— А как звали хозяина квартиры?

Лисс Бьерке больше уже не теребила локон, зато принялась теребить цепочку на шее.

— Это я могу выяснить.

— С кем вы были на той вечеринке? — поинтересовался Викен.

Она назвала фамилии подружек и пары футболистов из элитной серии. Роар ясно почувствовал, что она сортирует информацию, прежде чем сообщает ее, и заподозрил, чем там занимались в этой квартире в Синсене.

— Значит, вы живете в Амстердаме, — прокомментировал Викен, когда они записали все, что рассказала Лисс Бьерке или хотела рассказать. — Прекрасный город.

Она покосилась на него:

— Какое это имеет отношение к делу?

Викен всплеснул руками:

— Все имеет отношение ко всему. Чем вы там занимаетесь?

Она резко выпрямилась, скрестила ноги:

— Изучаю дизайн.

Викен сказал:

— Позвольте уточнить: вы еще и модель.

Роар заметил, как ее зрачки расширились.

— Это тоже часть допроса?

— Пока нет. Но всем свидетелям есть что рассказать, даже если они об этом не знают.

— Что вы имеете в виду? — Она вскочила. — Я здесь для того, чтобы выяснить, что случилось с моей сестрой, что за психованная тварь проткнула и убила ее. А чем я занимаюсь, не имеет к делу никакого отношения.

Она стояла и смотрела куда-то между двумя полицейскими. Потом развернулась на каблуках, открыла дверь и исчезла, не успели они и слова сказать. На полу рядом со стулом лежала скрученная в трубочку визитка Викена.


Викен все еще был в кабинете, когда Роар вошел после неудачной попытки вернуть свидетеля, чтобы закончить допрос. Он стоял у стола и читал записи Роара.

— Немного нестабильная молодая дама, — прокомментировал Роар. — То же самое случилось, когда я спросил ее об Амстердаме. Она совершенно закрылась.

— Не забывай, что она переживает, — сказал Викен, вразумляя Роара. — Тебе придется ее вернуть, чтобы она подписала протокол. Кроме того, она должна нам помочь выяснить, кто этот тип, рывшийся в кабинете.

Роар сел за стол и открыл другой документ:

— Одна из коллег-психологов рассказала, что Майлин Бьерке, возможно, угрожал один пациент. Надо проверить, есть ли тут связь.

Инспектор собрался уходить, но развернулся на пороге:

— Я чуть не забыл, зачем, собственно, зашел. — Он снова прикрыл дверь. — Босс решил прервать рождественские каникулы и удостоить нас своим визитом, — сказал он с деланой торжественностью.

Викен не без удовольствия называл начальника подразделения Сигге Хельгарсона боссом. Все знали, что отношения между ними несколько натянутые.

— Ты наверняка помнишь, Плотерюд высказала идею о связи с делом Ильвы Рихтер в Бергене.

Роар никоим образом не забывал того утра в прозекторской, но только кивнул.

— Теперь мадам заставила профессора Корна связаться с нашим боссом. Это чудесное слияние закончилось тем, что Хельгарсон обязывает нас проверить версию с Бергеном, прежде чем мы займемся чем-либо другим.

— Так точно, — отозвался неопределенно Роар.

— Будет весело, как видишь, раз следствием управляют из Центральной больницы. Босс, очевидно, считает, что это нормально, поэтому он был здесь, говорил и настаивал, так что наши позиции и дальше будут слабеть. И это значит, что тебе, Роар, придется отправиться в Берген, везунчик.

Викен соскоблил что-то, прицепившееся к его пиджаку.

— Ох, бабы! — добавил он угрюмо, не проясняя, кого имел в виду.

14

Лисс отложила блокнот и огляделась. Официант понял ее неправильно и тут же оказался у столика, раздевая ее взглядом. От него все еще дурно пахло.

— Еще кофе?

Она пила кофе весь день, но все равно кивнула, скорее, чтобы от него избавиться. На нем были брюки в обтяжку, а ягодицы у него были маленькими и мускулистыми. Ей не нравились мужчины с такими узкими бедрами. Тут же она вспомнила полицейского, старшего, маленького роста, с орлиным носом и кустистыми бровями. В какой-то момент у них в офисе она была готова рассказать, что случилось в Амстердаме.

Она снова открыла блокнот. Удастся ли ей сочинить другую историю, где Зако и Рикке были вместе? Они переехали с Блёмстраат к ней на Марникскаде.

До сих пор невозможно записать эту историю.

Куда делось кольцо, Майлин? — накорябала она.

Бабушка писала книги о женской доле. Она была известна и для многих людей значима. «Пионер», — называла ее Рагнхильд. Когда она умерла, обручальное кольцо досталось Майлин. Как знак того, что должно передаваться дальше.

Он его снял еще до того, как забил тебя до смерти?

Она не заметила, как официант снова объявился, потрогал ее за плечо и поставил перед ней кофе:

— Бесплатно. По случаю Нового года.

Она собралась уже воспротивиться. Не хотела ничего принимать от этого человека, даже в канун Нового года… На улицах гремели взрывы петард, и ракеты кое-где взлетали в темно-сером вечернем небе. Мысль оказаться среди празднующих и выпивающих людей была ей невмоготу. Надо уехать из города, быть далеко-далеко, когда этот год закончится.


Чем ближе подбирается горе, тем сильнее оно затягивает. Ты этого хочешь? Никогда больше не выйти на свет?


Она не знала, откуда взялись эти слова. Не знала, зачем вообще пишет в этом блокноте. Слова ее никогда не занимали, а теперь вот пришли.


Блокнот Майлин. Писать тебе, Майлин. Все, что я могу сейчас сделать. Что бы ты сделала?


Она перелистала странички до четырех записанных слов: «Песни/пески, весна/весла, каникулы, лыжи».

Медленно перечитывала, снова и снова. «Пески» и «весла» имели отношение к даче. Однажды летом Майлин нашла прогнившее весло, его выкинуло на их песчаный пляжик. Они сочинили про него целую историю. Какой-то мужчина сидит в лодке на озере. Лодка переворачивается. Он тонет, но не погибает. Все гребет и гребет одним веслом по ночам. Однажды он выйдет на наш пляжик. Он придет, чтобы забрать весло. Если он его не найдет, он заберет нас. Они лежали по вечерам и рассказывали эту историю, прислушиваясь, нет ли мужчины в лодке.

«Ты слышишь, Майлин, там кто-то гребет?»

Майлин встает, подходит к открытому окну. Ночь светло-серая.

«Слышу. Он гребет сегодня. Он приближается».

Лисс прячет голову под подушку. Майлин ложится к ней в кровать, обнимает ее.

«Если он придет, пусть забирает меня. Я никогда не дам ему прикоснуться к тебе, Лисс».


В машине она все еще думает об этих четырех словах. «Лыжи». Все их прогулки через лес и по озеру. Из Лосбю до самого Флатебю. Весь лес принадлежал им. «Каникулы». Но какие? Наверняка какие-нибудь конкретные зимние или пасхальные, потому что «лыжи» не могут быть летом. Пока Майлин не закончила школу и не поступила в университет, они чаще всего ездили на дачу вместе, вдвоем. У Майлин были парни, но она никого с собой не брала. Пока не появился Пол Эвербю. Он первым поехал с ними на дачу. Тогда она уже отучилась полгода в университете. Лисс Пол не понравился. Он сразу повел себя по-хозяйски Руководил, организовывал воду и дрова. Раньше все происходило само собой. Лисс нравилось все делать самой, вставать первой, приносить воду в ведрах и разжигать камин. Теперь же возникли ссоры и сопротивление. И Пол Эвербю пытался ее убедить, что для Майлин он тоже был хозяином.

В те зимние каникулы Лисс ходила в последний класс средней школы и должна была перейти в старшие классы. Они были там только втроем. Однажды утром она вышла к сараю. Села в туалете. Не заперлась на крючок. Услышала шаги снаружи. Это была не Майлин. Лисс вытерлась и собралась надеть брюки. И тут дверь распахнули. Пол не сказал «извини», стоял и глазел на нее. Она не успела натянуть узкие брюки. Он не уходил, вошел. Встал вплотную к ней. Сунул руку ей между ног: «Ты ужасно красивая». Она промерзла насквозь и словно приклеилась к полу. Он сунул палец ей внутрь. «Лисс», — пробормотал он и наклонился, чтобы ее поцеловать. Изо рта у него пахло табаком и гнилым сыром, а может, это был запах из туалета? Благодаря этому запаху ей удалось оторвать ноги и броситься к двери.

Почему она этого никогда не рассказывала сестре? Если бы Майлин узнала, какой Пол на самом деле, ей было бы больно. А что ей будет еще хуже, если она продолжит с ним отношения, об этом Лисс не думала. Через какое-то время Майлин все равно с ним порвала, и тогда уже не было смысла рассказывать.

*

Кто-то здесь был, догадалась она, перебравшись через скалу и соскользнув к стенке навеса. Она стояла и обдумывала это. Занавеска — решила она. Она всегда задергивала занавеску в гостиной перед отъездом. Теперь она была отдернута. Она пошла вдоль дома к веранде, вынула ключ из уголка под водостоком, отперла дом. Никаких признаков вторжения. Все казалось нетронутым. Кроме этой занавески. Может, она неправильно запомнила? Или здесь был Таге? Вильям? Или мама? Последнее — исключено. Мать не выходила из дома с Рождества.

Лисс осмотрела все комнаты, не нашла ничего особенного. Обошла еще раз вокруг дома к сараю. В нос ударил запах старого дерьма. Большое количество семейного дерьма собрано и гниет здесь десятилетиями. Когда она подняла крышку туалета, повеяло чем-то вроде хлора. На окошке валялись дохлые мухи. Может, не все из них сдохли. Просто лежали и ждали тепла, чтобы вернуться обратно к жизни. И Майлин тоже не умерла… Может, она погружена в глубокую заморозку и может оттаять. Медленно пошевелить губами, открыть глаза. Они были изранены. Она больше никогда не сможет видеть. Кто хотел, чтобы Майлин больше не видела?

Она встала, захлопнула крышку, внезапно разозлилась, та же злость приморозила ее к полу десять лет назад. Теперь она распахнула дверь и завыла на деревья и скалу за дачей.


Уже почти стемнело, когда она взяла ведра и отправилась к большому камню. Лед наверняка установился прочнее, чем до Рождества, но полынья тянулась, как всегда, от устья ручья в озеро, черный зимний глаз простерся на поверхности воды и смотрел на нее. Она наклонилась, зажгла фонарик и направила на него. Свет преломился о ясную ледяную воду и исчез в глубине.

«Пески» и «весла». Она отрыла от снега дверь в лодочный сарай. Лодка лежала днищем кверху. Надо было ее просмолить. Она принюхалась. Море и гниль. Под крышей висели удочки и какие-то останки со времен деревянных лыж, задолго до ее рождения. Оба весла были на месте. Она подняла их, перевернула, посветила по всей длине, изучила каждый сантиметр дерева, каждый срез, каждую трещину. Она помнила их точно такими же.

«Каникулы» и «лыжи». Она лежала на диване. Запах сосны и зимней пыли. Тишина. Никаких звуков, только мысли. Голос Майлин: «Тебе смазать лыжи, Лисс?» Это было на Пасху, через пару месяцев после поездки с Полом на дачу. Комментарий матери: «Она всегда смазывает лыжи сама». Но в это утро Лисс лежала на диване. За несколько минут до этого она стояла согнувшись за сараем, чтобы никто не видел, что ее рвет, никто не должен знать, что ее тошнит постоянно. Только Майлин узнала об этом. Мать бы ее не осудила, она никогда не осуждала. Но она потребовала бы ответа, как это случилось, почему Лисс не уследила и кого надо привлечь к ответу. Лыжи были смазаны. Майлин стояла и ждала ее. Она уже не так часто ездила на дачу. Каталась со студентами в лесопарке в Осло. Или готовилась к экзаменам. Может, это были даже последние каникулы, когда они были на даче вместе, подумалось Лисс. Ее тошнило. Ей было страшно. Она боялась того, что внутри ее, оно будет расти, расширяться и превратит ее во что-то другое. И даже Майлин не должна знать, у кого она была. Она не понимала, почему Лисс не хочет этого говорить, но в конце концов перестала расспрашивать.

Снаружи стемнело. Лисс достала блокнот.


Каникулы: тебе смазать лыжи, Лисс?

А что, если бы ты узнала? Ты возненавидела бы меня, Майлин.


Она съежилась, почувствовала, что скоро уснет. Здесь она всегда валилась от усталости по вечерам. Спала глубоко и крепко, будто беспокойство развеивалось ветром и всасывалось деревьями, так что в теле оставалось только легкое журчание. Она протянула руку, выключила парафиновую лампу на столе, на камине две лампы остались гореть. Она решила не мыться. Просто погрузиться в сон. «Могу проспать всю зиму, — была ее последняя мысль, — не выходить до весны». Стоять на пляже и смотреть, как Майлин гребет к берегу. Она сидит спиной. Гребет и гребет. Повернись, Майлин, чтобы я увидела, что это ты. Она оборачивается. Это не Майлин. Это бабушка. В черном платье, рыжие волосы струятся волнами по спине… Лисс вздрагивает во сне. Кто-то зашел в гостиную. Она пытается проснуться. Что с моими глазами, я не вижу ясно. Старуха не двигается, стоит перед камином и смотрит на нее. На ней что-то вроде формы и длинный зеленый плащ. Лоб замотан полотенцем, пропитанным кровью.

«Что тебе надо? Где Майлин?»

Она проснулась от собственного крика. За окном мелькнул абрис лица. Тебе не страшно, Лисс. Тебе больше не страшно. Она встала. Тень снаружи исчезла. Она побрела на кухню. Хотелось писать. Сунула руки в ведро и протерла лицо ледяной водой. Взяла лампу и вышла в темноту. Все еще шел снег, теперь гуще. На веранде перед окном гостиной она увидела следы. Она посветила. Следы сапог, больше ее, от двери к окну, оттуда к углу дома. Она зашла внутрь, взяла фонарик, набросила на себя огромную куртку, которую до сих пор не отдала. От угла она пошла по следам к сараю, там они терялись среди деревьев.


Снег шел всю оставшуюся ночь. Она не спала. Заперла дверь. Лежала в темноте с открытыми глазами. Поставила рядом с кроватью пустую винную бутылку. Не знала, что с ней делать. Разбить и использовать как оружие, наверное. «Мне не страшно, — повторила она. — Мне больше не страшно. Все, что случилось с Майлин, я тоже могу снести».

В конце концов она все равно заснула, потому что внезапно настал рассвет. Она встала, вышла пописать. Следов на веранде больше не было. Их замело. «Надо было их сфотографировать, — догадалась она. — Но кому их показать? С полицией больше не буду разговаривать», — решила она.

Она затопила камин и плиту. Вскипятила воду, размешала растворимый кофе. Завернулась в плед, закурила, села у окна и смотрела, как наступает день. Спешить некуда. И в то же время чувство, что надо что-то успеть сделать, пока не поздно. Она достала блокнот.



Следы на снегу. Зимние сапоги. На много размеров больше моих.

Сон: Майлин гребет в лодке к берегу, оборачивается, это не Майлин. В комнате бабушка. Хочет мне что-то сказать.


Она докурила сигарету, почувствовала жжение в груди. Хотелось есть. Есть и блевать. Еды, которая сгодилась бы, не было. Нужно было пихнуть в себя что-нибудь, что сделало бы ее сильной, непобедимой, яростной, даже если всего на полчаса. И такого тоже не было.



Я больше не хочу отсюда уезжать.


Ты не можешь остаться здесь, Лисс.


Мне больше некуда ехать.


Ты не можешь спрятаться. Мир там, где ты.

Она быстро взглянула на диван, где провела ночь. Одна из подушек упала на пол. Она подобрала ее и тут же обнаружила, что молния наполовину расстегнута. Внутри лежал листок. Свернутый шариком. Она расправила его. Заголовок статьи интернет-газеты. Двадцать первое ноября 2003 года, но распечатка была датирована десятым декабря 2008 года, за день до исчезновения Майлин.

«Пропавшая девушка девятнадцати лет найдена убитой недалеко от Бергена», — гласил заголовок.

15

Четверг, 1 января

В этот вечер в «Климте» было довольно пусто, но несколько знакомых сидели с пивом в баре, а за одним столиком все еще праздновали Новый год. Роар Хорват обменялся парой слов с парнем у стойки. Одного из них он не видел с тех пор, как они вместе играли в защите в юниорской команде, но даже он знал, что Роар расследует убийство «женщины, которая должна была быть в „Табу“». Роару пришлось бросить самое свое ироничное «по comments», на что ответили похлопыванием по плечу и поднятыми бокалами. Он и заметить не успел, как первая кружка опустела. Сходить в бар в Лиллестрёме было все равно что вернуться домой.

Дан-Леви Якобсен возник в дверях около туалета. Роару сначала показалось, что тот постригся, но потом он обнаружил, что товарищ собрал темные волосы сзади в хвостик. Далеко не писк моды, но Дан-Леви никогда не умел избавляться от своих длинных локонов, это был его «freak flag» с отсылкой к одной из его любимых песен.[24]

Они сели за столик в углу, где можно было поговорить спокойно. Дан-Леви, как обычно, интересовался холостяцкой жизнью. Роару пришлось признаться, что у него есть кое-кто, в надежде, что товарищ удовлетворит этим свое любопытство. Но вышло все совсем наоборот. Казалось, Дан-Леви ухватил на удочку огромную форель и начал ее сматывать.

— Надеюсь, не из полиции дамочка? Это не лучший прогноз.

У него вряд ли были научные данные, чтобы это утверждение задокументировать, зато это был хороший способ выудить побольше интересных фактов.

— И да и нет, — увиливал Роар. — В чем-то.

Он не хотел отходить от шутливого, но тем не менее откровенного тона, всегда присущего их разговорам. Эта открытость была на пользу им обоим. Когда он разводился, Дан-Леви его поддерживал, все время приглашал в бар или на рыбалку. Кроме того, что оба они называли ежегодной охотой, хотя в последний раз охотились много лет назад. Дан-Деви не был совершенно безнадежным рыболовом, но вот охотником он был никаким. И самый лучший его трофей в ту осень, когда Роар разводился, представлял собой двух зайцев, которые при ближайшем рассмотрении оказались кроликами, выпущенными на свободу каким-то идиотом-крестьянином. Об этой истории Роар не упускал случая напомнить товарищу. Постепенно он довольствовался только двумя поднятыми вверх пальцами, изображавшими кроличьи уши. Однако этот жест вовсе не унижал мужского достоинства Дана-Леви. Тот даже написал фельетон после охотничьей истории в местной газете. В нем он преувеличил свою неуклюжесть и сообщил, что чуть было не подстрелил еще и корову, правда очень большую, с рогами величиной с лосиные.

— В чем — в чем-то? — продолжал настаивать по-журналистски Дан-Леви. — Она ведь не может быть и полицейской и не полицейской одновременно?

Роар подкинул ему намек, сообщив, что на рождественский корпоратив зачем-то пригласили судмедэкспертов. Он подчеркнул, что речь никоим образом не идет об отношениях. Что женщина для него слишком взрослая, слишком умная и слишком замужняя.

Дан-Леви, довольный, причмокнул.

— Зависимость от матери, — предположил он, но Роару уже хватило, и он пошел за новым пивом.

— Как насчет Бергера? — поинтересовался он, вернувшись. — Ты накопал что-нибудь полезное?

Дан-Леви глотнул пива и испачкал стриженую щетину пеной.

— В чем-то, как ты выражаешься. — Он подождал, пока друг не ухмыльнется, сдавшись.

— Я говорил с бывшим руководителем религиозной общины в Филадельфии, другом отца. Он хорошо знает семью Фрельсёй и следит за деятельностью Бергера, или Элиаса Фрельсёй, как его зовут на самом деле. — Он отпил еще, помолчал.

— И?

— Хочешь узнать, что он сказал или чего не сказал?

— Давай.

— Отец Бергера был, как известно, пастором общины пятидесятников.

— Как и твой, кстати.

Дан-Леви скорчил гримасу:

— Мы определенно говорим о двух разных типах отцов. Один следовал в воспитании детей Новому Завету, другой — Ветхому. Кого любишь, того порицаешь, und zu weiter. Отец Фрельсёй был, видимо, из тех, кто без колебания отвел бы сына на ближайшую гору и перерезал горло, если бы, по его мнению, Бог потребовал этой жертвы. Больше руководитель общины ничего не сказал, но я понял, что семейство Бергерсен-Фрельсёй было предметом постоянного беспокойства в их среде, то есть в движении пятидесятников в тысяча девятьсот пятидесятые.

— Насилие?

Дан-Леви сказал очень твердо:

— Мой источник отказывается сдавать кого-либо, живого или мертвого. Последнего — тем более. И если ты обратишься к нему как следователь, тебе в лицо хлопнут дверью. Но такая была эта среда в то время. Все дела решались внутри, и ничего нельзя было поделать. Кончалось тем, что самые чудовищные дела вершились, и никто не вмешивался. Удивительно, до чего могут люди додуматься, если будут воспринимать Библию буквально! «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну». Und zu weiter.

Роар грохнул бокалом о стол:

— Что ты говоришь про глаз — это из Библии?

— Естественно. Матфей, глава пятая, стих двадцать девятый и тридцатый.

Дан-Леви происходил из семьи, где библейский текст не воспринимался буквально. Роару всегда у них нравилось: родители были щедрыми и открытыми, а отец Дана-Леви куда менее строгим, чем его собственный, приехавший восемнадцатилетним беженцем из Венгрии, не имея ничего, кроме «двух пустых рук и стальной воли». Но Библию Дан-Леви должен был знать наизусть, и Роар подозревал, что следующему поколению грозит такое же образование.

В этот момент зазвонил телефон. Он увидел, от кого звонок, и тут же вышел на улицу.

