Book: Жозефина



Жозефина

Имбер де Сент-Аман


ЖОЗЕФИНА


Глава I


ПОСЛЕ СВАДЬБЫ


Вот уже два дня виконтесса де Богарне звалась гражданкой Бонапарт. 9 марта 1796 года (19 вантоза[1]IV года) она вышла замуж за победителя 13 вандемьера[2], спасителя Конвента, и два убийцы короля, Баррас и Талльен, были свидетелями на ее бракосочетании.

После свадьбы муж лишь два дня оставался с ней, и в течение этих сорока восьми часов он то и дело закрывался на ключ со своими географическими картами, извиняясь и объясняя это срочной необходимостью, крича через запертую дверь, что нужно отложить любовь до победы. Но хоть он и был моложе своей жены (ей около тридцати трех лет, а ему — только двадцать шесть), Бонапарт испытывал сильную влюбленность в нее. Грациозная и обольстительная, пусть несколько утратившая свою былую свежесть, она находила средства нравиться своему молодому мужу. Как заметил герцог Рагуз в своих мемуарах: «Известно, что в любви излишен вопрос «почему?»: любят, потому что любят, и нет ничего менее поддающегося объяснению и анализу, чем это чувство… Бонапарт же был влюблен в полном смысле этого слова, до самозабвения. Видимо, это была его первая страсть, и он отдавался ей со всей энергией своего характера». Но его только что назначили главнокомандующим итальянской армией. Он должен оставить свою любовь и поспешить навстречу опасности и славе. 11 марта он написал Летурнеру, главе Директории[3], письмо с официальным уведомлением о заключенном накануне браке: «Я просил гражданина Барраса известить исполнительную Директорию о моем браке с гражданкой Богарне. Доверие, которое Директория оказывала мне при любых обстоятельствах, заставляет меня сообщать ей обо всех моих действиях. Это новая нить, которая соединяет меня с отчизной; более того, это свидетельство моего твердого решения найти спасение только в Республике. Спасение и почет».

В тот же день он покинул Париж, попрощавшись со своей возлюбленной и с маленьким особняком на улице Шантерен (будущая улица Победы), где как молния промелькнуло его столь недолгое счастье. Его сопровождали адъютант Жюно и интендант Шове, и при себе он имел 48 000 золотом и 100 000 франков в векселях, частично опротестованных. С такой слабой поддержкой главнокомандующий армией, которая уже давно все потеряла, должен был вести ее на плодородные равнины Ломбардии. Он остановился по пути у преподобного отца Мармонта в Шатийоне на Сене, откуда отправил Жозефине доверенность на право распоряжаться некоторой суммой. 14 марта в шесть часов вечера на почтовой станции Шансо он написал ей второе письмо:

«Я написал тебе из Шатийона и отправил тебе доверенность, чтобы ты распорядилась некоторыми суммами, которые мне причитаются. С каждым мгновением я удаляюсь от тебя, мой обожаемый друг, с каждым мгновением мне все труднее выносить эту разлуку с тобой. Ты постоянно в моих мыслях, мне не хватает воображения представлять, что ты делаешь. То я представляю тебя грустной, и мое сердце сжимается от усиливающейся боли. То ты весела, развлекаешься с друзьями, и я упрекаю тебя, что так быстро ты забыла о мучительном расставании, значит, ты легкомысленна, и, следовательно, не способна на сколь-нибудь глубокое чувство. Как видишь, мне трудно угодить; но, мой друг, это совсем другое, ведь я боюсь, как бы не пошатнулось твое здоровье или как бы у тебя не появилось причин быть грустной, и я тогда сожалею о том, что так быстро оторвали меня от моей любви. Я чувствую, что ты не добра ко мне, я же могу обрадоваться, лишь уверившись, что с тобой не случилось ничего плохого. Когда меня спрашивают, хорошо ли я спал, я чувствую, что прежде чем ответить, мне нужно было бы получить письмо с сообщением, что ты хорошо отдыхала. Болезни, приступы ярости людей волнуют меня только тогда, когда они могут затронуть тебя, мой друг. Пусть мой гений, мой ангел-хранитель, всегда поддерживавший меня в самых больших опасностях, окружит тебя, укроет тебя, а меня оставит. О! Не будь веселой, а лишь слегка меланхоличной, и главное, пусть твоя душа будет без грусти, а тело без болезней; вспомни, что по этому поводу говорит Оссиан. Пиши мне, мой нежный друг, почаще. И получи тысячу и один поцелуй от самого верного и нежного друга».

В этот период Бонапарт был влюблен в свою жену сильнее, чем она в него. Он обожал ее, а она была лишь немного тронута бурным проявлением чувств супруга, его, можно сказать, неистовым идолопоклонством. Она осталась в Париже несколько обеспокоенная, спрашивая себя, сумасшедшим или героем является человек, с которым соединила ее судьба. Порой она верила в него, а порой сомневалась. Будучи женщиной старого режима, она спрашивала себя: «Правильно она сделала, выйдя замуж за друга молодого Робеспьера, республиканского генерала?». Бонапарт зачаровал, загипнотизировал Жозефину, но он ее еще не растрогал. В то время его резкий и странный характер вызывал у нее скорее удивление, нежели симпатию. Он совершенно не был похож на версальских придворных волокит, модных знатных ухажеров. Лишь неординарностью казалось в нем то, что позднее назовут гениальностью.

Жозефина не горела большим желанием отправляться к нему в Италию. Ей мила была сточная канава улицы Шантерен, как мадам де Сталь была мила сточная канава улицы Бак. В Париже она находилась рядом со своими дочерью, сыном, родными и друзьями. Ей нравилось вращаться в этом пестром и ярком обществе Директории, перенявшем кое-что от элегантности прошлого, и ее грация, утонченность, привлекательность вызывали всеобщее восхищение. Она с удовольствием наблюдала за возрождением некоторых салонов, казалось, восстававших из пепла, за пробуждением театров и расцветом светской жизни, где любая хоть чуточку кокетливая женщина пленительна.

Тем временем прибывший в Ниццу Бонапарт 29 марта принял там командование итальянской армией. Генерал Сегюр говорил: «Наблюдали, как 52 000 австро-сардинцев с 200 пушками, прекрасно оснащенные, выступили против 32 000 французов, без жалованья, без довольствия, разутых, не имеющих и половины обмундирования, которое продано ими, чтобы разжиться табаком или какими-нибудь крохами пропитания. Многие были даже без штыков. За ними следовало только 60 пушек, не укомплектованных боеприпасами, которые тащили искалеченные и пораженные чесоткой мулы и сопровождали босые канониры и никчемные кавалеристы, больше тянущие своих лошадей, нежели едущие на них».

И вот к этим людям обратился молодой генерал со знаменитым заявлением: «Солдаты, вы голодны и почти раздеты. Правительство вам очень задолжало, но оно ничего не может сделать для вас. Ваше терпение, ваша отвага облагораживают вас, но не дают вам ни преимущества в силе, ни славы. Я поведу вас в самые плодородные земли в мире, там вы увидите большие города, богатые села, там ждут вас слава и трофеи. Солдаты, неужели вам не хватит смелости?»

В самом начале этой удивительной кампании, когда успех казался невозможным (настолько значительным было численное превосходство противника), Бонапарт, несмотря на пылкое честолюбие, не имел сил отвлечься от своей любви. До начала первого сражения он написал Жозефине письмо из Порт-Морица, датированное 14 жерминаля (3 апреля 1796 года): «Я получил все твои письма, но ни одно не дает мне представления о твоей жизни. Ты намереваешься, мой обожаемый друг, писать мне в таких выражениях? Неужели ты полагаешь, что мое положение недостаточно тяжелое, чтобы еще больше увеличивать мои страдания и переворачивать мне душу? Какой стиль! Какие чувства ты пытаешься мне описать! Они пламенные, они обжигают мне сердце. Моя единственная Жозефина, вдали от тебя нет веселья, вдали от тебя мир — пустыня, где я одинок, и мне не на кого излить мою нежность. Ты отняла у меня больше, чем душу, ты — единственная мысль моей жизни. Когда я устаю от хлопот, когда я испытываю страх перед исходом сражения, когда люди раздражают меня, когда я готов покончить с жизнью, я кладу руку на сердце — туда, где твой портрет, — я смотрю на него и чувствую, что любовь для меня — абсолютное счастье, и все не имеет смысла, когда я без моего друга».

Бонапарт, который станет таким подозрительным, таким ревнивым, пока выражает полное доверие и восторг. Чтобы вызвать в его душе экстаз, достаточно было нескольких строк нежности, начертанных обожаемой рукой. «Каким искусством сумела ты захватить все мои чувства и заполонить все мои мысли? Жить для Жозефины — вот цель моей жизни! Я действую, чтобы оказаться возле тебя, и готов умереть, лишь бы приблизиться к тебе. Безумный! Я не замечаю, что отдаляюсь от тебя. Сколько времени еще пройдет, прежде чем ты прочтешь эти строки, слабое отражение взволнованной души, где царишь ты!»

Увы, любовный небосклон недолго остается безоблачным, и к счастливой воркотне скоро примешаются стоны. Но в тот день он не сомневается ни в верности, ни в любви своей жены, и все же он чувствует, как его охватывает меланхолия, этот нераздельный спутник больших страстей: «О! Моя обожаемая жена, не знаю, какая ждет меня судьба, но если она будет долго держать меня вдали от тебя, я этого не вынесу, мое мужество меня подведет. Когда-то я гордился своим мужеством, и иногда, бросая мысленно свой взор на зло, которое могли бы причинить мне люди, на будущее, которое могла бы уготовить мне судьба, я мог принять самые неслыханные несчастья не моргнув, даже не ощущая удивления. Но сегодня мысль, что моей Жозефине может быть плохо, что она может быть больна, и, что еще хуже, — жестокая, зловещая мысль, что она могла бы любить меня меньше, ослабляет мне душу, останавливает кровь, вызывает грусть, подавляет меня, не оставляет мне даже храбрости на гнев и отчаяние. Раньше я часто говорил себе: тот, кто ничего не ждет от людей, умирает без сожаления. Но сегодня умереть, не будучи любимым тобой, умереть без такой уверенности — это мучение ада, это яркая картина абсолютного уничтожения. Мне кажется, я чувствую, что задыхаюсь. Ты — мой единственный спутник, кого судьба предназначила совершить со мной суровое путешествие по жизни. День, когда твое сердце не будет принадлежать мне, будет днем без тепла и жизни в природе… Заканчиваю письмо, мой нежный друг; душа грустна, тело устало, сознание отягчено, люди меня утомляют. Я должен был бы их ненавидеть: они удаляют меня от моего сердца».

Однако у людей со складом характера, как у Бонапарта, меланхолия не бывает продолжительной. Вновь в нем просыпается воин, как будто звуки труб отрывают его от мечтаний, и он заканчивает письмо так: «Я в Порт-Морице около Онейя, завтра буду в Албенге. Обе армии в движении и стремятся обмануть друг друга. Победа за более искусным. Я оценил Болье, маневрирует он хорошо, сильнее своего предшественника, но я его побью прекрасным образом, надеюсь. Не беспокойся обо мне, люби меня как свои глаза, нет, этого недостаточно, сильнее, чем свою мысль, свой дух, свою жизнь, всю себя. Прости же меня, мой друг, я словно в бреду, сознание не выдерживает у того, кто глубоко чувствует, у того, кто тебя так любит. Баррасу, Суси, мадам Талльен искренний привет, мадам Шато-Ренар поклон, Эжену, Ортанс — истинную любовь».

3 апреля у Бонапарта абсолютное доверие к своей жене; 7-го он уже подозревает ее. 3-го он укорял ее за слишком бурное выражение чувств; 7-го он упрекает ее за прохладность тона. Он пишет ей 17 жерминаля (7 апреля 1796 года): «Получил письмо, прерванное тобой, по твоим словам, чтобы отправиться в деревню, и продолженное уже в тоне, как будто ты ревнуешь меня — меня, того, кто здесь изнемогает от тягот и неприятностей. О! Мой друг!.. Верно, я неправ. Первое время деревня прекрасна, да и, несомненно, нашелся восемнадцатилетний любовник. Вот средство терять мгновения, которые лучше было посвятить письмам тому, кто за триста лье от тебя живет, существует и наслаждается только воспоминанием о тебе, прочитывает твои письма, как проглатывают любимые блюда проголодавшиеся охотники после шести часов охоты! Твое последнее письмо холодно, твое чувство напоминает лишь прохладную дружбу. Я не нашел в нем того огня, которым, как я полагал иногда, зажигался твой взор. Но как я странен! Я находил, что предыдущие твои письма слишком угнетали мне душу, переворачивали ее, нарушали мой покой и завладели моими мыслями. Я желал более холодных писем, но теперь они несут мне холод смерти, страх не быть любимым Жозефиной, мысль, что она непостоянна… Но зачем я придумываю трудности в своем воображении? Их столько в действительности! Нужно ли их еще изобретать? Ты не могла бы вызвать у меня безграничной любви, не разделяя ее, да и с твоей душой, твоими мыслями и рассудительностью невозможно нанести смертельный удар в ответ на самозабвение и преданность… Вот мои желания: победить судьбу и помнить о моей неповторимой женушке, и чтобы ты помнила обо мне, чтобы была достойна того, кто каждое мгновение думает о тебе».

Блистательные и скорые судьбоносные победы не заставили себя ждать: 12 апреля при Монтенотт, 15-го при Миллесимо. С высот Монт-Земело армия вдруг увидела обещанную землю, богатые и плодородные равнины Италии с великолепными городами, полноводными реками, щедрой природой. Первые лучи солнца освещают красивейшую панораму. На горизонте вырисовываются Альпы с их вечными снегами. Крик радости вырывается и проносится по всем рядам воинов. Молодой генерал восклицает, предсказывая будущие победы: «Ганнибал перешел Альпы, мы их обогнули». 22 апреля — победа при Мондови, 28-го — перемирие в Шераско и Пьемонте. Бонапарт обращается к своим войскам с таким приветствием: «Солдаты, за две недели вы одержали шесть побед, захватили двадцать одно знамя, шестьдесят орудий, множество укреплений, завоевали самую богатую часть Пьемонта; вы взяли в плен пятнадцать тысяч человек. Убили и ранили десять тысяч. Лишенные всего, вы выиграли сражения без пушек, форсировали реки без мостов, делали марш-броски босыми, на бивуаках часто обходились без хлеба. Только республиканские фаланги способны на столь великие подвиги. За это вам огромная благодарность, солдаты!»

Бонапарт отправляет своего брата Жозефа и адъютанта Жюно в Париж. 2 флореаля (24 апреля 1796 года) он пишет своей жене: «Мой брат передаст тебе это письмо; я очень дружен с ним, надеюсь, что он добьется и твоей дружбы, он ее заслуживает. Природа наградила его нежным и добрым характером, у него море достоинств. Пишу Баррасу, чтобы он назначил брата консулом в какой-нибудь итальянский порт. Он хочет жить со своей милой женушкой вдали от больших водоворотов и великих дел. Рекомендую его тебе. Я получил твои письма от 16-го и 21-го. Ты столько дней мне не пишешь! Что же ты делаешь? Нет, мой дорогой друг, я вовсе не ревную, но иногда испытываю беспокойство. Приезжай быстрее, я предупреждаю тебя, если ты не поспешишь и приедешь поздно, ты найдешь меня больным. Это уж слишком: усталость и твое отсутствие одновременно».

Отныне самое сильное желание Бонапарта, чтобы жена приехала в Италию. Он умоляет ее, он заклинает ее не задерживаться ни секунды. «Твои письма, — добавляет он, — скрашивают мои будни, а счастливые дни не часты. Жюно везет в Париж двадцать два знамени. Ты должна приехать с ним, ты слышишь?.. Боль без лекарства, страдание без утешения, нескончаемые муки, если, к несчастью, я увижу, что он возвращается один, мой обожаемый друг. Он увидит тебя, он будет дышать в твоем святилище; может быть, ты даже проявишь к нему редкостную и бесценную благосклонность, разрешишь поцеловать твою щеку, а я остаюсь очень далеко. Но ты приедешь, не так ли? Ты будешь здесь, рядом со мной, возле моего сердца, в моих объятиях! Приезжай, прилетай на крыльях! Но путешествуй осторожно. Дорога такая «длинная, дрянная, утомительная. Вдруг ты перевернешься, или заболеешь, или устанешь… Приезжай побыстрее, мой обожаемый друг, но езжай медленно…»

В своих мемуарах брат Жозеф так рассказывал о своей и Жюно поездке в Париж: «Это было в Шераско 5 флореаля, когда мой брат поручил мне представить Директории свои доводы в пользу быстрейшего заключения мира с королем Сардинии, чтобы изолировать австрийцев в Италии. Он поручил своему адъютанту Жюно отвезти и передать знамена. Мы отправились в одном и том же дилижансе и прибыли в Париж через сто двадцать часов после нашего отъезда из Ниццы. Трудно было описать восторг населения. Члены Директории усердствовали в том, чтобы засвидетельствовать нам свое удовлетворение армией и ее командующим. Я присутствовал на одном обеде у директора Карно. В конце обеда возмущенный малодоброжелательными высказываниями недругов Бонапарта Карно заявил перед двадцатью приглашенными, что враги клевещут на него, и, открыв свой жилет, он показал портрет генерала, который носил на сердце, и воскликнул: «Скажите вашему брату, что он здесь, потому что я предвижу то, что он станет спасителем Франции, и нужно, чтобы он знал, что в Директории у него только почитатели и друзья».



Мюрат, отправленный с договором о перемирии из Шераско через Пьемонт в Париж, прибыл туда раньше Жозефа и Жюно. Жозефина всех троих расспрашивала о мельчайших подробностях военных действий своего мужа. Лишь несколько дней потребовалось ему, чтобы перейти от безвестности к славе. Гражданка Бонапарт не раскаивалась, что поверила в звезду этого человека, она уже имела привилегированное положение в Республике.


Глава II


ПРАЗДНОВАНИЕ ПОБЕД


Бонапарт прославился, можно сказать, мгновенно. Чувство, охватившее весь Париж, было глубоким удивлением. Сама Жозефина была потрясена таким быстрым и неожиданным успехом мужа. Везде и все интересовались мельчайшими деталями жизни этого молодого человека, о котором ранее говорили лишь в связи с победой в день 13 вандемьера. Но его происхождение было окутано тайной, хорошо еще, если знали, как произносится или пишется его имя. О его семье, его первых шагах, его состоянии, характере публика не знала абсолютно ничего. И ни один человек никогда не владел умением с таким искусством заставлять говорить о себе. Уже в первых его заявлениях, сделанных армии, в первых его депешах Директории можно было обнаружить исключительную способность производить эффект: герой был незаурядным артистом. Директория своими собственными руками вознесла его на пьедестал.

Сначала газета «Монитор» без особого красноречия констатировала успехи итальянской армии. На последней странице номера от 10 мая 1796 года помещается отчет о получении знамен — церемонии, на которой присутствовала Жозефина. «Монитор» описал это таким образом: «Сегодня на своем открытом заседании Директория приняла двадцать одно знамя, отбитое французскими республиканцами у австрийцев и сардинцев в сражениях при Миллесимо, Дего и Мондови. Военный министр, представший как главный ответственный получатель этих трофеев, произнес речь, в которой он должным образом отметил значение итальянской армии, которая своими славными победами открыла путь к триумфам, предвестникам мира, достойного Французской республики. Генерал говорил с той мужественной интонацией и таким скромным тоном, которые характеризовали героев свободы. От имени своих соратников по армии он поклялся, что они до последней капли крови будут защищать Республику, бороться за исполнение законов и поддержание Конституции 1796 года. Глава Директории ответил с волнением, придавшим достоинство его словам. Он вручил саблю храброму воину и по-братски обнял его. Это заседание, которое длилось лишь полчаса, представляло из себя одновременно и импозантный и трогательный спектакль. Звуки военной музыки усиливали возбуждение, проявлявшееся в возгласах: «Да здравствует Республика!».

В своих занимательных мемуарах герцогиня д’Абранте написала о впечатлениях, которые производили в тот день мадам Бонапарт и мадам Талльен, чье присутствие было одним из главных украшений этого патриотического праздника. Она говорит: «Мадам Бонапарт была еще очаровательна в то время… Что же касается мадам Талльен, она была в расцвете своей красоты. Обе одеты с той античной изысканностью, которая присуща тому времени. Думается, Жюно был очень горд своим правом предложить руку этим двум очаровательным женщинам, когда после вручения знамен они покидали Директорию. Жюно было тогда двадцать пять лет, он — красивый молодой человек с бравой военной выправкой; в тот день на нем был великолепный гусарский мундир полковника. И великолепие костюма и мужественный вид молодого и храброго посланника, бледного от ран, кровь которых обагрила эти знамена, словно говорили о том, что он был достоин армии, которую представлял здесь. Выходя, он предложил руку мадам Бонапарт; как жена его генерала, она имела право идти первой, особенно в этот торжественный день. Другую руку он предложил мадам Талльен, и так спустился с ними по лестнице Люксембургского дворца».

Чем не прекрасный сюжет для жанровой картины: гусарский полковник под руку с Жозефиной и мадам Талльен на лестнице дворца Марии Медичи? Герцогиня д’Абранте так описывает толпу, жадно разглядывавшую героя и модных красавиц: «Толпа была огромной. Люди толкались, теснились, чтобы лучше видеть. «Гляди, это его жена!.. Это его адъютант! Как он молод! А она, как она прекрасна! Да здравствует гражданин Бонапарт! — кричала толпа. — Да здравствует гражданка Бонапарт! Она добра к бедному люду». «Да, да, — говорила толстая торговка с рынка, — прямо Богоматерь побед».

Поэт Арно в своих «Воспоминаниях шестидесятилетнего» также описывает эффект, произведенный красотой Жозефины в тот торжественный день. В центре всеобщего внимания мадам Бонапарт делила скипетр популярности с мадам Талльен и мадам Рекамье. «Хоть у нее и было меньше яркости и свежести, чем у них, но благодаря правильности черт лица, изящной гибкости стана и нежного выражения на лице, она тоже была красива. Я видел всех троих в туалетах, наиболее подчеркивающих их достоинства, с прекраснейшими цветами в волосах в один из самых великолепных майских дней, когда они входили в зал, где Директория принимала знамена. Можно было бы сказать, что три весенних месяца пришли отпраздновать победу». Молодой поэт, не однажды удостаивавшийся чести стоять рядом с Жозефиной, был очень польщен тем, что присутствовал с ней и мадам Талльен на первом представлении «Телемака» Лезиера в театре Фейдо. «Признаюсь, — говорит он, — не без определенной гордости воспринимал я свое нахождение в обществе двух замечательных женщин эпохи; и не без определенного удовольствия я вспоминаю об этом: естественные чувства молодого человека при виде красоты и славы. Не Талльена я видел в его жене, но именно Бонапарта я боготворил в его жене».

Тогда Бонапарт производил впечатление истинного республиканца. 6 мая он написал Директории: «Невозможно с большей преданностью и уважением, что я проявляю уже давно, относиться к Конституции и правительству. Я видел, как устанавливалась Конституция среди хаоса отвратительных страстей, направленных как на разрушение Республики, так и на разрушение французской империи. Молодая Конституция ощутила во мне определенную надобность, в силу обстоятельств и благодаря моему усердию. Моим девизом всегда будет одно: не жалеть жизни в защите ее».

Директоры решили, что генерал, выступающий за республиканские идеи, проявляющий такой ярый энтузиазм, достоин всяческого поощрения и почестей. Не подозревая еще о будущем поведении победителя, они захотели присоединиться к его славе, присоседиться, так сказать, «заставить» ее стать славой их правительства. Им показалось, что церемонии 10 мая недостаточно, они подумали, что новые торжества придадут событиям больше блеска и значимости. 10 мая Директория официально приняла знамена первых побед, и именно в этот день Бонапарт выиграл сражение под Лоди. То был героический день, который должен был производить сильнейшее впечатление на воображение граждан. Все мысли были сконцентрированы на том, как взять мост, на который повел своих гренадеров галопом молодой герой, несмотря на мощный огонь неприятеля, направленный на длинный и узкий проход. Бонапарта уже называли непобедимым, неустрашимым и непогрешимым. 15 мая он совершил триумфальный въезд в Милан.

Директория была в восторге. Ее комиссар в итальянской армии, Салисетти, сообщил 11 мая: «Граждане директоры, бессмертна слава доблестной итальянской армии! Безгранична наша признательность ее умному и отважному руководителю! Вчерашний день будет отмечен в анналах истории и войны… Республиканская колонна построена, Бонапарт объехал ряды. Его присутствие воодушевило солдат. Его приветствовали тысячекратными криками: «Да здравствует Республика!» Он подал сигнал к атаке, и войско как молния бросилось на мост».

Для того чтобы отпраздновать новые триумфы, Директория организовала наполовину патриотический, наполовину мифический театрализованный праздник, более языческий, чем христианский, где реминисценции из Плутарха соединялись с цитатами из Жан-Жака Руссо, и где ощущался вкус эпохи к героической декламации и страсть к гиперболе. «Праздник признательности и побед» (таково было его название) проходил на Марсовом поле 10 прериаля[4] IV года (29 мая 1796 года). В центре Марсова поля была воздвигнута платформа высотой в двенадцать футов. Выступающие туда поднимались по четырем лестницам в шестьдесят футов шириной каждая. У основания лестниц — львы, «символ силы, отваги и благородства», как писал «Монитор». Предназначенная для церемонии площадь была окружена барьером из пушек, пространство между которыми заполнили армейскими атрибутами. Гирлянды из фестонов создавали импровизированную границу. В центре холма возвышалась статуя Свободы, установленная на пьедестале из оружейных трофеев. Одной рукой она опиралась на Конституцию, в другой держала жезл с водруженной на него шапкой Гийома Телля. В четырех античных треножниках, расположенных вокруг статуи, дымились благовония. Рядом возвышалось огромное дерево, на котором как трофеи висели взятые у врагов знамена. Вблизи на пьедестале располагались статуи богинь победы и славы. Каждая держала в одной руке пальмовую ветвь, а другой подносила к губам военную трубу. Наконец, на алтаре лежали лавровые венки, которые директорам предстояло раздавать от имени признательной отчизны.

В десять часов утра артиллерийский залп дал сигнал к началу праздника. Склоны Марсова поля были усеяны палатками. Здесь расположилась Парижская национальная гвардия, вооруженная, со своими знаменами. Она была разделена на четырнадцать подразделений, представлявших четырнадцать армий Республики. К каждой из этих четырнадцати групп присоединились ветераны-инвалиды и раненые солдаты, которых позаботились разместить по подразделениям, представлявшим армии, в которых они получили ранения. Слово взял Карно как глава Директории. Его речь представляла собой, так сказать, военную «эклогу»[5]. Бывший член Комитета общественного спасения говорил о славе, заработанной в сражениях в пасторальном тоне, проникновенно и воинственно. Немногие документы так хорошо передают идеи и вкусы общества того периода, как эта речь, одновременно гуманная и воинственная, начинавшаяся так: «В момент, когда кажется, сама природа возрождается, когда земля, расцветая и зеленея, обещает богатый урожай, когда все живое стремится к благотворному единению, обновляющему вселенную, французский народ собрался на этот праздник — воздать должное талантам и добродетелям, почитаемым родиной и человечеством. О! Разве есть еще какой-нибудь другой день, который мог бы так объединить сердца? Какому человеку, какому гражданину может быть чуждо чувство признательности? Мы существуем лишь благодаря длинной череде благодеяний, а наша жизнь — это нескончаемый обмен услугами. В детстве мы были слабы без поддержки, и родители с любовью заботились о нас. Они руководили нашими первыми шагами, с терпеливой заботой помогали нашему развитию, от них мы узнали первые сведения о том, что есть мы сами и о том, что нас окружает».