— Не волнуйся, я не собираюсь напрашиваться к тебе вечером.

Роар засмеялся, удивившись своей радости, вызванной этим звонким австралийским акцентом. Когда они оказались рядом на корпоративе, он сначала решил, что Дженнифер Плотерюд — американка, но, когда он заикнулся об этом, она пришла в бешенство и пояснила, что она не больше похожа на американку, чем он сам.

— А жаль, я бы с удовольствием, — ответил Роар. — То есть у меня Эмили, и мы ночуем у моей мамы. Пожалуй, там нам не стоит встречаться.

Дженнифер засмеялась, но как-то напряженно, как ему показалось. Возможно, предложение, пусть даже шуточное, быть представленной семье прозвучало слишком дерзко.

— Я звоню из офиса.

— Ого! Ты всегда так поздно на работе?

— Часто. Дел хватает.

Ее трудолюбие вызывало у него восхищение. И в этом она его превосходила, правда совершенно этого не акцентируя.

— Мне только что звонила Лисс Бьерке.

— Что?! — Роар тут же пришел в себя. — Она звонила тебе?

— Кажется, она с тобой больше не хочет иметь дело, а может, еще по какой-то причине избегает полицию. Не знаю, в общем, почему. Она ведь в совершенном шоке.

Роар не стал распространяться, как прошел допрос накануне.

— Что она хотела?

Дженнифер сказала очень настойчиво:

— У нее есть сведения, которые она хотела бы сообщить скорее мне, а не вам. Она сказала, что врачу доверяет больше.

— Что за сведения?

— Думаю, дело касается какого-то найденного документа. Она не хотела говорить по телефону. Мы договорились, она зайдет завтра утром. Я, конечно, постаралась изо всех сил уговорить ее пойти к вам, но она наотрез отказалась.


Инспектор Викен всегда подчеркивал, что его сослуживцы могут звонить ему в любое время, он постоянно на связи. Роар подумал, как мало он о нем знает. Викен не носил кольца и никогда не рассказывал о семье. Вообще никогда о себе не говорил.

Когда он набрал номер Викена, чтобы донести информацию от Дженнифер, он почувствовал себя мальчишкой, который идет домой с важной новостью.

Инспектор спросил:

— Почему она позвонила тебе?

— Кто? Плотерюд? — Роар сам почувствовал, как глупо звучит этот вопрос.

— Почему она позвонила тебе? — повторил Викен.

Роар огляделся. Главная улица в Лиллестрёме была пустой.

— Не знаю. — Он быстро перевел разговор на то, что выяснил про Бергера, думая, что это сыграет, учитывая интерес Викена к психологии.

Инспектор помолчал. Потом сказал:

— Надо привести его к нам и завести дело. Я этим займусь.

— Сегодня, кстати, я опять связывался с Полицейским управлением Монреаля, — добавил он.

Роар предложил взять на себя поиски отца Майлин Бьерке, но Викен определенно решил заняться этим сам.

— Они до сих пор не нашли его?

Казалось, инспектор что-то прихлебывал. Наверняка кофе, потому что он был трезвенником, как выяснил Роар.

— Видимо, он путешествует, но никто не может сказать, где и как долго. Они были по его месту жительства на окраине Монреаля несколько раз, говорили с соседями и знакомыми.

— Он, кажется, художник? — хмыкнул Роар. — И может приезжать и уезжать, когда ему вздумается.

Викен не прокомментировал это суждение.

— Люди в Канаде объявили внутренний розыск, — сказал он. — От нас зависит, объявлять ли его официально. Стоит пока подождать.


— Еще хуже, чем у журналистов, — вздохнул Дан-Леви, когда Роар вернулся за столик. — Всегда на работе.

— Откуда ты знаешь, что звонили по работе?

Дан-Леви предположил:

— Конечно, это могла быть и дамочка. Доктор.

Роар взглянул через плечо:

— Если это всплывет, Дан, я совершу убийство, не колеблясь. Ни одной секунды.

— Упс, — поддразнил его товарищ. — Я-то думал отправиться домой и написать репортаж об уехавших из Лиллестрёма и об их бурной жизни в столице. Что ж, придется тогда писать о супругах Бекхэм. Подумай только: Дэвид решил закончить карьеру правофланговым в футбольном клубе Лиллестрёма. Он посылает злую Вики вперед, чтобы разузнать, как обстоит с ночной жизнью в деловом центре нашего городка.

Роар не дал увести себя в сторону. Он повторил угрозу, сопровождая ее жестом, перерезающим горло:

— Халяль.

Дан-Леви поднял обе руки и наклонил голову.

— Ты смотришь «Табу»? — вдруг поинтересовался он.

Роар признался, что смотрит:

— Особенно сейчас, потому что это связано с работой.

— Во вторник они гарантированно соберут миллион, — заметил Дан-Леви. — Ты видел, что написала «ВГ» о последней передаче Бергера?

У Роара в последние дни совершенно не было времени читать газеты.

— Заголовок был «Смерть в студии». Они готовят что-то безумное. Все ждут, что это превзойдет все остальные его шедевры.

Роар наморщил нос:

— Не думал, что вы, пятидесятники, можете сидеть на диване и радоваться стопроцентному кощунству.

— В этом-то и суть! — вскинулся Дан-Леви. — Если бы Бергер был обычным безбожником, его бы игнорировали. Но этот тип прямо утверждает, что верит в некоего бога.

— Ты имеешь в виду Баал-кого-то-там?

— Баал-зебуба. Атеизмом никого не спровоцировать, но звезда, которая в открытую культивирует «повелителя мух», господа филистеров, получает от христиан все то осуждение, о котором мечтает.

— Умный чувак, — прокомментировал Роар.

16

Лисс заперлась в доме на Ланггата. Представила себе, что делала Майлин, когда возвращалась домой: поставила сапожки на подставку для обуви, зашла на кухню, посмотрела на грязную посуду, скопившуюся в раковине. Они дежурили по очереди, рассказывал Вильям. Если была очередь Майлин, она сразу же прибиралась. Она всегда старалась сделать скучную работу поскорее, чтобы не накапливалась. Потом, наверное, она садилась за стол на кухне. Прислушивалась к открывающейся двери? Ждала, когда послышится его голос в прихожей?

Помыв посуду, Лисс покурила на крыльце посреди холодного зимнего вечера, а потом свернулась в уголке дивана, натянув плед. Она выглянула в окно, еле различив кусочек сада с грилем и сараем для инструментов в темноте. На столе лежал блокнот, она взяла его.


Что я знаю с тобой случилось:

10 декабря. 16.45: Ты уезжаешь из дома. Сначала на почту, оттуда на дачу. 20.09: СМС Вильяму.

11 декабря. Время?? Уезжаешь с дачи. 15.48: СМС Лисс. 16.10: СМС Вильяму. 17.00: Назначенная встреча с Й. X. 17.04: Паркуешь машину на улице Вельхавена. 17.30: СМС Бергеру. 18.11: СМС Вильяму. 19.00: Назначена встреча с Бергером. 19.03: Звонишь Бергеру, без ответа. 19.05: СМС Бергеру, ты опаздываешь (по словам Бергера, ты не пришла). 20.30: Должна прийти на Канал-шесть, не приходишь.

12 декабря. 05.35: Тебя снимают на видео. Захвачена, раздетая. Глаза.

24 декабря. Посылка с мобильником приходит сюда, отправленная накануне из Тофте.


Она перечитала. Не задумываясь, написала:


Спросить его о «Смерти от воды».


Она взглянула на стикер, снятый с доски в кабинете Майлин.


Кого ты хотела спросить, Майлин?

Финикиец. Мертв две недели. Что-то про крик чаек. И поток воды. Я тоже убила.


Она сидела и смотрела на последнее предложение. Перечитала его, двигая губами, но не слыша слов.


Что-то случится, Лисс. Ты не можешь этим управлять.


Она встала, подошла к окну, открыла его, и в лицо ударил холодный серый воздух. Отовсюду доносились шумы города. «Ты посреди мира, но никто не знает, кто ты или что ты сделал». Она накинула куртку, захлопнула за собой входную дверь и побрела по Ланггата. Надо было купить сигарет. И что-нибудь поесть. Мороженое, решила она, но ближайший киоск был закрыт. Это ее, скорее, обрадовало, потому что ей надо было пройтись. Далеко. Потом поесть. Много. Потом, чтоб ее вырвало. Потом лечь. Спать. Долго.

Она свернула в парк и не заметила фигуры, остановившейся на углу и наблюдавшей за ней несколько секунд, а потом отправившейся следом между деревьев. Впервые с тех пор, как нашли Майлин, в ее мыслях всплыл образ Зако. Он лежал на диване. Спал? Сможет ли она удержать этот образ? Что Зако проснулся в этой квартире на Блёмстраат, что пошел в ванную, принял душ и отправился в город. Что теперь он с Рикке, что Лисс ему больше не нужна и он может оставить ее в покое. Тут она услышала шаги по снегу где-то сзади, почувствовала, что они имеют к ней отношение. Возникла мысль: «Если бы меня кто-то схватил, вырвал отсюда, от того, что не дает мне забыть содеянное…» В этом была какая-то надежда, и схватившая ее рука была подтверждением обещания, девушка не оказала сопротивления, позволила оттащить себя с дорожки в тень голого дерева. Он был ненамного выше ее, но его огромные кулаки прижали ее к стволу, и она знала, что, стой она так, не сопротивляясь, снова случится эта вспышка света, который сначала отдаляется, а потом загорается во всем вокруг. И если она не выдержит, она исчезнет, и все, что случится в этот вечер в парке, ее касаться не будет.

— Хватит меня преследовать, — зашипел он. Изо рта пахло переспевшими бананами. В темноте она увидела контуры лица Зако — высокие скулы и острый подбородок.

— Не буду, — пробормотала она, и вдруг до нее дошло, кто это. Он душил ее на лестнице в Синсене. Он знал, что случилось с Майлин. «Мне не страшно, — заставила она себя подумать, — что бы он со мной ни сделал, мне больше не страшно».

— Ты рылся в кабинете у Майлин, — смогла она произнести.

Он наклонился еще ближе:

— Я ничего не взял.

Она пыталась контролировать голос.

— Что ты тогда там делал?

— Я же сказал! — зарычал он. — Пришел на сеанс. Посмотрел в паре ящиков. Ничего не нашел.

— Ты вырвал страницу из ее ежедневника.

Хватка ослабла.

— Майлин была ничего, — сказал он. — Мало кто пытается помочь. Многие только делают вид. Я не хочу, чтобы меня во что-то вмешивали. Мне не нравится, что ты меня преследуешь.

— Это случайно, — уверила она. — Каждый раз я натыкаюсь на тебя случайно. Но я должна выяснить, что случилось в тот день.

Он отпустил ее:

— В какой день?

— В тот четверг, одиннадцатого декабря. Майлин отправилась в офис, потому что у нее была назначена встреча с тобой, она припарковалась рядом. И исчезла. Никто ее не видел.

Он отошел на шаг назад:

— Этого не может быть.

— Чего… не может быть?

Он огляделся:

— Она вела курсы в Физкультурном институте. Пару раз она меня подвозила до центра. Очень хорошо помню ее машину. — Он снова повернулся к ней. — Кто-то, кроме меня, это тоже видел в тот день. — Он уставился прямо на нее.

По-прежнему в этом парке могло произойти что угодно. Лисс увидела перед собой мертвенно-бледное лицо Майлин и полузакрытые, залитые кровью глаза.

— Что ли, никто ничего не понял? — пробормотал он.

«Понял что?» — хотела она спросить, но он резко повернулся и ушел. Она собралась, зашагала к дорожке вслед за ним.

— Если ты что-то видел… — крикнула она. — Ты должен сказать что!

Он прибавил скорости, побежал и исчез в темноте.

*

Она выключила свет в гостиной, снова опустилась на диван. Во рту сохранялся вкус ванили. Остатки кислоты глубоко в горле. В животе холодно, внутри холодно, безжизненно.

Дверь открылась. Потом голос Вильяма:

— Ты дома, Лисс?

Дома? Она ночевала здесь уже несколько раз, потому что больше нигде не могла. Он сам предложил. Дал ей запасные ключи Майлин. Обрадовалась бы Майлин, услышав его голос, когда он пришел? Может, ей захотелось бы рассказать что-то, чтобы он обнял ее.

— Сидишь смотришь в темноту?

Она встала, схватила зажигалку и зажгла свечу на столе.

— Майлин тоже нравилось так сидеть, — сказал он и уселся в кресло. — При свете свечки.

— Мне здесь нравится.

— Замечательный дом, — кивнул он. — Мирный. Мы с Майлин… — Он резко встал. — Я серьезно, то, что я вчера сказал. Если хочешь пробыть здесь еще несколько дней. Ты же знаешь, она была бы рада.

«Странные слова, но верные», — подумала она. Он много говорил верно. И горе его было такое же, как у нее. И поэтому она могла здесь оставаться.

Он поднялся по ступенькам на кухню:

— Хорошо, что ты помыла посуду.

— Конечно, — ответила она. — Разве не моя очередь?

Она представила, как он улыбнулся, она сама даже улыбнулась. На секунду стало так хорошо. Вильям сохранял дистанцию. Не уходил совсем, но оставлял ее в покое. Наверное, у него своей беды хватало. Они были вместе с Майлин больше двух лет. Он скучал по ней, но не так, как Лисс. Майлин останется для него воспоминанием, светлым, но с огромной чернотой вокруг. Потом все пройдет, и он найдет другую. Для Лисс это никогда не пройдет.

Она зашла к нему на кухню. Он стоял у окна, смотрел на улицу.

— Один из твоих старых друзей заходил сюда ранним вечером, — сказал он.

Она посмотрела на него вопросительно.

— По крайней мере, он сказал, что твой друг. Но выглядел очень странно.

Ее озарила мысль:

— Брюнет, кудрявый, шрам на лбу? В бушлате?

— Точно. Сначала он спросил тебя, где ты и когда вернешься, но вдруг стал спрашивать, не здесь ли жила Майлин.

— Он мне не друг.

Она рассказала о пациенте Майлин, как она натыкалась на него несколько раз и что он нашел ее в парке.

— И только сейчас полиция заинтересовалась этим типом?

Она не ответила, думала о чем-то другом.

— У Майлин в кабинете висел стикер. Там было написано «Смерть от воды». Ты не знаешь, что бы это значило?

— «Смерть от воды»? — Казалось, он взвешивает вопрос. Потом покачал головой. — Похоже, это что-то личное. Не важно что. Наверное, это Майлин интересовало.

17

Пятница, 2 января

Лисс договорилась встретиться с Дженнифер Плотерюд в Институте судебной медицины в десять часов, но, когда она обратилась к дежурному, было почти половина двенадцатого. Она приняла три таблетки снотворного накануне вечером и проснулась с головной болью сорок минут назад.

— Я проспала, — извинилась она, когда Дженнифер Плотерюд появилась.

Она была ниже Лисс, насколько девушка запомнила в то утро, когда они с Таге были на опознании. Ненамного больше метра пятидесяти, потому что даже в босоножках на высоком каблуке судмедэксперт была почти на полголовы ниже ее. Сильно накрашена, впрочем довольно умело. Голубые глаза подчеркнуты, а рот казался больше, чем на самом деле. Под расстегнутым медицинским халатом васильковый костюм, а на шее бусы, по всей видимости из натурального жемчуга.

— Ничего, — успокоила она. — Я не скучала.

Лисс забыла, что врач говорила с акцентом. Вроде американским, что соответствовало имени. Даже лучше, что она не норвежка.

Кабинет был просторный, с окном на площадь. На столе стояла фотография мужчины ее лет. Он масляно сиял и держал перед объективом огромную рыбину. На другой фотографии были два мальчика-подростка на лестнице: один сидел, второй стоял.

— Да, здесь я живу, — сказала Дженнифер Плотерюд. — Знаете, я нашла про вас статью в Сети. В приложении к «Дагбладе». Я не знала, что вы должны были стать моделью. — Она включила кофеварку в углу. — Не поймите меня неправильно, я не специально интересовалась вами, просто коллега посоветовал.

Предосторожность была излишней, манера врача не вызывала у Лисс никаких подозрений.

— Этот репортаж — преувеличение, — выдала она. — У меня было не так много работ, и ни одной значительной. Сомневаюсь, что выйдет что-то еще. Амстердам в таких делах далеко не центр вселенной.

— Но вам же необязательно там оставаться, — вмешалась Дженнифер Плотерюд. — Молодая женщина вроде вас может завоевать Париж, Милан или Нью-Йорк. Хорошие фотографы ищут не блеск и гламур, а что-то особенное, я имею в виду… — Она покраснела под слоем макияжа.

— Хотите стать моим агентом? — спросила Лисс и рассмешила врача.

У нее был удивительно глубокий и раскатистый смех. Ее темпераментный отклик указывал на искреннюю заинтересованность модой, и когда она заговорила о коллекциях и фотографах, то обнаружила хорошее понимание темы. Но сразу прервалась:

— Вы же здесь не для того, чтобы обмениваться советами об одежде и косметике, Лисс. Я называю вас Лисс, так что вы смело можете называть меня просто Дженнифер.

Этот дружеский тон казался таким спонтанным, что девушка расслабилась. Ей предложили печенье из коробки, она не ела со вчерашнего дня и отломила кусочек. Печенье было сдобным, со вкусом кокоса.

— Домашнее, — прокомментировала Дженнифер, жуя. — В Норвегии такое не купишь, поэтому я пеку сама. То есть мой муж печет.

— Вы американка?

— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Совсем нет. Я из Канберры.

Лисс задумалась, решив, что это где-то в Канаде.

— Значит, из…

— Именно, — помогла ей Дженнифер, — из столицы Австралии.

Лисс взяла чашку с кофе:

— И как вы оказались здесь?

С неохотой она отметила, что подхватила этот доверительный тон.

— Знаете что, Лисс, я сама себя спрашиваю. Каждый день, когда встаю и смотрю на наши земли. Дженнифер, какого черта ты здесь делаешь? — Она обмакнула кусочек печенья в кофе.

— Через несколько лет дети вырастут и смогут обходиться без меня. — Она посмотрела на фотографию двух мальчиков. — У меня в планах состариться там, где потеплее.

— А ваш муж, он тоже этого хочет?

— Это немыслимо, — ответила Дженнифер с поразительной решительностью. — Он унаследовал хутор в Серуме. Там мы и живем. Мы, конечно, не ведем хозяйство, но он там вырос. Он совершенно незыблем. Но вы должны мне рассказать, что вы нашли.

Лисс порылась в сумочке:

— Наверняка это мало что значит… — Она рассказала о поездке на дачу, разгладила распечатку, обнаруженную в наволочке, положила ее на стол.

Дженнифер взяла листок. Ее лицо изменилось, зрачки расширились, как заметила Лисс, и снова эксперт покраснела от шеи до корней волос. Дочитав, она встала, подошла к письменному столу, открыла ящик и снова закрыла, ничего оттуда не достав.

— Значит, все-таки значит, — убедилась Лисс.

Дженнифер моргнула несколько раз, — казалось, она старалась прийти в себя.

— Необязательно, — сказала она. — Но это распечатано из Интернета в среду, десятого декабря. То есть Майлин, видимо, взяла это с собой на дачу. Это важно само по себе. — Она снова села. — А что там со следами в новогоднюю ночь? Они могли появиться до вашего приезда?

Лисс отмела эту возможность. Она не видела никаких следов, когда приехала. К тому же в тот вечер шел снег.

— Есть еще кое-что, — сказала она.

Дженнифер наклонилась вперед. Ее взгляд не отпускал Лисс ни на секунду, пока та рассказывала о пациенте, которого встретила в кабинете Майлин, и о том, что он ей сказал в парке накануне.

— Я бы очень и очень посоветовала вам поговорить об этом с полицией, Лисс.

— Вы можете им передать.

— Я не следователь.

Лисс закусила губу:

— Я больше туда не пойду. Не собираюсь разговаривать ни с этим идиотом с иностранной фамилией, ни с его вкрадчивым инспектором. Я никогда не доверяла полиции. И никогда у меня для этого не было оснований.

Дженнифер не возражала. И не пыталась переубедить ее. Или выудить что-то, о чем она не хотела говорить.

— Не думаю, что парень, который рылся в кабинете, мог сотворить такое с Майлин… убить ее. Но он что-то знает. Мне кажется, он видел ее перед тем, как она исчезла. Я выясню, кто это.

Дженнифер выпрямилась.

— Это не ваша работа, — сказала она решительно.

— У полиции уже было несколько недель. И что они нашли?

— Именно поэтому вы должны им помочь, Лисс. К тому же вы подвергаете себя опасности, копая это дело самостоятельно.

Лисс встала.

— Мне не страшно, — сказала она. — Мне больше совсем не страшно.

18

Небо было словно синее стекло, когда Роар Хорват вышел из самолета в аэропорту Бергена. Трава между полосами была покрыта инеем, а горы на горизонте присыпаны снегом на вершинах. Он уже однажды был в Бергене, пару весенних дней несколько лет назад. Тогда тоже небо было блестящим, безоблачным, а свет очень резким. И он засомневался, действительно ли Берген такой дождливый город, как о нем говорят.

В зале прибытия он поискал глазами встречавшую его служащую полиции. Ее звали Нина Йенсен, он познакомился с ней год назад. Она закончила работу в отделе убийств за пару недель до его появления. Он запомнил ее полноватой брюнеткой и узнал не сразу. Женщина, подошедшая к нему и протянувшая руку, была стройная, с русыми, мелированными волосами.

— Давно не виделись, — сказала она, вероятно чтобы развеять его сомнения. — Без багажа?

Роар все-таки догадался, что перед ним Нина Йенсен.

— Зачем мне два костюма, если я даже ночевать не собираюсь?

— Ну, это зависит от твоей щепетильности. — Она взглянула на его джинсовую куртку.

— Ужасно, что это дело замалчивают, — продолжила она разговор уже в машине. Ее бергенский диалект был куда явственнее, чем помнил Роар. — Мой шеф отказывается сообщать остальным в подразделении о твоем визите. Будто служба безопасности уже вмешалась.

Он усмехнулся ее шутке, ему нравился этот тон.

— Жалко, ты не осталась в Осло, — сказал он и тут же заметил, что это прозвучало чуть интимнее, чем он подразумевал.

Она пожала плечами:

— Я же местная, бергенка, ну и вообще.

Он знал, что за этим кроется что-то еще. Она довольно плотно работала с Викеном по делу о так называемых медвежьих убийствах и потом решила уйти. По слухам, она больше не могла работать с инспектором, потому что он как раз очень хотел, чтобы она осталась. Роар отогнал эти мысли: он приехал в Берген не для того, чтобы ворошить старый мусор.

— А ты еще здесь работала, когда закрутилось дело об убийстве Ильвы? — спросил он.

Она покачала головой:

— Я тогда как раз перебралась в Осло. А они очень умело затыкали все утечки. Даже сейчас еще остается много скрытого.

— Отлично, — заметил Роар. — С журналистами только так и надо.

— Может, это сыграет нам на руку. Если обнаружится какая-то связь с вашим нынешним делом.

Он оставил это без комментариев. Викен не был убежден, что связь существует. Он до сих пор был в бешенстве от Дженнифер, которая обошла его со спины. Роар вынужден был признать, что его связь с Институтом судебной медицины однажды всплывет, и мысль об этом вызывала некоторое неудовольствие, но оно того стоило: это держало его в тонусе. Он встречался с несколькими женщинами после развода. Поначалу просто его накопившееся напряжение требовало выхода. Повеяло той жизнью, которую он вел десять-пятнадцать лет назад. Но охотничий инстинкт уже слегка угас. Он где-то читал, что мужчины производят меньше половых гормонов после того, как становятся отцами. Природа заботится, чтобы они не сошли на нет, прежде чем отпрыск будет обеспечен едой и защитой. Он уловил запах духов от коллеги, сидевшей рядом в машине, покосился на нее, быстро скользнул взглядом по груди и бедрам под блестящими брюками стретч. Если его инстинкты и были приглушены, теперь они были готовы вот-вот проснуться. «Это полезно для здоровья, Роар, — сказал он себе твердо. — Придерживайся здоровых интересов».

Нина Йенсен вела спокойно, не превышая установленной скорости больше чем на два километра в час.

Он откинулся на спинку сиденья:

— То, что мне известно из вашего дела Ильвы, в любом случае стоит билета на самолет. К тому же здесь ужасно красиво. — Оглядев горы, окружавшие город, он добавил: — И ни капли дождя.

— Погода скоро будет одинаково плохой повсюду, — ответила она. — Архитекторы тут начали проектировать водосборник на два метра выше существующего.


Чтобы никто из коллег не задавал вопросов, Нина Йенсен не стала его никому представлять. Роара отвели на второй этаж Полицейского управления в крошечный кабинет, на удивление похожий на его собственный.

Йенсен закрыла за ним дверь:

— Я работаю с тремя-четырьмя делами о нападении, все могут подумать: это просто допрос по одному из них.

— А я свидетель или подозреваемый?

— Трудно сказать. — Она достала папку с документами. — Резюме дела Ильвы. Предлагаю тебе сначала прочитать.

Через три четверти часа он усвоил основные пункты. Ильва Рихтер, тогда девятнадцати лет, выросла в Фане, к югу от города. Отец — юрисконсульт, мать — художник по ткани. Двое младших детей. Никаких сведений о проблемах в семье. Родители не отмечены в регистре правонарушений, за исключением многочисленных штрафов отцу за превышение скорости. Ильва закончила старшую школу в тот же год, хорошие отметки, поступила в Высшую школу экономики, но жила по-прежнему с родителями. Активно занималась плаванием, показала высокий результат на чемпионате Норвегии среди юниоров. Кажется, была популярна среди друзей. В школе у нее был парень, но в данный момент она была одна. Среда, в которой она вращалась, описывалась как конструктивная и здоровая, но, конечно, не совсем без злоупотреблений на вечеринках. Никаких осужденных среди ее друзей. Одного мальчика лечили в связи с психическими проблемами, но его не оценивали как нестабильного.

Вечером в пятницу, пятнадцатого ноября 2003 года, Ильва Рихтер села на автобус на автовокзале в центре после посещения ночного клуба с подружками. У нее был собственный автомобиль, но она им не воспользовалась, так как собиралась употреблять алкоголь. В последний раз ее видел водитель автобуса, когда высаживал на остановке рядом с домом. Времени было около половины первого. Другие пассажиры подтвердили это. Она не пришла домой, в два часа ночи родители позвонили в полицию, после того как отец пытался найти ее по дороге от автобусной остановки. Была выслана патрульная машина, но полная тревога была объявлена только наутро.

Через пять дней ее нашли в лесу, примерно в двадцати километрах от места жительства, в наручниках, привязанной к дереву, рот заклеен. Она была голой, одежду позже нашли на некотором расстоянии в зарослях вереска. На одном из висков девушки были отметины от удара тупым тяжелым предметом, наподобие камня, однако удар не был смертельным. Очевидно, он был нанесен до того, как ее затащили в машину. Затем следовал подробный отчет о повреждениях ее глаз. Множественные ранения острым предметом, возможно винтом. Признаков сексуального насилия не было. В заключении утверждалось, что она умерла от переохлаждения.

Следствие велось с особой тщательностью. Более пятисот допросов свидетелей. Нина Йенсен отсортировала наиболее адекватные. Родители, сестры, друзья, водитель автобуса и пассажиры. По словам одной из подруг, Ильва рассказала о странном происшествии по дороге в клуб. Кто-то обратился к ней на центральной площади, чтобы отдать открывалку или штопор. Этот пункт так и не разъяснили, но Роар отметил его про себя и вернулся к описанию ранений глаз. Был пересмотрен также весь регистр осужденных за убийство и изнасилование, и все возможные кандидаты были вызваны. Двое получили статус подозреваемых, по поводу одного собирались завести дело, но не стали. Дело, разумеется, не было закрыто, но вероятность, что его когда-нибудь раскроют, приближалась к сотым долям процента.

Пока Роар читал, Нина Йенсен села за компьютер и принялась быстро что-то печатать. Когда он положил папку обратно на стол, она закончила, закрыла документ и повернулась к коллеге. Не успела она поинтересоваться его мнением, он сказал:

— Давай поговорим для начала с родителями, а потом обсудим.


Дом семьи Рихтер находился в квартале с виллами к югу от города. Мужчина, открывший дверь и представившийся Рикардом Рихтером, был среднего роста, с редкими седыми волосами, зачесанными назад. От него пахло алкоголем, отметил про себя Роар, когда их с Ниной Йенсен провели в гостиную.

Анна София Рихтер вышла с кофейником и чашками на подносе. Она была стройная и загорелая, волосы выкрашены в темный цвет. Женщина проворно накрыла на стол.

Роар хорошо подготовился. Когда все уселись, он сказал:

— Прошу прощения, что приходится бередить старые раны. Мы бы с удовольствием оградили вас от повторных переживаний.

Ему ответил хозяин дома:

— Кажется, ваша фамилия Хорват? Так вот, я скажу вам, Хорват, что эти раны не зарубцевались, если вы это имеете в виду. Только вчера я вспоминал последний разговор с ней, я повез ее в город в тот вечер, она обернулась и взглянула на меня с бесподобной улыбкой, сказала: «Пока, спасибо», и больше я свою дочь не видел. — Он замолчал. — Все остальное случилось в воображении, — сказал он, стараясь совладать с собой. — Мы вышли вместе из автобуса, прошли от перекрестка, где вы поворачивали, и поднялись по склону. Мы представили себе машину, которая ждала, потому что в этом мы уверены, кто-то должен был ее ждать, и мы проехались в этой машине до места, где ее нашли.

Роар покосился на его жену. Она сидела и по-кукольному улыбалась, как в самом начале. Время от времени она кивала, пока муж говорил от лица обоих.

— Я не преувеличиваю, когда говорю, что мы переживаем это каждый день. Так что если вы приходите сюда и задаете вопросы, это ничего не вскрывает, потому что ничего не закрылось. — И снова Рикард Рихтер замолчал.

Роар продолжил:

— Вы, конечно, понимаете, что я приехал из Осло не без веских оснований. Но нам рано давать вам ложную надежду, что вы получите ответы на мучающие вас вопросы. Есть вероятность, что существует связь с другим делом, над которым мы сейчас работаем, и мы хотим вникнуть в основательную работу, проделанную нашими коллегами в Бергене в связи с тем, что случилось с Ильвой.

Он не хотел упоминать ее имени, но дело сделано, и, кажется, родители не отреагировали. Хорошие слова о работе бергенской полиции также остались без комментария.

— Придется перевернуть все камни. И не один, а много.

Рикард Рихтер откашлялся, и Роар решил, что он не хочет больше красивых фраз.

— Дело касается женщины, найденной убитой, правильно? На фабрике.

Роар медленно выдохнул:

— Я хотел бы свободно и открыто говорить с вами, но, принимая во внимание интересы следствия…

— Она тоже замерзла до смерти? — поинтересовалась Анна София Рихтер. Голос был легкий и удивленный, будто она остановилась под деревом во время прогулки по лесу и задумалась, что за птица там так странно пела.

Нина Йенсен, которая до сих пор сидела молча, вступила в разговор:

— Мы очень благодарны, что есть такие, как вы, кто готов нам помочь. Как я говорила по телефону, очень важно, чтобы вы ни с кем это не обсуждали. Даже с соседями и друзьями. Пока никто из журналистов, ни в газетах, ни на телевидении, не знает, что мы снова взялись за это дело.

Рикард Рихтер перебил ее:

— Если у наших дверей опять появится эта свора, я не знаю, что я сделаю.

Он все еще стоял у стола с чашкой в одной руке, другую руку он держал в кармане. Роар видел, как в кармане сжимался и разжимался кулак.

— Вас об этом уже спрашивали, — сказал он, — но я хотел бы попросить вас подумать снова. Случалось ли когда-нибудь что-то, вызвавшее ваше недоумение в среде, где вращалась Ильва? — Он понял, что вопрос слишком неконкретный, и повторил: — Можем ли мы вас попросить составить обзор всего, в чем она принимала участие в последние два года перед фатальным вечером?

Рикард Рихтер издал стон, но его жена ответила, все с той же кукольной улыбкой:

— Это очень даже возможно. Я сохранила все ее дневники из старшей школы. Она очень подробно записывала все, что делала. Полиция уже многое из этого видела. Но чтобы за два года до этого?..

— Соревнования по плаванию, спортивные лагеря, путешествия на каникулах, — кивнул Роар. — И с вами тоже. Другими словами, огромная работа.


Пока они стояли в прихожей и благодарили за прием, Анна София Рихтер развернулась, исчезла в соседней с гостиной комнате и тут же появилась снова.

— Вы наверняка видели фотографии Ильвы, — сказала она, обращаясь к Роару, — снятые после того, как ее нашли.

Он не ответил.

— Это с выпускного, весной того года. Я хочу, чтобы вы это увидели, потому что она была такой, наша дочка. — Она протянула фотографию в рамке.

Он ее узнал по другим фотографиям. Каштановые волосы, спускавшиеся волнами из-под красной шапочки, правильные черты лица, карие глаза, полные губы. Красивая девушка, хотел он сказать, но осекся. Вернув фотографию, он заметил легкое сходство с матерью, будто остатки девичьих черт замерли на кукольном лице.

— Спасибо, — сказал Роар и коснулся ее руки.


В машине его осенило:

— Ты успеешь доехать до места, где ее обнаружили?

Нина покосилась на него:

— А ты успеешь?

До самолета все еще оставалось несколько часов. Роар не знал, почему так спросил.

— Я полагаю, там вряд ли найдутся какие-то следы. Через пять-то лет, — сказала Нина.

Он усмехнулся:

— Никогда не знаешь, что найдется, когда из Осло приезжает суперследователь.

Нина Йенсен улыбнулась в ответ:

— К твоему огорчению, я так хорошо знаю вашу среду, что не падаю ниц от восхищения.

Ему нравился этот дразнящий тон. Если бы не обратный билет в тот же вечер, он бы пригласил ее на пиво. Роар взглянул на руки, державшие руль. Несколько колец на пальцах, и во всех — камни.

— У тебя были проблемы с Викеном? — осмелился он спросить. — Ты поэтому уехала?

Он почувствовал, что взывает к доверительности, к которой знакомство, длившееся всего несколько часов, мало располагало. Но она ответила:

— Нет, не поэтому. Я знаю, что многим с ним трудно. У меня проблем не было. Я бы даже сказала, он мне нравился.

Роар верил ей. Викеном восхищались те, кто не боялся его, как чумы. И все-таки она уехала из-за медвежьих убийств, насколько он понял, но не стал больше ее расспрашивать.

Она настроила навигатор и свернула с трассы по указанию.

— Я не знаю точно, где это.

Они ехали по дороге между полей в сторону леса.

— Судя по рапорту, это должно быть прямо здесь.

Пока они парковались, солнце спряталось за горами на юго-западе. Небо приобрело темно-голубой оттенок, оставаясь таким же ясным, как посреди дня. Они наткнулись на следы сапог в мягкой лесной почве. Роар пошел вперед. И вдруг резко остановился. За несколькими кустиками вереска рядом с деревом под скалой лежали какие-то предметы. Он шагнул через вереск. Там стоял фонарь с толстой восковой свечой. Она не горела, но, видимо, горела незадолго до этого, потому что рядом лежал букет цветов, а в вазе стояли пять свежих роз.

— Мы явно его нашли, — констатировала Нина Йенсен, встав рядом с ним.

Какое-то время они молчали. Роар вспомнил, каково стоять у могилы человека, по которому тоскуешь. Он вдруг с уверенностью почувствовал, что между двумя убийствами есть связь. Будто бы само место поведало ему об этом, деревья, тропинка, уходившая вглубь, но в первую очередь цветы и эта свеча. Он знал, что в этих интуитивных догадках нет ни капли здравого смысла, что они скорее желаемые, а не полезные. «Концентрация, Роар, — скомандовал он, — полная концентрация. Пятая степень». И когда он звонил Викену из аэропорта через пару часов, он уже собрал целую кучу рациональных аргументов, чтобы убедить инспектора продолжать работу с бергенским следом. Ранения глаз и удар по голове камнем были только двумя из них.

Но он не успел привести и одного аргумента, как Викен сказал:

— Я собирался послать тебе сообщение с материалами для Полицейского управления Бергена. Успеешь принять до отъезда?

Роар сообщил, где он и что самолет в Осло подан на посадку.

Викен выругался:

— Значит, придется ехать еще раз. У нас появилась новая зацепка по делу Ильвы Рихтер. — Он рассказал, что Лисс Бьерке нашла в наволочке у себя на даче. — Когда вернешься, скажу тебе, кому она это вручила! — гаркнул он.

Роар, конечно, не собирался сообщать, что уже давным-давно догадался.

19

Суббота, 3 января

Лисс достала пачку «Мальборо». Она была почти пустой. Надо было еще кое-что купить. Прокладки и что-нибудь попить.

Она заскочила в магазин. Взглянула на мобильник. Сообщение от Рикке. И от футболиста, которого, на удивление, зовут Йомар. У нее все еще была его куртка.

Рикке написала: «Отец З. спрашивал о тебе на похоронах — дала ему твой адрес в Норвегии — забыла сказать тебе — надеюсь, ты не против».

«Против!» — пришла она в ярость, может, даже сказала это вслух. Очень против того, чтобы у отца Зако был мой адрес. Зачем он ему? Она отогнала мысль прочь. Представила себе, что она выдавливает ее из себя, приделывает мысли вороновы крылья и выпускает в холодную тьму Осло. Так она избавлялась от мыслей, когда была подростком. Теперь уже так не получалось.

Сообщение от Йомара: «Позвони. Надо поговорить».

Она стояла у морозильника в магазине и вдруг почувствовала, как хорошо, что он еще хочет встретиться. Она набрала его номер. Он, казалось, совершенно не удивился, услышав ее голос, принял это как нечто само собой разумеющееся. Она так разозлилась, что собиралась тут же повесить трубку, но взяла себя в руки. Не хотела казаться инфантильной и капризной. Какой и была на самом деле.

— Что такого важного ты хотел мне сказать? Ты выиграл матч? — Она была довольна своим тоном. Сарказм был очень точно дозирован.

— Футбол? Не пытайся со мной говорить о работе. Услышишь, когда увидимся.

— А что, мы увидимся?

— Да.

— Кто это сказал?

— Ты.

— Говори лучше правду.

Потом она корила себя за податливость.

У кассы была очередь. Что-то случилось. Лисс встала на цыпочки, чтобы узнать, что там не в порядке. Очень высокая полная женщина ругала прыщавого парня за кассой. В этот момент подошел еще один работник магазина, лет сорока, с густыми черными волосами с проседью.

— Чем могу вам помочь? — спросил он на ломаном норвежском.

— Вы здесь главный?

— Сегодня вечером — да.

Женщина всплеснула руками:

— Ваш болван отказывается рассчитать мои покупки!

Предполагаемый управляющий вопросительно посмотрел на парня за кассой. Не успел он ответить, как женщина снова принялась ругаться:

— Он утверждает, что в этом магазине существуют квоты на молоко. Это правда?

Старший произнес отчетливо:

— Вообще-то, нет.

— Вообще-то? Так есть здесь квоты на молоко в этом проклятом магазине? Вы что, получили инструкцию о введении ограничений? — Она все больше и больше заводилась.

Лисс обнаружила, что она держит три тележки, все доверху набитые пакетами с молоком.

— У нас есть и другие покупатели, — объявил парень за кассой.

— Что за бред! Может, вы думаете, я не собираюсь платить?

— Никто этого не говорил.

— Так дайте мне рассчитаться и покончить раз и навсегда с этим мерзким местом. Где это слыхано — так обращаться с клиентами. Бесстыжий прыщавый щенок! — Она начала выгружать молоко на ленту кассы.

— Как вы это все донесете?

— Нет, ну знаете ли, дорогие мои арабы! Я что, выгляжу беспомощной? Ответьте! Я выгляжу калекой? Дауном? Жертвой войны?

Мужчина с черными волосами отошел на пару шагов назад, подал знак кассиру, чтобы тот отпустил женщине товар. Потом сам сел за дальнюю кассу, открыл воротца и крикнул:

— Свободная касса!

Лисс прибежала первой.

— Будто я араб, — пробормотал продавец и с грустью посмотрел на нее.

Она заплатила за три покупки и вышла на улицу.

*

Лисс села за столик в кафе прямо напротив него.

— Извини, — сказала она и забыла про свой саркастический тон. Кроме того, она не понимала, за что извиняется. Может, за опоздание на двадцать минут? Или за то, что смылась в его куртке и не отвечала на сообщения?

Йомар Виндхейм улыбнулся, поддразнивая ее:

— Все в порядке. Не важно, за что ты извиняешься, Лисс, все в порядке.

— Твоя куртка, — сказала она и поставила пластиковый пакет рядом с его стулом. — Я не собиралась ее прихамить.

— Я заявил на тебя по поводу кражи, — сказал он серьезно. — Но дал очень приблизительное описание, так что у полиции мало шансов. Теперь надеюсь разглядеть тебя получше.

Она не была настроена на эту частоту. И он это, очевидно, заметил.

— Серьезно, Лисс, извиняться должен я. Вся эта история с твоей сестрой…

— Вся эта история?

Она снова нащупала саркастический тон. Но не стала брать его на вооружение. Йомар, наверно, пытался проявить такт.

— Понимаю, почему ты не отвечала на мои сообщения.

— Правда? — спросила она.

— Тебе было о чем подумать, кроме старой куртки, Лисс.

Казалось, ему доставляло удовольствие постоянно произносить ее имя. Может, он считал, что это приблизит его к ней?

— Вообще-то, я в ней ходила, — сообщила она. — Почти каждый день.

Он просиял:

— Эту куртку ты могла расставить как палатку.

Она взглянула на него. Косящие глаза были удивительно светло-голубыми. Он не был красив, что-то в нем было грубое и слишком крупное, будто он все еще был подростком и фигура еще не стала пропорциональной, а на лбу тянулась полоска прыщей. Видимо, это привлекало не только девочек-подростков, но и, например, Терезу. И Катрин, конечно, но та всегда искала секса.

— Хочешь — оставь себе.

Она сморщила нос:

— Было бы мне где жить, я бы повесила ее на стену с твоим автографом.

Теперь он засмеялся громко. У него были раздражающе белые и правильные зубы, и он был очень уверен в себе. Он играл в элитной серии и получал больше миллиона в год за то, что гонял мячик. Кроме того, на нем висло много женщин, не только Тереза. Но с того момента, как он вошел в клуб «Моно», он нацелился только на нее. А с тех пор, как она оказалась дома у него той ночью и потом смылась в его куртке, он отправил четыре или пять сообщений.

И тут она вспомнила кое-что с того вечера, когда они познакомились.

— Ты знаешь его, — сказала она вдруг.

Он посмотрел на нее с изумлением.

— Ты знаешь парня, который меня душил. Я видела, ты с ним говорил. Он стоял в дверях и продавал отраву.

Он отпил колы.

— И почему ты раньше не сказал? — продолжала Лисс.

Его глаза сощурились.

— А ты меня спрашивала?

Не спрашивала. А он не знал, почему она побежала за эти парнем.

— Мне все равно, покупаешь ты у него что-то или что ты там делаешь, я только хочу знать, кто он.

— Покупаю? Думаешь, я этим занимаюсь? Я знаю его по Физкультурному институту.

— Честно?

— Абсолютно, — уверил ее Йомар. — Он учился там несколько лет назад. Мы поступили одновременно.