После такого начала следует, как принято, хвала модному в то время понятию «lа sensibilite» (чувствительности); это слово даже жестокие террористы и сам Робеспьер произносили с пафосом. «Чувствительность, сопереживание, — говорил Карно, — не ограничиваются кругом семьи, они ведут на поиск бедняка в лачуге, наполняют грудь состраданием и желанием помочь, а благодеяние благодаря им оборачивается признательностью. Человечность! Насколько восхитительно твое применение — насколько вызывает жалость пустая душа, которой ты неведома!».

После таких дифирамбов семье, природе, человечности пришло время описания военных подвигов — словно после звука арфы вдруг слышен звук трубы: «Нарождающаяся Республика вооружает своих сыновей для защиты своей независимости, и ничто не в силах сдержать ее детей в этом стремлении. Они форсируют реки, штурмуют укрепления, преодолевают горы. Остатки трех армий после стольких побед истратили все отпущенное им природой, но продолжают сражаться, уничтожать орды предателей и разбойников, изрыгнутых Англией, наказывают виновных командующих и возвращают Республике некогда заблудших братьев. Переходя Пиренеи, они спешат к своей вершине и уничтожают все, что противостоит их порыву и остановятся только завоевав мир, которого они достойны. Они преодолевают Альпы и Апеннины и форсируют По и Адду. Рвение солдат подкрепляется гением и отвагой генералов. Военачальники детально продумывают планы и исполняют их энергично. Спокойно и со знанием дела они используют силы и даже сами спешат в наиболее опасные места во главе своих братьев по оружию».

Карно закончил свою речь данью уважения солдатам Республики: «Республиканские армии, примите торжественное свидетельство национальной признательности!.. Разве не останется ничего, кроме воспоминания о вас, солдатах, умерших за свободу? Все же вы будете жить в наших сердцах, нам будут дороги ваши дети. Республика им уплатит свои долги по отношению к вам. И мы собрались здесь уплатить первый долг, провозглашая вашу славу и нашу признательность вам за нее. Республиканские армии, представленные на этом пространстве, невидимые фаланги, чьи трофеи выставлены здесь, чьи новые успехи я предвижу в будущем, приблизьтесь и получите победные венки, которые французский народ велит нам прикрепить к вашим знаменам».

После праздника на Марсовом поле танцевали до исхода дня. Вечером там был дан большой республиканский обед, на котором пели полупатриотический гимн, сочиненный для этого торжества поэтом Лебруном — Лебруном Пиндаром, как его тогда называли.


Торжественный день вечной памяти

Украшен нашими лаврами!

Века, вы едва ли поверите,

Как воины стали героями,

Врагов разметав и заставив их

Упиться черными волнами.

Под лаврами сколь привлекателен Вакх!

Наполним, друзья, кубок славы

Игристым и свежим нектаром!

Осушим его за Победу, возлюбленную

французов!


…Мы увидели, что происходило в Париже. Что же происходило в Милане?


Глава III


ВСТУПЛЕНИЕ БОНАПАРТА В МИЛАН


Сколько воодушевления, сколько пыла, сколько задора в этой молодой доблестной армии, с триумфом вошедшей в Милан! Все молодо: главнокомандующий, офицеры, солдаты, идеи, чувства, надежды. Сколько гордости, достоинства, какая свободная поступь у этих приземистых южан с просмоленной солнцем кожей, с умным и хитрым лицом, с огненным взглядом! Они отражают суть французской революции. Они бравые и добрые, жестокие и благородные, великолепные в бою, приятные, веселые, но при этом отличающиеся героизмом, самоотречением, бескорыстием, они думают не о себе, а об отчизне. Они не завистливы, их не заботят ни награды, ни деньги. Военная карьера — не профессия для них, а призвание, страсть. Роскоши миллионера они предпочитают свои мундиры в лохмотьях. Они с презрением относятся ко всему, что не является военным. Они не только не боятся опасности — они ее любят, они живут в ней как в своей стихии.

На редуте Дего Бонапарт воскликнул: «С двадцатью тысячами таких людей мы пересечем всю Европу». Гас конский гренадер подхватил громко: «Пусть маленький капрал ведет нас, и я обещаю ему, что он никогда не увидит нас отступающими». Со времен легионеров Цезаря мир не видел ничего подобного солдатам Бонапарта. Как они были счастливы в Милане!


Те, кто так долго не имел даже башмаков,

Без хлеба, босые, отбросив тревогу,

К триумфу упорно шагали все в ногу.


Теперь они хорошо накормлены, неплохо одеты и в добротных башмаках. Очень хороших башмаках! Это огромное счастье для бедного солдата! И вот они в этом городе, похожем на земной рай, с прекрасным мраморным собором, обворожительными женщинами и пленительными пейзажами. А вокруг плодородная земля, поля, леса, залитые солнцем; вдали громадина цепей Альп, вершины которых, начиная горами Визо и Роз вплоть до гор Бессано, весь год остаются в снегу. Воздух так прозрачен, что до находящихся на расстоянии двенадцати миль гор, кажется, рукой подать. Солдаты любуются богатствами Ломбардии, этой обетованной землей, гигантской горой Визо, так долго нависавшей над их головами: теперь они увидят, как за нее садится солнце.

Бонапарт вошел в Милан 15 мая 1796 года. Там его встретила многочисленная национальная гвардия, одетая в цвета Ломбардии — зеленый, белый и красный, под командованием важного сеньора города, герцога де Сербеллони. Гвардия была выстроена в ряд вдоль пути, по которому он проезжал. Воздух сотрясали возгласы «Виват!». Бонапарт прибыл к римским воротам, где гвардия склонила перед ним оружие. В сопровождении полка пехоты и окруженный своей гвардией гусар, он продвигался до площади перед дворцом эрцгерцога, где его разместили и где был накрыт стол на двести персон. Под крики «Да здравствует Республика! Да здравствует свобода!» на площади было посажено Дерево Свободы. И день закончился великолепным балом, на котором многие дамы города появились в костюмах национальных французских цветов.



В тот же день один из адъютантов Бонапарта, Мармон, будущий герцог Рагуз, написал своему отцу: «Мой милый отец, сегодня мы в Милане. Наше триумфальное вступление в город напомнило мне вхождение в Рим древних полководцев, когда они были вполне достойны своей отчизны. Я сомневаюсь, что когда-либо перед моим взором представало более прекрасное и восхитительное зрелище. Милан очень красивый город, очень большой и многолюдный. Его жители любят французов до безумия, и невозможно передать все знаки преданности, которые они нам выражали… Забываешь обо всех тяготах войны, когда так оценивается победа в ней. Наши успехи действительно невероятны. Они навсегда увековечивают имя генерала Бонапарта, и не нужно строить иллюзий: своими победами мы обязаны только ему. Любой другой на его месте был бы побит, а он добивается триумфа за триумфом… Эта кампания — самая прекрасная и самая блистательная из всех, когда-либо проводимых. Она должна быть описана и широко известна. Она сложна, замысловата, и те, кто смогут все понять, извлекут для себя пользу из нее. Такова, мой дорогой отец, истинная картина нашего положения».

Вечером Бонапарт говорил своему адъютанту: «Итак, Мармон, как вы думаете, что говорят о нас в Париже? Довольны?» — «Восхищение вами должно быть полным». — «Они же ничего не видели, — возразил Бонапарт, — а судьба готовит нам еще успехи, превосходящие все те, которых мы до сих пор достигли. Фортуна улыбнулась мне сегодня не для того, чтобы я пренебрег ее благосклонностью. Она — женщина. И чем больше она делает для меня, тем больше я буду требовать от нее… До сих пор никто не задумал ничего великого — мне должно показать пример».

Бонапарт в совершенстве владел искусством поражать воображение. Можно сказать, что в нем возрождалась душа великих людей эпохи Плутарха. Его гений имел, по сути, древние корни, он воскрешал античность в современном мире. Все его слова, все его поступки, даже тогда, когда они казались очень простыми, были рассчитаны на то, чтобы производить эффект. Он беспрестанно думал о Париже, как Александр думал об Афинах. Он постоянно стремился вызывать чувство восхищения и удивления. В нем сочетались несравненная отвага, дух авантюриста-игрока, который ставит все на карту, с ранней опытностью и знанием человеческих сердец. Поистине удивительные качества для человека его лет! Нет ничего более редкого, чем это соединение безграничного воображения и рассудочного, расчетливого ума. В Бонапарте уживались два различных человека, дополнявших один другого: поэт и практичный человек. Он мечтал и действовал, он одновременно любил и Оссиана и математику, он переходил от самых обманчиво ослепительных химер к точно просчитанной реальности, от самых возвышенных обобщений к самым незначительным, мельчайшим деталям. Такое соединение обычно несовместимых качеств делало его оригинальным, неподражаемым.

Достоинством генерала было сознание того, что на поле брани он мог делать с солдатами все — как вдохновить их на беспримерные подвиги, так и подчинить своей воле, вызывая у них восхищение. Таким приземленным обществам как наше нелегко представить эпоху, где богатый банкир менее значим, чем обыкновенный младший лейтенант, где отвага ценится выше богатства, а воинственный дух постоянно рождает легендарные подвиги. Силу этой несравненной армии составляло то, что она имела веру. Французы рождены рыцарями. Вместо того чтобы изменить их характер, Республика сделала французов еще более экзальтированными. Как только якобинцы получили крещение огнем, они превратились в паладинов, рыцарей из свиты Карла Великого; санкюлоты[6] вдруг обнаружили в себе те же устремления, что были у крестоносцев. Сподвижники Карла Великого или Жофруа де Буйона не были ни более храбрыми, ни более влюбленными. Какая непобедимая устремленность овладела этим революционным рыцарством, знатью на один день, которая уже стирала древние гербы и, приветствуемая восторженной миланской аристократией, могла гордо воскликнуть, как Бонапарт: «Быстро старишься на полях сражений!».

Стендаль прекрасно сумел описать легендарную бедность итальянской армии. Как точно ее характеризует рассказанный им анекдот об одном из самых блестящих офицеров этой армии. Офицера звали Робер. По прибытии в Милан утром 15 мая он был приглашен на обед одной маркизой, в доме которой его разместили. Он совершил тщательный туалет, но чего ему не хватало, так это пары хорошей обуви; у него оставались только союзки;, он старательно привязал эти союзки к ногам веревочками, хорошо навощенными по его приказу, но, заметим, подошв не было. Превосходно принятый маркизой молодой офицер был ошеломлен ее красотой и боялся, как бы его бедность не заметили чопорные лакеи в великолепных ливреях. Он так боялся, что, встав из-за стола, смущенно дал лакеям монету в шесть франков: это было все, чем он располагал.

В ту пору продажность женщин — отличительный признак старых порочных обществ — еще не имела губительных последствий. Были светские дамы, которым нравилась сама любовь, и были куртизанки, которые дарили благосклонность не только тем, кто им платил и кого они не любили, но и тем, кого они любили. Модные в то время примадонны оперетт выкачивали огромные суммы из армейских поставщиков, но обожали какого-нибудь молодого офицера, имевшего лишь шпагу и плащ. Тем активнее развлекались, чем больше был риск не остаться в живых. Чем кровопролитнее сражения, тем больше задора и веселья. Чем больше играли со смертью, тем сильнее возбуждались от того, что делает жизнь приятной. Приобретенные за деньги богатства воины не ценили, но исступленно и яростно стремились к тому, чего не купишь: к славе, любви.

Впрочем, со времени вступления в Милан в армии появился неведомый до сих пор комфорт. Солдаты ели хороший хлеб, масло, пили превосходные вина, сменили свои лохмотья на новые одежды, предоставленные городом. В понедельник, 16 мая, Бонапарт, принимал присягу муниципалитета; вечером в театре Ла Скала был дан концерт. 18-го посадили новое Дерево Свободы; это был национальный праздник, объявленный от имени Народного общества по случаю первого года Ломбардской республики.

19 мая — приветствие и обнародование заявления, подписанного Бонапартом и Салисетти: «Французская республика, поклявшись в ненависти к тиранам, поклялась также в братстве с народами… Так долго державший Ломбардию под игом деспот причинил много бед Франции, но французы знают, что вина королей не распространяется на народ. Нет сомнений, стань победительницей армия заносчивого монарха, она бы установила террор над порабощенным народом; республиканская же армия, вынужденная вести смертельную войну с королями и побеждая их, обещает свою дружбу народам, которых эти победы освобождают от тирании».

Бонапарт, казалось, должен был быть счастлив, но, однако, даже ощущая триумф победы, он страдал. Стендаль говорит: «Глядя на этого молодого генерала, проходящего под великолепной триумфальной аркой Римских ворот, даже самому опытному философу было бы трудно догадаться о двух страстях, снедавших его сердце». Это были самая пылкая любовь, близкая к безумию «благодаря» ревности, и доходящий до ярости гнев из-за решений, принимаемых Директорией. Даже накануне своего триумфального вступления в Милан Бонапарт отправил в Париж прошение о своей отставке, и никто об этом не знал. Незадолго до этого он был предупрежден Директорией, что итальянская армия впредь будет разделена на две армии, одна из которых, южная армия, будет доверена ему и под его командованием отправится покорять южную часть полуострова. Северная же армия будет воевать под командованием генерала Келлерманна. Бонапарт понимал, что такая комбинация подрывала его престиж и разрушала его «сооружение» могущества и славы. 14 мая он написал Директории письмо, в котором есть такие строки: «Разделение итальянской армии на две самостоятельные армии я считаю неполитичным; также идет вразрез с интересами Республики назначение главнокомандующими двух разных генералов. Я проводил кампанию, ни с кем не советуясь; я бы не сделал ничего хорошего, если бы мне нужно было согласовывать свои действия с другими. Испытывая нужду абсолютно во всем, я все же одержал верх над превосходящим меня по силе противником только потому, что был уверен в вашем доверии мне, и мое продвижение было таким же быстрым, как и моя мысль… Сознаю, что нужно иметь много мужества, чтобы написать вам это письмо: так легко можно было бы обвинить меня в честолюбии и гордости. Впрочем, вам судить о своих чувствах». В тот же день он написал Карно личное письмо, заканчивающееся так: «Я принимаю слишком близко к сердцу то, что в две недели могу потерять результаты двух месяцев опасностей, тягот и мук и оказаться стесненным в своих действиях. Я начал с некоторой славой и желаю продолжать быть достойным вас. В остальном, верьте, ничто не уменьшит уважения к вам у всех, кто вас знает».

Таким образом, в самом начале своей карьеры победитель оказался под угрозой потери своего поста командующего, который он занимал с таким блеском. Возможно, что это не было главной его заботой — той, которая сильнее всего беспокоила его возбужденное сознание.

Он умолял свою жену приехать к нему. А Жозефина не приезжала. Проходили дни, недели, а известия о ее отъезде, которого он так желал, не поступало. Может быть, подсказывало ему сердце, может быть, она не приезжает, потому что любит другого и тот удерживает ее в Париже. Эта мысль — настоящее наказание, — омрачала радость победы.


Глава IV


ПРИБЫТИЕ МАДАМ БОНАПАРТ В ИТАЛИЮ


В своих любопытных мемуарах мадам Ре-мюза говорит: «Что можно было бы сказать о сердце Бонапарта? Если бы возможно было поверить, чтобы человек, почти во всем подобный нам, был бы, однако, лишен этого органа, который позволяет нам любить и быть любимыми, я бы сказала, что в момент его создания вполне могли забыть о сердце, или, может быть, ему удалось подавить голос сердца полностью. Он всегда создавал слишком много шума вокруг себя, чтобы сосредоточиться на сердечном чувстве, каким бы оно ни было. Ему почти неведомы были связи по крови, голос природы».

Это суждение нам кажется субъективным и преувеличенным. Несомненно, честолюбие и жажда славы могли в конечном итоге взять верх в его душе над всеми остальными чувствами, но все же нельзя согласиться с Ламартином, сказавшим:


Без сердца под плотной кольчугой

Ты жил, не зная любви.

Как гордый орел одинокий

Парил ты в бескрайних просторах,

Имея лишь взгляд, чтоб окинуть

Всю землю, и когти — ее захватить.


Несмотря на то, что говорит поэт, Наполеон умел ненавидеть и умел любить. Как бы высоко ни вознесся человек на вершины всемогущества, он не может полностью оторваться от человеческой природы. Не находя удовлетворения в славе и честолюбии, не зная, чем заполнить эту бездну, называемую сердцем, герои или властители как простые смертные имеют потребность черпать новые силы из источников сокровенных радостей, и часто слово, взгляд, улыбка дают им больше счастья, чем весь блеск величия и все упоение победой.

Отрицать страстность чувства Бонапарта к Жозефине в 1796 году означало бы опровергать очевидное. Все, кто жил тогда рядом с ним, единодушны в признании того, что Бонапарт испытывал это чувство. Мармон и его друг Лавалетт, поэт Арно одинаково были поражены этим. Мармон, повествуя об итальянской кампании, записал в своих мемуарах: «Как бы ни был Бонапарт занят заботами о своем величии, военными задачами, которые были перед ним поставлены, и своим будущим, он находил время отдаваться и другим чувствам: он без конца думал о своей жене. Он желал ее, он ждал ее с нетерпением. Он часто говорил мне о ней, о своей любви к ней с таким пылом, с излияниями и иллюзиями молодого человека.

Постоянные отговорки, задерживавшие ее отъезд из Парижа, доставляли ему очень большие мучения, и он поддавался чувствам ревности и пристрастности, свойственным его натуре. Когда мы в этот период объезжали с целью инспекции районы Пьемонта, оказавшегося в наших руках, однажды утром в Тортоне разбилось стекло на портрете его жены, который он всегда носил с собой. Он страшно побледнел, это причинило ему боль. «Мармон, — сказал он мне, — моя жена или очень больна или неверна мне».

Эмоциональное напряжение, связанное с войной, не только не отвлекало Бонапарта от его любви, но оно делало ее еще более пылкой, более горячей, более страстной. Его кипучая натура прекрасно справлялась с этими двумя страстями — с любовью к женщине и любовью к славе. Постоянное движение, военная лихорадка, в которой он жил, давали импульс его необузданным чувствам. В его желаниях всегда присутствовало что-то неспокойное, властное, деспотическое. Он не понимал, не воспринимал сопротивления женщин, кроме сопротивления той, которая звалась Победой. Он звал Жозефину, значит, Жозефина должна была поспешить. Он провел с ней с начала их супружеской жизни только сорок восемь часов — скорее, как любовник, нежели супруг. Его страсть была разожжена, но не утолена. Чувства, воображение, сердце — все в нем трепетало. Беспечная креолка, непривычная к подобным проявлениям чувств, была, может быть, ими больше удивлена, чем осчастливлена.

Данфрей, полагаем, очень точно определил чувства Жозефины и ее супруга в тот период. Рассказывая о страсти Бонапарта к своей жене, он отмечал: «Он вносил в эту привязанность — говорят, единственную, которая заставляла трепетать его сердце, — весь пыл и весь жар своей необузданной натуры. Что касается Жозефины, в его присутствии она ощущала больше беспокойства и удивления, нежели любви. Даже гениальность, замечаемая ею в его взгляде, пронизывающем и страстном, производила на ее нежную и вялую душу нечто вроде гипноза и ослепления, которым она подчинялась не без тайного страха, и прежде чем поддаться ему, она не раз спрашивала себя, не является ли необычайная уверенность в себе, проступающая в речах генерала, следствием самомнения молодого человека, ведущего к горьким разочарованиям».

Не подлежит сомнению, что она была очень польщена первыми успехами Бонапарта, но, как заметил Мармон: «Она больше стремилась наслаждаться триумфом своего мужа в центре Парижа, чем отправиться к нему в Италию». Слишком тяжело было ей покинуть своих детей, свои связи и эту парижскую жизнь, которая так хорошо подходила ее доброй, ласковой, милой, но несколько фривольной и легковесной натуре. Она любила этот обворожительный город, который не вернул еще весь свой прошлый блеск, но все же был полон очарования и притягательности. Очень оживленные тогда театры, салоны, начинавшие открываться, элегантность и нравы старого режима, понемногу возрождавшиеся, дворец Директории, где ее принимали как королеву, — все это нравилось Жозефине. Как говорит поэт Арно, автор «Воспоминаний шестидесятилетнего»: «На смену террору, добычей которого так долго был Париж, пришло почти абсолютное безразличие ко всему, что не доставляло удовольствия: все наслаждались настоящим, предвосхищали будущее и возвращали прошлое. Люксембургский дворец, где расположились пять правителей Директории, стал уже тем, чем будет впредь: местом, где находится власть, двором. И так как там не запрещалось появляться женщинам, с ними туда проникали более приятные, чем раньше, манеры. Освобождаясь от своей грубости, республиканцы начинали осознавать, что галантность вполне могла сочетаться с политическими обязанностями, что была даже определенная мудрость в том, чтобы воспользоваться ею как средством управления, и праздники, где дамы забирали в свои руки власть, от которой они были оторваны в течение долгого времени правления Конвента, подтверждали то, что мужчины во власти меньше думают о разрушении старых нравов, чем о том, чтобы подражать им».

Впрочем, друзья мадам Бонапарт не переставали ей повторять, что ее место не в Италии, что война только началась, что нужно оставить победителя со своими военными заботами, своими планами военных кампаний, своей стратегией и что молодая женщина не создана для суматохи лагерей и опасностей сражений. В своей блестящей «Истории императрицы Жозефины» Обена сказал: «Мадам Бонапарт очень сильно критиковали за то, что она уже в апреле не поспешила в Италию по первому призыву супруга, еще до победы при Лоди и взятия Милана. Бог мой, лишь ее славному супругу, черпавшему в своем гении уверенность в победе и в своей нетерпеливой любви — желания, менее всего беспокоившемуся о препятствиях, могло прийти на ум выражение столь поспешных требований. Не в обычае Республики было видеть жен генералов, едущих в обозе армий. Правилом, основанным на вполне понятных мотивах, было вовсе этого не желать, да и осторожность подсказывала это. Мы не претендуем представлять Жозефину женщиной, скроенной на античный манер, римлянку, героиню. От этой креольской натуры, беспечность которой хоть была и мила, но все же являлась недостатком, было бы слишком ожидать готовности вот так, с самого начала, окунуться в трудности и неустроенность большой войны, останавливаться в итальянских городах и деревнях».

Бонапарт же совершенно не понимал подобных колебаний. Для того чтобы заставить свою жену решиться приехать к нему, он пишет ей письмо за письмом, одно страстнее другого. Люди старого режима, бывшие поклонниками Жозефины, посмеялись бы сами над собой, будь у них подобный стиль и подобные повадки. Им показалась бы «буржуазной» такая экзальтированная любовь. Конечно, они читали «Новую Элоизу», но они не адресовали своим законным женам тирады и гиперболы в стиле Жан-Жака. Александр Богарне не приучил Жозефину к такой любви, любви до самозабвения, которая в глазах волокит Версальского двора была позволительна между любовниками, но неуместна и смешна между супругами. И поэтому мадам не принимала всерьез трагически страстные излияния своего супруга. Послушаем интересные откровения Арно по этому поводу: «Мюрат передал мадам Бонапарт письмо, в котором молодой победитель торопил ее приехать к нему. Это письмо, которое она мне показала, а также и другие, которые Бонапарт написал ей со времени своего отъезда, носили отпечаток самой безумной страсти. Жозефина потешалась над этими письмами, продиктованными ревностью. Она читала мне отрывки, принижая те мысли, которые так мучили его: «Если это правда… бойся кинжала Отелло!» Я вспоминаю, как она произносила с милым креольским акцентом: «Как он забавен, этот Бонапарт!».

Мадам Ремюза, так мало благоволившая Наполеону, расположенная отрицать его способность испытывать какие-либо нежные чувства, просто вынуждена была сделать это признание в своих мемуарах: «Он испытывал к Жозефине определенную привязанность, и если и могло его что-либо растрогать, так это только что-нибудь связанное с ней. Даже будучи Бонапартом, невозможно избежать всех воздействий любви». Да, Бонапарт испытал воздействие страсти. Трудно найти более яркое подтверждение его любви, кроме этого письма, по настоящему красноречивого, истинно страстного, которое он написал Жозефине из Тортоны 15 июня 1796 года и которое побудило ее принять наконец решение приехать к своему супругу, безумно любившему ее. Может быть, и просквозило там некоторое влияние выспренности Жан-Жака Руссо, но было в его вулканическом стиле по меньшей мере что-то волнующее и искреннее, подкупающая и правдивая интонация.

Тортона, полдень, 27 прериаля IV года Республики (15 июня 1796 года).

Жозефине.

Жизнь моя — постоянный кошмар. Мрачные предчувствия мешают мне дышать. Я больше не живу, я потерял больше, чем жизнь, больше, чем счастье, больше, чем спокойствие, я почти без надежды. Отправляю к тебе посланца. Он пробудет в Париже только четыре часа, а затем привезет мне ответ. Напиши мне десять страниц, лишь это сможет утешить немного. Ты больна, ты любишь меня, а я тебя огорчаю. Ты беременна, а я тебя не вижу. Все эти мысли путаются у меня в голове. (Признаки беременности, которые, впрочем, не имели продолжения, в самом деле задержали отъезд Жозефины в Италию, и ее муж упрекал себя в строгости к ней и раскаивался. — Прим. авт.) Я так виноват перед тобой и не знаю, чем это искупить. Я упрекал тебя в том, что ты задерживаешься в Париже, а ты, оказывается, болела. Прости меня, мой добрый друг; любовь, которую ты внушила мне, лишила меня разума, никто не сможет излечить меня, разум никогда не вернется ко мне. От этого недуга не излечиваются. Мои предчувствия настолько зловещи, что я согласен был бы поскорее увидеть тебя, прижать к своей груди и умереть вместе с тобой. Кто нуждается в тебе? Я представляю, что вы вызвали Ортанс, я в тысячу раз больше люблю это милое дитя с того момента, как я подумаю, что она может тебя немного утешить. А мне никакого утешения, никакого спокойствия, никакой надежды, разве что я дождусь курьера и в длинном письме ты мне объяснишь то, что ты больна и насколько эта болезнь серьезна. Если она опасна, предупреждаю тебя, я тотчас же отправлюсь в Париж… Я всегда был удачлив, судьба никогда не сопротивлялась моим желаниям, а сегодня я потрясен тем, что меня единственно трогает… У меня нет больше аппетита, сна, интереса к дружбе, славе, к отчизне — ты, только ты, а остальной мир не существует больше для меня, как если бы он вовсе исчез. Меня влечет почет, потому что тебя он привлекает, победа, потому что тебе это доставляет удовольствие. Без этого я бы все бросил, чтобы припасть к твоим ногам.

Вальтер Скотт написал в «Жизни Наполеона»: «Сохранилась часть писем Бонапарта к Жозефине. Они открывают странный характер человека, пылкий как в любви, так и на войне, и язык победителя, расправлявшегося с государствами как ему заблагорассудится, и побивавшего самых знаменитых генералов того времени, такой же восторженный, как язык идиллического пастуха».

Последние строки только что процитированного письма определенно подтверждают это высказывание знаменитого английского романиста: «Мой добрый друг, не забудь сказать, что веришь в мою беспредельную любовь к тебе, и ты уверена, что каждое мгновение посвящено тебе, что не проходит и часа без мысли о тебе, что мне даже в голову не придет подумать о другой, что все они для меня неизящны, некрасивы и неумны, что только ты одна, какая ты есть, нравишься мне и поработила мою душу, всю без остатка, покорила мое сердце, и у меня нет ни одной мысли, которая бы не касалась тебя; что мои силы, мои руки, мои мысли — все твое, что моя душа в тебе и что день, когда бы ты изменила или умерла, был бы днем моей смерти, что земля прекрасна для меня только потому, что на ней живешь ты. Если же ты не веришь всему этому, если ты не убедилась, не прониклась этим, ты убиваешь меня, ты меня не любишь. Ведь между теми, кто любит, есть магнетические флюиды. Ты знаешь, что никогда я не смог бы видеть тебя с любовником, тем более знать, что ты страдаешь из-за кого-то; терзаешь свое сердце, это было бы то же самое, если бы я мог поднять руку на твою святую личность… Нет, я не осмелюсь никогда, но я ушел бы из жизни, если бы меня предала самая добродетельная».

Письмо, полное ревности, заканчивается порывом доверия и восторгом: «Уверен в твоей любви и горжусь ею. Несчастья — это испытания, они проверяют и подтверждают силу нашей страсти. Обожаю ребенка, как и мать, которая будет его скоро держать в своих руках. Мне, несчастному, это удастся не скоро. Тысячу поцелуев в твои глазки, губки… Как я тебя обожаю, женушка, как ты превосходна! Я болен тобой. Я весь горю. Не задерживай курьера больше шести часов, и чтобы он тотчас возвращался и принес мне письмо от моей госпожи».

Жозефина не смогла устоять перед таким призывом. Она полностью поправилась, да и в Милане ее ждала великолепная жизнь. Но, по словам одного из ее близких друзей, поэта Арно, она была расстроена и удалялась из Парижа с большим сожалением.

Арно в своих задушевных мемуарах так выразился по этому щекотливому вопросу: «Любовь, которую она внушала этому необыкновенному человеку, затрагивала ее гораздо меньше, чем его. Она воспринимала все менее серьезно. Правда, ей льстило, что он любит ее почти так же, как свою славу. Она наслаждалась этой славой, которая росла день ото дня, но только здесь, в Париже, где она слышала радостные приветствия и поздравления при каждом новом известии из итальянской армии. И она очень расстроилась, когда поняла, что больше нет возможности откладывать отъезд. Думая больше о том, что она вынуждена покинуть, нежели о том, что ее ждет, она отдала бы подготовленный для нее дворец в Милане, отдала бы все дворцы мира за свой дом на улице Шантерен, за свой маленький домик, который она недавно купила у Тальма… Она отбыла в Италию из Люксембургского дворца, после того как поужинала там с несколькими друзьями, в числе которых был и я… Бедная женщина! Она была вся в слезах, она рыдала, как если бы шла на казнь, а ведь она отправлялась царствовать».

…А в это время в Милане Бонапарт мужественно отвергал красивых итальянок, желавших обольстить его. Из-за любви к Жозефине он отказался даже стать любовником Грассини, знаменитой певицы, которая хотела предложить ему свою любовь.

Паспорт, выданный Директорией мадам Бонапарт, датирован 24 июня 1796 года. Через несколько дней она прибыла в Милан, куда въехала в экипаже, где вместе с ней находились ее деверь Жозеф, адъютант ее мужа Жюно и молодой офицер по имени Ипполит Шарль, гусарский лейтенант, помощник генерала Леклерка.

У городских ворот ее встретил герцог Сербеллони и следовал за ней во второй карете. Вечером, 9 июля, три белые от пыли кареты остановились у ступеней дворца Сербеллони в Милане. Десять тысяч человек, собравшихся перед роскошной резиденцией президента Заальпийской республики, кричали так, что, по выражению одного из свидетелей, «дрожал мрамор».

Сидя в глубине кареты, дрожа от страха, Жозефина взволнованно прошептала: «Что они хотят от меня?». Жюно удивленно посмотрел на нее: «Толпа приветствует вас, мадам». Этой фразой он хотел дать ей понять, что за последние три месяца произошли невероятные перемены. Став в марте женой маленького генерала без больших надежд, как ей казалось, на будущее, в июле она должна была увидеть себя почти государыней.

К несчастью, когда она прибыла, Бонапарт был в отъезде: военные действия удерживали его в Вероне. И только через четыре дня он смог, наконец, вырваться в Милан. Едва сойдя с лошади, он бросился в объятья Жозефины, ввел ее во дворец, где был организован большой прием. Проходя через великолепную анфиладу галерей, украшенных произведениями искусства, картинами, золотыми сосудами, редкостными цветами, книгами в драгоценных переплетах, молодой генерал шептал: «Это все собрано здесь по моему приказу для тебя, Жозефина…».

Мармон, приставленный к Жозефине, был свидетелем знаков внимания, которые были оказаны ей двором Сардинии. Он так говорит по поводу соединения супругов: «Бонапарт был очень счастлив, так как тогда он жил только ради своей жены; долгое время он пребывал в этом состоянии; никогда еще более чистая, более истинная и исключительная любовь не овладевала сердцем человека. Он был исключительной личностью».


Глава V


ЖОЗЕФИНА НА ВОЙНЕ


С того момента как Бонапарт покинул Жозефину в Париже, его положение очень изменилось. Она была очень удивлена почитанием, окружившим ее. Какие великолепные результаты достигнуты! Какой победоносный курс! Какое величие! Немногие принцы и государи удостаивались такого отношения. До подобного авторитета было далеко даже эрцгерцогу, управляющему Ломбардией за несколько недель до того. Бонапарт, чтобы не вызвать обиды у республиканской Директории, не расположился в эрц-герцогском дворце. Но у него была поистине королевская резиденция: дворец миланского герцога, патриота Сербеллони. Бонапарт только что стал общаться на равных с королем Сардинии, папой, герцогом Модены, великим герцогом Тосканы. Венеция и Женева подчинены силой и дипломатией; Рим и Неаполь присоединены коалицией; Верхняя Италия освобождена от австрийского ига. За пятнадцать дней он одержал шесть побед, взял в боях двадцать одно вражеское знамя, изъял сто картин из коллекции папы, тридцать — у герцога Модены, захватил пятьдесят миллионов, разграбил библиотеки, опустошил музеи — и подписал перемирие с Пьемонтом. Самые знаменитые шедевры античности отправлены в Париж как трофеи: что за чудеса, осуществленные лишь за несколько дней!

От Альп до Адриатики, от Тирольских гор до Везувия по всему полуострову произносилось имя Бонапарта. Нужно было поддерживать эту блестящую славу, так быстро достигнутую, нужно было ее сохранять. Австрия поднимала армии, намного превосходившие те, которые ей противостояли. Папа, неаполитанский двор жгуче желали успеха австрийцам. При малейшем отступлении молодого победителя все его стройное и мощное сооружение, так славно сконструированное, обрушилось бы как карточный замок. Либеральные идеи Италии воспринимались лишь поверхностно. Глубины страны были реакционными. Нельзя было рассчитывать ни на Венецию, чья старая аристократия была предельно обеспокоена, ни на короля Сардинии, который желал реванша, ни на неаполитанского короля, жена которого была сестрой королевы Марии-Антуанетты, ни на великого герцога Тосканы, который был и эрцгерцогом Австрийским, ни на республику Женевы, олигархию которой поддерживала Англия, ни на папу, который не без страха смотрел на армию, состоявшую из якобинцев. В итоге еще так много предстояло сделать, и едва ли Бонапарт испытывал радость от того, что должен покинуть свою жену и вернуться на войну. Ьго любовь стала такой неудержимой, что им овладело страстное желание, чтобы за ним следовала Жозефина. Это было ново, но Бонапарт никогда не соглашался поступать так, как все, как принято: он был убежден в своей уникальности. Выехав из Милана на осаду Мантуи, чтобы попытаться одолеть ее до прибытия австрийской армии под командованием Вюрмсера, он 6 июля 1796 года писал из Ровербеллы Жозефине, остававшейся в столице Ломбардии: «Я побил неприятеля. Килмен отправит тебе копию реляции. Умираю от усталости. Прошу тебя тотчас же выехать и направиться в Верону. Ты мне нужна, потому что я боюсь, что ты заболеешь. Целую тебя тысячу раз. Я в постели». 11 июля — новое письмо из Вероны: «Едва выехав из Ровербеллы, узнал, что неприятель около Вены. Массена разработал план, который оказался удачным. Мы взяли шестьсот пленных и захватили три пушки. Семь пуль прошило одежду генерала Брюна, но ни одна не задела его: повезло. Целую тебя тысячу раз. Чувствую себя очень хорошо. У нас только десять человек убитыми и сто раненых».

17 июля Бонапарт адресовал Жозефине из Мармироло послание самого пылкого любовника: «Получил твое письмо, мой обожаемый друг. Оно наполнило мое сердце радостью. Я очень благодарен тебе за то, что ты потрудилась сообщить свои новости. Твое здоровье сегодня должно быть лучше. Уверен, что ты выздоровела. Настоятельно рекомендую заняться верховой ездой, это не преминет пойти тебе на пользу. С того момента, как покинул тебя, я грущу. Единственное счастье для меня — это быть возле тебя. Без конца воскрешаю в памяти твои поцелуи, твои слезы, твою милую ревность. И очарование несравненной Жозефины разжигает жаркое пламя в моем сердце, в моих чувствах. Когда же я освобожусь от всякого беспокойства, от всяких дел и смогу проводить все время около тебя, заниматься только тем, что любить тебя и думать только о счастье, говорить тебе об этом и доказывать тебе это? Отправляю тебе лошадь, но надеюсь, что ты скоро сможешь присоединиться ко мне».

Это письмо заканчивается половодьем восторженных чувств: «Несколько дней назад я полагал, что страстно люблю тебя, но с момента, как увидел тебя, чувствую, что люблю тебя в тысячу раз сильнее. С той поры, как познакомился с тобой, я с каждым днем все сильнее обожаю тебя: это подтверждает максиму Ла Брюйера о том, что любовь с первого взгляда ложна. В природе все имеет развитие и стадии усиления. О! Прошу тебя, позволь мне увидеть какие-нибудь из твоих недостатков! Будь менее красивой, менее грациозной, в особенности менее доброй, никогда не будь ревнивой, никогда не плачь; твои слезы лишают меня разума, разжигают мою кровь. Поверь, что не в моей власти не думать о тебе, иметь мысли, которые не были бы подчинены тебе. Отдыхай хорошо, побыстрее восстанавливай свое здоровье. Приезжай ко мне, чтобы, по крайней мере, прежде чем умереть, мы могли сказать: «Мы были столько дней счастливы!» Миллионы поцелуев и столько же Фортуне, несмотря на его злобный характер». Фортуне — это маленький пес Жозефины.

18 июля — новое письмо, также посланное из Мармироло: «Всю ночь провел под обстрелом. Я бы расправился с Мантуей одним сильным, смелым и удачным ударом, но вода в озере резко спала, так что мой полк не смог по нему прибыть. Сегодня вечером начну штурм по-другому… Получил письмо от Эжена и отправляю его тебе. Прошу тебя написать милым деткам и отправить несколько украшений. Уверь их, что я люблю их как собственных детей. В моем сердце нет разницы по отношению ко всему, что касается тебя или меня. Очень хочу знать, что ты носишь, что делаешь. Проезжал мимо поселка Вергилия по берегу озера под серебряным светом луны и все время думал о Жозефине!»

Мишле в своей книге под названием «До 18 брюмера» по поводу этой фразы сделал следующее замечание: «Во время осады Мантуи Бонапарт писал Жозефине в сентиментальном письме в духе эпохи, что, думая о ней, мечтательный и полный меланхолии, он оказался при лунном свете на озере близ поселка Вергилия. Несомненно, именно тут ему пришла идея организовать праздник великого поэта, который он провел позднее и который сделал ему хорошую рекламу в обществе, воспитанном в классическом духе. Итак, мы видим осененного лаврами итальянского героя около могилы Вергилия».

Была в характере Бонапарта, что бы об этом ни говорили, нежная и сентиментальная сторона. В своих мемуарах герцог Рагуз сказал: «Природа дала ему признательное и доброжелательное сердце, и я бы даже сказал — чувствительное. Это утверждение идет вразрез с устоявшимися, но несправедливыми мнениями. Его чувствительность, без сомнения, со временем притупилась, но в рамках моего рассказа я поделюсь некоторыми фактами и дам неопровержимые доказательства правильности моего мнения».

Наполеон любил поэзию. На Святой Елене он даже сказал: «Миром правит воображение». Ничто, кроме литературы, не казалось ему возвышенным и достаточно идеальным. Все его детство прошло в пылких размышлениях о поэтах и великих людях. Он в равной степени увлекался Гомером и Александром, Вергилием и Цезарем. Воспитанный на Плутархе и Жан-Жаке Руссо, он испытывал влияние спиритуалистической школы и имел пристрастие ко всему, что было великим и что было прекрасным. Он обожал любовь так же, как он любил славу — до самозабвения. Стиль его прокламаций и бюллетеней согласуется со стилем его любовных писем. Герой или любовник, он оставался одним и тем же человеком.

19 июля Бонапарт опять написал из Мармироло: «Вот уже два дня нет писем от тебя, уже тридцатый раз за день я отмечаю это. Ты понимаешь, что это грустно? Ты все же не можешь сомневаться, что ты — моя единственная и нежная забота. Вчера мы атаковали Мантую, обстреляли ее из двух батарей фугасами и мортирами. Всю ночь этот презренный город горел. Это зрелище было ужасно и величественно. Овладели множеством внешних укреплений, в эту ночь отроем траншею. Завтра отправляюсь с генеральным штабом в Кастильон и там рассчитываю заночевать. Получил почту из Парижа. Есть два письма для тебя, я их прочитал. Хоть это действие мне кажется вполне простым и ты сама мне разрешила однажды, однако это меня удручает. Я хотел бы их вновь запечатать. Фи! Это было бы ужасно. Если я виновен, прошу простить меня, клянусь тебе, это не из ревности, нет, конечно, нет, в этом вопросе я очень доверяю моему обожаемому другу. Хотелось бы, чтобы ты дала мне разрешение читать все твои письма, тогда у меня не было бы угрызений совести и страха. Прибыла почта из Милана, нет писем от моего обожаемого друга! Прощай, мое единственное сокровище! Когда же ты сможешь приехать ко мне? Я сам приеду за тобой в Милан. Тысяча поцелуев, таких же жарких, как и мое сердце, таких же чистых, как ты. Приказал позвать курьера, он мне сообщил, что ты поехала к себе и сказала, что тебе нечего ему приказать. Фи! Злая, глупая, жестокая тиранка, маленький прелестный монстр! Ты смеешься над моими угрозами, ты выставляешь меня дураком. О, если бы я мог закрыть тебя в своем сердце, как в тюрьме. Сообщи мне, что ты весела, хорошо себя чувствуешь и очень нежна ко мне».

Из Кастильона 21 июля Бонапарт писал Жозефине: «Надеялся, что, прибыв в этот вечер, я получу одно из твоих писем. Моя дорогая Жозефина, ты же знаешь, какое удовольствие они мне доставляют, и я уверен, что тебе нравится их писать. В эту ночь я отправляюсь в Пешьеру, Верону, а оттуда поеду в Мантую, и, может быть, в Милан — получить поцелуй, потому что ты меня уверяешь, что они заледенели. Надеюсь, что ты будешь тогда совершенно здорова и что ты сможешь поехать со мной в штаб, чтобы больше не покидать меня. Разве ты не душа моей жизни и разве не чувство моего сердца?.. Прощай, прекрасная и добрая, несравненная, совершенно святая. Тысяча возлюбленных поцелуев».

Однако приближался Вюрмсер. Бонапарт не смог поехать за Жозефиной в Милан. Он убедил ее приехать к нему письмом, написанным 22 июля из Кастильона: «Нужды армии требуют моего присутствия в этих местах, я не смог бы уехать в Милан на пять-шесть дней, в это время могут произойти события, и мое присутствие будет необходимо здесь. Ты уверяешь меня, что ты здорова. Прошу тебя приехать потом в Брешиа! Тотчас же отправляю в город Мюрата, чтобы он приготовил помещение для тебя. Полагаю, хорошо бы тебе, приехав из Милана поздно вечером 6-го (термидора), отправиться спать, а 7-го прибыть в Брешиа, где будет ждать тебя самый нежный любовник. Неутешен от мысли, что ты смела бы подумать, мой добрый друг, что мое сердце могло бы открыться кому-либо другому, кроме тебя. Оно принадлежит тебе, оно завоевано тобой и покорено навечно. Не знаю, почему ты говоришь о мадам Т… она меня мало беспокоит, так же как и все дамы Брешиа. Что касается писем к тебе, которые я открываю, а ты сердишься из-за этого: это будет последним, больше не буду. Твое письмо не прибыло. Прощай, мой нежный друг, почаще сообщай о себе. Быстрее приезжай ко мне. Все идет хорошо, и мое сердце принадлежит тебе навечно. Позаботься вернуть генералу Миолису коробку с медалями, которую, по его словам, он передал тебе. У людей такие длинные языки, и они так злы, что нужно выполнять все обычаи. Здоровья, любви и быстрого прибытия ко мне. У меня в Милане есть карета для города и деревни, воспользуйся ею для поездки. Привези с собой твое серебро и кое-что из вещей, необходимых тебе. Путешествуй по утрам и по прохладе, чтобы не устать. Дорога до Брешиа займет только три дня. На почтовых — четырнадцать часов пути. Предлагаю переночевать 6-го (термидора) в Кассано. 7-го я выеду тебя встречать как можно дальше. Прощай, моя Жозефина, тысяча нежных поцелуев».

Призывая к себе жену в разгар войны, в период между двумя сражениями, Бонапарт, кажется, совершал нечто бессмысленное и безумное. Но все тогда ему удавалось благодаря, быть может, как будто бы неоправданной отваге, решительности, и Жозефина была как бы его добрым ангелом-хранителем. Можно сказать, что в течение всей его карьеры, когда она была рядом с ним, он добивался блестящих успехов. Игрок (а политика — это игра, как почти все в человеческой жизни) сказал бы, что она приносила ему счастье.

Жозефина приехала на свидание, назначенное ей супругом. Но едва они встретились, как 29 июля вынуждены были расстаться. Вюрмсер, осознавая критическое положение в Мантуе, ускорил свое продвижение и прибыл не через десять дней, как ожидалось, а через восемь, что побудило французскую армию ускорить свое продвижение. В своих мемуарах генерал Сегюр говорил: «Чтобы лучше представить, какой предельной опасности подвергся Бонапарт в результате внезапного нападения Вюрмсера, послушаем саму Жозефину, соблаговолившую рассказать нам, что в первые мгновения этого прорыва австрийцев она обратила внимание, что их задерживали в Брешиа благодаря празднику еще на одну ночь, но она решительно отказалась и убедила Бонапарта уехать в тот же момент. Это спасло их. Они не отъехали еще и на четыре лье от Брешиа, когда туда проникли австрийцы, бывшие в сговоре с проведитором. Будь Бонапарт захвачен в разгар праздника, он был бы убит или взят в плен».

На следующий день Жозефина опять оказалась полезной своему супругу. В середине дня они, имея не более двадцати человек эскорта, прибыли в один замок, расположенный вблизи Вероны. Здесь их атаковал неприятель, спустившийся по Адиджу. Жозефина — с более зоркими глазами, чем Бонапарт, — разглядела эту новую опасность, от которой муж надеялся ее спасти, направив жену на берег озера Гарда. Но здесь, наоборот, ее встретили выстрелы вражеской флотилии, «хозяйки» озера. Тогда, выбравшись из кареты, она вскочила на лошадь и поскакала в сторону Пешьера, куда послал за ней предупрежденный Бонапарт. Она присоединилась к нему в Кастильоне. По пути на каждом шагу она встречала солдат, раненных в стычках, предварявших большие сражения.

Бонапарт, видя, что ей угрожает опасность, решился вернуть ее на дорогу из Брешиа. Но Жозефина натолкнулась на неприятельский дивизион, уже появившийся в Понте-Марко и направлявшийся в Лонато. Она вынуждена была вернуться в Кастильон, где все еще находился Бонапарт. Тогда как описано в «Дневнике со Святой Елены»: «Среди неразберихи и паники ее обуял страх, и она заплакала». Узнав, что австрийцы вошли в Брешиа и что, таким образом, сообщение с Миланом прервано, Бонапарт отправил жену в Центральную Италию, заставив ее проехать мимо Мантуи, осаду которой французы еще продолжали. Потрясенный ее страданием, расставаясь с ней, он вскричал: «Вюрмсер! Ты дорого заплатишь за вызванные тобой ее слезы!».

С момента свадьбы Бонапарт провел вместе с Жозефиной лишь несколько дней. Его любовь, более возбужденная, нежели удовлетворяемая, вводила его в невообразимую экзальтацию, толкавшую его на великие дела. Слезы возлюбленной произвели глубокое впечатление на его душу любовника и воина. «Я утешу ее, — говорил он себе, — у нее будут все радости, все почести. Залитое теперь слезами лицо я заставлю осветиться удовлетворением». Климат Италии: сияние неба, блеск солнца, опьянение войной, запах пороха, ярость борьбы, страстность молодости — все воспламеняло южное воображение героя. Это был в его жизни один из тех периодов (как и у других великих людей), когда они ощущают в себе мистическую божественную силу, поднимающую их над землей.

У людей действия, как и у артистов, бывают исключительные мгновения, когда они способны творить чудеса. В силу своего характера Бонапарт не мог предстать перед Жозефиной побежденным. Он желал покорить ее, соблазнить, вызвать у нее восхищение, положить к ее ногам славу, настолько блистательную, настолько яркую, чтобы лучи утопили ее. Будь он побежден, он не принял бы никакой жалости, никакого утешения. Патриотизм и любовь предписывали ему одну и ту же волю — волю к триумфу. Его исключительная натура удваивала силу и отвагу, он становился несокрушимым. В тот момент, когда он увидел Жозефину плачущей, нежность, честолюбие, гордость, жажда победы соединились в его душе и дали его гению импульс, размах, непостижимое развитие. Он говорил себе: «Я увижу, я увижу ее вновь, только победив с триумфом!». Значит, он должен был победить во что бы то ни стало, любой ценой. Он желал отомстить за Францию — он желал отомстить за Жозефину. В этот момент он ни на мгновение не усомнился в удаче. Более чем когда-либо он верил в свою звезду. Внутренний голос говорил ему: «Ступай!». Сама Жозефина должна была успокоиться, заметив уверенность в орлином взоре своего супруга. Началась шестидневная военная кампания. Любовь к женщине была талисманом, и с этим талисманом Бонапарт отправлялся совершать чудеса.

Жозефина, спасаясь бегством, вынуждена была проехать вблизи осажденной Мантуи. В нее стреляли, и кое-кто из ее свиты был задет. Генерал Сегюр рассказывает с ее слов, что около этого города огонь неприятеля вынудил ее спрятаться в часовне. Один солдат поспешил помешать ей, показывая на австрийские пушки, нацеленные на это опасное убежище. В самом деле, едва она выскочила наружу, снаряды разрушили этот домишко. Она переправилась через По, Болонью, Феррару и добралась до Лукков, «преследуемая, как говорится в «Дневнике со Святой Елены», страхом и дурными слухами, которые обычно распространялись вокруг наших патриотических армий. Но ее внутренне поддерживала вера в звезду мужа. Впрочем, таким было уже и убеждение Италии, и таковы были чувства, вызываемые молодым французским генералом. И, несмотря на критическое положение и все ложные слухи, «сопровождавшие» жену генерала, она была принята в Лукках сенатом, и благодаря славе мужа с ней обращались как с королевой. Сенат вышел приветствовать ее и представил ей «сливки общества». Она была встречена аплодисментами и приветственными возгласами. Немного времени спустя курьеры сообщили о совершенных ее мужем чудесах и о победе над Вюрмсером».

В тот момент, когда Жозефина переправлялась через По, она получила от Бонапарта письмо от 4 августа, в котором, предвосхищая будущее, он сообщал ей, как об уже свершившемся факте, о знаменательной победе, которая будет одержана на следующий день.


Глава VI


ОТ КАСТИЛЬОНА ДО АРКОЛА


При приближении армии Вюрмсера Бонапарт воскликнул: «Мы в пределах видимости, горе тому, кто плохо рассчитает!». Бонапарт все рассчитал хорошо. В его армии было всего лишь около сорока двух тысяч человек, а противник прибыл с шестьюдесятью тысячами. Враги Франции заранее испускали крики радости. В Венеции славянские солдаты спешили на площади и, протягивая руки к прохожим, предлагали назначить цену за кровь французов, которую они прольют. В Риме надругались над представителями Франции. Неаполитанский двор нарушил перемирие. Поговаривали, что Италия становится могилой для французов. Узнав, что австрийцы готовы форсировать Адидж во всех пунктах, что путь к отступлению на Милан перекрыт, что позиция Риволи преодолена, как и позиция Короны, Бонапарт собрал 30 июля военный совет. Генералы высказались за отступление. Один Ожеро настаивал на том, чтобы испытать судьбу армий. Таково было, впрочем, и мнение Бонапарта.

Город Кастильон, расположенный в десяти лье северо-восточнее Мантуи и в трех лье южнее Лонато, находился в радиусе досягаемости двух исходных рубежей Тироля, исходного рубежа Адиджа на востоке от озера Гарда и исходного рубежа западного берега того же озера. Хоть неприятель и форсировал линию Адиджа и обошел линию Минико и озеро Гарда, плацдарм был все же удачным и давал большие возможности для гения Бонапарта. Он отказался от осады Мантуи, сознавая, что в критических ситуациях желание все сохранить ведет к потере всего, и сконцентрировал свои войска на оконечности озера. Затем, следуя своей обычной тактике, он быстрым натиском одержал верх повсюду, несмотря на то, что везде, где он вел сражения, неприятель был либо равен ему по силе, либо превосходил его. Одержав победу при Лонато 3 августа и 5 августа при Кастильоне, 8 августа он написал Директории, что австрийская армия исчезла как сон и Италия усмирена. Но Вюрмсер лишь отступил, оставив после себя девяносто орудий и двадцать пять тысяч человек убитыми и взятыми в плен. 9 августа из Вероны Бонапарт направил письмо с выражением благодарности городу Милану, который оставался верен ему. «Проявленные им рвение и характер, его любовь к свободе снискали ему уважение и любовь Франции. Его все более решительный народ по-настоящему становится свободным. Нет сомнений, однажды он со славой проявится на мировой сцене». Мармон писал своему отцу: «За неделю я не спал и четырех часов. У нас больше нет неприятеля, и я надеюсь, что мы превосходно воспользуемся результатами наших побед».