— Как его зовут?

— Йонни Харрис. Он был жутко талантливым на четырехсотметровке. И еще лучше на восьмистах. Мог быть самым сильным бегуном, если бы не его тараканы.

— Какие тараканы?

— Он не в состоянии ничего довести до конца. Все идет коту под хвост. И всякий раз кончается дозой. Сперва народ ему помогал, он снова и снова начинал с нуля, но теперь все махнули на него рукой.

— Он был пациентом у Майлин.

— Правда?

Она рассказала о встрече в кабинете сестры.

Йомар предположил:

— Если Йонни обнаружил открытую дверь в кабинет, он наверняка заскочил — проверить, нет ли там налички в ящиках. Он должен всем барыгам в городе. Поэтому начал толкать сам. Я тоже давал ему денег в долг, пускал его ночевать к себе.

— Я уверена, он искал что-то еще, — сказала Лисс.

— Почему?

Она рассказала о том, что случилось вечером, когда он схватил ее в парке.

— А, блин! — Лицо Йомара исказила странная гримаса.

— Ты знал об этом?

Он покачал головой:

— Конечно нет. Но Йонни звонил мне несколько дней назад. Он сказал, что видел тебя на той вечеринке в Синсене, и хотел знать, знакомы ли мы с тобой. Я сделал глупость, сказав, что ты — сестра… Не думаю, что он собирался что-нибудь с тобой учинить, он не из таких.

— А ты понял, что это он пытался меня придушить тогда на лестнице?

Йомар снова выругался:

— Да расскажи наконец, что случилось!

Она словно его не слышала:

— Когда он схватил меня в парке, кажется, он вдруг что-то вспомнил. А потом смылся. Его зовут Йонни Харрис? Это совпадает с инициалами в ежедневнике Майлин. У него должен был быть сеанс. Наверное, он видел Майлин в тот вечер. Может, она была с кем-то. Ты понимаешь, что это значит? Этот парень видел, что случилось… Как мне его найти?

— Даже не пытайся что-нибудь вынюхать в тех местах, где его носит, — предупредил Йомар.

Лисс сидела, уставившись в стол.

— Я хочу, чтобы ты мне помог, — вдруг сказала она.

После того как нашли Майлин, она была совершенно без сил. Меньше всего ей хотелось думать. Теперь ее снова охватила жажда деятельности. Лисс принялась торопливо рассказывать, что уже успела выяснить. Показала ему время звонков и СМС из телефона Майлин. Рассказала о видеоклипах.

— Майлин снимали на следующее утро после того, как она исчезла. — Лисс перелистала блокнот. — Клипы датированы пятницей, двенадцатого декабря, в пять часов тридцать пять минут.

Она выложила все эти детали, и ей полегчало, будто все это на секунду отделилось от Майлин и стало относиться к кому-то другому.

Йомар слушал не перебивая. Она его не знала. Но он был извне, никогда не видел Майлин, поэтому можно было с ним поделиться. Еще Лисс рассказала, что случилось на даче, про следы на снегу и распечатку в наволочке.

Потом она взглянула на него. И поняла, почему Тереза так на нее обозлилась. Лисс нравилась его внешность, но еще больше притягивала его расслабленность и какая-то скромность. Она не собиралась оставаться в кафе, хотела только отдать куртку и как-то попросить прощения. А в результате просидела почти целый час.

Она встала:

— Надо покурить.

— Я выйду с тобой, — сказал он.


Она пускала дым на фонарь над входом и наблюдала за тем, как свинцовые облачка растворялись в воздухе.

— Когда мы снова увидимся? — поинтересовался Йомар.

Его взгляд покалывал ей лицо. Но Лисс скорее нравилось, что он никак не мог наглядеться на нее. Только мысль о неизбежности объяснения пугала ее. Почему она не может с ним встречаться? Почему он ее не интересует? Почему она такая, как есть? Почему она никогда ни с кем не сможет быть? Вдруг она затосковала по даче. Сесть у окна, смотреть на озеро в сумерках. Темнота, сгущающаяся вокруг, плотнее и плотнее. Тишина.

20

Воскресенье, 4 января, ночь

Время приближалось к часу ночи, когда она услышала Вильяма. Он погремел на кухне, спустил воду в туалете, потом включил воду в ванной. Так и Майлин лежала по ночам. Слышала, как возвращается любимый. Ждала шагов на лестнице, что он откроет дверь, заберется под одеяло, прижмется к ней. Даже не нужно было любви или разговоров. Просто лежать рядом и засыпать вот так. Чувствовать его объятия во сне… Они сидят в лодке. Майлин гребет. На ней просторное серое пальто. Волосы тоже серые, свисают по спине длинными нитями. Они шевелятся на ветру. Нет, это не ветер, потому что пряди двигаются сами по себе. Это длинные белые черви, они покрывают ей голову и едят ее. Они присосались намертво, и Лисс не может поднять руки, чтобы оторвать этих тонких червей. Но кажется, Майлин совсем не страдает, она гребет к суше, к их маленькому пляжику. Они собираются кого-то там подобрать. Но они совсем не приближаются к тому, кто стоит и ждет, потому что одного весла не хватает и лодка кружится на месте. «Не оборачивайся, Майлин, мне нельзя видеть твое лицо». Но Майлин не слышит и оборачивается.

Лисс просыпается с криком. Она почувствовала его внутри, не знала, вырвался ли он наружу. «Каникулы, лыжи». Она перевернулась, достала мобильный. Времени было больше половины второго. Она открыла телефонную книгу, нашла фамилию, нажала на кнопку звонка.

— Далстрём. — Голос человека, выдернутого из глубокого сна.

Девушка представила себе его спальню. Жена рядом, тоже проснулась, отчасти злится, отчасти боится. Несколько лет назад Турмуд Далстрём женился во второй раз, насколько Лисс знала. Вторая жена была писательницей и почти на двадцать лет младше его.

— Простите, что разбудила. Очень глупо.

— Это вы, Лисс? — Он, кажется, ничуть не удивился. Видно, привык к ночным звонкам. Пациенты, которым нужно услышать его голос, чтобы пережить ночь, дожить до утра.

— Простите, — повторила она.

— За что?

— Сейчас глубокая ночь.

Он вздохнул:

— Вы меня будите, чтобы сказать, как вам неловко, что вы меня разбудили? — Даже сейчас он был в состоянии шутить.

— Мне приснился сон, — сказала она, — про Майлин.

Он издал звук, похожий на подавленный зевок.

— Когда я была у вас в последний раз, в сочельник… Мы говорили о ее научной работе, о насилии. Тот психолог, который ее так увлекал. Кажется, венгр?

— Точно, Ференци. Он был психиатром.

— Его фамилия вот так произносится? Ферен-ци?

— Примерно так.

— А как его звали?

— Вы имеете в виду имя? Шандор. Его звали Шандор Ференци.

Лисс поднялась и встала босиком на холодный пол. Подойдя к окну, она рывком отодвинула занавеску и стала смотреть на коричневое ночное небо.

— Шан-дор Ферен-ци, — пробормотала она, не заметив, что положила трубку.


Время приближалось к половине третьего, когда она набрала код на входной двери на улице Вельхавена. Она вспомнила, что Дженнифер Плотерюд говорила: ей можно звонить когда угодно, даже ночью. Лисс подумала позвонить, но не стала. С каждым этажом запах плесени усиливался. В комнате, служившей приемной, занавески были задернуты, в кромешной тьме Лисс не могла сообразить, где выключатель. Она пробралась к двери в кабинет Майлин, открыла ее. Больше уже не кабинет Майлин. Сюда наверняка въедет кто-то другой, как только уберут ее вещи.

Девушка закрыла за собой дверь, зажгла свет. Кто-то здесь был с последнего ее визита, может полиция, несколько папок лежало на столе. Она поискала на полках, нашла книгу Шандора Ференци, которую приметила в первый свой визит: «Избранные труды». Она достала ее и начала листать. В некоторых местах Майлин подчеркнула текст, в других писала комментарии на полях. На одной странице был загнут уголок. Лисс открыла, глава 33: «Confusion of Tongues between Adults and the Child. The Language of Tenderness and of Passion».[25] Внизу страницы было написано что-то красной ручкой. Лисс узнала почерк Майлин: «Смерть от воды — язык Куртки». В этот момент свет погас.

В приемной послышались звуки. Скрипнула дверь. Лисс вздрогнула. Несколько секунд лампочка на потолке пульсировала серым светом, мигнула два раза и совсем погасла. «Тебе не страшно, Лисс Бьерке! — крикнуло что-то внутри. — Тебе больше не страшно». Она тихонечко подошла к двери, приложила к ней ухо. Ничего не услышала. Может, только слабый царапающий звук. Она взялась за ручку. Та задвигалась. Только через пару секунд девушка сообразила, что дверь открывают снаружи. Она отшатнулась, прижалась к двери. Дверь тихо открылась. В темноте Лисс разглядела фигуру. Зажегся фонарик, луч заметался вперед-назад и остановился на ее лице.

— Лисс Бьерке… — Имя прозвучало в темноте как раз в тот момент, когда она произнесла его про себя. Будто мысль покинула ее и заговорила с ней из дверного проема позади фонарика. Но голос был не ее, он был четкий, немного сиплый, с легким американским акцентом, который когда-то казался очень привлекательным, а теперь только жеманным и деланым.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Он тихонько рассмеялся:

— Ты всегда была нахальной маленькой потаскушкой, Лисс. Вламываешься тут к людям посреди ночи, а потом спрашиваешь, что они тут делают. — Пол Эвербю подошел на шаг ближе. — Хорошо, я объясню. Случается, я зависаю в городе допоздна. Чтобы не брать такси домой, я захожу и ночую здесь. Как ты давно уже выяснила, я здесь снимаю офис. Пять тысяч двести пятьдесят я плачу за каждый долбаный месяц. Я ответил на твой вопрос, а теперь изволь сообщить, что здесь делаешь ты.

Она не могла как следует разглядеть его лицо, но уловила запах. От него пахло табаком, и пивом, и промокшей одеждой. Этот запах проник в нее и приподнял крышку над тем, что она спрятала очень глубоко. Там все кишело мелкими животными. Теперь они расползлись от головы по всему телу.

— Это кабинет Майлин. Никто не может отказать мне в праве сюда заходить. — Она постаралась, чтобы голос ее звучал сердито. Если будет сердитым голос, может, у нее тоже получится рассердиться?

— Ты приходила ко мне раньше, Лисс, думаешь, я забыл? Я не удивился бы, если бы ты знала, что я иногда ночую в офисе. Дома у меня все полетело к чертям. — Теперь он стоял вплотную.

— И это все из-за тебя, Лисс Бьерке, — прошептал он. — Ты — причина того, о чем сама не знаешь. — Он дотронулся до ее подбородка, поднял его, будто она была девчонкой, отказывавшейся посмотреть ему в глаза. — Нам же было хорошо вместе, Лисс. Думаешь, я забуду? — Он провел пальцем вокруг ее уха, по шее сзади, притянул ее к себе.

Лисс вырвала фонарик из его руки, направив свет ему в лицо.

— Ты думаешь, Пол Эвербю, я боюсь убить? — прошипела она и услышала собственный голос, как стальную струну. — Если ты дотронешься до меня хоть раз, ты больше не будешь в безопасности. Ни секунды. Я убью тебя, как только ты заснешь.

Он опустил руку. Тогда она ткнула фонариком ему в живот, отпихнула его, выскочила в приемную и понеслась вниз по лестнице. Он не стал ее догонять.

21

Дженнифер Плотерюд сидела в зале спортивного центра и дрожала от холода и перевозбуждения. Больше чем за пять лет она так и не уяснила, что можно, а чего нельзя делать в гандболе, но это не так уж и важно. Она ликовала, когда команда младшего сына, Сигурда, выигрывала очки, и соглашалась с оценками родителей, которые что-то в этой игре смыслили. Ей нравился этот спорт, однако по этой только причине она не собиралась зарываться в правила. Парни круто наскакивали друг на друга и получали суровые выговоры. Их сбивали на пол, но они вскакивали и не ныли. Совсем по-другому, чем в футболе, которым занимался Трим, ее старший. Там они учились не высовываться и уворачиваться, как только кто-нибудь начинал до них докапываться. Взбучка была частью гандбола, как ей казалось, и Сигурд был куда сильнее старшего брата. Эта внутренняя сила была в нем от нее, а в Триме, который был на два года старше, она узнавала отцовскую вялость и уклончивость.

В перерыв она вышла и достала телефон. Уже второй раз за неполные двое суток она звонила инспектору Викену и обрадовалась сдерживаемому раздражению в его голосе, когда рассказала, по какому поводу звонит.

— И вы по-прежнему делаете все, чтобы уговорить Лисс Бьерке прийти прямо к нам со всем, что она знает? — заметил он кисло.

— Этот вопрос я оставлю без ответа, — заявила она. — Не я виновата, что у нее к вам ноль доверия. — «Удивительно, как вы умудрились так с ней напортачить», — могла бы она добавить, но не хотела затевать открытую ссору с инспектором. — Пусть уж лучше связывается со мной, чем оставляет всю информацию при себе, — сказала она вместо этого.

Викен, видимо, несмотря ни на что, согласился с этим доводом.

— Такое ощущение, что ей удалось расшифровать, что говорит сестра на видеозаписи, — сказал он примирительно. — Вы слышали об этом Ференци?

Дженнифер не смогла сдержать смешок. Психиатрия была самой далекой для нее медицинской специальностью, которую она связывала с отсутствием методики, туманными фразами и нулевыми требованиями к результату. Но после звонка Лисс Бьерке она поискала Шандора Ференци в «Гугле» и получила 112 000 результатов.

— Он много писал о детях, подвергающихся насилию, — сообщила она. — По словам Лисс, ее сестра использовала его теории в своей докторской. И если мне позволено будет обратиться с предложением, я бы посоветовала внимательнее изучить ее работу. Майлин Бьерке проводила сеансы и курсы психотерапии с молодыми людьми, которые когда-то были подвержены насилию.


Посреди второго тайма позвонил Роар Хорват. Почему-то она знала, что это он, даже не взглянув на дисплей.

— Секундочку, — ответила Дженнифер и стала пробираться к выходу.

— Надо поговорить, Дженни, — сказал он, а она стояла на улице и чувствовала, что краснеет. — Я вчера был в Бергене. Хотел тебе позвонить, но дома оказался уже после полуночи.

Если бы дело касалось только поездки в Берген, он мог бы позвонить кому-нибудь другому.

— Не утруждай себя поиском предлога, если хочешь увидеться, — сказала она и посмотрела на часы. Она могла бы добраться до его квартиры за пару часов, но тут ее осенило, и очень тяжело было этому искушению воспротивиться: Ивар был на сельхозвыставке с мужем сестры все выходные, а мальчиков без проблем можно было бы отправить ночевать к друзьям.

*

Она сидела, раскачивалась на табуретке, пила пиво и смотрела на Роара, пока тот взбивал яйца с молоком, жарил бекон, перчил, резал помидоры и огурец. Она одолжила у него рубашку, большую, как платье для беременной, и могла под ней подтянуть к себе колени.

— Ты слышал когда-нибудь, как твое имя произносится по-английски? — прервала она его рассказ о поездке в Берген.

Он отодвинул сковородку в сторону:

— Естественно, когда я бывал в Англии, там все очень забавлялись, называя меня «Рык».

— Зато Rory звучит прекрасно, — заметила Дженнифер. — Может, мне стоит так тебя и называть. Или у тебя есть еще имена?

Он протянул:

— Михай.

— Михай Хорват? Как-то совсем не по-норвежски.

Он заглянул в холодильник и нашел несколько упаковок копченой нарезки.

— Михаем звали отца. Роар — это придумала мама. Наверно, она не хотела, чтобы меня дразнили, что я татарчонок или что-нибудь в этом роде.

— Значит, второе имя ты никогда не используешь?

Он принялся выкладывать омлет на блюдо.

— Отец иногда называл меня Мишка.

— Как мило! А я-то представляла себе далекого и строгого отца. Разве нет?

Роар улыбнулся:

— Он приехал в Норвегию восемнадцатилетним. Его родителей арестовали сталинисты. Здесь он никого не знал, пришлось начинать с нуля. «С двумя пустыми руками и стальной волей», как говорила мать, когда хотела им похвастаться.

Дженнифер с жадностью отпила пива из бокала:

— Я тоже дала своим мальчикам вторые имена. Старшего я, вообще-то, хотела назвать в честь моего отца, но тогда в кои-то веки вмешался муж. Как можно отдать в школу мальчика, которого зовут Трим Дональд!

— В споре уступает умнейший, — просиял Роар и поставил тарелки на кухонный стол.

Она до сих пор еще не была в его гостиной, но ей было все равно.

— Что говорит Викен? — поинтересовалась она, когда он зажег свечку и сел напротив.

— О том, что ты пытаешься руководить следствием?

Дженнифер присвистнула.

— Мы должны были сразу же отреагировать на сходство с делом Ильвы, — подытожил он.

Она глотнула пива и попыталась скрыть, как ее обрадовало это признание, как было приятно ее телу, как хорошо было сидеть на этой кухне и есть приготовленный им для нее ужин.

— У меня, кстати, есть вопрос к судмедэксперту.

— Не бойтесь потревожить ее в свободное время, — подбодрила она. — Такая уж у нас работа.

— Могут травмы глаз Майлин Бьерке быть нанесены штопором?

Он смотрел на нее без намека на улыбку, и тем не менее она не сразу сообразила, что он совершенно серьезен. Но вдруг оценила, насколько эта мысль здравая.

— Мы думали о различных винтах и инструментах, — размышляла она вслух. — Но винту трудно придать нужную силу… Штопор — очень даже возможно. С чего ты решил?

— Я натолкнулся на одну вещь в документах по делу Ильвы. Одна из множества ниточек… Надо сделать все, чтобы скрывать связь с Ильвой Рихтер как можно дольше. Не только из соображений следствия — можешь себе представить, в каком аду окажется ее семья, если об этом узнают?

Представить себе это Дженнифер не составило никакого труда.

— Я смогла убедить Лисс, что эта распечатка не имеет ровно никакого значения, — сказала она. — Не думаю, что она это может связать. К тому же имя Ильвы Рихтер не упоминалось в той заметке.

— Надеюсь, ты права, — ответил Роар, наморщив лоб. — Мы послали фотографии некоторых вовлеченных в дело в Берген, — признался он. — Одна из наших коллег-следователей показала эти фотографии родителям.

— Без результата, насколько видно по тебе. Есть ли у вас хоть что-нибудь на ее сожителя?

— Пока нет. Он никогда не жил в Бергене, но, конечно, мог туда приезжать по каким-нибудь делам.

— И тем не менее Вильям Вогт-Нильсен все еще возглавляет список Викена?

Роар ответил, не переставая жевать:

— Викен считает, мы не должны преуменьшать психологический аспект в убийстве Майлин Бьерке. Эта история с проткнутыми глазами — сигнал, который надо истолковать. И та страшная злость, которая кроется за ударами по голове. Это указывает, что убийца имел близкие отношения со своей жертвой. И почему телефон был отправлен по почте?

— Может, кто-то хотел поиграть с вами? — попыталась угадать Дженнифер.

Промелькнувшая гримаса продемонстрировала скепсис Роара.

— Этого нельзя исключать, но мы полагаем, что это, скорее, проявляет извращенные формы заботы о жертве. Он убивает ее, но не хочет, чтобы она там сгнила. — Морщинки на его лбу стали глубже и вдруг напомнили трех чаек в полете — одна с большим размахом крыльев в окружении двух поменьше. — И все равно мы должны придерживаться версии с близкими. Сожитель — конечно, но еще отчим. Мы также очень хотим связаться с биологическим отцом, который не видел семью предположительно двадцать лет. Он живет в Канаде, но никто не может ответить, где он находится сейчас.

Дженнифер с легкостью угадала ход мыслей Викена в этих словах. Она часто слышала, как инспектор говорит о сигналах и подписях, о скрытых посланиях в том, как совершено убийство. Сама она рассматривала психологический подход как американскую моду. Так же ненаучно, как идти на запах.

— Чутье — очень важное качество, — прокомментировала она, — особенно у собак.

Роар взглянул на нее с недоумением, и она пояснила:

— Результат примерно одинаковый всякий раз, когда Викен увлекается человеческой психикой.

Роар молча положил еще омлета на хлеб.

— Раз уж ты заговорил о психологии, — продолжила Дженнифер, — как насчет пациентов Майлин Бьерке? С ними у нее, наверное, тоже были близкие отношения. К тому же ты говорил, что один из них якобы ей угрожал.

Роар задумался. Она догадалась: он обеспокоен, не слишком ли много сболтнул. Дженнифер улыбнулась своим мыслям: что бы сказал Викен, узнай он, что она сидит на кухне его доверенного сотрудника в одной мужской рубашке? Она вспомнила, что трусы остались то ли в спальне, то ли в прихожей.

— Один опер из группы пытается составить список пациентов, ходивших к Майлин в последние несколько лет, — сказал Роар и отодвинул тарелку. — Это не так просто, потому что только немногие были зарегистрированы в органах соцзащиты. Что касается тех, кто участвовал в исследовании, вероятно, нам поможет ее руководитель, Турмуд Далстрём.

— У нее Далстрём был руководителем? — Это произвело на Дженнифер впечатление. Даже она смотрела серию его передач о психических аспектах культурных конфликтов. — Она дожевала кусок ветчины, все еще жутко голодная. — А как насчет Йонни Харриса? Лисс уверена, что он что-то видел. И может, это он тогда угрожал Майлин, когда она прекратила курс? Кажется, он не самый милый молодой человек.

— Мы пытаемся найти парня, — сообщил Роар. — Оказывается, это непросто. Может, даже придется обращаться к СМИ. Это решится после выходных.

— Да уж, это важно. У Майлин был сеанс с ним как раз перед тем, как она исчезла.

Роар покачал головой:

— Мы по-прежнему не уверены, была ли она рядом с офисом в тот день.

— Хотя машина была припаркована снаружи? Вы же примерно знаете, когда она уехала с дачи, и у вас есть время на парковочной квитанции.

— Она могла быть и в других местах. У нас нет ни свидетелей, ни электронных следов.

Дженнифер задумалась.

— А въезд в город? — спросила она. — Все машины так или иначе регистрируются на въезде.

Роар хмыкнул:

— Конечно, мы это проверили. Майлин Бьерке платила по СМС. Таким образом, ее машину фотографировали на въезде, но компания удаляет снимки через пару дней.

Дженнифер не сдавалась:

— Другими словами, вы немного припозднились. — И добавила, подзуживая: — В кои-то веки!

Попытка поддразнить его, кажется, сработала, во всяком случае, «три чайки» почти стерлись с его лба.

— Расследование исчезновения в первые дни весьма ограниченно, — заверил он. — А машину нашли давным-давно.

Он положил ей остатки омлета.

— Я что, выгляжу такой голодной? — поинтересовалась она.

— Вечер еще не поздний, даже одиннадцати нет. — Он накрыл ее руку своей. — И я хотел бы, чтобы ты продержалась до утра.

Со вздохом, обозначающим не слишком сильный протест, она дала ему понять, что может позволить уговорить себя провести ночь в этой холостяцкой квартире.

22

Вторник, 6 января

Когда постучались, Дженнифер вскочила и открыла дверь в кабинет. Женщина в коридоре была намного выше ее. Ей было лет пятьдесят, волосы темные, но некрашеные брови выдавали ее от природы светлые волосы.

— Рагнхильд Бьерке, — ответила она, когда Дженнифер представилась. — Очень приятно.

Голос звучал глухо и безжизненно, и дежурная фраза совсем не выражала настоящих чувств этой женщины. Дженнифер держала дверь открытой, но она не входила.

— Если вы не против, я хотела бы увидеть ее прямо сейчас.

Дженнифер прекрасно понимала, что мать Майлин Бьерке не хочет откладывать то, на что решилась. В коридоре она сказала:

— Довольно часто родственники не уверены, хотят ли они видеть покойного.

Она покосилась на посетительницу, сказав «покойного». Лицо Рагнхильд Бьерке было таким же застывшим, как голос, и ничего не выражало.

— Раньше я и подумать об этом не могла, — сказала она. — Вообще не могла думать, если честно. Таге, мой муж, предложил, что они с Лисс поедут сразу наутро, в Рождество. Я не понимала, как это. Но теперь я хочу ее видеть.

— Большинство потом не сожалеют, — поддержала ее Дженнифер.

Санитар ждал перед часовней. Его звали Лейф, и Дженнифер попросила его заняться приготовлениями. Он проработал в институте двадцать пять лет и знал все хитрости, чтобы вскрытое тело выглядело как можно лучше. Впустив их внутрь и откинув покрывало, он неслышно удалился. Рагнхильд Бьерке подошла неуверенно. Почти десять минут она стояла неподвижно и смотрела на мертвую дочь, лежавшую со сложенными на груди руками и закрытыми израненными глазами. Но тут Дженнифер нарушила тишину, сделав пару шагов. Стук высоких каблуков по полу заставил Рагнхильд Бьерке вздрогнуть, словно она вышла из транса. Она повернулась и направилась к дверям.


Они сидели за маленьким круглым столиком в кабинете Дженнифер. По дороге из часовни не было сказано ни слова. И лицо посетительницы было таким же недвижным, как вначале.

— Кольцо, — пробормотала она наконец.

Дженнифер помнила, что Лисс говорила о том же — золотое кольцо, которое было на пальце Майлин.

— Его не было, когда мы ее нашли, — подтвердила она.

— Кто-то взял кольцо, — тихо произнесла Рагнхильд Бьерке, будто разговаривая сама с собой.

Дженнифер удивилась, что мать Майлин зацепилась за это.

— Оно, наверное, было очень особенным, — прокомментировала она.

Посетительница ответила не сразу:

— Она его никогда не снимала. Майлин назвали в честь моей матери. Когда ей исполнилось восемнадцать, она получила от нее кольцо.

— Значит, на нем была надпись.

Рагнхильд Бьерке еле заметно кивнула:

— «Твой Оге» и дата свадьбы. Никто ведь не мог совершить такое из-за кольца.

Дженнифер не ответила.

— Я думала, что-нибудь случится, — продолжала Рагнхильд Бьерке. Голос ее был монотонным и пустым. — Я думала, до меня дойдет. — Взгляд казался тоже замершим, но в нем таилось что-то наподобие паники. — Я не понимаю. Я ничего не чувствую.

Дженнифер могла бы многое об этом сказать. Вспомнить что-нибудь из разговоров с родственниками за многие годы. Иногда она представляла себя паромщиком, переправляющим близких покойных через реку, а потом обратно. Она могла бы рассказать, что это нормально — когда переполняют чувства и с ними невозможно совладать. И что нормально замкнуться в себе и ощущать только пустоту. Ничего из этого она сказать не смогла. Ее пронзило чувство, которое уже многие годы только слегка ее касалось, — желание иметь дочку. Понимание того, что этого уже никогда не случится, было словно бледным отражением горя, охватившего мать покойной.

— Лисс верит в вас, — сказала Рагнхильд Бьерке.

Дженнифер почувствовала, как опять вспыхнули щеки.

— Она отличная девушка.

Посетительница посмотрела на парковку за окнами:

— Она очень отдалилась от меня. В каком-то смысле я ее потеряла первой. Много лет назад.

— Это еще не поздно исправить.

Не отводя взгляда от парковки, Рагнхильд Бьерке покачала головой:

— Я испробовала все. Вообще-то, она никогда не была ко мне привязана. Она всегда была папиной дочкой.

— Но она не видела отца много лет?

— С ее шести. — Женщина пару раз сглотнула. — Она обвиняет меня в том, что он уехал. Она думает, это я его прогнала.

— Разве нельзя с ней об этом поговорить? Теперь, когда она выросла.

Дженнифер отметила, как похожа старшая дочь на мать. Лисс, напротив, ни лицом, ни фигурой не напоминала Рагнхильд Бьерке.

— Может, было ошибкой не сказать ей правды? Майлин знала, а Лисс… Она всегда была такой ранимой. Я, наверно, боялась ее сломать.

Дженнифер старалась отделить собственное любопытство от желания посетительницы говорить.

— А что-то случилось между вами и мужем? — спросила она осторожно.

— Случилось? Случалось все время. Он был художником. Единственное, что для него что-то значило, — это успех… Это немного несправедливо. Он думал о девочках, по-своему. Особенно о Лисс. Но только чтобы они не отвлекали его от работы. У него была мастерская в городе, но часто он рисовал в подвале дома. Это было неплохо, потому что мне приходилось много уезжать по работе в то время. — (Дженнифер знала, что мать Майлин работала в одном из крупных издательств.) — Особенно осенью, когда выходили новые книги. Приходилось часто ночевать не дома.

— Почему он от вас уехал?

Дженнифер поняла, что вопрос был слишком личным, и была готова попросить прощения, но Рагнхильд Бьерке ответила:

— У него было очень высокое мнение о собственном таланте. Он был уверен, что он — большой художник и ничто не должно ему мешать. Поэтому он позволял себе жить, как ему удобно. — (Дженнифер не сочла, что ответ что-либо разъяснил, но не стала перебивать.) — Многие годы после отъезда он переезжал с места на место. И вдруг мы услышали, что у него планируется большая выставка в Амстердаме, в газетах про него писали и по телевидению говорили. Все считали, что это серьезный прорыв. А потом все снова стихло, из этого ничего не вышло. Ничего из него так и не вышло. Теперь он живет в Монреале, познакомился там с молодой женщиной. Но вот уже много месяцев он где-то путешествует. Его не могут найти. Он еще не знает, что Майлин…

Дженнифер попыталась представить, каково это — уехать так далеко от своих детей.

— До Канады не близко, — сказала она, побуждая посетительницу рассказать что-нибудь еще.

Рагнхильд Бьерке сидела, уставившись в одну точку за окном.

— Но он не виделся с девочками не поэтому. Даже когда он был в Копенгагене, он с ними не связывался. Это был сознательный выбор. Но в то же время и своего рода необходимость. — Она достала платок, подержала его у носа, будто собиралась высморкаться, но потом убрала.

— У него были мании. Не когда мы познакомились и не когда дети были совсем маленькие. Но через несколько лет это началось. Я знала, что у его матери было серьезное психическое заболевание, и я волновалась за него. Хотела отвести его к врачу, но он и слышать об этом не желал. Он все чаще и чаще ходил по ночам. Бродил по всему дому. Или стоял у окна и разговаривал.

— Галлюцинации?

— Не думаю. Казалось, он спал с открытыми глазами. Потом он не мог вспомнить, что я с ним разговаривала. — Она достала из сумки тюбик и смазала сухие губы. — И еще его мучили чудовищные кошмары. Однажды я обнаружила его в спальне Майлин, он стоял у ее кровати и кричал. Наконец я смогла до него достучаться. Он дрожал и был совсем не в себе. «Я не убивал их!» — кричал он. Я вытащила его из детской, не разбудив Майлин. «Ты не убил никого, Лассе», — убеждала я его. «Мне приснилось! — кричал он. — И я не могу проснуться». — «Что тебе приснилось?» — «Девочки, — пробормотал он, — мне приснилось, что я их разрезал и маленькие тельца съел». — Она закрыла глаза.

Дженнифер не находила слов. Разговор принял оборот, с которым она не умела справиться. Роар несколько раз упоминал, что полиция пыталась связаться с этим отцом. То, что она сейчас услышала в доверительной беседе, заинтересует следователей. Ей надо было прервать посетительницу и спросить разрешения передать это дальше.

— Я позвонила его врачу на следующий день, — продолжила Рагнхильд Бьерке, и Дженнифер так и не успела решиться. — Но он отказался идти на прием. А через пару недель уехал. Он не зашел попрощаться. Ни ко мне. Ни к Майлин. Только Лисс вообразила себе, что он заходил и говорил с ней. — Она снова защелкнула сумку, положила ее на колени. — Вы понимаете, почему я не рассказывала это Лисс? Она обожествляла отца. Понимаете, лучше, чтобы она винила меня за то, что он исчез и оставил мне ненависть.

Дженнифер не знала, что на это сказать.

— Вы говорили, вас часто не было, — попыталась намекнуть она. — Вы боитесь, что он мог…

Рагнхильд Бьерке широко распахнула глаза:

— Он не мог… То есть это был только кошмар. — Она затрясла головой. — Тогда бы я знала. Майлин никогда ни на что не намекала… Она рассказывает мне все… рассказывала…

Дженнифер почувствовала себя беспомощной и пожалела, что зашла так далеко.

— Хотите чего-нибудь? Кофе?

— Может, стакан воды.

Взяв в руки стакан с водой, Рагнхильд Бьерке сказала:

— Я понимаю, почему Лисс пришла сюда. С вами приятно говорить.

И снова Дженнифер покраснела:

— Она не верит полиции.

— Никогда не верила. С тех пор как ее постоянно арестовывали во время невинных демонстраций. И я не знаю, по-моему, очень непросто сидеть на таких допросах. Когда спрашивают о каждой мелочи. Будто бы подозревают тебя. Можете себе представить, каково это — чувствовать, что тебя подозревают в убийстве собственной дочери?

Дженнифер заметила, что в голосе женщины что-то изменилось, ждала, что он оборвется, но когда Рагнхильд Бьерке продолжила говорить, голос был все таким же бесцветным:

— А Таге? Он — сама обходительность. Он пришел к нам и стал отцом, которого так не хватало девочкам. Никогда его за это не поблагодарили. Даже я не очень-то настаивала на благодарности. А тут все эти вопросы: где он был, когда Майлин пропала, и когда он вернулся домой? И вот я уже задумываюсь. Я звонила ему несколько раз в университет в тот вечер. Он должен был забрать Вильяма, и я хотела напомнить ему, что надо кое-что купить к ужину. Его всегда можно застать по телефону, когда он работает допоздна, но как раз в тот вечер…

— Вы его не застали.

— Потом он сказал, что-то было не в порядке с линией на кафедре. Но когда тебе задают все эти вопросы, и ты вдруг начинаешь сомневаться, оно словно въедается в тебя, и тебе уже из этого выбраться.

— А вы говорили полиции о телефоне?

Посетительница не ответила. И снова Дженнифер подумала, что надо бы спросить разрешения передать все, что она рассказала, но тут она встретилась взглядом с матерью Майлин и отказалась от этой мысли. «Некоторые камни не стоит переворачивать, — решила она. — Позже — может быть, если в этом появится необходимость, но сейчас женщину надо оставить в покое».

Приятно, конечно, лишний раз позвонить Викену и ткнуть его в то, что следователи опять прохлопали ценные сведения, но после разговора с несчастной матерью собственное злорадство показалось ей недостойным и мелочным.

23

Среда, 7 января, ночь

Йонни Харрис бежал через город. Никаких машин, вся дорога была в его распоряжении. Несколько лет назад он бегал быстрее, но уже приближался к прежней форме. Он решился. В него больше никто не верил, никто ничего не ждал. Он мог ударить снизу. Он бегом найдет выход. Выплатить долг и вернуться в институт, получить расписание тренировок. Конечно, не собственного тренера пока что, ни один приличный тренер не хотел с ним связываться. Пока что. Но все поменяется. Сначала заплатить тридцать тысяч. Карам уже его искал. Повторил, что сделает из него калеку. Единственно, чего боялся Йонни. Оказаться в инвалидной коляске. Он отправил Караму сообщение. До конца недели он будет с тридцатью тысячами. Он свернул на Бугстадвайен. Асфальт там был более гладким, но он прибавил скорость на спуске. Он им всем покажет, всем, кто от него отвернулся. И тем, кто помог столкнуть его в дерьмо. Только Майлин Бьерке никогда не сдавалась. Но она так его злила. Была, вообще-то, очень беспощадна. Находила слабые места и хваталась за них. И все равно он отправился к ней в тот четверг. И впервые ее не было на месте. Она даже не сообщила никак. В окнах кабинета темно. Он пришел в ярость и стучал, и стучал в дверь внизу. Обошел пару раз вокруг квартала. Машина ее стояла, блин, на месте, «хендай» с вмятиной на переднем крыле. Несложно узнать. Но только когда он собирался свернуть за угол и обернулся, он увидел, что происходит… А теперь ее убили. Прочитал об этом в газете через несколько дней. И все равно снова отправился туда. Будто она еще сидела в своем кабинете и обещала сделать все, чтобы ему помочь. Дверь была открыта, и он заглянул. Выдвинул какие-то ящики. Старая привычка. У людей всегда могло что-нибудь остаться. Ежедневник лежал на столе, он открыл его на том числе, когда должен был к ней прийти. Там были его инициалы: «17.00 — Й. X.». Больше никого она принимать не собиралась. Ниже было написано: «Бергер — Канал-шесть, Нюдален, 20.00». И какая-то еще запись, он не понял. Что-то про куртку. Он вырвал эту страницу. Он часто думал, почему вдруг так поступал. Может быть, чтобы не ввязаться во что-нибудь.

Девушка, которая вдруг там оказалась, значит, была сестра. Догадаться довольно непросто. Очень непохожа на Майлин. Нервная, странная девушка. Будто вырезана из сказки. Он вспомнил про сказки братьев Гримм, книжка лежала у него все детство под кроватью. Эта сестра что-то от него хотела, постоянно появлялась рядом. Ясно, она его преследовала. Поэтому он остановил ее в парке. Там из ее слов он понял, что он видел на улице Вельхавена в тот четверг. В любом случае, он сообразил: у него есть шанс выставить мышеловку. Зарядить ее по полной. Потому что есть человек, который должен нервничать еще больше его.

Йонни решил попросить тысяч тридцать в первый раз. Потом продолжить, попросив еще пять или десять. И понемногу повышать. Будет неплохой дополнительный доход. Он больше не боялся Карама. Он бежал. Надо выбежать прочь из этого. По круговому движению за Национальным театром, по Мункедамсвайен. Там не скользко. Хорошее сцепление с асфальтом у кроссовок. Он был ими очень доволен. Прихватил их из одного магазина. Сработала сигнализация, но охранника, который мог бы его догнать, еще не родилось на этом свете. Кроссовки были такими же легкими, как лучшие от «Найк», только подошвы еще круче.

Он не сбавлял скорости, пока не достиг фьорда. Мог бежать всю ночь напролет. Приближался к своей форме 2003 года — лучшего сезона, когда он побил юниорские рекорды на четырехстах и восьмистах метрах. Восемьсот — круче всего. Остальные уже измотаны, когда он включает толчок, беспощадно, нечеловечно, безответно.

Все кафе и бары со стороны моря были уже давно закрыты. На набережной ни души. Надо, наверное, было договориться о встрече на Эгерторге — там всегда люди, даже посреди ночи. Но тот, второй, требовал, чтобы их вместе никто не видел. Йонни знал, что потом он сам будет диктовать условия, поэтому согласился.

Он остановился у горящего факела на краю пристани. Вечный огонь мира. Он заглянул в узкий проход. Пара лодок пришвартована вдоль канала. Йонни шагнул туда, от края набережной, к скульптурам в воде. Взглянул на телефон: времени было без двадцати пяти два. Тот, с кем он встречался, уже должен быть на месте.

Что-то загремело на яхте слева от него, металл по металлу, будто банка или гиря упала. Он обернулся и посмотрел в полутьму. Тут же понял, что звук относится к нему, к назначенной встрече, к тому, что он видел в тот четверг перед офисом Майлин, к тридцати тысячам, которые он должен получить, но не услышал шагов позади. Что-то попало ему в шею, вбурилось сбоку, и вдруг вокруг все стало ясно, светло, как посреди дня. Он замер в этом свете, когда рот открылся и из него что-то полилось сплошным потоком.

24

В среду утром Лисс проснулась от криков вороны за окном. Она встала и закрыла его, но заснуть уже не смогла. Она посидела на краю кровати, опустив голые ноги на холодный пол. Не помнила, что ей снилось, но сон застрял в ней, будто кто-то ковырялся в ее мыслях, насыщаясь лучшими кусочками и оставляя небольшие вмятины.

Она натянула брюки и футболку, отправилась в коридор. Услышала, как Вильям возится внизу, и после туалета направилась к нему. Он сидел за кухонным столом с газетой и чашкой кофе. И снова эта мысль, что его горе — такое же, как у нее, и он молчит и переживает все внутри. Ей захотелось погладить его по голове: «Это не пройдет, Вильям». Однако она сказала:

— А ты думал, как твое имя похоже на ее?

Он посмотрел на нее, улыбнулся:

— Майлин это обнаружила, до меня не доходило. Почти ее имя задом наперед.

Майлин должна была заметить и другое — его сходство с отцом. Не буквальное. Но что-то во взгляде. В движении рук. В звуке голоса. Лисс казалось, она это помнила.

Он свернул газету и положил ее на подоконник:

— Как долго ты будешь в Норвегии?

Она не знала, вернется ли она вообще в Амстердам. Майлин называла ее мужественной. Может, мужественной ее делала мысль, что где-то есть Майлин?

— Посмотрим после похорон. — Она налила кофе в кружку. Белую, с большой красной буквой «М». — Мать до сих пор не узнала, можно ли ее кремировать. Майлин бы этого хотела. Полиция еще не решила, можно ли это разрешить.

Будет ли мертвое тело Майлин лежать в земле? Внезапная мысль: «Ей нельзя мерзнуть. Надо одеть ее потеплее. Укутать в плед или одеяло».

— Ты с кем-нибудь из подружек здесь виделась? — спросил Вильям, явно желая поменять тему.

— Один раз гуляли. Прямо перед Рождеством.

Она рассказала про вечер, проведенный с Катрин. О вечеринке. Упомянула футболиста, но не сказала, что снова с ним встречалась.

— Как, ты сказала, его зовут?

Она избегала упоминания его имени. Он как-то был лишним в этом разговоре с Вильямом. Она все вертела чашку в руках.

— Йомар или как-то так.

— Он играет за «Люн»? Йомар Виндхейм?

— Что-то в этом роде, — сказала она с преувеличенным равнодушием. — Ты с ним знаком?

— Нет, но все, кто хоть сколько-нибудь интересуется футболом, его знают. Он играл за сборную. Даже Майлин его знала.

— Майлин? Она никогда в футболе не разбиралась.

Вильям пожал плечами:

— Однажды была его фотография на первой полосе спортивного приложения. «Кажется, это Йомар Виндхейм?» — спросила она. Наверное, натыкалась на него где-нибудь.

Что-то тут было не так. Она дважды виделась с Йомаром, и он ни словом не упомянул, что знаком с Майлин.

Вильям внезапно встал, вышел в коридор. Она слышала, как он открывает ящик комода. Вернувшись, он держал в руке письмо. «Только не мне!» — взмолилась она про себя.

— Таге заходил вчера. Спрашивал, как дела. И оставил вот это.

Он положил письмо перед ней. Оно было отправлено на адрес матери в Лёренскуге. Конверт кремового цвета, плотная бумага, изящный и ровный почерк. На письме были голландские марки и штемпель из Амстердама. На обратной стороне имя отправителя жирными буквами: А. К. эль Ахем. Она сидела и смотрела на письмо, ждала реакции, которая, она знала, придет непременно. Прошло секунд пять, может, чуть больше. В это время она успела подумать: «Фамилия Зако» и «Черт тебя дери, Рикке», а потом тело взяло верх. Она извинилась, взбежала по лестнице в ванную. Сунула палец в рот, но желудок был пустым. Она склонилась над унитазом и плевалась на изогнутую фаянсовую поверхность, а в отверстии закручивался водоворот.