Возвратившись в Брешиа 10 августа, Бонапарт в тот же вечер написал оттуда Жозефине, которая после победы при Кастильоне смогла спокойно возвратиться в Милан: «Я прибыл, мой обожаемый друг, и первой мыслью было написать тебе. Твой образ и мысли о твоем здоровье всю дорогу не выходили у меня из головы. Успокоюсь только тогда, когда получу письмо от тебя. Жду с нетерпением. Ты даже не можешь представить, как я беспокоюсь. Я оставил тебя удрученной, грустной и полубольной. Если бы самая глубокая и самая нежная любовь могла сделать тебя счастливой, ты должна была уже испытывать счастье… Я завален делами… Прощай, моя нежная Жозефина, люби меня крепко, не болей и почаще думай обо мне».

Возобновив осаду Мантуи, Бонапарт отправился в Милан, где провел возле жены две недели. Скрывшийся в Тироле Вюрмсер готовился вновь начать наступление, и Австрия поднимала новую армию, армию Алвинция. Бонапарт должен был возобновить кампанию. Он оставил Жозефину в Милане и отправился воевать с тем неистовым пылом, который вызывал удивление и чувство безысходности у его врагов. Никакие заботы, никакие опасности, никакие баталии не могли отвлечь его от любви, становившейся с каждым днем все более страстной и пламенной. Это чувство походило на постоянную лихорадку. Прибыв в Брешиа, он написал Жозефине 31 августа: «Тотчас же отправляюсь в Верону. Надеялся получить письмо от тебя; ты сильно беспокоишь меня, во время моего отъезда ты была немного нездорова. Прошу тебя, не оставляй меня в подобном беспокойстве. Ты обещала мне быть более пунктуальной, твой язык тогда был вполне в согласии с твоим сердцем… Ты, которой природа дала столько нежности и приветливости и всего того, что нравится в людях, как можешь ты забыть того, кто так пылко любит тебя? Уже три дня без письма от тебя, в то время как я написал тебе много раз. Отсутствие их ужасно, ночи длинны, утомительны, бесцветны, бессонны, день монотонен. Один на один с мыслями, заботами, записями, людьми и их пышными прожектами, я не имею от тебя даже листочка, который мог бы прижать к своему сердцу. Штаб уехал, я отправляюсь через час. Этой ночью получил почту из Парижа, для тебя было только одно письмо, которое прилагаю: оно доставит тебе удовольствие. Думай обо мне, живи для меня, будь чаще со своим возлюбленным и верь, что для него есть только одно несчастье, ужасающее несчастье — это не быть любимым Жозефиной. Тысяча исключительно нежных поцелуев».

Другое послание из Ала от 3 сентября 1796 года: «Мы в разгаре кампании, мой обожаемый друг, мы опрокинули вражеские посты, мы захватили у них восемь или десять лошадей с таким же количеством всадников. Надеюсь, что, совершив ужасные подвиги, мы войдем в Трент 19-го (фрюктидора). Ни одного письма от тебя, меня это по-настоящему беспокоит. Меня уверяют, однако, что ты чувствуешь себя хорошо и даже совершила прогулку на озеро Ком. Все дни с нетерпением жду почту, где ты сообщишь все свои новости. Ты же знаешь, сколь они мне дороги. Вдали от тебя я не живу, счастье моей жизни лишь возле нежной Жозефины. Думай обо мне! Пиши мне почаще, очень часто, это единственное лекарство от разлуки — она жестока. Но будет, надеюсь, недолгой».

Солдаты Бонапарта по храбрости и проворству сродни были альпийским охотникам. Они карабкались со скалы на скалу до вершин гор, откуда наносили шквальный огонь по противнику. Какая скорость! Сколько подвигов! 4 сентября — победа при Ровередо; 5-го — вступление в Трент, преследование Вюрмсера в ущельях Брента, захват перевала Примолано; 8 сентября — победа при Бассано. Спустя два часа после победы Бонапарт пишет Директории: «За шесть дней мы провели две баталии и четыре сражения, мы захватили у неприятеля двадцать одно знамя, взяли шестнадцать тысяч пленных, среди которых много генералов, остальные были убиты, ранены или распылены. Все время сражаясь в непреодолимых ущельях, за эти шесть дней мы проделали сорок пять лье, захватили семьдесят орудий с полным боевым комплектом, упряжью, значительную часть складов и арсеналов».

10 сентября Бонапарт написал из Монтебелло своей жене: «Мой друг, враг потерял восемнадцать тысяч человек пленными, остальные убиты или ранены. Вюрмсер с колонной из пятисот лошадей и пяти тысяч человек пехоты не имеет больше выхода, кроме как броситься к Мантуе. Никогда еще мы не имели такого большого и уверенного успеха. Италия, Фриул, Тироль обеспечены Республике. Императору придется создавать новую армию. Артиллерия, саперы, обоз — все захвачено. Мы увидимся через несколько дней, это будет самая прекрасная компенсация моих тягот и моих страданий. Тысяча жарких поцелуев любви».

В то время как Бонапарт одерживал одну за другой свои удивительные победы, каково же было душевное состояние Жозефины в Милане? Нужно признаться, что Жозефина скучала. Обена опубликовал письмо, которое она адресовала в тот момент своей тетке, мадам Ренодин, только что вышедшей замуж за маркиза Богарне. Это письмо, сохранившееся в архивах рода Ташер из Пагерии, обнаруживает чувство грусти, которое овладевало Жозефиной вдали от своих детей и парижских друзей. Герцог Сербеллони, отправлявшийся в Париж, имел поручение доставить письмо и был представлен в нем следующим образом: «Господин Сербеллони расскажет вам, тетушка, как меня приняли в Италии, приветствовали повсюду, где я проезжала, все принцы давали в мою честь празднества, даже великий герцог Тосканы, брат императора. Но я. предпочитаю быть простой французской обывательницей… Я очень скучаю. Правда, мое здоровье заставляет меня очень грустить, мне часто не по себе. Если бы счастье могло давать здоровье, я должна была бы хорошо себя чувствовать. У меня самый милый муж, какого можно было бы встретить. Мои желания являются его желаниями. Он боготворит меня, как если бы я была божеством, невозможно быть лучшим мужем. Г. Сербеллони расскажет вам, как я любима. Мой муж часто пишет моим детям, он их очень любит. Ортанс он послал с г. Сербеллони красивые часы с боем, усеянные жемчугом, Эжену — красивые золотые часы… Прощайте, моя дорогая тетушка, моя дорогая матушка, верьте в мои нежные чувства к вам. При первой же оказии постараюсь передать вам немного денег, как вы просите у меня».

В то время Жозефина написала своей дочери Ортанс из Милана 6 сентября 1796 года: «Г. герцог де Сербеллони отправляется через мгновение в Париж, и он мне пообещал, моя дорогая Ортанс, на следующий же день по прибытии в Париж навестить тебя в Сен-Жермене. Он расскажет тебе, сколько я говорю о тебе, думаю о тебе и как я тебя люблю! Г. Сербеллони передаст тебе от меня и от Бонапарта маленькие подарки для тебя, Эмилии, Эжена и Жерома. Передай тысячу приветов мадам Кампан, я рассчитываю отправить ей коллекцию прекрасных гравюр и красивых итальянских рисунков. Обними за меня моего дорогого Эжена, Эмилию и Жерома. Прощай, моя дорогая Ортанс. моя дорогая дочь. Думай почаще о своей матушке, пиши ей почаще. Твои письма и письма твоего брата утешают ее вдали от ее дорогих детей. Еще раз прощай, нежно обнимаю и целую тебя».

Неутомимый Бонапарт шел от успеха к успеху. 15 сентября он принудил Вюрмсера спрятаться в Мантуе. Но в пылу этих побед он был подавлен, потому что он находил, что письма Жозефины были редки. Он направил ей из Вероны 17 сентября такое меланхолическое послание: «Мой друг, пишу тебе очень часто, а ты редко. Ты злая, скверная, очень скверная, да еще и легкомысленная. Это вероломно — обманывать бедного мужа, нежного любовника! Неужели он потерял все права, потому что он далеко, занят делами, заботами, тяготами? Что же ему делать? Вчера у нас была очень кровавая стычка. Неприятель потерял очень много людей и был полностью разбит. Мы отобрали у них пригород Мантуи. Прощай, обожаемая Жозефина. В одну из этих ночей твои двери с треском раскроются, и я, ревнивец, буду в твоих объятьях. Тысяча влюбленных поцелуев».

Письмо из Модены от 17 октября также переполнено грустью: «Позавчера весь день вел кампанию. Вчера провел день в постели. Лихорадка и сильная головная боль. Все это помешало написать моему обожаемому другу, но я получил ее письма, и боль от разлуки в сотни миль исчезла. В тот момент я увидел тебя рядом с собой не капризную и рассерженную, а нежную, милую, с той мягкой добротой, которая присуща только моей Жозефине. Это был сон. Клянусь, это излечило меня от лихорадки. Твои письма холодны, как письма пятидесятилетней. Они напоминают пятнадцатилетний брак. В них дружба и чувства зимней поры жизни. Фи! Жозефина! Это очень зло, очень плохо, вы не похожи на себя. Что побуждает вас заставлять меня страдать, не любить меня больше, ненавидеть меня? Ненавидьте, я желаю этого: все унижает, кроме ненависти. Только не безразличие с мраморным пульсом, с застывшим взглядом, с однообразными действиями!.. Тысяча нежных поцелуев, таких нежных, как мое сердце. Чувствую себя намного лучше и завтра отправляюсь в путь. Англичане уходят с юга. Корсика наша. Хорошее известие для Франции и для армии!»

Между возвращением Вюрмсера в Мантую 18 сентября и прибытием Алвинция на Бренту и Адидж в первых числах ноября был перерыв в военных действиях в пять или шесть недель. Все это время Бонапарт боролся с политикой Директории, которая шла вразрез с его мнением. Директория совершенно не посылала ему необходимого подкрепления. Подкрепление живой силой, обещанное и столь необходимое, не прибывало. Не хватало денег на жалованье войскам. Итальянская армия сократилась до тридцати тысяч человек, и именно с таким слабым личным составом нужно было брать Корсику, удерживать весь полуостров, осаждать двадцать две тысячи австрийцев, укрывшихся в Мантуе, наводить страх на Рим и Неаполь, доведенных до крайности чрезмерными требованиями Директории, и, наконец, оказывать сопротивление новым громадным силам Австрии, армии Алвинция.

Бонапарт злится. Он пишет членам Директории 6 октября: «Мы всё портим в Италии. Растворяется авторитет наших сил. Нас просчитывают,

Влияние Рима огромно. Очень плохо, что порвали отношения с этой силой. Если бы я располагал сведениями по всему этому, я бы продолжил переговоры с Римом, как с Грецией и Венецией. Всякий раз, как ваш генерал в Италии не будет в центре событий, вы пойдете на большой риск. Я не прибегаю к языку амбиций; у меня слишком много гордости, и мое здоровье настолько пошатнулось, что я чувствую себя вынужденным просить о преемнике».

Была ли эта просьба искренней? Или генерал притворялся? И был ли Бонапарт расстроен и рассержен, если бы Директория поймала его на слове? Как бы то ни было, он уже написал Карно 9 августа: «Если найдется во Франции хоть один честный и верный человек, который смог бы подозревать меня в политическом авантюризме и поставить под сомнение мои действия, я тотчас же отказался бы от счастья служить своей родине. Три или четыре месяца успокоят меня, восстановят мое здоровье, что позволит мне с большим успехом занимать посты, которые мне доверит правительство. Когда придет время уйти из итальянской армии, я смогу остаток своей жизни посвятить служению и защите Республики. Не позволить людям слабеть должно быть правилом великого искусства управления. Ступив на общественную стезю, я взял за принцип: все для отчизны! Прошу Вас верить, что я испытываю к Вам чувства уважения и дружбы».

В тот момент, когда приближался Алвинций с армией, численное превосходство которой казалось подавляющим, и когда только чудо могло спасти французские войска от поражения, молодой главнокомандующий, возможно, впервые усомнившийся в своей звезде, сожалел также, может быть, о том, что его отставка не была принята Директорией. Но ему выпала такая доля: он должен был попытаться сделать невозможное. Бонапарт был человеком предельной отваги. Он не испугался. Его гений рос вместе с опасностью.


Глава VII АРКОЛ


Когда война выиграна, кажется, что для победителя все проходило уверенно, весело и на одном дыхании. Упоминание об итальянской кампании вызывает прежде всего мысль о воодушевлении и триумфе. И все же, сколько неуверенности, сколько страхов! Сколько раз партия казалась проигранной! Сколько раз Бонапарт спасался, можно сказать, чудом! Но и неприятельские армии, воскресающие каждый раз из небытия, и опустошения, производимые смертью в рядах героических бригад, и болезнь, подрывавшая силы и здоровье главнокомандующего, — все это исчезло в блеске достигнутых результатов, перед сверкающей магией победы.

И все же, сколько бурь в душе Бонапарта? Какую репутацию он будет иметь в истории? Репутацию самонадеянного безумца или героя? Это зависело от успеха. А от чего зависел успех? Если бы генерал был побит, ловкие политики посмеялись бы над ним и доказали бы с математическими выкладками, что все его концепции были химерами, что он должен был проиграть неизбежно, что он ничего не знает из правил военной стратегии. Чтобы укрепить веру в себя, в свою звезду он должен был непременно победить. Все его будущее зависело от той или иной случайности, которые меняют все и вся в ходе сражений. В каждое мгновение этой достопамятной кампании Бонапарт находился на грани отчаяния. Достаточно было пустяка — и он был бы низвергнут. Когда изучаешь жизнь самых великих людей — Цезарей, Александров, Наполеонов, — более всего поражаешься тому, от каких ничтожных случайностей, незначительных деталей зависят порой судьбы республик и империй.

Есть неведомая сила, разыгрывающая человеческие комбинации. Верующие называют ее Провидением, скептики — Случаем. Но каким бы ни было ее название, она есть повсюду и всегда. Почти все великие гении фаталисты, ибо, анализируя собственные победы, они обнаруживают, что от них самих мало что зависело, и что довольно часто из-за каприза судьбы они испытывали поражение там, где по всем резонным предположениям и признакам они должны были добиться успеха, и преуспели там, где должны были бы потерпеть неудачу. Но все это не принимается во внимание общественным мнением. Его интересует только то, что достойно поклонения — успех; и оно отличает только тех, кто, ставя все на кон, всегда выигрывает.

В то время как армия Алвинция двигалась по направлению к Пьяве, Бонапарт мог противопоставить шестидесяти тысячам человек лишь тридцать шесть тысяч изнуренных тройной кампанией воинов, и это число сокращалось каждый день из-за лихорадки, которая поражает людей на реках Ломбардии. Для любого другого командующего подобная партия была бы абсолютно безнадежной. 5 ноября он написал Директории: «Все изнурены, а перед нами неприятель! Малейшее промедление может стать для нас гибельным. Мы накануне великих событий. Но промедления могут обернуться для нас огромным несчастьем. Все войска империи прибыли на место с поразительной быстротой, а мы предоставлены самим себе. Прекрасные обещания и жалкая кучка корпусов — вот все, что нам дали».

После некоторых успехов авангарда итальянской армии с последовавшими многочисленными серьезными поражениями ее принудили к двойному отступлению. Ее левое крыло, под командованием Вобуа занявшее Тренто, было отброшено оттуда до Куроны и Риволи. Сам Бонапарт с семнадцатью тысячами человек остановился перед Вероной. Потом он был отброшен до Вероны, откуда он написал Жозефине 9 ноября столь лаконичное письмо: «Позавчера прибыл в Верону, мой добрый друг. Хоть и устал, но я хорошо себя чувствую, это прекрасно, и все еще страстно люблю тебя. Сажусь на коня. Целую тебя тысячу раз». 11 ноября он предпринимает вторую контратаку на Алвинция. Эта новая атака окончилась неудачей, как и первая. Два дивизиона, Ожеро и Массены, пытаются 12 ноября захватить высоты Калдиеро. Плохая погода, численное превосходство противника и его сильная позиция — все приводит к неудаче эти два дивизиона, несмотря: на героизм солдат. Они отброшены и возвращаются в Верону. Тогда, может быть, впервые, мужественную итальянскую армию охватывает чувство безнадежности. У Вобуа осталось только шесть тысяч человек. Два дивизиона, остатки подразделений Массены и Ожеро, насчитывают только тринадцать тысяч человек.

Армия ропщет: «Мы не можем выполнить задачу за всех. Находящаяся здесь армия Алвинция — это та армия, перед которой отступили Рейнская армия и армия Самбр-и-Мейс, а они в этот момент бездействуют. Почему мы должны выполнять их задачу? Нам не прислали никакой помощи. Если мы будем побиты, мы вернемся в Альпы бегством и обесчещенными. Если, наоборот, мы победим, к чему приведет эта новая победа? Перед нами окажется другая армия, похожая на армию Алвинция, как Алвинций сам пришел на смену Вюрмсеру. И в этой постоянной и неравной борьбе кончится все тем, что мы будем раздавлены».

Неприятель мог не опасаться маленького числа французов. Он был уверен в победе и уже готовил лестницы, с помощью которых предполагал взбираться на стены Вероны. Положение Бонапарта казалось безнадежным. И именно в этот критический момент уже на следующий день после своего поражения при Калдиеро 13 ноября он нашел время написать из Вероны Жозефине письмо, полное любви и ласковых упреков: «Я тебя больше совсем не люблю, наоборот, я тебя ненавижу; ты лгунья, плохая, глупая, дурная. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа, ты же знаешь, какое удовольствие доставляют ему твои письма, а не напишешь ему даже каких-то шести строк! Что же вы делаете весь день, мадам? Какое же важное дело отнимает у вас время и не позволяет вам написать вашему возлюбленному? Какая привязанность отняла и отбросила в сторону любовь, нежную и постоянную любовь, которую вы мне обещали? Кто этот прелестник, этот новый любовник, который отнимает все ваши мгновения, заполняет ваши дни и мешает вам заниматься своим мужем? Жозефина, поостерегитесь, однажды ночью двери откроются, и я тут как тут. В самом деле, я обеспокоен, мой милый друг, не получая известий от вас. Напишите мне быстрее четыре странички о тех милых штучках, которые наполняют мое сердце страстью и удовольствием. Надеюсь, что скоро я сожму тебя в своих объятьях и покрою тебя миллионами поцелуев, жарких, как на экваторе».

Мадам Ремюза, больше склонная отрицать способность Бонапарта к сердечным чувствам и придерживавшаяся мнения, что он жил головой, была, однако, поражена страстью, переполнявшей эти письма. Она пишет в своих мемуарах: «Я видела письма Наполеона, написанные мадам Бонапарт во время первой итальянской кампании… Они весьма своеобразны: почерк труднорасшифровывающийся, ошибки в орфографии, стиль странный и сбивчивый. Но у них такой необычный тон, в них мы находим такие сильные чувства, такие живые, резкие и в то же время такие поэтические выражения, такую непохожую на всех других любовь, что не найдется ни одной женщины, которая бы не оценила по достоинству тот факт, что они адресованы ей. Они резко контрастировали с изысканной и сдержанной любезностью писем госпожи де Богарне. Впрочем, сколь лестно для женщины (в период, когда политика определяла действия мужчин) оказаться как бы одной из движущих сил триумфального марша целой армии! Накануне одной из своих самых крупных баталий Бонапарт написал: «Я здесь вдали от тебя! Мне кажется, будто я провалился в кромешную тьму, и чтобы выйти из мрака, в который меня погрузило твое отсутствие, мне требуется смертельный губительный свет артиллерийских залпов, которые мы выпустим по нашим врагам».

Между тем опасность становилась предельно угрожающей. Спустя много лет Жозефина рассказала генералу Сегюру, что незадолго до битвы при Арколе она получила от Бонапарта письмо, в котором он уверял, что у него нет больше надежды, что все потеряно, что повсюду неприятель выставил большие силы, чем у него, Бонапарта, и не остается ничего, кроме отваги, что, вероятно, он потеряет Адидж, что затем он попытается посражаться за Мантую, и что после потери этой последней позиции, если он еще будет жив, он присоединится к Жозефине в Женеве, куда он советует ей уехать.

Предвидя беспорядки, даже резню, сигналом к которым мог бы послужить ее отъезд, Жозефина приняла решение остаться и даже ничего не изменила в своих привычках. Она продолжала вести обычную жизнь, посещая театры с замиранием сердца, но стараясь сохранять хладнокровие, несмотря на угрожающие настроения и поползновения некоторой части миланского населения. В течение трех ночей миланцы проникали в дом и доходили почти до ее постели, будили ее, заставляя вскакивать среди ночи. Они приходили под предлогом — узнать у нее новости, но, по всей видимости, чтобы убедиться в ее отъезде и ни на минуту не задержать начало своего восстания.

Перед своими войсками Бонапарт демонстрировал абсолютную уверенность. Даже когда его душу терзали самые ужасные страхи и беспокойство, его лицо оставалось бесстрастным. Но, обещая своим солдатам скорую победу, он в то же время писал Директории такое почти безнадежное письмо: «Граждане директоры, я должен дать вам отчет о проведенных операциях. Если он неудовлетворительный, вы не можете обвинять армию. Ее слабость, изнуренность при том, что она состоит из самых мужественных людей, внушает мне страх за нее. Возможно, мы накануне потери Италии! Не прибыла никакая ожидаемая помощь… Я исполню свой долг, армия — свой. Моя душа растерзана, но моя совесть спокойна… Сегодня, 24 брюмера — отдых войскам. Завтра мы будем действовать в зависимости от движения противника. Я не надеюсь помешать снятию блокады Мантуи, которая через восемь дней была бы нашей. Если случится несчастье, если не прибудут войска, то мы скоро окажемся за Аддой и даже дальше… Сократившаяся донельзя, до горстки людей, итальянская армия истощена. Герои сражений при Лоди, Кастильоне, Миллесимо и Бассано пали за свою отчизну или находятся в госпитале. В корпусах остается лишь память о них и гордость за них. Жубер, Ланнс, Ланнус, Мюрат, Дюпюи, Рамбон, Шабран ранены… Те, кто остается со мной, видят неизбежную смерть при стольких шансах и с такими слабыми силами! Может быть, вот-вот пробьет час храброго Ожеро, неустрашимого Массена, Бертье! Тогда, тогда что станет с этими мужественными людьми? Эта мысль заставляет меня быть осторожным. Я больше не осмеливаюсь безбоязненно встречаться со смертью, которая стала бы причиной растерянности и несчастья для тех, кто является предметом моих забот, за кого я в ответе». Тон начала этого письма почти безнадежен. В конце письма — надежда: «Через несколько дней мы предпримем последнее усилие! Если фортуна улыбнется нам — Мантуя будет взята, а с ней и Италия! Когда я буду усилен армией, занятой сейчас в осаде, не будет ничего, что я не смог бы попытаться сделать!»

Казалось, все указывало Бонапарту на то, что он пропадет. Но внутренний голос говорил ему: «Ты будешь спасен!» Есть люди, которых трудности подстегивают, которым опасность придает смелость. Бездна не только не вызывает у них головокружения, но успокаивает их, вселяет отвагу. Прежде чем начать борьбу, молодой генерал вдохновляется образом Жозефины, как те паладины, которые вызывают в памяти своих дам, прежде чем совершить свои подвиги. Он черпает несокрушимую силу в благородной и рыцарской любви, которой переполнена его душа героя и поэта. Странное это зрелище: обремененный тяжелейшими заботами, он жаждет нежности в самых непреодолимых испытаниях, утешается ожиданием одного поцелуя, одной улыбки! Этот неудержимый гений в самые жестокие и кризисные моменты своей жизни находит еще время быть ревнивым и испытывать сердечные муки! Разве он, открывший своей возлюбленной широкие горизонты могущества и славы, не страдал бы, если бы его карьера окончилась в самом ее начале, если бы столько надежд рухнуло, если бы претендент на «титул» великого человека выглядел всего лишь самонадеянным юнцом. Юнцом, недостойным доверия Барраса! Что бы сказали о нем три его возлюбленных — Жозефина, Франция и Италия? Стремясь избежать подобной катастрофы, он чувствует себя способным на чудеса. Его гений, как и его любовь, достигает предельной степени интенсивности. Желая увидеть Жозефину только после блестящего триумфа, он вспоминает стихотворение Сида:


Выйди победителем из сражения,

наградой которому будет Шимена!


14 ноября с наступлением ночи лагерь в Вероне берется за оружие. При известии о новых поражениях покидают госпитали и становятся в ряды еще не поправившиеся раненые с кровоточащими ранами. Они тут, их героическое присутствие вдохновило армию. Вот колонны начинают движение, спешно проходят через Верону, тайно выходят через ворота, носившие название Миланских ворот, и направляются на правый берег Адиджа, чтобы там перегруппироваться. Полный страхов торжественный момент!

Куда идут воины Бонапарта? Они ничего не знают. Час, когда они выступили, позиция, которую они только что заняли на правом, а не на левом берегу реки, сохраняемая против обыкновения тишина — все по распорядку дня позволяло думать, что будут сражаться. Но положение дел все-таки наводило на мысль, что это полное отступление. Неужели эти неустрашимые солдаты покидают Италию, обетованную землю, где они добились столько славы? Неужели они растеряют плоды стольких усилий, такого мужества? Неужели герои стольких сражений станут беглецами? Жившие лишь для славы и благодаря славе, они крайне встревожены. Привыкшие преодолевать опасность за опасностью, возбуждавшиеся от запаха пороха, они не могут примириться с мыслью, что они не начнут баталий, когда есть еще картечь в их ружьях и порох в пороховницах, и изготовлены штыки. Эти люди, вычеркнувшие из своего словаря слово «невозможно», не признающие ни препятствий, ни численного превосходства, хотят сражаться любой ценой, хотя бы даже в самых плохих условиях. Они желают испытать судьбу. Они любят войну, как игроки любят игру. Но когда вместо того, чтобы следовать по дороге на Пешьеру, армия вдруг поворачивает налево, движется вдоль Адиджа и прибывает до рассвета в Ронко, и находит Андреосси, заканчивающего возводить там мост. С первыми лучами солнца она с удивлением обнаруживает себя в результате простого поворота налево на другом берегу Адиджа и трепещет от радости. «Нет, — восклицают солдаты, — мы не будем отступать. Если нельзя нам захватить Калдиеро, мы его обойдем. На равнине с численностью в двенадцать тысяч человек мы не смогли бы ничего сделать против сорока пяти тысяч человек. Наш генерал ведет нас на дороги в обширных болотах, где численность не будет значить ничего, а отвага солдат будет значить все. Вперед!» Тогда, как сказано в «Дневнике со Святой Елены», «надежда на победу воспламенила все сердца, каждый поклялся превзойти самого себя, чтобы быть достойным такого великолепного и смелого плана». Бонапарт, видя, как загорелись глаза его солдат в предчувствии сражения, сказал себе, что с такими людьми можно надеяться на все. И вот начинается легендарная трехдневная баталия, одно из ярчайших проявлений отваги, когда-либо бывших у армии.

Из Ронко ведут три дороги, и все три окружают болота. Первая направляется на Верону и идет вдоль Адиджа, вторая ведет в Вилла-Нова, проходит перед Арколом через мост и идет полтора лье от Адиджа вдоль маленькой речки Алпон. Третья спускается вдоль Адиджа и ведет на Албаредо. Одновременно по всем трем дорогам продвигаются три колонны. Центральная дорога ведет на Аркол, и стрелки добираются до моста, не будучи замечены противником, имевшим неосторожность не выдвинуть посты на пространстве до Адиджа, считая непроходимой территорию болот между этой рекой и речкой Алпон. Дорога от Ронко на Аркол встречается с речным потоком в двух милях от Ронко и отсюда поднимается милю по правому берегу до моста, затем после моста поворачивает направо и входит в Аркол.

Бонапарт достигает этого моста, который станет впоследствии таким знаменитым. Он пробует продвинуться по мосту, но шквальный огонь останавливает его солдат. Перед таким дождем пуль и обвалом снарядов заколебались бы самые неустрашимые. Бонапарт бросается в галоп. Около моста он спешивается. Солдаты Ожеро спрятались в болотах, распластавшись вдоль дороги, они укрываются там от огня, мешающего им продвигаться вперед. И вот генерал кричит им: «Разве не вы победили при Лоди?». И, сжимая древко знамени, он обращается к их сердцам, воспламеняя их своей отвагой. Пренебрегая стрельбой, солдаты следуют за ним и подступают к мосту на расстояние в двести шагов. Вот они уже и на мосту, готовые его проскочить. И тут командир батальона, обняв Бонапарта, вскрикивает: «Мой генерал, неужели вы позволите убить себя? Если вас убьют, мы потеряны. Вы не пойдете дальше».

Тогда воины отступают. Не желая ни на метр оторваться от своего генерала, солдаты берут его под руки, хватают за волосы, одежду и увлекают за собой в своем бегстве среди дыма, стона раненых и тел погибших. В сумятице отступления никто не замечает, как Бонапарта отбрасывает вправо в болото, и его теряют из виду. Австрийцы тут как тут. К счастью, они не узнают его. Раздается клич: «Солдаты, вперед, на спасение генерала!» К нему подбегают Мармон, Луи Бонапарт и еще несколько смельчаков. Они вытаскивают главнокомандующего из трясины, куда он провалился, сажают на коня и бросаются на неприятеля, который в конце концов с наступлением ночи покидает Аркол и отступает на Сан-Бонифацио.

«Этот день, — записано в «Дневнике со Святой Елены», — стал днем воинской самоотверженности и доблести. Генерал Ланнс поспешил из Милана. При Говерноло он был ранен и еще дышал, когда бросился между врагами Наполеона, прикрыл его своим телом и получил три пули, защитив его. Был убит адъютант главнокомандующего Мюирон, когда своим телом прикрыл генерала. Героическая и трогательная смерть!»

Сражение возобновилось на следующий день, 16 ноября и продолжилось 17 ноября. 16-го австрийцы были побиты на дамбах Адиджа и Аркола. 17 ноября после полудня Бонапарт, подсчитав потери армии неприятеля за три дня сражения, решил, что она ослабела и уменьшилась более чем на двадцать тысяч человек, и что теперь ее мощь лишь чуть больше чем на одну треть превышает силы французской армии. Тогда он отдал своим войскам приказ выйти из болот и атаковать австрийцев на равнине. Армия прошла по мосту, сооруженному в устье реки Алпон. Тут был убит один из адъютантов Бонапарта, юный Эллиот. В два часа пополудни французы вели сражение своим левым флангом в Арколе, правым — в направлении на Порто-Линьяно. Враг был побит везде. Истощив свои силы в кровавом сражении, длившемся семьдесят два часа, он отступил в направлении Виченцы.

18 ноября Бонапарт, 14 ноября тайно ушедший из Вероны через Миланские ворота, возвратился туда с триумфом по левому берегу Адиджа и через Венецианские ворота — те ворота, через которые веронцы ожидали увидеть приход победившей австрийской армии. С этого момента никто больше не верил в возможность длительного отступления французов. Сам Наполеон говорил: «С трудом можно было бы описать удивление и восхищение жителей; даже самые отъявленные наши враги не могли остаться равнодушными и присоединились к хвале наших друзей». Изумление и оцепенение одних и радость других — все смешалось в едином порыве, в едином чувстве, как при виде чуда.


Глава VIII


ПОСЛЕ АРКОЛА


Бонапарт совершал чудеса. Он сам был поражен своей удачей. Он чувствовал, что впредь будет обладать не поддающимся определению могуществом, которое сильнее, чем просто престиж. В своей книге «Революция» Эдгар Кюин сделал следующее замечание: «Наполеон написал, что он добился огромного успеха при Арколе, но не сказал, в чем его причина, хотя полагаю, что он понимал ее. Другие победы — при Монтенотт, Лоди, Кастильоне — были более полными, почему же именно после сражения при Арколе впервые засияла его звезда? Пожалуй, потому, что никогда он не был в таком безысходном положении. Непобедимая до тех пор итальянская армия должна была неминуемо проиграть бой! И что же стало бы тогда с его ослепительным, затмевающим чудом славы? Эфемерная слава без основания, без будущего! Отступить означало потерять вместе с Италией намного больше, чем достигнутый успех в результате стольких чудес: для Бонапарта это все равно, что потерять самого себя. Не для того он на один миг показался миру, чтобы кануть в безвестность и забвение! 14 ноября он мог сказать себе, что Фортуна обласкала его только для того, чтобы уничтожить. В тот день было потеряно все: престиж, доверие, слава, власть, империя. Но все было вновь завоевано на следующий же день. Именно в этот день Наполеон должен был посчитать себя избранником судьбы. Перехватив Адидж и Ронко, он мог сказать себе, что больше нет ничего невозможного для того, кто одним взглядом изменял и обуздывал силу порядка вещей и должен был понять, что он — абсолютный и безусловный хозяин судьбы. На чем с того момента остановить свои притязания? Где установить границы своим проектам? Ощущение фатальности его могущества родилось и росло вместе с предчувствием гибели, и мировая монархия привиделась ему в камышах Аркола».

…Бонапарт испытывает чувство триумфа, и в то же время его охватывает депрессия. Его лицо угрюмо, в разговоре — мрачные доводы. В природе великих честолюбцев заложено свойство — испытывать некую меланхолию, как только их честолюбие удовлетворено. Тщетная суетность человеческих страстей такова, что заполняющий кубок славы напиток кажется пресным тем, кто им пресыщается. Ощущение тщетности житейской суеты, хрупкости надежд, недолговечности жизни может вызвать меланхолию у победителей мира. Тень смерти всегда рядом, она витает над их подвигами. Впрочем, после гигантских усилий, после великой борьбы наступает моральное и физическое истощение. Каким бы ни был триумфатор, он мог бы сказать словами поэта:


Все в этом мире —

Слава, удача,

Успех и корона,

Триумф честолюбия —

Лишь птица на крыше.


Каким бы лучезарным ни был блеск победы у военной славы, всегда есть привкус грусти, а картина полей сражений производит ужасающее впечатление даже на самых смелых людей. Крики раненых и умирающих имеют зловещий отзвук, который еще долго после сражения слышат в ночной тишине победители, совсем как побежденные. Невозмутимый стоик во время сражения, Наполеон после битвы испытывал некоторое время грусть.

Однажды на Святой Елене Бонапарт рассказал о том, как после одного из сражений в Италии в третьем или четвертом часу ночи он пересекал поле сражения, с которого еще не убрали мертвых: «Под лунным светом и при полном ночном безлюдье на нас бросился пес, внезапно выскочивший из-под одежды трупа, и почти тотчас же вернулся в свое убежище, испуская жалобный вой. Он то лизал лицо своего хозяина, то снова бросался на нас. Это было одновременно и просьбой о помощи и стремлением к мести… То ли в силу сиюминутного настроения, то ли из-за места, часа, времени самого события, то ли уж я не знаю из-за чего, но никогда, ничто, ни на одном из полей сражения не производило на меня подобного впечатления. Непроизвольно я остановился посмотреть на это зрелище. У этого человека, говорил я себе, наверное, есть друзья в лагере, в его отделении, а он лежит здесь, покинутый всеми, кроме своего пса!… Что такое человек? Как он воспринимал события? Я без эмоций начинал сражения, которые должны были решить судьбу армии: бесстрастным взглядом я наблюдал, как развивались события, которые вели к потере большого количества людей; а здесь я был растроган, я был потрясен страданиями собаки… Определенно, в тот момент для умоляющего противника я был бы сговорчивым и милосердным; я лучше понял Ахилла, отдающего тело Гектора под воздействием слез Приама».

Может быть, после Аркола никогда больше Бонапарт не был склонен к сентиментальности и грусти. 19 ноября он написал Карно: «Никогда ни одно поле боя не вызывало столько разговоров как поле боя при Арколе. У меня больше почти нет генералов. Беспримерна их преданность и храбрость. Генерал Ланнс вышел на поле боя еще не совсем выздоровевшим после ранения. В первый день он был дважды ранен. В три часа после полудня он лежал раненый, но когда узнал, что я встал во главе атакующих, он вскочил со своей постели и возвратился ко мне на Аркольский мост, где новая пуля попала в него и он потерял сознание! Уверяю вас, за все это нужно было отомстить».

В тот же день Бонапарт написал Кларку: «Ваш племянник Эллиот был убит в сражении при Арколе! Этот молодой человек превосходно овладел военным искусством. Он много раз шагал во главе рядов… Он погиб со славой и лицом к врагу; он не страдал ни одного мгновения. Какой разумный человек не пожелал бы такой смерти? Кто мог бы в превратностях жизни не посчитать счастьем таким образом уйти из мира, презираемого так часто? Кто из нас не сожалел о том, что не был избавлен таким способом от клеветы, зависти и всех ненавистных страстей, которые, кажется, почти исключительно управляют поведением людей?»

К его меланхолии добавлялись тогда еще и физические страдания, следы которых можно было заметить на бледном лице Бонапарта. Он еще не оправился от кожного заболевания, подхваченного им во время осады Тулона, когда он взял снаряд из рук артиллериста, страдавшего чесоткой, и сам зарядил пушку десять или двенадцать раз. Вошедшая в тело зараза распространилась по его чувствительному организму и «впустила» в кровь что-то жгучее и едкое. Во время сражения при Арколе он испытал первые приступы другой болезни, которая через шестнадцать лет замедлит его активность и причинит ему серьезнее беспокойство. Иван, бывший его хирургом в 1814 году, рассказывал генералу Сегюру, что в 1796 и 1797 годах он много раз прекращал приступы у Наполеона, опуская его из-за отсутствия ванны в любую первую попавшуюся бочку, наполненную водой.

Несмотря на свой изумительный и чудесный триумф, победитель при Арколе страдал и телом и душой. Иногда он сомневался в любви Жозефины, и эти сомнения вызывали тревогу и страх. 24 ноября 1796 года он написал из Вероны своей любимой жене: «Скоро, мой нежный друг, надеюсь быть в твоих объятьях. Люблю тебя до безумия. С этим же курьером отправляю письмо в Париж. Все идет хорошо. Вчера под Мантуей был разбит Вюрмсер. Чтобы быть счастливым, твоему мужу недостает лишь любви Жозефины». Затем он, не предупредив ее, выехал из Вероны, чтобы отправиться в Милан и провести рядом с ней сорок восемь часов. О горестный сюрприз! Он ее там не нашел. Тогда он написал ей, оказавшись лишенным этой встречи, такой желанной, которая, как он надеялся, должна была стать лучшей наградой за эту победу: «Прибыл в Милан, поспешил в твои апартаменты, все бросил, чтобы увидеть тебя, сжать тебя в своих объятьях… Тебя там не было. Ты объезжаешь праздничные города, когда я приезжаю, ты удаляешься от меня, ты больше не заботишься, не беспокоишься о своем Наполеоне. Каприз заставил тебя полюбить его, непостоянство делает тебя безразличной к нему. Я привык к опасностям и знаю лекарства от скуки и жизненных неприятностей. Несчастье мое не поддается определению, а я имел право не рассчитывать на него. Буду здесь до 9 фримера. Не тревожься, развлекайся, счастье создано для тебя. Весь мир слишком счастливый, раз он может нравиться тебе, а твой муж единственный, кто несчастен».

В час, когда Бонапарт так горевал, Жозефина была в Генуе, посчитав, что должна была принять приглашение города. Вальтер Скотт рассказал: «Она была принята там с изысканным великолепием гражданами старой республики, бывшей на стороне французов. Бал, данный господином де Серва в ее честь, продолжался до утра следующего дня к большому недовольству суровых католиков, так как этот день был пятницей. Бал продолжался до утра пятницы, несмотря на присутствие сенатора, ратовавшего за принятие закона о соблюдении религиозной святости этого дня, но теперь не осмеливавшегося сослаться на этот закон».

28 ноября — новое письмо от Бонапарта Жозефине: «Принял курьера, которого Бертье посылал в Геную. У тебя не было времени написать мне, я это легко понял. Предаваясь удовольствиям и играм, ты была бы не в праве идти на малейшие жертвы ради меня. Бертье хотел показать мне письмо, которое ты ему написала. У меня вовсе не было намерения отрывать тебя от твоих интересов или предоставленных тебе удовольствий; я не стою того, и счастье или несчастье человека, которого ты не любишь, вполне может тебя не интересовать. Для меня же судьба и цель моей жизни — это любить тебя одну, делать тебя счастливой и ничего не совершать такого, что не понравилось бы тебе. Будь счастлива, не осуждай меня, пренебрегай высшим счастьем человека, который живет только тобой. наслаждается только когда ты довольна и счастлива. Я не прав, требуя от тебя любви. Зачем желать, чтобы кружева весили столько же, сколько и золото? Когда я жертвую всеми своими желаниями, всеми своими мыслями, всеми мгновениями своей жизни, я нахожусь под влиянием твоих прелестей, твоего характера и всей твоей личности, которая сумела, к моему несчастью, взять в плен мое сердце. Я виноват, раз природа не дала мне чар, чтобы пленить тебя, но все же я достоин почтения и уважения со стороны Жозефины, ведь я безумно люблю ее единственную».

Это страстное письмо заканчивается настоящим половодьем нежности: «Прощай, обожаемая женушка. Прощай, моя Жозефина. Пусть судьба все грусти и боли сосредоточит в моей душе, а Жозефине даст дни счастья и благоденствия. Кто достоин этого больше, чем она? Если удостоверюсь, что она не может больше любить, погружусь в великое горе и довольствуюсь лишь тем, чтобы быть ей полезным хоть в чем-нибудь. Вновь открываю письмо, чтобы послать тебе поцелуй… О! Жозефина! Жозефина!».

Несколько дней спустя супруги встретились в Милане. Снова на некоторое время в душе у Бонапарта поселилось относительное спокойствие. Лавалетт, вступивший тогда в должность его адъютанта, рассказал, каким был главнокомандующий после Аркола в миланском штабе. Он говорит: «Я отправился к главнокомандующему, который жил во дворе Сербеллони. Он дал мне аудиенцию. Салон был заполнен офицерами всех рангов и высокими чиновниками страны. Он казался усталым на вид, но его взгляд был таким твердым и гордым, что я почувствовал, как бледнею, когда он обратился ко мне. Я прошептал свое имя и несколько слов благодарности, которые он выслушал в молчании, направив на меня строгий взгляд, приведший меня в замешательство. Наконец он сказал: «Возвращайтесь в шесть часов взять повязку». Повязка, отличавшая адъютантов главнокомандующего, была из бело-красного шелка, и ее носили на левой руке».

У Бонапарта было восемь адъютантов. Произведенный недавно в генералы Мюрат не числился среди них. Первым был полковник Жюно, отличавшийся как храбростью и задором, так и природным умом. «Во время возведения в Тулоне батарей, которые Наполеон приказал по приезде туда установить против англичан, он срочно спросил сержанта или капрала, который бы умел писать. Из строя вышел один и написал текст под его диктовку прямо на бруствере. Едва записка была закончена, как ее припорошило землей. «Очень хорошо, — говорит писарь, — мне не нужно песка». Эта шутка, спокойствие, с которым она была произнесена, обратили на сержанта внимание Наполеона и решили его судьбу. Это был JKioho, впоследствии герцог д’Абранте, гусарский генерал-полковник, командующий в Португалии, главный правитель в Иллирии»[7].

Вторым адъютантом был будущий герцог Рагуз, полковник артиллерии Мармон, происходивший из старинного дворянского рода в Бургундии. Прекрасное воспитание, безудержное стремление к славе, безграничное честолюбие соединялись в нем с восторженной привязанностью к своему главнокомандующему. Позднее герцог Рагуз с удовольствием опишет этот период своей жизни в мемуарах: «Все мы были очень молоды, начиная главнокомандующим и кончая последним из офицеров. Наше честолюбие было благородно и чисто, никакое чувство зависти, никакая низменная страсть не имели доступа к нашим сердцам. Всех нас объединяла настоящая дружба, и были примеры привязанности, доходившей до самоотверженности. Полная и безграничная уверенность в своем будущем, в своей судьбе, в своем предназначении давала нам то умонастроение, которое так сильно располагает к ощущению счастья, постоянной, ничем не смущаемой гармонии; эта уверенность создавала настоящую семью. Наконец, такое разнообразие в наших занятиях и удовольствиях, такое результативное использование наших способностей и возможностей тела и ума, делало наше существование интересным, осмысленным и наполненным событиями».

Менее ярким, чем Жюно или Мармон, но с более строгим характером был третий адъютант — Дюрок, будущий главный распорядитель дворца. Дюрок стал настоящим другом Наполеона. Он был убит пушечным ядром в 1813 году в Вурчене. Наполеон хранил память о нем, и в 1815 году, в момент посадки на борт «Беллерофона» император попросил, чтобы ему было разрешено жить в Англии как простому частному лицу под именем полковника Дюрока.

Четвертым адъютантом был юный Лемарруа, едва достигший семнадцати лет, но уже весь в шрамах. Пятым был поляк Сулковски, авантюрист, натура рыцарская и романтическая. Он говорил на всех языках Европы. После борьбы за свободу Польши и после ранения во время осады Варшавы он прибыл, желая встать под знамена Франции, и солдаты Бонапарта относились к нему как к соотечественнику. Шестым был брат главнокомандующего, юный Луи Бонапарт, которому едва исполнилось семнадцать лет. Несмотря на столь юный возраст адъютанта, старший брат не щадил младшего и давал самые опасные поручения. Впрочем, он выполнял их с таким рвением и удовольствием, которые показывали, что он умел достойно нести груз знаменитого имени. Будущий король Голландии имел тонкий ум, простые привычки, характер суровый и мечтательный, редкое хладнокровие и самообладание в опасных ситуациях. Во время сражения при Арколе ему удалось, благодаря преданности и отваге, спасти жизнь главнокомандующего, своего брата. «Луи любил славу, — скажет Наполеон на Святой Елене, — но, может быть, меня любил еще больше». Седьмым адъютантом был Круассье, бравый, проворный и ловкий кавалерист, который заменил юного Эллиота, героически погибшего при Арколе. Восьмым, наконец, был Лавалетт, будущий начальник караула. Во время Второй Реставрации[8], приговоренный к смертной казни и заключенный в тюрьму, он будет спасен только благодаря преданности и самопожертвованию своей жены, которая, чтобы вывести его из тюрьмы, сама проникла туда и поменялась с ним одеждой.

Штаб Бонапарта напоминал в некотором роде королевский двор, юный и бравый облик обитателей которого имел исключительный шарм. «Главнокомандующий, — говорил Лавалетт, — был тогда хмельным от супружеского счастья. Мадам Бонапарт была привлекательна, мила, и никакие заботы, связанные с командованием армией и управлением Италией, не могли помешать ее мужу самозабвенно любить ее. Именно во время этого короткого пребывания в Милане молодой художник Грос написал первый портрет генерала. Он изобразил его на мосту Лоди со знаменем в руке в момент, когда тот устремляется вперед, увлекая за собой войска. Художник никак не мог заставить Бонапарта сидеть неподвижно. Тогда мадам Бонапарт заставила его сесть к себе на колени и во время сеансов держала его на коленях, чтобы он не двигался в течение некоторого времени. Я присутствовал на трех таких сеансах; возраст супругов, скромность и восторг художника перед героем извиняли такую вольность».


Глава IX


ОКОНЧАНИЕ ИТАЛЬЯНСКОЙ КАМПАНИИ


Граф де Лас Казес в «Дневнике» упоминает о таком разговоре, который состоялся у него с Наполеоном на Святой Елене: «Мы говорили с императором о его итальянской кампании, о скорых и ежедневных победах, благодаря которым он прославился, что должно было давать ему наслаждение. «Никакого», — ответил он. «Но, во всяком случае, Ваше Величество, вы испытали его впоследствии». — «Возможно, издалека видишь только успехи, но забываешь о ситуации. Если бы я испытывал наслаждение, то я бы успокаивался, но передо мной все время стояла опасность, и победа одного дня тотчас же забывалась, ибо нужно было думать о том, как одержать новую победу на следующий день»».

С начала 1797 года нужно было возобновлять военные действия. А Бонапарт, подхвативший лихорадку на бивуаках в болотах в окрестностях Мантуи, очень страдал и ослаб, что приводило в отчаяние его армию. Стендаль описал его таким, каким он был в тот момент: с таким бледным и осунувшимся лицом, что враги говорили о нем: «Он желт и этим доставляет нам удовольствие!». И выпивали за его скорую смерть. «Лишь глаза и пристальный, проницательный взгляд обнаруживали великого человека. Этот взгляд завоевал целую армию; она прощала ему тщедушный вид, за это она любила его еще больше. Нужно вспомнить, что эта армия состояла из молодых, легко возбуждающихся южан. Они часто сравнивали своего маленького капрала с величественным Мюратом, и предпочтение отдавали этому тщедушному человеку, но уже обладавшему великой славой»[9], — так написал Стендаль.

Австрия собиралась сделать последнее усилие. Крупные города поставляли государству волонтеров. Венские батальоны получили от императрицы знамена, вышитые ею собственноручно.

Бонапарт был в Болонье, когда 10 января 1797 года он узнал, что австрийцы в количестве шестидесяти тысяч человек начали наступление в Монтебальдо и по равнинам Падуан. В ночь с 13 на 14 января они были на плато Риволи. После грозовых дождей небо прояснилось. При ярком свете луны главнокомандующий рассматривал позиции противника. Враги заполняли пространство между Адиджем и озером Гарда. Атмосфера была накалена. Костры бивуаков указывали примерно на сорок или пятьдесят тысяч австрийцев. Французы должны были прибыть на следующий день в шесть часов утра в количестве лишь двадцати двух тысяч человек. Никогда еще Бонапарт не проявлял такой молниеносной быстроты в понимании ситуации, принятии решений и исполнении их. 14 января он выиграл сражение при Риволи, с только что одержавшим победу дивизионом Массена он прошагал всю ночь с 14 на 15 января. 16-го вечером он был перед Мантуей. 17-го он одержал верх при Фаворите. За три дня австрийская армия сократилась наполовину, была полностью дезорганизована, ослаблена несметным количеством раненых и убитых, потеряла пленными двадцать две тысячи человек, свою артиллерию и обозы. Четыре дня дивизион Массена продвигался и побеждал без передышки, перемещаясь по ночам, а днем сражаясь. Бонапарт мог гордиться: его солдаты превысили даже знаменитую скорость легионов Цезаря. Он писал тогда: «Римские легионы, говорят, делали по двадцать четыре мили в день; наши полубригады делают по тридцать, а в перерывах сражаются». Но в то же время он писал Карно: «Единственное, что меня интересует — это уважение немногих людей, таких как вы, уважение моих товарищей и солдат, иногда еще мнение потомков, да сверх всего моя чистая совесть и процветание моей отчизны».

3 февраля в Мантуе капитулировал Вюрмсер. Предложив старому генералу достойные условия капитуляции, Бонапарт не захотел присутствовать при его унижении и был уже в Романье, когда побежденный и его штаб проходили перед французскими войсками. Нарочитое безразличие, с которым Бонапарт уклонился от такого лестного для него спектакля, когда знаменитый маршал, главнокомандующий австрийских войск во главе всего своего штаба вручил бы ему свою шпагу, вызвало удивление у всей Европы. Несколько дней спустя он написал Директории: «Я предпочел выказать французское великодушие Вюрмсеру, семидесятилетнему генералу, с которым судьба обошлась жестоко: он не прекращал проявлять постоянство и смелость, которые история отметит».

Война с Австрией была приостановлена, но война с папским престолом продолжалась. 10 февраля Бонапарт послал Жозефине такое письмо: «Вот уже два дня мы в Анконе. После небольшого обстрела мы одним ударом взяли крепость. Мы захватили тысячу двести пленных, пятьдесят офицеров я отпустил восвояси. Я все еще в Анконе. Я не прошу тебя приехать, потому что еще не все закончилось, но через несколько дней, думаю, все будет кончено. К тому же эта страна уныла и все испытывают страх. Завтра отправляюсь в горы. Ты мне совсем не пишешь, а ты должна сообщать мне о себе каждый день. Гуляй каждый день, прошу тебя, это пойдет тебе на пользу. Осыпаю тебя тысячью поцелуев. Никогда еще так не скучал, как на этой войне. Прощай, мой нежный друг, думай обо мне».

13 февраля другое письмо, также из Анконы: «Не получаю известий от тебя и не сомневаюсь, что ты меня больше не любишь. Отправил тебе газеты и разные письма. Отправляюсь в горы. Как только буду знать, где остановлюсь, я вызову тебя к себе, это самое дорогое моему сердцу желание.

Тысячи и тысячи поцелуев». 16 февраля за три дня до подписания договора в Толентино — письмо из Болоньи: «Ты грустна, ты больна, ты не пишешь мне, ты хочешь уехать в Париж. Ты больше не любишь своего друга? Эта мысль приводит меня в отчаяние. Мой нежный друг, жизнь стала для меня невыносимой с тех пор, как я узнал, что ты грустишь. Спешу отправить к тебе Маскати, чтобы он вылечил тебя. Я чувствую себя неважно, еще продолжается ревматизм. Прошу тебя поберечь себя и любить меня так, как я люблю тебя, и писать мне каждый день. Ничто не сравнится с моим беспокойством. Я попросил Маскати сопроводить тебя в Анкону, если ты захочешь приехать туда. Напишу тебе оттуда, чтобы ты знала, где я. Может быть, я заключу с папой мир и скоро буду возле тебя; это самое горячее желание моей души. Целую тебя сотни раз. Уверен, нет ничего равного моей любви, разве что мое беспокойство. Прощай, мой самый дорогой друг».