В комнате она встала у окна с письмом в руке. Ворона снова уселась на крышу напротив. «Выбросить, не читая», — прокаркала она. «Тогда будет только хуже», — подумала Лисс. Лежать по ночам и мучиться, что там было в этом письме. Ждать, когда кто-нибудь в форме придет, сдернет с нее одеяло и швырнет ее в ожидающую снаружи машину. Там, на заднем сиденье, сидит человек в сером пальто. Его зовут Воутерс, и ей никак не забыть эту фамилию.

Бумага была такого же кремового цвета, как конверт, в верхнем углу замысловатый вензель с буквами «А. К. А.». «Дорогая мисс Лисс Бьерке». Зако иногда называл ее «мисс Лиззи», вспомнила она, обычно перед тем, как съязвить. А. К. эль Ахем не был язвителен. Он был отцом Зако. Он надеялся, она не сочтет «неловким» подобное к ней обращение. Он слышал, она недавно потеряла сестру, и выражал свое глубочайшее соболезнование. Он понял, что по этой причине у нее не было возможности приехать на похороны Зако. Она пробралась через эту и другие вежливые фразы, такие же витиеватые, как вензель вверху страницы. Она искала обоснование этому письму. Приходилось вчитываться, чтобы его обнаружить. Какие-то слова о том, каково терять близких, что случилось с ними обоими. Зако был единственным сыном А. К. эль Ахема — Лисс думала, у Зако был младший брат, — они всегда были очень близки, хотя в последние годы сын пошел по пути, который отец не одобрял. Пока не случилось непостижимое, у отца была надежда, что сын вернется на путь, ему предназначенный, станет компаньоном в отцовской фирме, а потом бизнес, взлелеянный кропотливым трудом четырех поколений, перейдет ему. Потому что Зако был молодым человеком с особенными талантами, в этом никто из его знакомых не сомневался. И наконец-то отец приблизился к сути письма. Из разговоров с сыном в последний год стало ясно, что в его жизни произошло нечто необычное. Речь касалась женщины. Зако всегда с легкостью нравился женщинам, это было даром и бременем, но эта женщина, как признался отцу Зако, была не одной из многих, а единственной. Отец также заметил изменения в сыне. Тот стал мягче, задумчивее, больше настроенным на стабильное будущее, больше беспокоился о родителях и сестрах — короче говоря, такое возмужание в молодом, занятом собой человеке могло быть вызвано только влиянием женщины, чего отец и ожидал, правда постепенно со все большим нетерпением и даже иногда теряя веру в такую возможность. Без сомнения, эта женщина, то есть мисс Бьерке, была послана его сыну из большого мира, пелена спала с глаз Зако, и жизнь начала принимать то направление, которое, как он втайне всегда надеялся, она примет. А. К. эль Ахем писал это письмо, чтобы выразить свою глубокую благодарность за то, что сын пережил это время вместе с ней, это напоминание о том, что жизнь хороша, когда открываешься навстречу всему хорошему в ней. В тяжелые минуты после смерти сына именно то, что он все-таки пережил нечто подобное, для отца и для всей семьи было невыразимо большим утешением, и они много говорили об этой норвежке, осветившей новым светом жизнь сына. А. К. эль Ахем заканчивал письмо выражением глубочайшей надежды, что при возможности повидается с ней, все равно где: в Ниме, где семья жила большую часть года, в Амстердаме или в ее собственной стране на севере.

25

В этот раз Бергер открыл дверь сам. Он принял ее куртку и повесил на вешалку.

— Ваш дворецкий сегодня отдыхает? — бросила Лисс, и Бергер это подтвердил:

— Пару раз в году у него свободные выходные. Он навещает свою престарелую мать, и так далее.

Из невидимых колонок в гостиной доносилась музыка. Индийские барабаны, что-то вроде гармошки и сиплый мужской голос, издававший странные горловые звуки в чудовищном темпе, поднимаясь вверх и опускаясь вниз по невероятному диапазону.

— Суфийская музыка, — просветил ее Бергер.

Ей это ровным счетом ничего не сообщило.

Запах в комнате имел тоже восточное происхождение. Бергер поднял дымящуюся трубку с пепельницы и предложил ей. Она отказалась. От гашиша она становилась заторможенной, мысли текли в направлении, которое ей совсем не нравилось, делались трусливыми и кошмарными.

Хозяин опустился на диван, положил длинные ноги на столик и стал посасывать трубку.

— Вас не побеспокоит, что я принимаю послеобеденные лекарства? — сказал он. — Вы же из Амстердама — наверно, привыкли, что иногда покуривают.

— Вы просили меня прийти, — прервала она. Прошло не больше часа с тех пор, как она получила СМС от него, гуляя по парку в попытках собраться с мыслями.

— Я просил вас прийти, Лисс, — кивнул он из конопляного облака.

Она ждала продолжения.

— Мне нравилась Майлин, — сказал он. — Она была девушка что надо. С ног до головы из принципов, но хорошая.

— Она договаривалась встретиться с вами. В тот вечер, когда исчезла.

— Мы об этом говорили в прошлый раз.

— Но теперь ее нашли. И если это хоть как-то связано с вами… — Она не знала, что сказать, попыталась успокоиться. — Кажется, вы совсем не удивлены. Вы выглядите холодным и бесчувственным.

Он решительно покачал головой:

— Вы ошибаетесь, Лисс. Смерть меня больше не удивляет, но я не без чувств. Она заслуживала того, чтобы пожить еще немного.

Она прислушивалась к подтексту в его словах.

— Смерть ходит рядом все время, и вы можете сами отвернуться от нее. В этом будет суть моей следующей передачи. Естественно, это будет последняя серия «Табу». После смерти говорить больше не о чем.

— Вы, что ли, джанки?[26] — спросила она вдруг.

Он прилег на диване. На нем было шелковое кимоно. Она бы не удивилась, если бы под ним ничего больше не было.

— Нельзя все время быть в раю, Лисс, джанки этого не понимают. Надо это контролировать. Чтобы балансировать на краю, нужна железная воля.

— А рай — это засадить в себя пулю?

Бергер обнажил крошечные белые зубки. Он лежал, неприбранный, небритый, напомнив ей разбойника из города Кардамон.

— Попробуйте, Лисс, что я еще могу сказать? Надо попробовать или не думать об этом. Об этом не надо говорить. Так Господь себя нам показывает, дает нам билет на трибуны, с которых можно тайком подглядывать за совершенным. Все равно что закутаться в теплый плед, не вокруг тела, а вокруг мыслей. Души, если хотите. Там внутри царит идеальный мир. Вы хотите только оказаться там. Ни один художник или мистик не был в состоянии описать это переживание, оно за пределами всяких слов.

Лисс попыталась вспомнить, что собиралась ему сказать. Все время он уводил в сторону, и она не могла этому воспрепятствовать.

— Вы можете жить так, чтобы смерть была в удовольствие? — спросил он. — Приготовиться к жизненной вершине? Представьте себе, что занимаетесь сексом и достигаете оргазма в момент смерти, исчезаете в движении, которое никогда не закончится. Вот об этом будет моя последняя передача. Но не в том виде, как ее ожидают. Никогда нельзя делать ожидаемого, всегда следует быть на шаг впереди. — Он сделал последнюю затяжку и отложил трубку в пепельницу. — Как вы думали умереть, Лисс?

Она заставила себя не ответить на вопрос.

— Не говорите мне, что об этом не думали. Я вижу по вам, что смерть вас занимает.

Надо ли делиться самой глубинной мыслью с этим полуголым человеком, не признающим границ? Рассказать о заветном болоте. Это все равно что взять его с собой, все равно как если бы он был там, когда она лежала и смотрела между деревьями, а над ней расстилался снежный ковер. Она снова пришла в себя, но он опять ее опередил:

— Что-то есть в вас, Лисс. Вы словно из другого мира. Навеваете мысли об ангеле смерти. Вы знаете, как вы действуете на других людей?

Она выпрямилась. Его глаза стали очень далекими, будто бы он смотрел внутрь себя.

— О чем вы говорили с Майлин?

Бергер запрокинул голову. Полы халата разъехались, и Лисс подумала, что он собирается перед ней обнажиться.

— Мы всегда говорили о страсти. Это ее занимало. Страстное.

— Страсть взрослых, — поправила Лисс, — в соприкосновении с ребенком.

— И об этом тоже. Ваша сестра полагала, что рецепт хорошей жизни кроется в том, чтобы совладать со страстями.

— А вы придерживаетесь того, чтобы их отпускать.

Он гулко засмеялся:

— Не отпускать. Отпускать самого себя на них. Дать им высосать из себя все силы. Вы бы в самом деле променяли пятьдесят лет скуки на острое наслаждение в течение года или минуты?

— Вы словно проповедуете.

— Вы правы, я больший священник, чем был, когда стоял у алтаря и читал тексты из Библии. Я проповедую, потому что наслаждаюсь всеми взглядами и проклятиями, но еще и любопытством, и стремлением быть искушенными. Откуда берется это желание, Лисс? Почему вы снова сюда пришли?

— Вы меня попросили. Я должна знать, что произошло в тот вечер.

Он взял пульт, выключил музыку.

— Я вам рассказывал в прошлый раз, что знал вашего отца?

Она раскрыла рот.

— Это было в семидесятых, вас еще в планах не было. Мы вращались в одних кругах. Я был падшим священником, он — художником с большими амбициями и куда меньшим талантом. — Казалось, он задумался, потом сказал: — Я подозреваю, что это было истинной причиной, по которой Майлин приходила сюда. И поэтому она согласилась на «Табу». Она хотела послушать, что я мог рассказать об отце, который оставил вас.

— Не думаю.

Бергер пожал плечами:

— Решайте сами.

— Когда… вы видели его в последний раз?

— Об этом же спрашивала Майлин, — вздохнул Бергер. — Мы виделись в Амстердаме десять-двенадцать лет назад. У него тогда была там выставка.

Трубка догорела, он все равно ее схватил и начал посасывать, она издавала хрипящий звук.

— Он, видимо, думал, что приобретет имя в международной художественной среде. Но он не был рожден для чего-то великого. Глубоко внутри он и сам это знал.

Она сидела, застыв, на краю стула и не могла отвести от него взгляда.

— Не так давно он мне звонил. Он узнал, что Майлин будет в «Табу». Думаю, он следил за вами все время, откуда-то издалека.

— Вы придумываете всякие небылицы, чтобы меня заинтересовать! — вскрикнула она. — И с Майлин вы так же поступили. Заманили ее сюда.

Он выпрямился, перегнулся к ней через стол:

— Вы все еще думаете, что я виноват в ее смерти?

У нее не было ответа.

— Вы думаете, я встретился с ней в офисе, усыпил ее, отнес в машину, положил в багажник и вывез на заброшенную фабрику? Раздел, наигрался с ней, убил и уехал оттуда?

— Прекратите!

Его лицо вдруг передернулось.

— Почему я должен прекратить, если вы пришли сюда как раз за этим?

Она встала, с удивлением отметила, что ноги слабеют.

— Не знаю, почему я здесь.

Он тоже поднялся, обошел стол. Встал, навис над ней горой. Ей пришлось вдохнуть запах голого тела, мужского пота и немытых волос, зловония изо рта, когда он наклонился над ней. И тут с его глазами что-то случилось, они расширились, и Бергер задрожал. Внезапно он схватил ее за плечи, притянул к себе и обхватил руками.

— Я знаю, что случилось, Лисс, — пробормотал он невнятно. — Мне она нравилась. Она этого не заслужила.

Он сдавил еще сильнее. Лисс почувствовала мягкий выпирающий живот и большой, висевший под ним член. Она знала, что сейчас произойдет. Свет ушел и загорелся со всех сторон, открывая пространство, где она могла исчезнуть. В этот момент раздался звонок. Хватка ослабла, девушка вырвалась, схватила куртку, выскочила в коридор.

Там никого не было. Она захлопнула за собой дверь, помчалась вниз по лестнице и на улицу. Только добежав до Киркевайен, Лисс остановилась, обернулась, хотя знала, что он не будет ее преследовать.

Зазвонил мобильный. Она увидела номер и все равно ответила.

— Что с тобой? — спросил Йомар Виндхейм.

Она произнесла что-то несвязное, что-то про Бергера.

— Я тебя подхвачу, — настоял он. — Я тут поблизости.

Она принялась возражать, но оттого, что он не сдавался, ей стало легче.

26

— Тебе нужен кофе, — сказал он, когда она оказалась рядом с ним в машине через несколько минут.

Кофе ей был совсем не нужен. Она хотела было попросить отвезти ее в квартиру на Ланггата, чтобы подняться в комнату и побыть одной.

— Не могу все время пить только кофе, — сказала она.

— Тогда у меня есть предложение получше, — уверил он. — Ты уже была у меня в гостях. Ты знаешь, что вышла оттуда, сохранив жизнь и честь. Даже рассудок.

— Рассудок? — удивилась она, не понимая, на что он намекает.

— Что ты делала у Бергера? — увел он разговор в сторону, прибавляя газу на перекрестке. — Это из-за сестры?

Она не ответила. Они проехали еще один перекресток, на этот раз на желтый свет, потом он сказал:

— Думаешь, Бергер как-то с этим связан?

— Не знаю, Йомар.

«Дурацкое имя, — подумала она, — колючее». Странно, что она его произнесла. Она решила положиться на него, рассказала, что случилось в квартире у Бергера, но не упомянула о его знакомстве с отцом.

— Он тебе угрожал? Черт, Лисс, надо на него заявить.

Она все еще чувствовала на себе руки, прижимавшие ее к огромному мягкому телу… О таком заявлять бесполезно. Но о том, что он сказал, когда схватил ее, полиция должна узнать. «Я знаю, что случилось, Лисс». «Позвонить Дженнифер», — мелькнула у нее мысль.

— Не думаю, что он угрожал. Он что-то хотел рассказать. Глупо было так струсить.

— Разве убежать от такого психопата — трусость? — Йомар щелкнул языком. — Вообще не умно было туда идти. В следующий раз я пойду с тобой.

Она попыталась выдавить улыбку:

— Очень умно. По слухам, юноши, особенно миловидные, очень в его вкусе… — Она не закончила фразу, перехватив его взгляд.


Его квартира показалась светлее, чем в прошлый раз. И на удивление прибранной для молодого человека с большим количеством времени и денег. Может, у него домработница? Одна дверь из прихожей была приоткрыта, она заметила просторный альков и свисающую с потолка боксерскую грушу. Мебель в гостиной была явно не из ИКЕА. Диван и стулья напоминали дизайн Яспера Моррисона, но она не стала спрашивать Йомара Виндхейма, интересуется ли он дизайном. Вдоль одной стены тянулись стеллажи с книгами и дисками. Только когда он отправился на кухню готовить кофе, она присмотрелась к содержимому полок. В основном рэп, и это соответствовало впечатлению от него. Фильмы-экшен и игры для игровой приставки. «Код да Винчи», несколько детективов и пара романов. Она достала один, «Искупление», сама она его тоже читала. Когда он вошел, она держала книгу в руках.

— Ты такое читаешь? — вырвалось у нее, и она заметила, как уничижительно прозвучал ее вопрос.

— Удивлена?

Он протянул ей кофе.

— Не думала, что футболисты вообще умеют читать, — сказала она, чтобы сгладить впечатление более осознанной иронией.

Он раздернул занавески. Квартира была на восьмом этаже, и небо висело над Осло грубым серым холстом.

— Мне дала ее почитать девушка, с которой я познакомился, — признался он и плюхнулся на диван. — Она настояла, чтобы я прочитал книжку.

— Понимаю, — сказала Лисс и представила себе маленькую футбольную болельщицу, которая пыталась привлечь его внимание с помощью чужих талантов. — И ты прочитал?

— Ага. Хорошая вещь. Особенно то, что непонятно, выжили они в войне или нет. В фильме все слишком ясно.

Она подняла брови, преувеличивая собственное удивление:

— Значит, тебе нравится открытый финал?

— Здесь это точно хорошо, — заявил он, не реагируя на ее язвительный тон. — Кстати, книжку мне дала твоя подружка.

До Лисс дошло, что подружкой он считает Терезу, которая назвала ее сукой.

— Можно, я покурю? Или надо спускаться на восемь этажей?

Лисс могла бы и потерпеть, но захотелось его спровоцировать, потому что ее вдруг охватило раздражение. Не на него, если уж на то пошло, но рядом был он — он пригласил ее домой, он возникал везде и всюду, посылал сообщения и не сдавался, хотя она ясно давала понять, что ей неинтересно.

— Конечно, — сказал Йомар, встал и принес блюдце. — Это вместо пепельницы.

Блюдце было белое, с изображением азиатской девочки, вместо глаз у нее были две черточки, а в руках она держала мак.

— У меня, кстати, есть балкон.

Он открыл дверь и вышел вместе с ней на холодный вечерний воздух, снова зашел и вернулся с курткой для нее. Она ее узнала и не сдержала улыбки.

— А больше всего в книге мне понравилось, — сказал он, дав ей прикурить, — что она напомнила мне о дедушке.

— Да? Его что, невинно осудили, посадили в тюрьму, а потом он оказался героем войны? — Тут ее вдруг осенило: — Ты знаком с Майлин.

На несколько секунд его лицо помрачнело.

— Верно. Немного.

— Почему ты мне не сказал?

Парень пожал плечами:

— У меня еще не было возможности с тобой толком поговорить. Пока еще.

Она сделала вид, что не заметила его тона.

— Где вы познакомились?

— В Институте физкультуры. Она там читала курс о насилии в спортивной среде. Пару лет назад. Я с ней потом разговаривал, она мне понравилась.

Его слова никоим образом не умерили ее раздражение. Она докурила и затушила окурок о голову китаянки.

— Твоя сестра всем очень нравилась. Это ужасно! И если я могу чем-то помочь, Лисс…

«Перестань об этом говорить», — подумала она, но вслух не сказала. «Хватит доставать меня», — подумала она, но тоже не сказала этого вслух.

В гостиной она села на диван, очень удобный. Лисс не хотела уходить, но и оставаться не могла.

Йомар сказал:

— Надеюсь, Йонни тебя больше не достает.

Она присвистнула:

— Я его не боюсь. Если бы он хотел что-нибудь со мной сделать, он бы это сделал в тот вечер в парке.

Он смотрел на нее, даже когда она отвела взгляд.

— Мне кажется, тебе стоит себя поберечь, Лисс.

27

На часах было девятнадцать сорок две, когда позвонил Викен. Роар Хорват схватил пульт и выключил звук телевизора.

— Во фьорде у набережной Акер-Брюгге найден труп, — без каких-либо предварительных слов сообщил инспектор.

— Видел в Интернете, — ответил Роар. — К нам это относится?

— Йонни Харрис. Ему проткнули горло острым предметом. Очевидно, штопором. Сонная артерия разорвана. Умер до того, как оказаться в воде.

Роар вскочил, застыл посреди комнаты:

— Когда?

— Сегодня ночью. На причале все в крови. Видимо, там все и случилось.

— Свидетели?

— Четыре или пять чаек. Все они отказались давать показания.

Роар взглянул на экран телевизора: повтор матча Испанской лиги.

— У парня был долг за наркотики.

— Это не убийство за наркотики, — уверенно сказал Викен, и Роар тут же понял, что действительно не похоже.

Интонация инспектора стала недоброй.

— Плотерюд — сама любезность, предоставила нам конспекты всех ее разговоров с Лисс Бьерке. Пора бы нам взять на себя новый раунд допросов важнейших свидетелей. Как ты считаешь?

— Ну да, — откашлялся Роар. Дженнифер звонила ему не больше получаса назад, собиралась заехать попозже вечером. — Допросы не входят в обязанности Плотерюд, — согласился он и снова прочистил горло. — Я могу с ней связаться.

— С кем?

— С Лисс Бьерке.

— Я уже давным-давно это сделал. Ты пробил ее по базе?

— Нет, — сознался Роар. Лисс Бьерке была в Амстердаме, когда исчезла сестра, и трудно было представить себе, что она как-то замешана. И тем не менее он должен был ее пробить. Речь шла о надежности важного свидетеля.

— Так и думал, — прокомментировал Викен. — У девушки восемь незакрытых дел.

— Черт!

— Применение насилия к полицейским в связи с несанкционированными демонстрациями. Несколько приводов в полицию.

Роар сглотнул:

— У нас есть отличный повод привести ее принудительно.

Викен ответил:

— Будем иметь это в виду. Похоже, я могу ее заполучить более или менее добровольно: она потребовала разговора с женщиной-следователем.

— Позволим строптивой девчонке диктовать условия?

Викен фыркнул:

— Речь тут только об одном.

— Разумеется, — заметил Роар, — о результате.

Он выключил телевизор и побрел в коридор, достал ботинки из кладовки.

— Я тут сижу с твоими записями по Полу Эвербю, — продолжил Викен.

Роар проделал тщательную работу. После допроса коллеги-психолога, который делил приемную с Майлин Бьерке, он позвонил и задал ряд контрольных вопросов. Парень утверждал, что не видел «даже тени» Майлин в четверг, одиннадцатого декабря. В какой-то момент он изменил показания. Он вспомнил поточнее, что остановился у ее машины на улице Вельхавена. Наклонился проверить, не было ли там Майлин, потому что хотел у нее кое-что спросить. Что именно, он совсем забыл. Роар поинтересовался, была ли квитанция за парковку на стекле, но на это психолог не обратил внимания.

— Новые сведения? — спросил он.

— Мне пришло письмо, — проворчал инспектор. — Я сделал для тебя копию. Взглянешь, когда придешь.

— Касательно Эвербю?

— Можно и так сказать. Намек на то, что парень мошенничает с социальными пособиями в большом объеме. Анонимка.

Роар надел второй ботинок.

— Видимо, это происходило уже довольно долго, — добавил Викен. — Письмо заканчивается такой фразой: «Майлин Бьерке знала, что делается в соседнем кабинете».

28

Четверг, 8 января

Роар свернул в гараж Полицейского управления в четверть восьмого. Когда он заглушил двигатель, зазвонил телефон.

— Уже проснулся? — спросила Дженнифер и попыталась выразить удивление. — А я-то звоню тебя разбудить.

— Встал уже несколько часов назад, — заявил он. — Принял душ, поел и поработал. И все при том, что у меня была посетительница после полуночи. И никак было ее не выгнать.

— Ой-ой! Она, наверно, забыла укрыть тебя одеялом перед уходом?

Он представил себе ее улыбку, по лицу разбежались крошечные морщинки.

— Я, кстати, только что говорила с Викеном, — сказала она. — Я сообщила ему о предварительном ответе, который мог бы заинтересовать и тебя.

Собираясь рассказать о чем-то важном, она превращалась в гордую девчонку.

— Ты звонишь меня поддразнить? Или все-таки расскажешь?

Дженнифер засмеялась.

— Услышишь от Самого, — сказала она. — Мне просто захотелось с тобой поговорить. Убить двух зайцев. Речь идет о волосках, найденных на теле Майлин Бьерке. Мы послали их в специальную лабораторию в Австрии.

Она замолчала.

— Пожалуйста, ближе к делу, Дженни! Мне еще надо перелопатить тонну документов перед утренним совещанием.

— Хорошая новость — им удалось выделить ДНК, хотя корней волос не было.

— Неплохо. Это дает нам указание на личность?

— В этом плохая новость. Мы получили только митохондриальную ДНК.

— То есть?..

— Если повезет, мы сможем найти вариант ДНК, который имеется у небольшого числа населения.

Какая-то коллега Роара прошла мимо, помахав ему.

Дженнифер сказала:

— Кстати, вы знаете, что Бергер и отец Майлин Бьерке давние собутыльники?

— Это новость. Ты имеешь в виду отчима?

— Биологического отца. Которого никто из них не видел лет двадцать.

Информация заинтересовала Роара.

— Мы все еще пытаемся разыскать его в Канаде, — признался он. — По нескольким причинам. Откуда у тебя эта информация про Бергера?

— Рагнхильд Бьерке заходила ко мне во вторник.

— Какого черта ты мне не сказала об этом вчера?

Дженнифер помедлила:

— Ну, это был врачебный разговор. Не знаю, что мне следует рассказывать. Речь шла как раз об отце, но…

В стекло машины постучали. Снаружи стоял Викен. Роар вздрогнул, оборвал разговор и, отбросив мобильник на пассажирское сиденье, опустил стекло.

— Совещание перенесли на десять, — сообщил инспектор и внимательно посмотрел на подчиненного.

На секунду в мыслях Роара пронеслись образы прошлого: отец распахивает дверь в спальню, кричит, чтобы он встал с постели. Он стоит, голый, а Сара ежится под одеялом. Его отправляют в душ, а ее — домой.

Он не расслышал, что сказал Викен, что-то про набережную — он осматривал место убийства с какими-то криминалистами.

— Мы, кстати, получили предварительный ответ по волосам, — продолжил Викен.

— Уже слышал.

Брови инспектора столкнулись над переносицей.

— Слышал? От кого?

Роару захотелось спрятать голову под руль. Или завести машину и смыться. Он взял себя в руки и проговорил:

— Звонил Флатланду. По другому поводу. — Он взял мобильный, прихватил сумку и открыл дверцу. — В лучшем случае речь идет о редком ДНК. — Роар вышел из машины, оказавшись на полголовы выше инспектора.

— Читал? — Инспектор достал газету из внутреннего кармана, разгладил ее на крыше машины.

Роар прочитал: «Сдаст ли Бергер убийцу в сегодняшнем „Табу“»? Это просто кошмар!

— Метко сказано, — прокомментировал Викен. — После вчерашнего допроса наш друг не терял времени даром.

Он открыл газету и показал на строчки, подчеркнутые ручкой: «Бергер уже трижды был на допросах, в связи с тем что договорился о встрече с Майлин Бьерке в вечер ее исчезновения. Работа полиции его не сильно впечатляет. „Следователи, работающие в отделе убийств, создают впечатление, что Полицейское управление — очень ненапряжное место работы. Они вязнут в мелочах и не видят очевидного“. — „Значит ли это, что вы обладаете важной информацией по данному делу?“ Бергер от души смеется: „Если бы и обладал, ваша газета об этом не узнала бы. Я забочусь о собственной публике“. Таким образом, Бергер отказывается говорить что-либо конкретное по делу, но явно намекает, что хочет сообщить об этом в вечернем шоу „Табу“ на Канале-шесть. О чем там пойдет речь? Вот именно — о смерти».

Роар покачал головой:

— Не можем же мы сидеть и ждать телешоу. Он играет с нами.

Викен сунул газету обратно в карман пальто:

— Он поедет в студию через несколько часов. Какая у него аудитория? Семьсот тысяч? Девятьсот? Если мы допросим его еще раз и не узнаем ничего нового, как ты думаешь, что произойдет с его рейтингом?

Роару не нужно было отвечать на вопрос.

— Что вышло из вчерашнего допроса?

— Бергер утверждает, что шел пешком от улицы Вельхавена до студии в Нюдалене.

— В таком случае не сложно найти свидетелей. Этого человека трудно назвать неприметным.

— Он говорит, что шел вдоль реки, и довольно медленно. Предположительно в тот день он узнал какую-то новость, которую ему захотелось обдумать.

— И что за новость?

— Нас это не касается, утверждает он.

29

Посреди сеанса дверь широко распахнулась. Пол стоял в дверях, в покрасневших глазах сверкала ярость, на небритом лице блестели полосы от слез. Кажется, он не спал уже несколько суток.

— Надо поговорить.

Турюнн улыбнулась, извиняясь перед юной девушкой, сидевшей в кресле напротив. Полу она сказала:

— Я закончу через полчаса. Примерно. Поднимусь к тебе.

— Надо поговорить прямо сейчас.

Она заметила, что ему стоило больших усилий не закричать.

— Простите, — сказала она пациентке и встала. — Сейчас вернусь.

В приемной Пол схватил ее за руку и потащил за собой. Она попыталась вырваться.

— Не смей меня трогать, — сказала она как можно спокойнее.

Он отпустил ее руку и прошел в комнату отдыха. Войдя следом, Турюнн закрыла за собой дверь, зная, что может противопоставить его ярости свою, только еще большую.

— С какой стати ты врываешься ко мне посреди сеанса? Я больше не участвую в твоем говне.

Он сделал шаг к ней.

— Ты пытаешься разрушить мою жизнь? — зашипел он.

— Не стала бы тратить на это силы. Ты и сам прекрасно справляешься.

— Ты донесла на меня, чтобы оставить себе Уду?

Она придумала, что ответит, когда это всплывет.

Но его ярость застигла ее врасплох.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказала она, отметая его нападки. — Кто донес, когда донес?

Пол смотрел на нее исподлобья. В глубине взгляда она разглядела намек на сомнение.

— Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь? — пробурчал он.

— Знаю о чем? Будь так добр, расскажи!

Наконец-то он выпрямился, взглянул на дверь:

— Я просидел на допросе все утро.

— На допросе?

Она услышала, как убедительно прозвучало ее удивление.

— Если ты мне лжешь… — начал он, но остановился. — Если я выясню, что в полицию ходила ты…

Турюнн заметила, что он говорит всерьез. Она знала его уже восемь лет. Четыре из них они прожили вместе. Она давно заметила, какой он вялый и ленивый, и дала ему понять, что знает это. Но теперь он был зажат в угол. Он мог потерять все, и он открылся ей с новой стороны. Она не сомневалась, что он может стать опасным, если давление на него усилится.

— Сядь, — сказала она решительно.

Пол опустился на стул.

— Дай мне пару минут отпустить пациентку.

Извинившись и сославшись на то, что случилось нечто серьезное, Турюнн выпроводила девушку и встала у окна. Каждую секунду с тех пор, как она получила письмо от адвоката, к которому ходил Пол, она испытывала к нему жуткую ненависть. Он принялся осуществлять угрозы, подал в суд, чтобы заполучить Уду. До нее дошло, что он доведет дело до конца, ее родительская ответственность будет оцениваться экспертами, и Пол воспользуется теми мелкими неприятностями, которые случались с Удой. Накопает какого-нибудь дерьма, которого на самом деле не было. Очень глупо с его стороны. Ее ничто не остановит, если придется выигрывать затеянную им войну. А Турюнн была в состоянии вести ее куда умнее.

Когда она вернулась в комнату отдыха, он все еще сидел неподвижно, уставившись в стол. Она думала отругать его за то, что он ворвался посреди сеанса, но поняла, что это будет лишним. Села с другой стороны стола, наклонилась к нему:

— Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, ты должен мне все рассказать.

Пол взглянул на нее. Взгляд уже переменился и походил на тот, давний, — и в ней тут же проснулось сострадание. Это ее удивило, потому что ненависть никуда не исчезла.

— Кто-то заявил на меня за мошенничество с пособиями, — сказал он, и по его деловому тону Турюнн поняла, что он ее больше не подозревает.

— Я тебе говорила, что эта история с декларациями — дичайшая глупость, — сказала она скорее в утешение, нежели обвиняя.

— Я это делал, чтобы дать шанс нескольким бедолагам, ты же прекрасно знаешь.

Знала ли она? Поначалу Пол помог каким-то иммигрантам, у которых не было денег. Она посмотрела на это сквозь пальцы, приняла его аргументы — будто те, кто находится в самом низу лестницы, заслуживают небольшой доли нашего благосостояния и что по-другому у них никогда не будет надежды получить свой кусочек. Помочь получить им пособие по инвалидности, на которое, строго говоря, они не могли рассчитывать, — это, считай, политическая акция, убеждал он ее. Но постепенно он начал получать за это вознаграждение, и вдруг у него оказалось денег больше, чем он мог мечтать, и экономическая прибыль полностью затмила политические мотивы. Раз за разом Турюнн предостерегала его, но он, казалось, попал на крючок и не мог остановиться. Рано или поздно все бы всплыло. И первыми это обнаружили бы люди в его окружении, например Майлин.

— Я могу тебе помочь. Ты же знаешь, я всегда помогаю.

Ее охватило сочувствие, и она погладила его по руке. Вдруг он взял ее руку и прижал к своим глазам, плечи затряслись.

Она встала и обошла вокруг стола.

— Ну-ну, Пол, — утешала она, — конечно, я тебе помогу. Но мы должны разойтись мирно, понимаешь?

Кажется, он кивнул.

— И еще одно. Ты обязан рассказать мне, где был в тот вечер, когда пропала Майлин.

30

В дверь позвонили трижды. Лисс сидела на диване и смотрела на кусочек сада, гриль и сарай с инструментами, торчавшие из-под снега и напоминавшие надгробие. Она не хотела открывать. Никто не знал, что она живет здесь, почти никто. А с друзьями Вильяма она не собиралась общаться. Да и с другими тоже. И все равно, когда позвонили в четвертый раз, она поднялась и побрела в коридор.

Гости были к ней.

— Могла бы и сразу открыть. Я не из тех, кто легко сдается.

Она это уже поняла и тем не менее, оговорившись, выдала свой адрес. Надо вести себя более определенно с Йомаром Виндхеймом, футболистом, как она по-прежнему его называла про себя. Нет ни одного шанса ни в этом мире, ни на небесах, ни в аду — следовало бы ей сказать, — что между нами что-нибудь будет. Даже в мыслях это «между нами» звучало как аккорд на расстроенном пианино. Но в то же время ей нравилось, что он не дает себя прогнать.

Она стояла на пороге, не предпринимая ничего, что можно было расценить как предложение войти.

— Ты заглядывала в Интернет?

Нет. Она спала как могла долго. Потом перемещалась по дому как можно медленнее. Откладывала еду и даже сигарету.

— Не видела газет и не слушала радио?

Что-то в его голосе ее насторожило.

— Лучше я войду, — настоял он, и ей пришлось его впустить.

— Если ты пришел мне что-то рассказать, выкладывай.

— Йонни мертв, — сказал он. — Йонни Харрис.


Они сидели на кухне. Она все вертела и вертела в руках чашку. Там было пусто, она забыла поставить кофе.

— Ты говорила с полицией? — спросил Йомар. — Рассказывала им все, что говорила мне?

— Вчера вечером. Была там на допросе. Когда он умер?

— Прошлой ночью. Ему проткнули горло на набережной.

Женщина в полиции, которая ее допрашивала, раз за разом возвращалась к этой истории с Йонни Харрисом, к тому, как он отреагировал в парке. Несколько раз она спрашивала Лисс, где та находилась прошлой ночью, но ни слова не сказала, что Йонни Харрис убит.

— А может быть какая-то другая причина? — спросила она тихо. — Никак не связанная с Майлин?

Йомар подпер голову руками и вздохнул:

— У Йонни был долг за наркотики. Он должен был денег одной группировке. Он мне сам рассказывал. — Он так сильно потер лоб, что на нем образовалась широкая красная полоса. — Я пытался ему помочь, но надо было сделать больше. Он заходил ко мне на той неделе и просил одолжить тридцать тысяч. Я вполне мог, но твердо сказал, что больше ему ничего не дам. Большие деньги только затащили бы его еще глубже в дерьмо.

— Надо покурить, — сказала она и встала.


Из трещины водостока капало. Лисс встала под узенький козырек над крыльцом, Йомар на ступеньки чуть пониже. Она тайком разглядывала его лицо. Немного косящие глаза окрашены серым светом, и все равно в нем было что-то успокаивающее. Это впечатление усиливалось формой рта, хотя губы были очень тонкими. И вдруг ее настигла мысль о той ночи у Зако. Но ей вспомнилось не его безжизненное тело на диване, а что-то другое, связанное с фотографиями на мобильном телефоне. Лисс не могла это ухватить… Письмо от отца Зако все еще лежало на полу под кроватью. Если бы оно было полно горьких обвинений, она смогла бы его выбросить. Но эта благодарность была невыносима.

— Перед Рождеством в Амстердаме у меня случилась одна история, — вдруг сказала она. — Умер один мой знакомый. В общем-то, больше чем знакомый.

Йомар посмотрел ей в глаза:

— Твой парень?

— В каком-то смысле. Я от этого закрылась. То, что случилось с Майлин… — Она наполнила легкие дымом и медленно выпустила его. — Вчера я получила письмо от его отца. И все вернулось.

Йомар протянул руку за пачкой «Мальборо», которую она положила на перила:

— Можно?

— Если это не сломает твою футбольную карьеру.

Ответ прозвучал по-дурацки, и желание откровенничать пропало.

Он прикурил:

— Так что ты хотела сказать о том, кто умер в Амстердаме?

— Лучше расскажи мне про дедушку, — быстро проговорила Лисс.

— Про моего дедушку?

Она покосилась на него:

— Когда я была у тебя, ты начал рассказывать про него и бабушку.

— А, это когда мы говорили о той книжке?

Она кивнула:

— Мне надо подумать о чем-то другом. Что же было в «Искуплении», что напомнило тебе о них?

Он пару раз глубоко затянулся:

— Двое, созданные друг для друга.

Лисс отвернулась. На кончике языка у нее вертелся ответ, но она промолчала.

— Дед был рыбаком, — сказал Йомар. — Он вырос во Флорё. В день, когда ему исполнилось двадцать два, он отвозил рыбу в Берген. Он рассказывал, что у него было несколько свободных часов и он бродил по рыночной площади. За одним из прилавков стояла женщина и продавала одежду. Это было во время войны. Он подошел к ней, и в эту секунду понял, что она станет его женой.

— А что бабушка? — язвительно спросила Лисс. — Что она на это сказала?

— Она постепенно все поняла.

Лисс вынуждена была признаться, что история ей понравилась. И то, как он ее рассказывал — без тени иронии.

— А твои родители, они были такими же романтиками?

— Это совсем другая история. — Йомар замолчал.

— Ты не боишься сойти с ума? — спросила она в никуда.

Он протянул:

— Не думаю. Очень мало футболистов сходит с ума почему-то.

Он бросил сигарету на тротуар, поднялся на последнюю ступеньку, к ней. «Не делай этого», — думала Лисс, когда он поднял руку и погладил ее по холодной щеке.

*

Снаружи было темно. Лисс лежала в кровати и слушала ворону, которая без устали прыгала и клевала черепицу. Девушка скользнула куда-то между сном и явью. Комната изменилась, стала другой, той, в которой она когда-то спала. Она пытается проснуться. Рядом стоит Майлин в желтой пижаме.

Она заставила себя встать, включила свет, постучала ладонями по голове.

— Позвоню ему, — пробормотала она и стала рыться в сумке в поисках телефона.

— Привет, Лисс, — ответил Турмуд Далстрём.

— Простите, — начала она.

— За что?

Она не знала, что сказать.

— Что разбудила вас ночью на выходных.

Конечно, он понимал, что она звонит не ради извинений, но молчал, давая ей время. Она начала объяснять, как она догадалась, что слова на видеозаписи Майлин созвучны с именем венгерского психиатра.

— Шандор Ференци? — переспросил Далстрём. — Странно, что она сказала именно это. Я полагаю, вы связались с полицией?

Лисс рассказала об обоих допросах. И что сбежала оттуда в первый раз.

— Со мной что-то происходит.

— Что-то происходит?

Она запнулась.

— Раньше такое было часто. Вроде приступа. Не знаю, как описать. Пространство вокруг вдруг становится другим, ненастоящим. Свет отдаляется, будто меня нет, и при этом все становится более отчетливым… Вы заняты? Может, мне перезвонить?

Он уверил ее, что у него достаточно времени.

— Когда я уехала в Амстердам, это прошло. Там меня никто не знал. А потом снова началось. Как раз перед исчезновением Майлин.

Это случилось в кафе «Альто», когда Зако показал ей фотографию. «Расскажи ему об этом, Лисс. Обо всем, что случилось. Он скажет, что делать». В последнюю секунду она передумала.

— Бергер знал нашего отца, — произнесла она быстро. — Мне кажется, поэтому Майлин его и навещала несколько раз. — Она передала слова Бергера об отце.

— Майлин как-то рассказывала, что не видела его много лет, — прокомментировал Далстрём. — Вы его помните?

Лисс глубоко вздохнула:

— Я не помню почти ничего из детства. Это нормально?

— У разных людей по-разному.

— Но у меня все стерто, вырезано. А иногда что-то всплывает.

Тут же она заговорила о спальне в Лёренскуге. Майлин стоит в темноте, запирает дверь, забирается к ней в кровать. В дверь стучат.

— Она вам об этом что-нибудь рассказывала?

— Нет, — ответил Далстрём. — Мы не говорили о собственных травмах. Я так понимаю, Майлин, как большинство из нас, что-то в себе несла, и я советовал ей самой пройти курс. Она так и не нашла времени. — Он помолчал, потом сказал: — Расскажите про спальню еще раз, как можно подробнее.

Лисс закрыла глаза. Вернулась к картинке. Майлин в голубой пижаме, которая могла быть и желтой, может, несколько похожих случаев слились в один. Майлин обнимает ее: «Я позабочусь о тебе, Лисс. С тобой никогда, никогда ничего плохого не случится».

— Она еще что-то говорила… Про маму.

Лисс выключила свет, прислушалась к темноте. Откуда-то к ней вернулся голос Майлин: «Не рассказывай об этом никому, Лисс. И маме тоже. Она не переживет, если узнает».

31

Одд Лёккему свернул на заправку. Индикатор только-только опустился до красной черточки, дополнительный бак наполнен, восемь литров минимум, а до дома не больше сорока километров. Но от одной только мысли о возможности остановиться на трассе Е6 в январской тьме и идти несколько километров по скользкой обочине с канистрой в руке по спине пробегали мурашки. Вероятность этого была мала, успокаивал он себя, но последствия очень велики. Его уже с полпути донимали эти мысли.

Перед тем как выйти из машины, он проверил телефон. Никаких сообщений. Он послал два Элиасу, чтобы предупредить, что едет. Он требовал хотя бы ответа. Это никогда не обсуждалось, но по негласному договору он должен был где-то болтаться, пока не получит извещения, что можно вернуться. Так было все дни, когда Элиас собирался вечером в студию. Весь дом должен был быть в его распоряжении. Он не выносил ничьего присутствия, особенно Одда. После передачи он совершенно менялся. Тогда он превращался в капризного мальчишку, требовавшего постоянного внимания, и вот тут Одд был ему просто необходим.

Но в этот вечер Элиас попросил его уйти не только из-за «Табу». Одд был уверен, что к нему придут. Тот же гость, который бывал постоянно последние недели. Когда-то они делились такими тайнами, но теперь Элиас становился все более странным и оставлял все при себе.

Одд нажал на кнопку «Оплатить в кассе». Не любил автоматов. Часто они не давали чека, и он не мог проверить, сколько сняли с карточки. Наконец-то в кармане завибрировал телефон. Он собирался повесить пистолет, но сдержался и продолжил следить за счетчиком: количество литров, количество крон, они тихонько ползли к полному баку, который был больше шестидесяти литров, слишком медленно, видимо, насос был неисправен; тем не менее он заставил себя дождаться щелчка пистолета. Смыв с себя запах дизельного топлива в занюханном туалете, где не было бумажных полотенец, а туалетная бумага валялась на полу и хвост ее тянулся до раковины, прихватив пару газет и леденцы, он заплатил девочке-подростку, которая на него даже не взглянула — не увидела. Он — невидимка. Когда это случилось, Одд, что люди перестали тебя замечать? Только забравшись в машину, он достал телефон, открыл сообщение от Элиаса, сидел и смотрел на него. «Не раньше чем через полтора часа». Он поборол желание позвонить. Убедиться, что Элиас не имеет права отказать ему в том, чтобы возвращаться домой, когда захочется. Он жил там столько же. Это была его квартира… Нет, так низко, чтобы напоминать, кто хозяин квартиры, он, пожалуй, не падет. В последний раз, когда он об этом напомнил, Элиас выехал, и пришлось его уговаривать вернуться.