19 февраля в Толентино Бонапарт подписал договор с папой римским. До Капитолия оставалось только три дня хода, и ничто не было бы таким легким для него, как войти с триумфом в этот Вечный город. Он же проявил мудрость, даже не желая этого совершенно.

С этой поры он посчитал себя обязанным следовать религиозным устоям. В своих мемуарах принц Меттерних замечает: «Наполеон не был неверующим в обычном смысле этого слова. Он не признавал возможность существования атеиста, неверующего в добрую веру, осуждал деизм как продукт рискованной спекуляции. Право управлять человеческим обществом он признавал только за позитивной религией, будь то христианство или католичество. Он рассматривал христианство как базу для любой настоящей цивилизации, католичество — как культ, наиболее благоприятный для поддержания порядка, протестантство — как источник беспорядков и раздоров». Он принудил папу к уступке Венецианского графства, Болоньи, Феррары, Романьи и к выплате субсидии в тридцать миллионов. И в то же время он обратился к нему с почтительным письмом, совершенно не в языковом стиле и не в духе революционной Франции: «Должен поблагодарить Вас, Ваше Святейшество, за любезное Ваше послание, которое побудило меня написать Вам. Только что подписан мир между Французской республикой и Вашим Святейшеством, я поздравляю себя с тем, что смог лично способствовать его установлению. Вся Европа знает о пацифистских и примиренческих устремлениях Вашего Святейшества! Надеюсь, Французская республика станет одним из истинных друзей Рима. Посылаю своего адъютанта выразить Вашему Святейшеству совершенное уважение и почтение, которые я испытываю к Вам».

В тот самый день, 19 февраля 1797 года, когда он заключал мирный договор в Толентино, он написал находившейся тогда в Болонье Жозефине следующее письмо: «Только что подписан мир с Римом. Республике уступлены Болонья, Феррара, Романья. Папа даст нам спустя некоторое время тридцать миллионов и предметы искусства.

Завтра утром отправляюсь в Анкону и оттуда в Римини, Равенну и Болонью. Если твое здоровье позволит, приезжай в Римини или Равенну, но будь осторожна, умоляю тебя.

Нет ни одного слова, написанного твоей рукой, бог мой! Что же делать? Думая только о тебе, любя только Жозефину, живя только для своей жены, наслаждаясь только счастьем своего друга, неужели я заслужил такого сурового обращения с собой с ее стороны? Мой друг, умоляю тебя, думай почаще обо мне и пиши мне каждый день. Ты больна или ты не любишь меня? Неужели ты полагаешь, что у меня мраморное сердце? Неужели мои мучения так мало тебя интересуют? Значит, ты меня слишком плохо знаешь. Я не могу в это поверить.

Ты, кому природа дала ум, нежность и красоту, единственная, кто может царить в моем сердце, ты прекрасно знаешь о своей абсолютной власти надо мной. Пиши мне, думай обо мне и люби меня. Живу для тебя».

Это письмо, посланное из Толентино 19 февраля 1799 года, фигурирует в сборнике, выпущенном королевой Гортензией[10], как последнее из тех, что Наполеон написал Жозефине во время первой итальянской кампании. Жаль, что не сохранились письма этого периода Жозефины к Наполеону, но можно предположить, если судить по неоднократным упрекам Наполеона, что его жена не особенно отвечала на сентиментальные излияния супруга, так горячо и страстно влюбленного. Она гордилась им, восхищалась его славой, чувствовала себя покоренной и загипнотизированной его положением и престижем. Но мы очень сомневаемся, что она была в него влюблена. Любить, даже в браке, не прикажешь. Если Наполеон позднее стал менее страстен, возможно, это оттого, что он не встретил ответной нежности, которую ожидал.

Мы предполагаем, что мадам де Ремюза не очень грешит против истины, когда по этому деликатному вопросу она делает следующие замечания: «В письмах Бонапарта просматривается то мрачная, то угрожающая ревность. И поэтому находим в них меланхолические размышления, некий вид неприятия проходящих иллюзий жизни. Возможно, эти разочарования нанесли урон его чрезмерно страстным чувствам, которыми он воспылал, и оказали влияние на него, и смогли мало-помалу охладить его пыл. Может быть, он был бы лучше, если бы его сильнее любили». Нельзя исключить и того, что, возможно, холодность Жозефины была нарочитой. В самом деле, есть люди, которые привязываются больше к тем, кто им сопротивляется, нежели к тем, кто выказывает любовь до самозабвения. Лучезарному небу безоблачной любви она безотчетно предпочитала переменчивое небо, то ясное, то темное с молниями. Не будем забывать, что Жозефина имела дело с завоевателем, для которого любовь похожа на войну. Она не отдавалась, она позволяла завоевывать себя. Более нежную, более доступную, более влюбленную Бонапарт, возможно, любил бы меньше.

…Война еще не кончилась. Неистощимая в ресурсах Австрия снова и снова возобновляет военные действия. Ее армия как бы возрождается вновь. После Болье — Вюрмсер, после Вюрмсера — Алвинция, после Алвинции — эрцгерцог Карл. Немецкий принц, великий тактик, недавно появившийся в Германии, направлялся в Италию. Бонапарт с тридцатью шестью тысячами солдат спешил ему навстречу в сильную стужу через горы, покрытые снегом. 13 марта 1797 года он преодолел Пьяве; 16-го — выиграл у эрцгерцога сражение при Тальяменто и прибыл в Градиску. Спустя несколько дней он взял Триест. 26-го он вошел в Германию. 29-го он овладел Клагенфуртом. То ли вследствие усталости, то ли из-за физических страданий, то ли из предосторожности и хитрости, он почувствовал, что наступило время мира. Воин уже достаточно знаменит. Теперь должен был появиться миротворец.

Этот непревзойденный режиссер сумел подготовить мир с таким искусством, какое он употребил при ведении войны. После сабельных ударов — оливковая ветвь, после неистовства — умеренность. После славы — спокойствие и благоденствие. Франция как бы обезумела от этого молодого человека, потворствовавшего и угождавшего ей в ее самолюбовании и интересах. Он с таким искусством, с такой прозорливостью предугадывал и предупреждал желания общественного мнения, публичные настроения! 31 марта он направил эрцгерцогу Карлу философическое и филантропическое письмо в стиле той эпохи, и это письмо, опубликованное спустя несколько дней в «Мониторе», произвело фурор. Бонапарт говорил в нем: «Господин главнокомандующий, храбрые генералы ведут войну, но думают о мире… Не достаточно ли мы убили людей и принесли несчастья человечеству?… Эта шестая кампания — с ужасными предзнаменованиями, и каким бы ни оказался ее исход, много тысяч человек будет убито с той и с другой стороны. И нужно бы пойти на переговоры, потому что все имеет конец, даже человеческие страсти… Вы, господин главнокомандующий, по своему рождению так близки к трону и поэтому Вы выше страстей и амбиций, которыми руководствуются министры и правительства. Решитесь ли Вы стать достойным титула спасителя Германии?… Что касается меня, господин главнокомандующий, я бы гордился больше мирным гражданским венком, который я нахожу достойным, чем грустной славой от военных успехов, если первый шаг, сделанный мною навстречу Вам, мог бы спасти жизнь хоть одного человека».

15 апреля Бонапарт прибыл в Леобен. Его авангард овладел Семмерингом. Французы были лишь в двадцати пяти лье от Вены. Тогда эрцгерцог Карл попросил временного перемирия. Бонапарт согласился, 18 апреля он подписал в Леобене предварительный договор о мире на следующих условиях: уступка Франции Бельгии и левого берега Рейна, уступка Ломбардии для созданий на ее территории независимого государства и возмещение захваченной Австрией венецианской территории. К концу апреля он возвратился в Италию. 3 мая он отдал приказ об объявлении войны Венецианской республике, которая выступила против него еще до предварительного перемирия, заключенного в Леобене, и устроила зверскую резню французских солдат. Генерал Бараграй де Гильер захватил лагуны, форты, батареи Венеции и 16 мая водрузил трехцветное знамя на площади Святого Марка.

Бонапарт вернулся в Милан.


Глава X


ДВОРЕЦ СЕРБЕЛЛОНИ


Весна 1797 года была, может быть, самым счастливым периодом в жизни Наполеона и Жозефины. Приехавший из Парижа поэт Арно нашел их обоих в мае в Милане во дворце Сербеллони, на котором внимание всей Европы сконцентрировалось больше, чем на всех дворцах императоров и королей. Герцог Сербеллони, разделявший либеральные и профранцузские взгляды, был горд, что разместил у себя победителя при Арколе, считавшегося тогда спасителем итальянской свободы. Герцогский дворец из гранита, усеянного кристаллической крошкой, блестевшей в лучах солнца, — дворец с его просторными роскошными квадратными залами, высокими колоннадами, широкой и длинной галереей, был одной из самых великолепных резиденций Милана.

Арно описал Бонапарта, окруженного своим военным двором в салоне, где рядом с Жозефиной — несколько прелестных женщин, а также мадам Висконти, Леопольд Бертье, Иван. Около дам на канапе молодой Эжен Богарне шутит как шаловливый паж. Появляется генерал. Все встают. Бертье, Килмен, Кларк, Ожеро почтительно ждут взгляда, слова, малейшего знака внимания. Все группируются возле Бонапарта. Он принимается рассказывать анекдоты, объяснять секреты своих побед и говорит то на языке солдат, то языком философа, то поэта. «К занимательности этих рассказов, повествуемых то суровым тоном, то с живостью, добавьте убедительность, благодаря подвижному лицу, суровость которого часто смягчалась привлекательной улыбкой и взглядом, отражающим самые глубокие мысли незаурядного ума и самые пылкие чувства страстного сердца; наконец, обратите внимание на обаяние мелодичного и в то же время мужественного голоса, и вы поймете, с какой легкостью Бонапарт завоевывал в разговоре всех тех, кого он хотел покорить»[11].

Ему случалось говорить два часа подряд, все время стоя, стояла и его аудитория, и никто не чувствовал ни мгновения усталости. Уходя, Арно сказал Ренольду де Сен-Жан-д’Анжели: «Это необыкновенный человек, все покоряются превосходству его гения, подчиняются силе его характера; все в нем несет признак власти. Посмотрите, как его власть признается людьми, как они покоряются ей, не подозревая об этом или помимо своей воли. Сколько уважения и восхищения в глазах тех, кто приближается к нему! Он рожден властвовать, как многие другие — служить. Если не произойдет несчастья и он не будет убит снарядом, через четыре года он будет или в изгнании, или на троне».

Жозефина уже похожа на королеву. Позднее она признается, что ничто не сравнимо с теми впечатлениями, которые были у нее в то время, или, как говорит мадам де Ремюза, «казалось, любовь пришла, чтобы ежедневно, каждый день бросать к ее ногам очередную победу».

Бонапарт был тогда фаворитом, любимцем миланского населения. Люди часами ждали его выхода из дворца Сербеллони. Неравнодушные к успеху тщеславные итальянцы, как и все народы, с воодушевлением приветствовали молодого генерала еще и потому, что считали его своим соотечественником. Однажды он сказал: «Само мое иностранное происхождение, вызывавшее некоторое недовольство во Франции, было выгодно мне. Оно позволяет всем итальянцам видеть во мне соотечественника; оно очень облегчило мои успехи в Италии. Как только были достигнуты успехи, сразу возникло стремление узнать подробности о семье, бывшей так долго в забвении, и стало ясно, что она в прежние времена играла видную роль. Она оказалась, по их мнению и ощущению, итальянской семьей настолько, что когда встал вопрос о замужестве моей сестры Полины с принцем Боргезским, все представители этого семейства и в Риме и в Тоскане в один голос сказали: «Это хорошо, они наши, они нашего круга». Позднее, когда встал вопрос о том, чтобы папа короновал меня в Париже, этот акт наивысочайшего значения произошел без больших затруднений. Австрийская коалиция в конклаве резко выступила против, но итальянская партия одержала верх, присоединив к политическим доводам одно маленькое соображение национального честолюбия: если, в конечном итоге, именно итальянскую семью мы ставим править варварами, то отомстим галлам».

Как в Милане, так и в Париже Жозефина превосходно служила интересам мужа. Она помогала ему играть двойную роль, которая позволяла Бонапарту казаться то революционером, то консерватором. Если речь шла о том, чтобы отстраниться от роялистов, он опирался на людей с идеями, как у Ожеро. Если же речь шла о том, чтобы привлечь на свою сторону представителей старого режима, связующим звеном между ним и европейской аристократией становилась Жозефина со своими связями и своим характером. Он сам это признавал. «Сам мой брак с мадам де Богар-не, — говорил Наполеон, — дал мне доступ к целой партии, так необходимой мне, для создания моей системы объединения, одного из самых главных принципов моего правления, отличавшегося именно этой системой. Без моей жены мне самому никогда бы не удалось войти в отношения с этой партией».

Салон бывшей виконтессы де Богарне во дворце Сербеллони изысканностью и царящими в нем атмосферой и традициями напоминал самые блестящие салоны Сен-Жерменского предместья. В этом дворце Жозефина с исключительной утонченностью принимала миланскую знать. В ее салоне царил определенный этикет, резко контрастировавший с ультрадемагогическим тоном общения, который итальянская армия должна была воспринять после 18 фрюктидора. Со своей итальянской хитростью Бонапарт находил средство одновременно нравиться и тем, которые без штанов, и тем, на ком еще сохранились штаны. Он ловко манипулировал как самыми экзальтированными демократами, так и представителями старинных дворов Австрии и Неаполя.

Его воспринимали то как трибуна на коне, то как властелина. По мнению одних, это был Брут, по мнению других — Цезарь в ближайшем будущем. Нет ничего занимательнее изучения этого двойного аспекта. В то время как младшие офицеры Бонапарта говорили самым революционным языком, сам он в откровенных беседах с близкими с особым пренебрежением осуждал его. Главнокомандующий, назначенный Директорией, испытывал глубочайшую неприязнь к самим директорам, в частности, к Баррасу. Правда, он старательно это скрывал: еще не пришло время сбросить маску. Жозефина, тесно связанная с Баррасом, вынуждена была, может быть, безотчетно, смягчать столкновения, которые, не будь ее, вероятно, происходили бы между директорами и молодым, но непокорным генералом. Если Баррас и проявлял недовольство Бонапартом, который часто действовал вразрез с инструкциями Директории, он побоялся бы причинить неприятность своему другу Жозефине, такой милой и приятной на празднествах в Люксембургском дворце. Она же в Милане продолжала то, что начала в Париже, и на самом деле, она была самой сильной опорой Бонапарта в отношениях с Директорией.

Жозефине тогда было тридцать четыре года. Она умело скрывала несколько увядший и темный цвет лица с помощью румян и пудры, которые она применяла с большим искусством. Ее не слишком маленький рот скрывал далеко не белоснежные зубы. Она умела искусственно исправлять природные недостатки и подчеркивать достоинства. В ней все было гармонично: изящная фигура, тонкие черты лица, нежный взгляд, мелодичный голос, гибкость и мягкость в движениях, приятная манера поведения — все это придавало ей исключительный шарм. Добавьте к этому креольское кокетство, тем более приятное, что оно казалось естественным и непроизвольным, обворожительную беспечность, приятный, без претенциозности разговор, душевную доброту, проявлявшуюся при каждом удобном случае, манеры, напоминавшие о лучших традициях Версальского двора, исключительный вкус, туалеты, которым позавидовали бы королевы, и вы легко поймете, какое впечатление производила эта в высшей степени соблазнительная женщина на ум и сердце Бонапарта. Он был абсолютно верен ей, и это в то время, когда в Милане не было ни одной красотки, которая не надеялась бы понравиться ему и завоевать его! В его верности было много любви и чуть-чуть расчета. Как он сам отмечал, его положение было очень щекотливым; он командовал старыми генералами, завистливые взгляды внимательно следили за всеми его движениями и поступками, он был предельно осмотрителен. Его удача была в его ловкости и хитрости, забудься он хоть на один час — и сколько побед не имело бы места!

Годы спустя во время коронования Наполеона в Милане его внимание привлекла знаменитая певица Грассини. Обстоятельства были не слишком строгими, он обратился к ней, и после первого момента скорого знакомства она принялась вспоминать, как дебютировала именно в период его первых подвигов в должности генерала итальянской армии: «Я была тогда в полном расцвете своего таланта и красоты. Я покоряла все сердца. Один молодой генерал оставался холодным, но, однако, он единственный занимал меня! Как странно, как необычно! Когда я чего-то стоила, когда вся Италия была у моих ног и когда я была готова пренебречь всем за один лишь ваш взгляд — не смогла этого добиться. И вот вы обращаете свой взор на меня сегодня, когда это уже не имеет значения для меня, когда я больше не достойна вас».

В мае 1797 года Бонапарт был относительно счастлив, насколько мог быть счастлив человек с таким неспокойным и неуемным характером, который, кажется, вовсе не создан для счастья и покоя. После стольких волнений и такой усталости ему было достаточно нескольких дней, чтобы восстановить свое физическое состояние. Почти рассеялись подозрения, которые были у него в отношении жены, да и Жозефина привыкла к Италии, где у нее было такое блестящее положение и где удовлетворялось ее честолюбие.

Что касается французской армии, то она была опьянена радостью и гордостью от триумфов. Милан ей казался Эдемом. Стендаль красочно описал этот по-настоящему волшебный период: все офицеры и солдаты молоды, все влюблены; милашки одна красивее и любезнее другой; прогулки по бастиону восточных ворот, древнему испанскому заслону, обсаженному каштанами и возвышавшемуся на сорок футов над зеленеющей долиной! Здесь собиралась добрая компания. Дамы ездили в открытых колясках, которые называли «бастионады».

До прибытия французской армии в Милан на бастионе видели только два ряда карет и колясок. После ее побед стало проезжать по четыре и даже шесть рядов «транспорта», который занимал всю проезжую часть. В центре бастиона прибывшие кареты медленно проезжали по кругу малой рысью Счастливы были те из офицеров кавалерии или штаба, кто мог гарцевать в этом лабиринте! Как завидовали судьбе этих счастливчиков все пехотные офицеры!

Но вот наступает час «Аве Марии». «Бастионады» движутся, и, не выходя из колясок, дамы покупают мороженое в модных кафе. Это момент реванша для пехотных офицеров. Теперь они, в свою очередь, спешат галантно услужить дамам, расположившись на пороге кафе «Корсия де Сер-ви». Есть такие, кто проделывал до десяти лье от удаленного расквартирования, чтобы поспеть на такое свидание. По пятницам, когда театры были закрыты в память о страданиях Христа, проходил бал в казино «Алберго делла Ситиа». В другие вечера шли спектакли в «Ла Скала». Миланские дамы принимали в своих ложах французских офицеров и этим доводили до отчаяния своих прошлых кавалеров, отодвинутых молодыми победителями. Партер заполняли офицеры, и менее удачливые, не получившие приглашения в ложи, не отчаиваясь, посылали снизу своим предметам воздыхания нежные и почтительные взгляды. Но встречались и такие, кто не страшась ни снарядов, ни пуль на войне, краснели и трепетали перед женщинами. Они едва осмеливались поднять глаза на ложи, где как звезды блистали обожаемые ими дамы. Эти дамы смотрят на них через лорнет, разглядывают их. И если они смотрят через стекло лорнета, которое удаляет, то у воздыхателей нет надежды на взаимность, если же лорнет повернут в руках концом, который приближает изображение, — о! как тогда они трепетали от радости!


О primavera, gioventu della anno!

О gioventu, primavera della vita!


О весна, юность года!

О весна, весна жизни!


Глава XI


ДВОР МОНТЕБЕЛЛО


Наступила жара. Бонапарт и его жена расположились в замке Монтебелло, находившемся в нескольких лье от Милана на вершине холма, откуда открывается прекрасный вид на богатые равнины Ломбардии. Они прожили здесь три месяца и держали около себя дипломатический и военный двор, который итальянцы называли двором Монтебелло, угадывая в республиканском генерале будущего правителя. И в самом деле, у Бонапарта уже формировались повадки монарха. Все удивлялись и задавались вопросом, как за такой короткий срок, в свои двадцать семь лет, он сумел завоевать такой престиж и оказывать влияние на всю Европу. Тринадцать месяцев прошло с того момента, как никому еще не известный генерал прибыл в Ниццу принять командование лишенной всего армией. А теперь, расположившись как победитель в самом прекрасном уголке мира, окруженный австрийскими и неаполитанскими министрами, посланниками папы, короля Сардинии, Венецианской и Генуэзской республик, он стал арбитром будущего Италии.

Послушаем очевидца, графа Миота де Мелито: «Я нашел Бонапарта 1 июня 1797 года в замке

Монтебелло в блистательном окружении скорее двора, нежели штаба. Там уже царил суровый этикет: его адъютанты и офицеры не принимались за столом; это было очень большое счастье, которого добивались с трудом. Обедал он, так сказать, на публике: в зал, где он обедал, допускали жителей страны, которые приходили посмотреть на него с жадностью и любопытством. Он не проявлял ни малейшего стеснения или неудобства от такого проявления почитания, и он их принимал, как это было принято во все времена. Его салоны и просторная палатка, разбитая по его приказу в саду перед замком, были постоянно заполнены толпой генералов, управителей, крупных поставщиков, а также самой высшей знатью и самыми замечательными людьми Италии, которые приходили туда ради одного благосклонного взгляда или одного мгновения беседы».

Своими полномочными представителями при дворе Монтебелло Австрия аккредитовала двух знатных вельмож — одного австрийца, графа де Мерсфильда, и неаполитанца, маркиза де Гало, неаполитанского посла в Вене, того самого, который стал потом послом в Париже, затем министром иностранных дел при дворе Жозефа Бонапарта, неаполитанского короля, и Мюрата, который заместил его на этом троне.

Рядом с Бонапартом в тот момент были его братья Жозеф и Луи, его сестра Полина и его мать мадам Летиция, которая недавно приехала из Марселя через Геную с двумя своими дочерьми — Элизой, будущей великой герцогиней Тосканы, и Каролиной, будущей неаполитанской королевой. Проезжая через Геную, они были свидетелями волнений, охвативших этот город.

Это было в тот момент, когда адъютант Бонапарта Лавалетт передал дожу в присутствии Сената письмо от 27 мая 1797 года: «Если через двадцать четыре часа после получения этого послания, направленного вам с одним из моих адъютантов, вы не отдадите в распоряжение французского министра всех французов, находящихся в ваших тюрьмах; если вы не арестуете людей, которые выступили против французов; если, наконец, вы не разоружите эту чернь, которая первой обернется против вас, когда она оценит ужасные последствия заблуждения, в которое вы ее ввергли, то министр Французской республики уедет из Генуи и ее аристократия перестанет существовать. Сенаторы своими головами ответят мне за безопасность всех французов, которые есть в Генуе, а все без исключения кантоны ответят мне своей собственностью. В остальном прошу вас верить в мои чувства уважения и почтительного расположения к вам, и надеюсь на вашу объективность».

Никогда еще до сего дня ни один иностранец не входил таким образом в Сенат. Волнение настолько охватило город, что можно было опасаться эксцессов. Не получив письма с сообщением о приезде матери и сестер в Италию, Бонапарт не принял никаких мер и не отдал никаких приказаний. Мадам Летиция и ее дочери вполне могли стать жертвам народного восстания. Первой мыслью адъютанта Лавалетта было оставаться рядом с ними и организовать средства для их защиты, если на них нападут. Но мадам Бонапарт была храброй и здравомыслящей женщиной. «Мне нечего бояться здесь, потому что мой сын держит в своих руках заложниками именитых граждан республики. Отправляйтесь поскорее предупредить его о моем прибытии, завтра утром я продолжу свой путь», — сказала она ему. Лавалетт последовал этому совету, приняв лишь меры предосторожности и приказав нескольким кавалеристским отрядам двигаться впереди женщин. Через день без происшествий гости прибыли в Милан, затем направились в замок Монтебелло.

Горделивая Летиция была польщена, увидев своего сына, окруженного славой и почитанием. «Каждый город, каждая деревня желали отличиться в стремлении каким-нибудь особым знаком выразить почтение и уважение тому, кого они называли спасителем Италии… Ему оказывались все почести, за исключением короны, и все были зачарованы неожиданным появлением этого молодого человека, который лишь два-три года тому назад пребывал в неизвестности. У него была власть, и он еще не испытал всех опасностей и тревог, в нем заключались и на нем зиждились все самые смелые надежды тех, кто его окружал: он еще не обманул ни в одной. Он был в расцвете молодости, и любимая женщина была его женой, но в особенности перед ним открывалась блестящая перспектива в будущем, обещавшем ему все больше величия, и он еще не приобрел опыта, ведущего к пресыщенности, когда все в мире исполненные желания заканчиваются разочарованием и кажутся суетой сует»[12].

Замок Монтебелло тогда казался самым приятным и живописным местом для пребывания. Красота природы, великолепие весны, празднества, банкеты, пикники на природе, поездки на озера Мажер и Ком, постоянная смена занятий и удовольствий, дающая жизни столько разнообразия и стремительности, — все делало замок Монтебелло и очаровательным и интересным.

В своих «Воспоминаниях» Арно приглашает нас поприсутствовать на одном обеде. Во время обеда лучшие музыканты армии исполняли музыкальные отрывки, военные марши и патриотические песни. За столом поэт сидел рядом с Полиной Бонапарт, тогда шестнадцатилетней девушкой, которая скоро должна была стать мадам Леклерк. «Если это, — говорит он нам, — была самая прелестная особа, которую можно было бы встретить, это была также самая безрассудная девушка, которую только можно себе представить. Вела она себя как пансионерка, говоря бессвязно, смеясь без причины, поддразнивая солидных особ, показывая язык своей невестке, когда та не смотрела на нее, толкая меня коленом, если я не обращал внимания на ее шалости, и то й дело привлекая строгие взгляды своего брата, которыми он призывал к порядку даже самых неуправляемых людей. Через минуту все начиналось снова, и авторитет генерала итальянской армии подрывался легкомысленной девчонкой».

После обеда пили кофе на террасе и лишь поздно вечером возвращались в залы. Бонапарт присоединялся к общему разговору, направлял его, руководил развлечениями общества, заставлял петь романсы прекрасную мадам Леопольд Бертье, просил генерала Кларка рассказать истории и рассказывал их сам. Он отдавал предпочтение фантастическим рассказам, волнующим воображение, ужасным приключениям, сказкам о привидениях, и ему нравилось усиливать эффект модуляциями голоса, которые вызвали бы зависть у самого талантливого актера. Вечер заканчивался, большинство приглашенных возвращались из Монтебелло в Милан и по дороге любовалось странной и неожиданной иллюминацией: поля светились миллиардами летающих блесток, или, скорее, миллиардами фосфоресцирующих мушек, которые будто танцевали на траве, и прыжки их доходили до четырех или пяти футов над землей. Этот феномен создало неисчислимое множество светлячков.

«Сколько воспоминаний, — писал Мармон, будущий герцог Рагуз, — сохранилось в моей памяти от этого трехмесячного пребывания в Монтебелло! Сколько движения, величия, надежд и веселья! В то время для нас честолюбие, амбиции были вторичными, нас занимали лишь наши обязанности и наши удовольствия. Между нами всеми царило искреннее и сердечное единение, и никакие обстоятельства, никакие события не могли его затронуть».

Окруженный своей семьей, товарищами по оружию, младшими офицерами, бывшими для него и слугами и друзьями, Бонапарт тогда переживал период успокоения и мечтал о спокойствии, согласии и прогрессе для народов. Мармон представляет нам его таким, каким он был в то время: уверенным в своих взглядах, действиях, поступках, речах, когда он ничем не пренебрегал, чтобы удерживать и увеличивать расположение, уважение и даже подчинение всех. Но с близкими — со своей матерью, со своей женой, со своими братьями и сестрами, со своими адъютантами — он был добр, приветлив до фамильярности, любил шутить, но в его шутках никогда не было ничего обидного. Иногда он присоединялся к играм офицеров из своего окружения и даже побуждал присоединиться к ним солидных австрийских послов, высказывая при этом с редкой легкостью в речи и удивительной щедростью свежие и недюжинные мысли, в общем, в этот период «у него было море обаяния, и это отмечали все».

Что касается Жозефины, изящество и приветливость которой вызывали всеобщее восхищение, она пробовала, так сказать, играть свою будущую роль государыни. Самые заметные по положению, красоте и уму миланские дамы собирались вокруг нее. Неизменно она была исключительно приветлива, благожелательна, принимая с радушием гостей в своих салонах. При ее отъезде с Мартиники старая гадалка сказала ей: «Вы будете больше, чем королева». Уж не начинало ли сбываться это предсказание? Ее обожал человек, вызывавший всеобщее восхищение, ее окружало все то, что могло привести женщину в восторг, и ее чело еще не почувствовало тех зазубрин, которые обнаруживаются у короны.

Бонапарт продолжал быть влюбленным в свою жену, и рассказанный Арно анекдот подтверждает, насколько Жозефина имела власть над своим супругом. У нее была маленькая собачка, мопс, который откликался на кличку Фортуне и к которому она была очень привязана, несмотря на то, что он напоминал о трагических событиях. Во время заточения в период террора она была разлучена с виконтом де Богарне, который тоже томился в тюрьме. Ее детям было разрешено приходить со своей гувернанткой на свидания с ней в тюрьму. Но на всех свиданиях присутствовала охранница. Гувернантке пришла мысль принести с собой мопса Фортуне, который проник в камеру Жозефины и принес ей спрятанные в ошейнике послания с новостями. После 9 термидора Жозефина не захотела больше расставаться со своим маленьким другом. Однажды в замке Монтебелло он сидел на том же канапе, что и хозяйка. «Вы видите этого господина? — спросил Бонапарт, обращаясь к Арно и показывая ему пальцем на собаку. — Это мой соперник. Он был хозяином постели мадам, когда я женился на ней. Я захотел его прогнать — тщетное желание. Мне заявили, что нужно выбирать: или лечь где-нибудь, или согласиться разделить с ним постель. Это меня изрядно раздражало, но нужно было либо принимать все как есть, либо отступить. Я уступил. Фортуне менее сговорчив, чем я. Подтверждение этому я ношу на своей ноге». Как все фавориты, нахальный и агрессивный Фортуне имел большой недостаток: он на всех лаял и всех кусал, даже собак. Однажды в Монтебелло он имел неосторожность наброситься на злого сторожевого пса повара. Тот одним ударом клыков убил мопса. Жозефина была безутешна, и несчастный повар решил, что ему конец. Через несколько дней, столкнувшись в саду с прогуливающимся генералом, он испуганно побежал от него. «Почему ты прячешься от меня? — воскликнул Бонапарт. «Генерал, после того, что сделал мой пес…» — «Ну и что!» — «Я боялся, как бы мое присутствие было вам неприятно». — «А твой пес, разве его уже нет у тебя?» — «Простите, генерал, но он больше в сад ни ногой, особенно теперь, когда у мадам есть другой…» — «Пускай бегает в свое удовольствие, может быть, он освободит меня так же и от другого».

Самая ласковая, самая беспечная креолка пугала самого своевольного, самого властного из людей. Бонапарт мог прекрасно выигрывать сражения, совершать чудеса, создавать или упразднять государства, но он не мог выгнать за дверь маленького пса.


Глава XII


14 ИЮЛЯ В МИЛАНЕ


Среди успехов и побед Бонапарту не давали покоя и вызывали опасения постоянные нападки реакционных парижских газет. Салонные сплетни, сарказм эмигрантов, не-прекращающиеся заявления роялистского клуба с улицы Клиши как ничто другое выводили его из себя. С другой стороны, он опасался Реставрации, которую почти каждый эмигрант считал неминуемой в 1797 году, но которая произошла лишь семнадцать лет спустя. Ни за что на свете Бонапарт не желал быть на вторых ролях. Роль Монка не устраивала его ни на мгновение, и никакой титул, никакое богатство не заставили бы его работать на кого-нибудь другого, а не на самого себя. Не нужно забывать, что при всех его аристократических замашках и тяготению к светскому обществу старого режима, он командовал армией, состоявшей из самых искренних и экзальтированных республиканцев. С этими несравненными солдатами он совершал чудеса, и, конечно же, по меньшей мере внешне он разделял их политические убеждения, основу их энергии и энтузиазма. Их генерал всегда был для них героем 13 вандемьера, наводящим ужас на реакцию, убежденным республиканцем, подавившим роялистские очаги.

И вот он посчитал, что пришло время выхода на сцену республиканца, и решить поразить всех спектаклем в соответствии с идеями и убеждениями его солдат и организовать в Милане 13 июля по случаю годовщины взятия Бастилии большое военное празднество, программа и характер которого были бы в полной гармонии с революционными воспоминаниями и демократическими чувствами армии, насчитывавшей столько якобинцев в мундирах. И на этом празднике он показался бы своим войскам в обличье абсолютного республиканца. Праздник должен был наделать много шума, и слух о нем должен был дойти до Парижа и быть, так сказать, прологом 18 фрюктидора.

Вот в каких терминах, сформулированных самим главнокомандующим, была составлена программа праздника:

«1. На рассвете залп двадцати крупных орудий возвестит о начале праздника.

2. Главная пушка выстрелит в 9 часов утра. В 10 часов, в момент, когда войска начнут марш, раздастся другой залп.

3. Третий залп возвестит отъезд главнокомандующего, направляющегося на плац, и этот залп будет повторен в момент его прибытия туда. Тогда же все оркестры армии заиграют «Где может быть лучше?».

4. Точно в полдень, проделав некоторые маневры, войска, разделившись на батальоны, выстроятся в каре вокруг пирамиды. Будет произведено по шесть выстрелов в честь каждого из генералов: Ла Гарпа, Стенжела и Дюбуа, затем по пять выстрелов в честь каждого бригадного генерала и по три выстрела в честь каждого адъютанта генерала и бригадного командира, погибших в дивизионе, начиная с 23 жерминаля IV года во время сражения при Монтенотте.

5. Командующий Ломбардским дивизионом генерал вручит каждому батальону знамена. И будет сделано шесть выстрелов в момент, когда он начнет их вручать.

6. Будет выдано двойное денежное содержание и двойной рацион мяса и вина.

7. Праздник закончится учебными играми и упражнениями. Начнут стрельбой из пушек. Будут стрелять также по мишеням. Установлено три приза для солдат за лучшую стрельбу.

8. Затем будет штыковая атака и атака на эспадонах[13], затем бег с тремя призами для лучших бегунов.

9. Оркестры будут исполнять песни и танцы, и солдаты, составив свои ружья в козлах, смогут танцевать или прогуливаться до момента, когда сигнал призовет их в строй.

10. Офицеры, имеющие коней и пожелавшие принять участие в скачках, смогут записаться. Скачки будут проходить от сельского домика до триумфальной арки.

11. С наступлением ночи огни осветят пирамиду и алтарь Отечества, оркестры, расположившись вокруг, будут исполнять патриотическую музыку».

Не только у солдат своей армии, но и у итальянцев Бонапарт развивал вкус к оружию и телесным упражнениям. Миланское население было «перевоспитано». Все было изменено: общественный дух, обычаи, воспитание, игры детей, обучение в школах, салонная жизнь. В театре больше не представляли итальянца, побитого немецким матадором. Теперь итальянец побивал и изгонял немца. Военная выправка, воинственный характер — вот то, что покоряло женщин. На место церковных песнопений и любовных серенад заступили военные марши. Итак, праздник 14 июля наэлектризовал миланское население.

Бонапарт нигде не испытывал столько счастья и гордости, как среди своих солдат. Они напоминали ему о славных делах. Он сказал Лонато: «Я спокоен, храбрый 32-й тут». И как некую награду, солдаты 32-го полка испросили, чтобы на их знаменах были вышиты эти простые слова. Составляя отчет о сражении при Фаворите, он написал: «Устрашающий 57-й», и отмеченный таким образом за пролитую кровь храбрый 57-й захотел называться впредь «Устрашающим».

Праздник 14 июля воспламенил гордость и ярость армии. Он вылился в великую демонстрацию против роялизма. На сторонах высокой пирамиды были начертаны имена офицеров и солдат дивизионов, убитых на полях сражений, начиная с боя при Монтенотте. Эта достопамятная пирамида возвышалась посреди Марсова поля, украшенная всеми атрибутами, представлявшими победы армии, а также эмблемами свободы, единственной и неделимой Французской республики и Конституции III года. После всевозможных маневров войска, разделившись на батареи, построились в каре вокруг пирамиды. Прошли приветствуемые войсками ветераны и раненые. На поле били в барабаны, раздавались артиллерийские залпы. После этого генерал провел смотр. Оказавшись перед карабинерами 11-го пехотного полка, он сказал: «Бравые карабинеры, мне очень приятно видеть вас, вы одни стоите трех тысяч человек». Перед 13-м полком из гарнизона Вероны он воскликнул: «Бравые солдаты, перед вашим взором — имена товарищей, убитых на ваших глазах в Вероне, их семьи должны быть удовлетворены, тираны уничтожены вместе с тиранией». Затем прибыли принять знамена офицерские корпуса каждого полка. «Граждане, — воскликнул главнокомандующий, — пусть эти знамена всегда будут с нами на пути к свободе и победе!» Во время прохождения маршем капрал 9-го полка приблизился к Бонапарту и произнес: «Генерал, ты спас Францию. Твои дети, осчастливленные принадлежностью к этой непобедимой армии, заслонят тебя своими телами. Спасай Республику! Пусть сто тысяч солдат, что составляют эту армию, сомкнут ряды для защиты свободы!». Слезы текли по лицу этого мужественного воина.

Понятен энтузиазм героев, покрытых шрамами и лаврами и испытывающих естественную гордость за самих себя, за свое мужество и за свои победы, и, конечно же, они возмущены и раздражены сарказмом, который некоторые французы без зазрения совести проявляли по отношению к этой славе, стольким жертвам, такому бескорыстию, стольким чудесам храбрости. Возбужденных запахом пороха, наэлектризованных и вдохновленных республиканскими заявлениями и лозунгами своего генерала, которые они приветствовали с воинственным пылом и неистовыми аплодисментами, грандиозным спектаклем, который происходил у них на глазах, бряцаньем оружия, видом знамен, артиллерийскими залпами, фанфарами, барабанным боем, патриотической музыкой, в этот жаркий день 14 июля солдат Бонапарта охватил приступ ярости против богохульников, которых они обвиняли в поношении свободы и славы.

Вечером Бонапарт дал обед офицерам и ветеранам. Вот тост, который он произнес: «За маны[14] храброго Стенжела, погибшего на полях сражения при Мондови, Ла Гарпа, погибшего при Фомбио, Дюбуа, погибшего в сражении при Ровередо, и всех павших смертью храбрых при защите свободы! Пусть их души всегда будут с нами! Они предупредят о кознях врагов отечества». Тост генерала Бертье: «За Конституцию III года и за исполнительную Директорию Французской республики! Пусть она своей твердостью будет достойна армий и высокого предназначения Республики и пусть она уничтожит всех контрреволюционеров, которые уже больше не скрываются!» Звучала патриотическая музыка. Тост одного покрытого шрамами безрукого ветерана: «За новую эмиграцию эмигрантов!» Тост генерала Ланнеса, пришедшего с тремя ранами, полученными в сражении при Арколе: «За уничтожение клуба Клиши! Подлецы! Они хотят еще революций. Пусть кровь патриотов, убитых по их приказу, падет на них!». Музыка зазвучала громче.

Днем все дивизионы итальянской армии подписали обращения, которые были затем отправлены Директории Бонапартом и появились в «Мониторе» 12 августа.

Обращение дивизиона Массена: «Разве на парижском пути столько же препятствий, сколько на венском? Нет. Он будет открыт республиканцами, остающимися верными свободе. Мы защитим ее, и наши враги погибнут».

Текст составленный дивизионом Ожеро: «Заговорщики, неужели это правда, вы хотите войны? Злодеи, у вас она будет, вы ее получите… Вы хитры, коварны, вероломны, но более всего вы глупы, и чтобы побить вас, у нас хватит стойкости, доблести, смелости, и у нас есть память о наших победах и несгибаемая воля к свободе. А вы, презренные орудия происков ваших хозяев, вы, кто в своем исступлении осмелились посчитать себя силой, являетесь лишь пресмыкающимися! Вы, кто вынудил нас совершить преступление, сохранив вам собственность, отведя от ваших стен бич войны, спасая отчизну, вы, наконец, кто пошел на низость, оскорбления и убийства! Будете убиты, как вы убили защитников Республики, трепещите! От Адиджа до Рейна и Сены лишь только шаг, трепещите! Вы боитесь за свои графства, но судьбы их — на кончиках наших штыков».

Обращение дивизиона Бернадотта: «Кажется, республиканская Конституция под угрозой. Нашим чувствительным и благородным душам претит верить в это. Но если это правда, скажите! Еще есть те самые руки, что обеспечили национальную независимость, те самые вожди, что вели фаланги. Понурив головы, вы испытываете лишь желание вычеркнуть заговорщиков из списка живых».

Слова дивизиона Серурьера: «Скажите, граждане директоры, скажите, и тотчас же негодяи, оскверняющие землю свободы, прекратят существовать. Чтобы их уничтожить, вам достаточно будет лишь выделить отряды вооруженных братьев из всех наших армий. Мы хотим разделить с ними честь очистить Францию от ее самых жестоких врагов».

Обращение дивизиона Жуберта: «Что же! Презренный Капет шесть лет мотается со своим позором из государства в государство, постоянно прогоняемый нашими революционными фалангами, и лелеет надежду подчинить их себе! Если это поползновение оскорбительно для любого гражданина, воспылавшего однажды любовью к отечеству, насколько оно невыносимо для старых солдат Республики!»

От дивизиона Барагвай-д’Иллиерса: «Мы вновь произнесем клятву ненависти к мятежникам, клятву смертельной войны с роялистами, клятву уважения и верности Конституции III года».

От дивизиона Далмаса: «Мы поклялись защищать свободу нашей страны до полного затухания пожара. И если бы ей случилось разрушиться, мы тверды в готовности быть погребенными под ее руинами!»

Дивизион Виктора: «Нет больше пощады, достаточно полумер! Республика или Смерть!»

На следующий же день после подписания этих адресных обращений офицерами и солдатами, Бонапарт написал Директории: «Солдат вопрошает, неужели за все его тяготы шестилетней войны в награду его ждет смерть, по возвращении к своему очагу он будет убит, как это грозит всем патриотам?.. Разве нет больше во Франции республиканцев? Неужели, покорив Европу, мы будем вынуждены искать какой-нибудь уголок земли, чтобы там закончить наши грустные дни! Одним ударом вы можете спасти Республику. Двести тысяч голов в вашем распоряжении, и вы можете установить мир в двадцать четыре часа: прикажите арестовать эмигрантов, уничтожьте влияние иностранцев. Если вам нужна сила, призовите армии. Прикажите прекратить подстрекательства подкупленных Англией газет, чьи поползновения такие жестокие, какими никогда не были даже намерения Марата. Что же касается меня, граждане директоры, мне невыносимо было бы жить под угрозой оппозиционных выступлений. Если нет никакого средства, способного прекратить несчастья страны и положить конец убийствам и влиянию Людовика XVIII, я заявляю о своей отставке».

Солдаты Бонапарта видели в нем Гийома Телля, Брута, наводящего ужас на тиранов, спасителя свободы. Возможно, не было ни одного человека в его армии, кто мог бы усомниться в том, что он республиканец. И это в тот момент, когда он становился, так сказать, вдохновителем 18 фрюктидора, когда в своих задушевных беседах с близкими он приоткрывал завесу над своими властными притязаниями и диктаторскими идеями.

В своих мемуарах граф Миот де Мелито заметил: «Однажды в Монтебелло Бонапарт пригласил меня и Мелци прогуляться по обширным садам этой великолепной резиденции. Прогулка продолжалась около двух часов, в течение которых генерал говорил почти не прерываясь. Он нам сказал: «То, что я делал здесь до сих пор, это еще ничто. Это лишь начало моей карьеры. Вы полагаете, что ради величия адвокатов Директории я одерживаю победы в Италии? Для создания Республики? Что за идея! Республика в тридцать миллионов человек! Разве возможно с нашими-то нравами, обычаями и пороками? Это химера, увлекшая французов, но она пройдет, как и все другие. Им нужна слава, удовлетворение тщеславия, а о свободе они и понятия не имеют. Посмотрите на армию! Одержанные недавно победы уже сотворили настоящий характер французского солдата. Я для него — все. Пусть только Директория попробует пожелать отнять у меня командование ими, и она увидит, в состоянии ли она это сделать. Нации нужны не теории управления, не трескучие фразы речей идеологов, в которых французы ничего не смыслят, — нации нужен вождь, увенчанный славой. Французам нужно дать игрушки, они будут забавляться ими и позволят собой руководить, если только, впрочем, от них скроют цель, к которой их поведут… Поднимает голову партия Бурбонов, я не хочу способствовать ее триумфу. У меня есть желание как-нибудь ослабить республиканскую партию, но с выгодой для себя, а не в пользу представителей старой династии. А пока нужно идти с республиканской партией».

Притворяться нужно было еще несколько лет. Но именно в тот момент, когда он в глазах своей армии выглядел настоящим революционером, молодой главнокомандующий имел неосторожность выдать Миоту де Мелито свои сокровенные мысли, которые уже претворялись отправкой Ожеро в Париж в день 18 фрюктидора — одного из дней, ставших фатальными для реакционеров и приведших их к самым ужасным последствиям. Можно сказать, что в этих обстоятельствах Бонапарт со своей итальянской хитростью проявил ловкость и гений Макиавелли.


Глава XIII


БОНАПАРТ И 18 ФРЮКТИДОРА


В 1797 году Бонапарт был республиканцем не ради самой Республики, а лишь для самого себя. В роялизме его не устраивало не то, что представляло угрозу республиканцам, а то, что угрожало перекрыть ему доступ к трону. Следовательно, его неприязненное отношение к роялистской реакции носило личный характер. По виду он защищал Республику, на самом же деле — готовил Империю.

Однажды он сказал мадам де Ремюза: «Меня часто упрекали в том, что я способствовал событиям 18 фрюктидора, это равносильно тому, как если бы меня обвинили в поддержке революции. Нужно было воспользоваться этой революцией и извлечь пользу из пролитой крови. Что? Согласиться безоговорочно служить принцам Бурбонского дома, которые попрекали бы нас нашими несчастьями с момента их отъезда и принуждали бы к молчанию, которое бы нам пришлось хранить по необходимости при их возвращении? Сменить наше овеянное славой знамя на этот белый флаг, который не постеснялся присоединиться к штандартам врагов, а мне, в конце концов, удовлетвориться несколькими миллионами и каким-то герцогством!… Естественно, я прекрасно бы сумел, если было бы нужно сбросить Бурбонов с трона во второй раз, и им стоило бы посоветовать отделаться от меня».

Нигде так разительно не проявилась двойная игра Бонапарта, как в приготовлениях к событиям 18 фрюктидора. Его официальным посланцем в Париже — тем, кого он делегировал в Директорию как официального представителя республиканских устремлений его армии и как исполнителя будущего государственного переворота — был якобинский генерал, дитя парижских пригородов, Ожеро. Но в это же время он отправил в столицу с секретной миссией человека, которому он полностью доверял, — своего адъютанта Лавалетта, манеры и социальное происхождение которого выдавали в нем человека старого режима. С помощью Ожеро Бонапарт должен был воздействовать на республиканцев, а через Лавалетта — на роялистов. Таким образом, он уже и в самом деле задумывал систему слияния, которая должна была стать впоследствии основой его внутренней политики и в результате которой ему пришлось даже давать титулы принцев и герцогов членам Конвента, то есть простым смертным, а цареубийцам — орденские ленты австрийских орденов. При посредстве Ожеро он заручился доверием самых ярых демократов. Благодаря Лавалетту он держал про запас семьи эмигрантов и бывших друзей Жозефины. В его планах было воспользоваться результатами государственного переворота, делая вид, что стремится избежать эксцессов. Послав Ожеро в Париж, он получал преимущество в том, что освободился от генерала, чьи ярко выраженные якобинские повадки ему не нравились, а его солдатская откровенная демагогия так страшила его, что он написал Лавалетту: «Ожеро отправляется в Париж, не общайтесь с ним. Он столько беспорядка внес в армию! Это мятежник».

Директория не замедлила раскрыть эту двойную игру. Но она посчитала, что еще нуждается в Бонапарте, армия которого была противовесом перед лицом все более угрожающей реакции, и она не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы неоправданно поссориться с покорителем Италии. Еще меньше они доверяли Лавалетту, чьи поступки, визиты, письма, речи были под пристальным наблюдением. Антагонизм Бонапарта и Барраса, хоть и латентный, но прозорливому наблюдателю был уже заметен. Придя к власти, Директория одержала победу, которая в зародыше несла поражение. День 18 фрюктидора должен был породить день 18 брюмера.

Выступавшая очень энергично за Республику и против реакционеров, мадам де Сталь, чей салон тогда был очень влиятельным, принимала в нем поочередно и Ожеро и Лавалетта. Она говорила: «При всем том, что Бонапарт в своих заявлениях постоянно говорил о Республике, внимательные люди догадывались, что она в его глазах была средством, а не целью. Целью для него были все вещи и все люди. Распространился слух, будто бы он хотел стать королем Ломбардии. Однажды я встретила прибывшего из Италии генерала Ожеро, которого считали тогда, и, по моему мнению, обоснованно, ревностным республиканцем. Я спросила его, правда ли, что генерал Бонапарт помышляет сделать себя королем. «Конечно же, нет, — ответил он, — этот молодой человек слишком хорошо воспитан для этого». Этот простой ответ полностью соответствовал идеям того времени. Истинные республиканцы посчитали бы, что человек деградирует, если бы он, каким бы достойным ни был, захотел воспользоваться революцией с выгодой для себя. Почему это мнение получило распространение у французов?»[15]

В этот период мадам де Сталь создала настоящий культ Бонапарта. Лавалетт сидел рядом с ней на обеде у Талейрана, министра иностранных дел. Он рассказывал: «Во время всего обеда она не переставая вдохновенно и самозабвенно восхваляла покорителя Италии. Выйдя из-за стола, общество направилось в кабинет, посмотреть на портрет героя, и когда я посторонился, чтобы пропустить ее вперед, она остановилась и сказала: «Как, разве я осмелюсь пройти раньше адъютанта Бонапарта?» Мое смущение было таким явным, что она воспользовалась этим и рассмешила всех, вплоть до хозяина дома. Я пришел к ней на следующий день, она приняла меня настолько хорошо, что я приходил туда часто».

У мадам де Сталь тогда было два предмета страсти: Бонапарт и Республика. Более чем кто-либо, мадам де Сталь способствовала фрюктидорскому государственному перевороту. Еще Лавалетт сказал: «Я продолжаю думать, что она не предвидела жестоких последствий для партии побежденных, а я никогда не видел столько горячности в преследовании их». Она сама была поражена результатом, к которому привели ее советы. Она рассказывала, что вечером 17 фрюктидора было так страшно, что большинство знакомых покидали свои дома из страха быть там арестованными. Несмотря на демонстрацию своих республиканских взглядов, и она все же испытывала страх из-за своих отношений с роялистами. Один из ее друзей нашел ей убежище в маленькой комнате с окном на мост Людовика XVI. Она провела там ночь, видя на улице только солдат; все граждане попрятались по домам. Стояла полная тишина, лишь слышно было, как скрежещут по мостовой пушки, стягиваемые к Бурбонскому дворцу, где собрался законодательный корпус.

Утром стало известно, что генерал Ожеро повел свои батальоны в Совет Пятисот и арестовал там реакционных депутатов. Два директора и пятьдесят один представитель Совета Пятисот изгнаны, депортированы и перевезены в железных клетках через всю трепещущую Францию на губительные пляжи Кайенны. Также депортированы владельцы, авторы и редакторы сорока одной газеты, признаны недействительными выборы в сорока восьми департаментах, заткнут рот прессе, и она молчит, к новому изгнанию принуждены священники и эмигранты — таковы были результаты 18 фрюктидора. Это был триумф милитаризма. Эдгар Квинет сказал: «Исчезло всякое уважение к закону. Виден был и действовал только клинок… После того как победили солдаты, оставалось только короновать солдата».

Именно Бонапарт должен был воспользоваться результатами 18 фрюктидора, но перед парижскими роялистами, которых он обихаживал ввиду своего будущего, он не хотел выглядеть так, будто он одобрял репрессии этого дня, который должен был принести ему пользу. Исходя из того, что ему писал Лавалетт, он замарал бы свою славу, выказав поддержку незаконному насилию над гражданскими представительствами и гражданами, достойными уважения за свои добродетели. Из этих соображений Бонапарт в дни, предшествовавшие государственному перевороту, в своей переписке с Директорией воздерживался от высказываний по поводу внутренней ситуации во Франции. Вечер 17 фрюктидора Лавалетт провел в Люксембургском дворце у Барраса. По плохо скрываемому оживлению приближенных директора он догадался о том, что должно было произойти и ретировался пораньше, решив не показываться на следующий день, потому что не хотел, чтобы его присутствие позволило предположить, что Бонапарт одобрял совершаемые насилия.

Однако через день Лавалетт пошел к Баррасу. С угрожающим видом директор сказал ему: «Вы предали Республику и своего генерала. Вот уже шесть недель правительство не получает от него личных писем; нам известны ваши мнения о том, что происходит, и мы не сомневаемся, что вы представляли наше поведение в самых одиозных тонах. Заявляю вам, что вчера вечером Директория обсуждала вопрос, не должны ли вы разделить участь заговорщиков, которые находятся сейчас на пути в Гавану. Благодаря нашему отношению к Бонапарту вы свободны, но я только что отправил своего секретаря объяснить ему, что произошло, и ваше поведение».

Лавалетт хладнокровно ответил: «Вы заблуждаетесь, я никого не предал. День 18 фрюктидора — катастрофа, и меня никогда не убедят, что правительство будто бы имело право наказывать представителей народа без суда и пренебрегая всеми законами. Ничего другого я не писал все шесть недель, и если вы хотите в этом убедиться, вот ключ от моего секретера, прикажите взять мои бумаги».