Одд зажег свет в салоне, пролистал первую газету. Он не хотел сидеть с включенным двигателем, и машина быстро остывала. Он отправился в кафе и сел за столик у окна. Взял вторую газету, которую уже читал. Он выходил с утра, купил ее вместе с круассанами и устремился с газетой к Элиасу, сел на край кровати и разбудил, прочитав заголовок: «Разоблачит ли Бергер убийцу в сегодняшнем „Табу“?»

Одд привык, что об Элиасе писали. Шоу «Табу» было самой удачной его работой. Конечно, не с художественной точки зрения, но с коммерческой. Элиас никогда не скупился на средства, чтобы вызвать вокруг себя бурю. Но использовать Майлин Бьерке как приманку для голодной до сенсации публики было, пожалуй, слишком даже для того, кто всегда нарушает границы. Элиас и слышать об этом не хотел. «Это не приманка, это настоящее. Даже ты, Одд, думая, что знаешь обо всем происходящем, будешь в шоке». Больше он ничего не сказал.

Когда Одд свернул на улицу Лёвеншольд, было двадцать минут восьмого. Он сделал круг по кварталу в поисках парковки и увидел машину Элиаса на улице Одина. Судя по всему, Элиас и сегодня ею не пользовался. Он не водил машину по меньшей мере неделю, но, учитывая его нынешнее состояние, это только к лучшему. Они поговаривали о продаже «БМВ». Хватит и «пежо» Одда. Это что-нибудь да значит, когда у двоих одна машина, думал Одд. А теперь это значит больше, чем прежде.

Он открыл дверь. Принюхался в коридоре. Запах испеченного хлеба его обрадовал. Он поставил тесто с утра перед отъездом, Элиас должен был испечь его. Это значит, он помнит о подобных вещах даже в такой день. В ванной из крана капало. Он зашел, завернул кран, но не помогло. Стоял и слушал. Редко когда в квартире бывало так тихо. Во многом было приятно вернуться домой в эту тишину. В этом было какое-то уважение, в том, как Элиас его предупреждал и просил не появляться. Так он не видел Элиаса со всем этим молодняком. «Необходимо, чтобы во мне теплилась жизнь», — обычно говорил Элиас. «А как же я?» — спросил не так давно Одд. «Ты не должен поддерживать во мне жизнь, Одд, ты должен позаботиться, чтобы я умер с минимумом достоинства». И засмеялся, как всегда, когда разговор становился серьезным.

Одд открыл дверь в гостиную. Элиас сидел в кресле за письменным столом в мигающем свете экрана, голова запрокинута. Остальная комната погружена во тьму. Тонкий халат из японского шелка распахнулся и обнажил грудь и низ живота. Одд вздохнул и приготовился звонить в студию — предупредить, что сегодняшнего шоу не будет. Испытал от этого облегчение, потому что в этот раз Элиас зашел слишком далеко, создав у публики ожидания, которые не мог оправдать, и это было бы болезненно и унизительно.

Он пересек комнату, наклонился, чтобы погладить Элиаса по щеке. И только тогда обнаружил широко распахнутые глаза, взгляд, направленный не на него, а мимо, в бесконечную пустоту.

32

Когда Роар Хорват припарковался на улице Одина, начался дождь, а когда он завернул за угол, дождь обрушился на него со всей силой. Он поднял меховой воротник кожаной куртки.

Территория перед входом была перегорожена. Стояла пара телекамер, журналисты, но большинство — зеваки, узнавшие о смерти Бергера. Об этом сообщили в новостях в половине десятого, когда должно было начаться его шоу. Кто-то окликнул Роара, когда он перешагнул через ограждение. Может ли он что-нибудь сказать о причинах смерти? В его работу не входило общение с прессой, и он направился к двери, не оборачиваясь.

Пять или шесть криминалистов были уже в квартире. Ему выдали бахилы и показали на узкий проход в коридоре, по которому можно было пройти. Работали во всех комнатах.

Он заглянул в гостиную. Бергер сидел в том же кресле, как тогда, когда Роар допрашивал его девять дней назад. Кресло выкатили на середину комнаты и развернули. На компьютере была заставка — движение среди звезд, заканчивающееся взрывом, и потом все заново. Перед компьютером, куда Бергер не мог дотянуться, лежал шпагат и шприц на серебряном блюдце. В шприце были остатки молочно-белой жидкости и что-то похожее на кровь. Бергер был в кимоно. Оно было распахнуто — пояс лежал рядом с креслом; под кимоно он был голым, все огромное тело обвисло мешком с тестообразным содержанием, а член свисал с края кресла. Роар подумал, что, возможно, Дженнифер будет склоняться над этим трупом и вскрывать его.

На кухне сидел Викен и беседовал с типом, открывшим Роару дверь во вторник. Это был Одд Лёккему, сожитель Бергера и владелец квартиры. Роар кивнул в знак того, что узнал, но Лёккему его не заметил.

— Дайте я проверю, правильно ли я запомнил, — сказал Викен. — Вы были в Хамаре, навещали сестру и приехали незадолго до половины восьмого. — Он повернул голову и прервался: — Хорват, возьми патруль и найди машину Бергера. «БМВ Х3». Черный металлик. Она должна быть припаркована где-то в квартале. — Он протянул Роару записку с номером. — Попроси отгородить машину. Криминалисты заберут ее с собой, как только один из них освободится.

Роар вышел в коридор, ступая по оставленному проходу. Он не разговаривал с Викеном с их утренней встречи в гараже. Тогда он наврал, от кого получил сведения. Теперь же по тону инспектора ему показалось, что ложь раскрылась. «Концентрация, Роар, — пробормотал он, — седьмая степень».

Он передал поручение насчет машины констеблю, стоявшему у входной двери. В этот момент через ограждение перешагнула Дженнифер. На ней был белый комбинезон на пару размеров больше, чем нужно. Роар придержал для нее дверь.

— Что у вас для меня сегодня? — спросила она формально и прошла мимо, не дожидаясь ответа.

Когда дверь за ними закрылась, Роар ответил:

— Телезвезда, умер в собственной квартире.

— Об этом знают все, кто смотрел сегодня телевизор.

Роар добавил:

— Был обнаружен полтора часа назад с использованным шприцем. Похоже, героин.

Он поднялся за ней по лестнице. Пахло ее обычными духами, но сегодня она явно прыснула на себя лишнего. Ему они никогда не нравились, отметил вдруг он.

На кухне Викен уже отпустил Лёккему. Дженнифер заглянула туда, деловито поздоровалась с инспектором, потом повернулась к Роару — тот смотрел в другую сторону.

— Я проверил информацию по Хамару, — сказал Викен довольно нахально. — Похоже, он действительно провел день там. Продолжим с ним завтра. Я попросил его переночевать сегодня в гостинице. Здесь ему спокойствие не светит.

— В гостинице тоже, — прокомментировал Роар, кивнув в сторону входной двери. — Акулы ждут корма.

Викен скорчил гримасу:

— Добро пожаловать.

Тщедушная фигурка Лёккему проскользнула в коридор, они услышали, как защелкнулась дверь.

— Несчастный случай или самоубийство, — подытожил Роар.

— Или кто-то здесь был и помог ему, — прервал его Викен. — По сведениям сожителя, Лёккему, у Бергера кто-то был в гостях весь вечер. Он показал мне сообщение, подтверждающее это. Получено за пару часов до его возвращения.

Из машины Роар успел позвонить в студию в Нюдалене.

— Бергер послал письмо своему продюсеру за полчаса до того, как его обнаружили, — сообщил он. — В этом письме он просил зачитать обращение по телевизору. — Он достал блокнот и прочитал: — «Я уехал и больше не вернусь. Сожаления бесполезны, прощение бессмысленно. Точка есть точка. После нее — ничего».

— Это все? — Викен проявил меньше интереса, чем рассчитывал Роар.

— Письмо отправлено также в центральные газеты и на Центральный канал. Его можно расценить как форму признания. Он же планировал разоблачение перед включенной камерой.

— И ты думаешь, целью было это письмо? — проворчал Викен. — Этот человек жил за счет внимания и вдруг решил закончить свои шоу какой-то писулькой, да еще зачитанной другими? — Он покачал головой. — Редакторы студии должны знать предполагаемое содержание сегодняшней передачи.

— Там нам не очень-то помогут, — ответил Роар. — На передачу пригласили пару гостей, но всем остальным распоряжался Бергер. Он обожал импровизировать и не позволял другим заранее что-то за него решать. Правда, продюсер признается, что Бергер собирался говорить о собственной смерти.

Викен встал.

— Тому, кто пытается убедить меня, что мы наблюдаем самоубийство раскаявшегося убийцы, придется серьезно потрудиться, — сказал он твердо. — Займись соседями — и здесь, и в соседних подъездах. Были ли у Бергера гости, видел ли кто-нибудь входящих и выходящих.

Он уже собирался уйти, но передумал, прикрыл дверь.

— И еще, — сказал он, глядя прямо в лицо Роару. — Я не лезу в твои дела в неслужебное время.

Роар покосился на него, опустил глаза.

— С кем ты проводишь время — дело личное. Но пока мы работаем в команде, мы зависим от взаимного доверия, это ты отлично знаешь.

Роар мог сделать вид, что не понимает, куда метит Викен. Но вдруг он почувствовал злость, какой давно не испытывал. Открой он сейчас рот, он выплеснул бы ее прямо в лицо инспектору. Он предпочел промолчать.

— Когда ты сообщаешь мне, с кем говорил и от кого получил информацию, это должно соответствовать действительности. Если я не могу принять ее как данность, это бесполезно.

Викен вышел, закрыв за собой дверь и предоставив Роару гадать, что же именно бесполезно.


Соседи не особенно помогли. Пожилая дама этажом выше выпускала кошку, и ей показалось, что хлопнула дверь. Времени было около половины восьмого, что соответствовало показаниям Одда Лёккему о времени его возвращения. Вполне ожидаемо, что у соседей Бергера многое накопилось на сердце. Эти мнения порадовали бы редактора отдела читательской почты в газете, но для следствия не имели никакой ценности.

Около половины одиннадцатого Роар закончил. Он не стал возвращаться в квартиру Бергера, не хотел встречаться с Дженнифер, которая наверняка там еще работала. По дороге к машине он застал двух криминалистов, все еще обследующих черный «БМВ», очевидно принадлежавший Бергеру.

Он перешел улицу:

— Уже приступили?

— Предварительный осмотр. Заберем ее для тщательной проверки.

— Есть что-нибудь вкусненькое для голодных оперов?

Расслабленная усмешка со стороны криминалиста:

— Чего вы ждете? Заряженного револьвера? Окровавленного ножа?

Роар усмехнулся в ответ. Он стоял под дождем и все никак не мог отделаться от бесцеремонного выпада Викена.

Криминалист открыл багажник:

— Мы кое-что нашли. Не знаю, насколько интересно.

Он приподнял войлок, покрывавший дно багажника. Там что-то лежало, у спинки сиденья. Роар схватил фонарик и посветил. Обнаружил кольцо.

Криминалист протянул ему пластиковые перчатки. Надев их, Роар залез в багажник, достал кольцо и поднял к свету. Это было обручальное кольцо с гравировкой.

— «Тридцать-пять-пятьдесят один, — прочел он. — Твой Оге».

33

Пятница, 9 января

Дженнифер Плотерюд за годы работы вскрыла бесчисленное количество трупов. Но по нескольким причинам она была уверена, что ожидающая ее работа запомнится. Поздним вечером накануне она закончила наружный осмотр и взяла необходимые анализы крови, волос на голове и половых органах, остатков спермы, слюны и грязи под ногтями. Она позвонила Лейфу и договорилась, где провести необходимые надрезы. Санитар был старым кропотливым работягой, всегда точно выполнявшим все, о чем его просили, и, когда Дженнифер включила свет в прозекторской без четырнадцати минут семь, она обнаружила, что отверстия на трупе, лежавшем на стальном столе, уже сделаны, а череп аккуратно трепанирован.

В первые минуты она составила план работы. Затем достала контейнеры для забора гноя, пробирки и дополнительные зонды. Аспирантка должна была прийти в десять минут девятого. Она была матерью-одиночкой и нуждалась в работе без изнурительных ночных дежурств, и, вообще, ее отношение к судебной медицине не отличалось страстью. По счастью, она ловко обращалась с оборудованием для тонкой хирургии, и это перевешивало недостаточную заинтересованность профессией. Однако у нее была тяга все комментировать, и первое, что она сделала, — выразила радостный ужас оттого, что огромное бледно-желтое тело, заполнявшее собой стальной стол, принадлежало человеку, которого она несчетное количество раз видела этой осенью по телевизору.

— Разве это тело теперь кому-нибудь принадлежит? — ответила Дженнифер с некоторым презрением. Она не выносила болтовни во время вскрытия.

Аспирантка поняла намек и заткнулась.

Несколько часов обе женщины работали напряженно и сосредоточенно, разбирая тело Элиаса Бергера. Головной мозг отделили от спинного и достали из черепной коробки. Поверхность его была тщательно исследована, но никаких существенных находок не обнаружилось. Как и ожидалось, после осмотра не было выявлено никаких следов серьезных механических повреждений или мальформаций кровеносных сосудов. Дженнифер решила, что ткани мозга следует закрепить формальдегидом для более тщательного обследования.

Около десяти заглянул Корн. Он вернулся в то же утро из длительного путешествия и, хотя еще был в отпуске до конца выходных, отправился прямо из аэропорта в институт, узнав утренние новости.

Дженнифер коротко отчиталась: никаких очевидных травм внутренних органов, все обнаруженное пока что соответствует первоначально предполагаемой причине смерти — передозировка героином.

— Я останусь до конца рабочего дня, — заверил ее Корн. — В справочное так часто звонят из СМИ, что кому-то придется этим заняться.

Дженнифер очень обрадовалась. Не потому, что была против общения с журналистами. Проблема в том, что она не могла сообщить то, что знала или предполагала. Она снова нырнула в толстое брюхо на стальном столе и прошлась вдоль сосудов к печени — та была страшно раздута, вся в жировых отложениях, как и следовало ожидать у человека, пестующего свой образ алкоголика и наркомана, — и выбрала место с нижней стороны, чтобы сделать надрез и вынуть ее. Ровно там, куда она направила острие скальпеля, обнаружилась опухоль. Она была большая, величиной с мячик для гольфа, но более овальная, с узловатой поверхностью.


В пару минут двенадцатого она сделала перерыв. Попыталась связаться с Викеном и представить ему предварительный отчет. У него был включен автоответчик. В эту секунду зазвонил ее мобильный. Номер был незнакомый, и ей было некогда, но все же она ответила.

— Это Рагнхильд Бьерке… Мать Майлин.

Дженнифер удивилась, что женщина решила об этом напомнить, всего несколько дней прошло с ее посещения.

— Конечно, я вас узнала, — сказала она.

— Я видела новости. — Рагнхильд Бьерке замолчала. — Это правда, что говорят? Что он, возможно, ее убил?

Дженнифер тяжело вздохнула:

— Этим занимаются следователи…

— А вы верите, что это он? — Голос Рагнхильд Бьерке был все таким же бесцветным, но скрытый страх по телефону звучал явственнее.

— Я бы с удовольствием вам ответила, но у меня нет никаких оснований для выводов. — Дженнифер почувствовала ту же беспомощность, как при личной встрече. — Мне очень жаль, — добавила она.

— Мне стало легче, когда мы поговорили в понедельник, — продолжала Рагнхильд Бьерке.

— Заходите еще, — подбодрила ее Дженнифер. — Когда угодно, если это вам поможет.

— Я думала над вашим вопросом.

Дженнифер попыталась припомнить их разговор.

— Да? — сказала она, не понимая, куда клонит Рагнхильд Бьерке.

— Я лежала без сна всю ночь. Конечно, я волновалась, когда уезжала или отсутствовала по вечерам. Лассе пил. Задним числом я поняла, что он еще и употреблял наркотики. Он был большим психопатом, чем я вам рассказала. У него были чудовищные перепады настроения. Но он любил девочек, я бы ни за что не поверила…

Дженнифер посмотрела на часы. У нее впереди было много работы, но она не могла прервать разговор.

— Майлин никогда ничего не рассказывала. А я напрямую и не спрашивала. И теперь, задумавшись, я понимаю, что кое-что она все-таки говорила. Однажды она попросила поставить замок на их дверь. Она видела такой в фильме по телевизору. Почему я за это не зацепилась и не выудила из нее ничего? И каждый раз, когда я уезжала на ночь, она становилась какой-то странной, смущенной, но никогда ничего не говорила, не плакала, не возмущалась. Когда я сейчас об этом думаю, я не понимаю, как я могла от них уезжать. Но я верила Лассе. Кошмары мучили его давно. — Она замолчала.

— Не вините себя, — сказала Дженнифер. — Вам и без того тяжело.

— Я говорила, что он был знаком с Бергером?

Об этом Дженнифер ничего не знала.

— Они болтались вместе, когда я познакомилась с Лассе. На вечеринках они безумствовали. Но все это весело, когда ты юна и знакомишься с художником с неограниченной верой в собственный талант.


Повесив трубку, Дженнифер еще пару раз набрала Викена, снова безрезультатно. Тогда она решила позвонить Роару. Это даст ему возможность пригласить ее вечером к себе по дороге домой.

— Торчу в пробке, — простонал он, кажется чем-то недовольный. — Сначала жутко проспал, а теперь — пробка из-за аварии. Должен был быть на совещании вот уже пять минут как.

— Папенька тебя отругает, — поддразнила она, хотя понимала, что он не настроен на шутки.

— Там все кипит, — пожаловался он. — Напоминает медвежьи убийства.

— Мы это тоже почувствовали, — утешила она. — Если бы у нас не хватало охраны, они бы уже ворвались в прозекторскую.

На секунду она представила себе стаю вопящих журналистов, прижимающих ее к стене, пока фотографы пихают объективы в брюхо наполовину вскрытого трупа.

Она вздохнула и неожиданно захотела поговорить с ним о чем-нибудь другом. Однако сказала:

— Хочешь новости о вскрытии? У Бергера был рак поджелудочной.

Она расслышала присвист в трубке:

— Не от этого же он умер?

— Конечно нет. Первые результаты анализов крови подтверждают предположение о передозировке героином.

— Но ты говоришь, он был смертельно болен?

— Вот именно, я звонила в больницу, побеседовала с главврачом, который лечил Бергера. Опухоль была обнаружена более полугода назад. Она развивалась очень быстро. Ему дали три месяца, в любом случае не больше шести.

— А Бергер об этом знал? — пробурчал Роар.

— Они ему все самым внятным образом рассказали. По мнению врача, он это принял.

— То есть он готовил все эти передачи в ожидании смерти? Его как-нибудь лечили?

— Только обезболивающими. Кроме того, он сам себя лечил, как ты знаешь. Он явно предпочитал героин морфину.

Когда она закончила разговор, в дверь постучали. Заглянула девушка — инженер из Секции следов и пятен.

— У меня есть для вас новости, — сказала она и помахала документом.

Дженнифер схватила его, расправила и долго смотрела. Потом в задумчивости прищурилась на девушку. Та все еще стояла в дверях. Она о чем-то спросила, но Дженнифер не расслышала. Она сняла трубку, и девушка исчезла за дверью, не дожидаясь ответа.

34

С последнего звонка Дженнифер прошло только пять минут, и снова она звонила Роару. Он все еще мертво стоял в пробке.

— Если бы я могла чем-нибудь помочь, — защебетала она.

— Пришли вертолет.

Она засмеялась — кажется, была в хорошем настроении.

— Я только что получила результаты анализа.

Он пытался объяснить ей, что не надо передавать информацию через него, это создавало только лишние проблемы. Не успел он это повторить, она сказала:

— Волосы, найденные на теле Майлин Бьерке, имеют редкий вариант митохондриальной ДНК. Среди населения Норвегии такой вариант встречается у одного из десяти.

— У Бергера?

— Да.

Роар просигналил мотоциклисту, пробиравшемуся через пробку и задевшему локтем его зеркало. Выругавшись про себя, он сказал безнадежно:

— Об этом, Дженни, ты должна сообщить руководству, а не мне.

— Я звонила Викену уже трижды, он сидит на совещании и не берет трубку.

«Я тоже должен был там быть», — простонал Роар про себя. Он догадался, что надо положить трубку, чтобы остальные новости Дженнифер сообщила непосредственно Викену. Но не смог справиться с искушением:

— И тем не менее нельзя утверждать точно, что волосы принадлежат Бергеру?

Дженнифер подтвердила это.

— Еще одно, — продолжила она.

Пробка, кажется, начала понемногу рассасываться, Роар проехал тридцать метров, после чего опять намертво встал.

— Еще? — Он сам заметил, как ворчливо разговаривает. — Прости, Дженни, у меня стресс.

— Еще бы. Тебя ожидает взбучка, когда ты наконец доедешь, Михай Хорват.

Ему не понравилось, что она его так назвала.

— Ну давай.

— Вчера поздно вечером звонила Лисс Бьерке.

— Что, опять?

— Она по-прежнему настаивает на разговорах со мной.

— Хотя допрашивать ее мы пригласили женщину, как она требовала?

Средняя полоса задвигалась, и Роар ринулся туда.

— Она была у Бергера в среду, — сообщила Дженнифер. — Он попытался ее схватить и пробормотал, что знает что-то о Майлин.

— И что же он знал?

— Этого она не выяснила. Он был под таким кайфом, что она предпочла оттуда сбежать.

Роар снова перестроился. Дженнифер собиралась еще что-то рассказать, на этот раз о матери Майлин, которая тоже к ней заходила. Мать в момент сурового испытания беспокоилась об исчезнувшем обручальном кольце. И что они должны проверить, действительно ли не работала университетская телефонная сеть в тот вечер, когда пропала Майлин.

— Мы не знае