Еще несколько дней Лавалетт оставался в Париже, не желая, чтобы его слишком поспешный отъезд мог быть, приписан страху. Прежде чем пуститься в путь, он зашел к Ожеро взять у него поручения. Генерал довольно легко говорил ему о Бонапарте, а о дне 18 фрюктидора с большим воодушевлением, чем он говорил раньше о сражении при Арколе. «Знаете ли вы, — сказал он ему, — что вас нужно было бы расстрелять за ваше поведение? Но будьте спокойны и рассчитывайте на меня». Улыбнувшись, Лавалетт поблагодарил его, но понял, что бесполезно было бы испытывать его расположение и на следующий же день отправился в Италию. Он покидал Париж 1 вандемьера, в момент, когда Директория, министры и все представители власти направлялись на Марсово поле, чтобы там отпраздновать первый день VI года Республики.

Со своей стороны Бонапарт, который, общаясь с состоявшей из республиканцев армией, делал вид горячего сторонника 18 фрюктидора, обратился к войскам со следующим заявлением: «Солдаты, мы скоро будем отмечать 1 вандемьера, самую дорогую французам дату, она останется в анналах истории мира. Именно этот день станет датой основания великой нации, которая призвана судьбой удивить и спасти мир. Солдаты, вам, покорителям Европы, удаленным от своей отчизны, готовили цепи. Вы это понимали, вы об этом говорили. Народ проснулся, указал предателей, и они уже в кандалах. Из заявления исполнительной Директории вы узнаете, что замыслили и готовили враги для солдат и специально для дивизий итальянской армии. Их предпочтение возвышает нас. Ненависть предателей, тиранов и рабов станет в истории нашим самым прекрасным завоеванием, путем к славе и бессмертию».

Не один Бонапарт старался производить впечатление экзальтированного республиканца. Так поступал и бывший епископ Талейран, тот самый Талейран, который через несколько лет на конгрессе в Вене с такой елейностью будет говорить о законности. Через четыре дня после 18 фрюктидора он написал Бонапарту: «Против Конституции давно уже зрел заговор в пользу монархии.

Это уже не скрывалось, это было заметно даже невнимательному взору. Ругательством стало само слово «патриот». Все республиканские институты были унижены. Самые непримиримые враги Франции ринулись в ее лоно и были там приняты с уважением. Притворный фанатизм перенес нас вдруг в шестнадцатый век… С первого дня было объявлено о том, что всякого, напомнившего о монархии, Конституции 93-го года или Орлеанской конституции, ждет скорая смерть».

После своего возвращения из Парижа Лавалетт нашел Бонапарта в Пассериано, где тот с некоторых пор расположился. В самых мельчайших подробностях он рассказал ему обо всем, что произошло. Главнокомандующий произнес: «Почему столько слабости при таких суровых формах? Зачем столько безрассудства, когда достаточно твердости и решительности? Это трусость — не провести вовсе процесса в Пешигрю. Ведь предательство было очевидно, и фактов более чем достаточно, чтобы уличить… Нужна сила, когда невозможно по-другому. И когда ты хозяин положения, предпочтительней правосудие». Затем он продолжил в молчании свою прогулку по саду. Наконец он добавил, покидая Лавалетта: «Принимая все во внимание, можно сделать вывод: эта революция будет сильным ударом кнута по нации».

На самом деле настоящим победителем 18 фрюктидора была не Директория: им был сам Бонапарт.


Глава XIV


ПАССЕРИАНО


В середине сентября 1797 года Бонапарт вместе с женой — его семья уехала после свадьбы Полины с Леклерком, — расположился в Фриуле в замке Пассериано, чтобы здесь закончить дипломатические переговоры, проводимые с австрийским правительством. Этот красивый замок был сельской резиденцией бывшего дожа Манина и располагался на левом берегу Тальяменто в четырех лье от Удине, в трех лье от руин Аквилы. Воин предстал здесь миротворцем. Успокоенный в отношении роялизма государственным переворотом 18 фрюктидора, которым он воспользовался не замаравшись, он представлял теперь себя консерватором, и в своих переговорах с австрийскими полномочными представителями он с удовольствием напоминал, что его жена — светская дама, и что он сам дворянин.

Он начинал уже проявлять дворянские притязания, о которых принц Меттерних написал в своих мемуарах. По словам самого знаменитого австрийского дипломата, он высоко ценил свое дворянское происхождение и древность своего рода. Не однажды он предпринимал попытки объяснить Меттерниху, что единственно зависть и клевета могли заставить косо смотреть на его дворянское происхождение и подвергать его сомнению. Он говорил Меттерниху: «Я нахожусь в особых условиях. Есть генеалогисты, которые хотели бы отыскать мои корни чуть ли не со времен потопа, и в то же время есть партии, которые утверждают, что я простолюдин. Бонапарты — это добрые и славные корсиканские дворяне, малоизвестные, потому что мы совершенно не выезжали с нашего острова. Но мы намного лучше тех многочисленных ветрогонов, которые забрали себе в голову желание принизить нас».

Австрийскими полномочными представителями были Людвиг де Кобентцель, маркиз де Галло, генерал граф де Мерсфельд и господин де Фиккельмонт. Граф де Кобентцель был тогда главным дипломатом Австрии. Он занимался основными европейскими посольствами и подолгу находился при дворе Великой Екатерины, особого расположения которой он добивался. «Гордящийся своим рангом и своей значимостью, он не сомневался, что благодаря благородству своих манер и навыкам придворного ему легко удастся не поддаться генералу, вышедшему из революционных лагерей, поэтому он подходил к этому генералу с определенной легкостью. Но последнему оказалось достаточным произнести лишь несколько первых слов, чтобы поставить его тотчас же на место, на котором он и пребывал, больше никогда не пытаясь сойти с него»[16]. Граф де Кобентцель был светским человеком — настоящий представитель старого режима. Остроумный и талантливый человек, превосходно рассказывавший анекдоты обо всех европейских дворах, знаменитый своей склонностью к розыгрышам, он развлекал мадам Бонапарт, которая находила, что его манеры чем-то напоминают манеры Версальского двора.

Маркиз де Галло, дипломат тонкого ума, гибкого и покладистого характера, не был австрийцем. Он был неаполитанцем и представлял в качестве посла неаполитанский двор в Вене. Он добился такого доверия, что, несмотря на его национальность, Австрия выбрала его одним из своих полномочных представителей. «У вас не немецкое имя», — заметил Бонапарт, когда увидел его в первый раз. «Это правда, — ответил маркиз де Галло, — я посол Неаполя». — «С каких это пор я общаюсь с Неаполем? — сухо произнес генерал. — Мы в мире. Разве у австрийского императора больше нет посредников старого закала? Вся старая венская аристократия умерла?». Маркиз опасался, как бы подобные размышления не дошли до венского кабинета, и с этого момента он делал все, чтобы понравиться Бонапарту. Последний тотчас же смилостивился, обрадованный, что получил над своим собеседником преимущество, которого он уже впредь никогда не терял. Маркиз де Галло, став позднее неаполитанским послом Бурбонов при первом консуле, затем послом короля Жозефа Бонапарта при императоре Наполеоне, признавался наивно, говоря об их первой встрече, что в его жизни никто не вызывал у него больше страха, чем Бонапарт.

Двумя другими полномочными представителями были генерал де Мерсфельд, благородный офицер, имевший незаурядный ум, вежливые манеры, и господин де Фиккельмонт, знакомый со всеми премудростями австрийской государственной канцелярии.

Переговоры проходили попеременно то у Бонапарта в штабе в Пассериано, то у полномочных представителей в Удине. Переговаривающиеся стороны обедали друг у друга. Развлечений было не так много, как в Монтебелло, но жизнь все же не была менее приятной. Герцог де Рагуз так вспоминал об этом периоде: «В моей памяти остались приятные воспоминания от пребывания в Пассериано. Там была особая атмосфера, которая не возникала с тех пор ни при каких обстоятельствах… Мы с пылом занимались телесными упражнениями для сохранения силы и ловкости, но и не пренебрегали духовной культурой и учебой. Монж и Вертолет все вечера посвящали обучению нас. Монж давал нам уроки описательной геометрии, науки, принципы которой он установил и использование которой так распространено».

Именно в Пассериано на встречу с Бонапартом прибыл генерал Десекс. Много дней они провели вместе и прониклись друг к другу симпатией. Герцог де Рагуз говорил: «Десекс вовсе не забыл моих предсказаний насчет Бонапарта, предсказаний, так быстро сбывшихся. Как только он увидел меня, он мне о них напомнил. Он высказал Бонапарту желание служить с ним в ближайшей кампании. К этому периоду относится первый египетский проект. Генерал Бонапарт охотно говорил об этой древней земле. Его память хранила множество исторических сведений, и он упивался идеями более или менее исполнимых проектов по Востоку».

Адъютанты Бонапарта наслаждались приятным пребыванием в Пассериано. Но генерал здесь занимался серьезными делами. Он был должностным лицом, становившимся все более значительным. Он рассматривал как знак недоверия высылку в Пассериано Бототта, личного секретаря Барраса. За столом в присутствии двадцати или тридцати человек он без уверток обвинял правительство в несправедливости и неблагодарности. Он подозревал директоров в желании противопоставить ему как соперника Ожеро, и, тонко борясь с противниками, без конца повторял, что его здоровье и моральный дух ослаблены, что ему нужно несколько лет отдыха, что он не может больше ездить верхом, но несмотря ни на что его заботит лишь процветание и свобода его отечества. Что бы он делал, если бы Директория поймала его на слове?

В отношении дипломатии идеи Бонапарта шли вразрез с идеями правительства. Он был убежден, что установить мир можно лишь пожертвовав Венецию Австрии Со своей стороны, Директория, считая бесчестием для себя отдачу республики монарху, хотела не спасти венецианскую независимость, а установить республиканский строй на всем полуострове, уничтожить светскую власть папы, разрушить монархии Пьемонта и Неаполя.

Бонапарт не разделял таких радикальных взглядов на внешнюю политику. Он знал, что ему было необходимо духовенство, чтобы иметь возможность достичь высшей власти, а после того как он столь часто выступал против тиранов, он считал, что обязан быть предупредительным по отношению к монархам, которые через несколько лет должны будут стать ему братьями. Линия поведения, которой он следовал в Пассериано, исходила из этих соображений. Проницательный и прозорливый наблюдатель уже мог разглядеть в подчиненном Директории будущего первого консула и императора. По своему воспитанию, по вкусам, по браку, по идеям и принципам он одновременно принадлежал и к старому обществу и к революции. Он должен был взять и от того и от другого все то, что могло быть ему полезно в удовлетворении его честолюбия и реализации его мечты.

«Я проделал великолепную кампанию, — сказал он однажды мадам де Ремюза, рассуждая об этом периоде своей жизни, — я стал личностью для Европы. Своими повседневными делами я поддерживал революционную систему и в то же время я тайно поддерживал эмигрантов и позволил им питать некоторые надежды. Очень легко ввести в заблуждение этих людей, потому что они всегда исходят не из того, что есть, а из того, что они хотят, чтобы было. Мне делали великолепные предложения, надеясь, что я последую примеру генерала Монка. В своем цветистом и неуверенном стиле мне даже писал претендент на престол. Проще было покорить папу, отказавшись идти на

Рим, нежели я сжег бы его столицу. Наконец, я стал влиятельным и опасным, и Директория, которую я беспокоил, не могла в то же время выдвинуть никаких обвинений против меня».

Никогда не было более изобретательным и более утонченным притворство, которое являлось одной из главных черт характера Бонапарта. Он писал Директории: «Мое душевное состояние требует, чтобы я растворился в гуще масс. Слишком долго высшая власть была доверена моим рукам. При всех обстоятельствах я использовал ее во имя благополучия моей отчизны. Тем хуже для тех, кто не верит в добродетель и кто мог бы поставить под сомнение мою добродетель. Мое вознаграждение — в моей совести и в памяти потомков». 1 октября 1797 года он написал Талейрану: «Все, что я делаю, все соглашения, которые я подписываю в этот момент, — это последняя услуга, которую я мог бы оказать моему отечеству. Мое здоровье полностью расстроено. Быть здоровым необходимо, ничем не заменишь здоровье на войне. Несомненно, в ответ на мою письменную просьбу об отставке, которую я отправил неделю назад, правительство создаст комиссию из общественных деятелей для организации государственного устройства Италии, назначит новых полномочных представителей для продолжения или возобновления переговоров, наконец, выберет генерала, которому оно доверит командование армией, ибо я не знаю никого, кто смог бы заменить меня в этих трех миссиях, равно интересных и сложных».

Директория была завистлива и подозрительна; у нее было предчувствие, что она найдет в Бонапарте владыку. И она соперничала с ним в притворстве и дружески протестовала против его отставки, но в этих протестах не было ничего искреннего. Секретарь Барраса Бототт, возвратившись из Пассериано в Париж, написал Бонапарту, что последние минуты в Пассериано глубоко огорчили его, что тяжелые мысли преследовали его вплоть до дверей Директории, но эти мысли рассеялись под действием чувств восхищения и теплоты, которые он обнаружил у директоров по отношению к покорителю Италии. Несмотря на явные демонстрации обоюдного уважения, что было лишь политической стратегией и с одной и с другой стороны, антагонизм между Бонапартом и Баррасом, хоть и уменьшился в результате скрытого влияния Жозефины, но стал уже заметен проницательному взгляду и должен был окончиться переворотом 18 брюмера.


Глава ХV


ЖОЗЕФИНА В ВЕНЕЦИИ


В то время, как Бонапарт находился в Пассериано, Жозефина провела несколько дней в Венеции. С 16 мая в этом городе стоял французский гарнизон. Старинное аристократическое управление было упразднено, и создано временное правительство с адвокатом Дандоло во главе. Отдельными республиками стали Бергам, Брешиа, Падуя, Виченца, Бассано, Удине. Повсюду был применен принцип французской революции, приняты национальные цвета Италии и организована федерация.

Знаменитая Венецианская республика была довольна, что сохранила независимость, но ее несколько беспокоили переговоры в Пассериано. Ее еще недавно такое горделивое и враждебное отношение к Бонапарту и французам становилось заискивающим и раболепным. Она настоятельно просила победителя посетить ее и заранее обещала ему неописуемые овации. Но Бонапарт уже принял решение оставить Венецию Австрии в обмен на Мантую и Адидж и не осмеливался сам показаться в городе, в отношении которого у него были такие ужасные планы. Он понимал, что после всех его ультрадемократических заявлений, после торжественного ввоза в Париж бюстов Юния и Марка Брута, не с руки ему, становясь императором, быть связанным по рукам и ногам с республикой. Если бы он приехал и был встречен на площади Святого Марка овациями, обещанными ему агонизирующей Венецией, он оказался бы в роли предателя. Его изощренность в притворстве не доходила до этого.

Другое дело — Жозефина; не будучи приобщенной к его дипломатическим секретам, она вполне могла отправиться на венецианские празднества как на простое увеселение. Не желая покидать Италию, не увидев этот великолепный город с такой знаменитой репутацией, она добилась у своего супруга разрешения поехать туда в сопровождении Мармона. Жозефина появилась в городе дожей как всегда доброжелательная, мягкая и приветливая. Видя ее такую улыбчивую, такую приветливую в обращении со всеми слоями венецианского общества, невозможно было бы предположить и поверить в те коварные планы, которые ее супруг вынашивал в отношении благородной и знаменитой республики. Несомненно, Венеция была виновна, ее нейтралитет не был ни честным, ни лояльным. Веронская пасха была огромным преступлением. Но насколько же будет ужасным наказание, и что произойдет с душами патриотов, которые должны будут присутствовать на самом жестоком из всех спектаклей — уничтожении своего отечества?

А пока Венеция еще наслаждалась и развлекалась. Легковерное население строило иллюзии.

Так естественно верить в то, на что надеешься! Дворянство суши, так долго завидовавшее аристократии лагун, не без удовольствия наблюдало за падением этой олигархии, которая была ему невыносима. Буржуазия, называя себя свободной, с бурной радостью воспринимала триумф французских идей. Что же касается народа, то он больше думал о прошлом и едва ли о будущем. Наслаждаясь присутствием на этих празднествах, он отдавался развлечениям с южным пылом.

Венецианцы горели желанием припасть к ногам человека, от которого зависела их судьба, и, не имея возможности сделать это, они искали все новые пути, чтобы подольститься к ней и вызвать ее интерес. Мадам Бонапарт провела в Венеции четыре дня — постоянный восторг и восхищение. Он такой красивый, этот город дожей, со своим нагромождением мраморных дворцов и величественных памятников, своими картинами и фресками, шедеврами Тикторетто, Тициана, обоих Пальма, Веронезе, с его площадью Святого Марка, его великолепной церковью и герцогским дворцом, такими богатыми сокровищами и подарками! Какое восхищение и благоговение испытываешь, входя в знаменитый зал Скитинио, который своими картинами рассказывает историю королевы Адриатики, как главная Версальская галерея пересказывает историю Короля-Солнца! Вот папы, пришедшие искать убежища в Венеции, императоры, стремящиеся к союзу с ней и готовые принять ее условия; вот ее флот, покоряющий острова, ее армии, штурмующие крепости, ее победы на суше и на море, и на кульминационной точке свода, как с высоты эмпирея, Республика в образе лучезарной женщины, улыбающейся при виде своих богатств и своей славы; вот серия портретов всех ее дожей, начиная с первого, Люка Анафеста, избранного в 697 году, до последнего, Манини, смещенного через одиннадцать веков французами в 1796 году! Особое предзнаменование: портрет дожа Манини занимал единственное место, которое было не заполнено во время его выборов. В галерее больше нет места для преемников. Но венецианцы не желали заострять свое внимание на этом предзнаменовании. Сейчас их занимало только одно: как организовать великолепный прием мадам Бонапарт.

В первый день состоялся праздник на главном канале. Сто пятьдесят тысяч зрителей расположились в домах и на крышах по берегам канала. Проводится регата. Пять или шесть необычайно длинных и очень узких лодок с одним гребцом вступают в борьбу, и движение начинается на большом канале, а заканчивается под мостом Риальто. На второй день — прогулка на гондолах, украшенных цветами и гирляндами. На третий день — вновь прогулка по воде, но на этот раз ночная. Дворцы, дома, гондолы — все иллюминировано, океан света. Светящиеся многоцветные фейерверки отражаются в волнах, и вечер заканчивается балом во дворце дожей. «Если подумать, — писал Мармон, — о причинах, приведших к обособленности Венеции, о красоте архитектуры, об изумительном скольжении прижатых друг к другу лодок, дающих впечатление о городе, который находится в движении; если подумать о вдохновенных усилиях при подобном обстоятельстве, о народе с блестящим воображением, исключительным вкусом и необузданной любовью к удовольствиям, легко догадаться, какой спектакль нам был предложен. Это больше не могущественная Венеция, а Венеция утонченная и сладострастная».

Нет, нет, действительно, это больше не могущественная Венеция! «Венеция, супруга Адриатики и владычица морей, Венеция, которая давала императоров Константинополю, королей Кипру, принцев Далмации, Пелопоннесу, Криту; Венеция, которая унижала Цезаря и Германию; Венеция, гражданами которой считали за честь быть монархи; Венеция, которая, оставаясь республикой посреди феодальной Европы, служила опорой христианству; Венеция, разводящая львов, знатоками которых были дожи, а продавцами дворяне; Венеция, которая привозила из Греции покоренных гречанок или найденные шедевры; Венеция, которая поражала своими празднествами и своими искусствами, а также своими людьми; Венеция — одновременно и Коринф, и Афины, и Карфаген, украшающая свое чело ростральными колоннами и диадемами из цветов»[17]. Нет, нет, это больше не Венеция прошлого. О, как пала она, давая эти празднества в честь мадам Бонапарт! О, каким он стал, в высшей степени свободный город, который со дня своего основания в пятом веке всегда был независимым? Где его знаменитые бронзовые кони, которые пританцовывали под портиком Святого Марка? Отправлены в Париж как трофеи. А знаменитый лев, лев святого покровителя Венеции? Его постигла та же участь. Великий святой, чьи реликвии находятся в герцогской церкви, заложенной в начале девятого века как дар Юстиния Партисипацио, не защищает более город, который так доверял ему!

О, что стало с Кибелой[18] морей, с ее короной из горделивых башен, вырисовывавшихся в небесной дали и величественной, как владычица вод?.. «Юной она была в блеске славы, второй Тир. Победа дала имена ее детям, это была укротительница львов, знак отличия, который они принесли сквозь кровь и пламя на покоренные земли и моря. Имея множество рабов, она умела оставаться свободной и была заслоном Европы от оттоманского могущества. Призываю в свидетели этому тебя, о Канди, соперник Трои, и тебя, бессмертный залив, который видел сражение Лепанта! Ибо ни время, ни тирания не смогут стереть эти имена»[19]. С этим покончено, не увидеть больше свадьбы дожей и Адриатики! Где он, «Вучентор», знаменитая галера, подобная галере Клеопатры, огромная резная галера, все снасти которой были золотыми? Где время, когда окруженный своим двором дож, выходил из венецианского порта на «Вученторе» и триумфально двигался до пролива Лидо, где он бросал в море освященный перстень, произнося эту сакраментальную фразу: «Морская пучина, мы берем тебя в жены в знак владычества, неоспоримого и вечного».

Послы всех монархов, нунции[20] самого папы своим присутствием, казалось, признавали законность этого мистического брака. Что стало с «Вучентором»? Сначала думали отправить его как трофей во Францию на буксире каким-нибудь фрегатом. Но из опасения, как бы по дороге драгоценную галеру не захватили английские корабли, предпочли сжечь ее. А также сожгли ту «золотую книгу», в которую патриции и сами монархи с гордостью вносили свои имена. Венеция, вместо того чтобы веселиться, тебе следовало бы покрыться власяницей, и вместо того чтобы украшать себя цветами, впору сохранить их для могилы, куда будут скоро погребены твои независимость и слава! Кажутся насмешкой крики радости, которые ты испускаешь. Песни гондольеров должны были бы быть надгробным плачем. И председательствует на твоем празднике не дож, величественный и могущественный, а иностранка, креолка, которая должна была находить удивительным оказаться среди лагун как настоящая владычица!


Глава XVI


КАМПО-ФОРМИО


Дипломатические переговоры шли к концу. Нужно было их логически закончить или прервать. Несмотря на все его замечательные успехи, положение Бонапарта было критическим. Действуя вопреки инструкциям своего правительства, он мог добиться успеха, лишь навязывая свою волю. Со дня на день из Парижа мог приехать курьер, который одной-единственной депешей разрушил бы так искусно возведенную конструкцию. Директория была для него более опасной, чем Австрия, и главные трудности исходили из Люксембургского дворца.

Бонапарт пошел на двойной ультиматум: один — австрийскому правительству, другой — своему собственному. Предвидя согласие, которое необходимо было установить между ним и министром иностранных дел Талейраном, он в личных письмах, выказывая симпатию и доверие, подтолкнул великого деятеля прошлого к решениям, в принципе принятым им самим. В своих письмах к нему он ни во что не ставил итальянские силы и революционную пропаганду. Он говорил в них: «В моей армии нет итальянцев, не считая тысячи пятисот бездельников, подобранных на улицах различных городов. Они грабители и больше ни на что не годны… Вы воображаете, что свобода заставит совершить что-либо величественное вялый и суеверный народ… Сардинский король с батальоном и эскадроном сильнее, чем вся Цизальпийская[21] Италия. Таково положение вещей. Хоть и хорошо говорится во всех заявлениях и напечатанных речах — да так только в романах пишут. Мы совершили бы ошибку, случись нам применять внешнюю политику 1793 года, ибо мы исходим из противоположной политической концепции и у нас нет больше тех огромных масс, тех средств рекрутирования и того первого импульса энтузиазма, который был присущ тому времени». Желая пожертвовать Венецией, он писал: «Это вялый, изнеженный, трусливый народ, без земли и воды нам с ним нечего делать».

В то же время он получил от Директории распоряжение революционизировать полностью всю Италию. Это было сокрушительным ударом по его планам, потому что он хотел сохранить папское государство, Неаполитанское и Сардинское королевства и отдать Венецию Австрии, в то время как Директория желала не только спасти Венецианскую республику, но еще и трансформировать в республики все без исключения итальянские государства. Расхождение во взглядах полнейшее. Любой другой на месте Бонапарта не рискнул бы действовать вопреки букве и духу инструкций своего правительства. Но он уже принял решение считаться только со своим мнением. Не принимая в расчет Директорию, он следовал только своим намерениям, и 16 октября у него состоялась встреча с четырьмя австрийскими полномочными представителями, которая должна была стать решающей. Граф де Кобентцель заявил, что Австрия откажется от Майенса только в обмен на Мантую. Бонапарт же, наоборот, решительно настаивал, чтобы Мантуя оставалась в Цизальпийской республике. Это несогласие привело к бурной сцене. Придя в ярость, Бонапарт поднялся и, стукнув ногой об пол, вскричал: «Вы хотите войны? Хорошо же, она у вас будет!». И, схватив изумительный фарфоровый поднос, о котором Кобентцель не уставал говорить, что ему он был подарен Екатериной Великой, Бонапарт со всей силы швырнул его на пол, разбив на мелкие кусочки. «Смотрите, — воскликнул он, — такой станет ваша австрийская монархия, не пройдет и трех месяцев, обещаю вам!» И опрометью бросился вон из зала.

Бонапарт поставил все на карту. Он разбил фарфор графа де Кобентцеля. Но был ли он в полной уверенности, что разобьет австрийскую монархию так же легко, как он об этом говорил, если бы его поймали на слове и переговоры прервались бы? Был ли он совершенно уверен, что не раскрыт Директорией? Простят ли ему в Париже принесение в жертву Венеции и отказ от революционизации всей Италии? Не рискует ли он прямо в вечер размолвки с графом де Кобентцелем получить депешу, которая полностью перечеркнет все его труды? Как и на поле боя, здесь он принимал самое смелое решение. Не страшась никаких последствий, наигранной яростью он ускорил развязку. И в своем безрассудстве он испытывал острую радость. Внутренний голос говорил ему, что он одолеет препятствия, возьмет верх над Австрией, над Директорией, что все пройдет так, как он хотел, что он хозяин положения. И в самом деле: все благоприятствовало успеху его предприятия. У него тогда был один из тех периодов везения и удачи, когда игрок выигрывает раз за разом, удивляясь своей собственной фортуне. Он хорошо знал, что будь договор подписан, Директория не осмелилась бы не ратифицировать его. Выскочив из зала заседаний, он громко распорядился объявить эрцгерцогу Карлу о возобновлении противостояния по прошествии двадцати четырех часов и бросился в свою карету, казалось, не замечая умоляющих жестов маркиза де Галло, с силой вырывавшего у него шляпу и убеждавшего его не уезжать.

На следующий день мизансцена была уже другой. Одумавшись, граф де Кобентцель ступил на путь, предложенный Бонапартом, а французский генерал, со своей стороны, с любезной предупредительностью рассыпался в извинениях за случившееся накануне и за свою несдержанность. В тот же день, 17 октября 1797 года, мирный договор был подписан; он получил наименование по названию поселка Кампо-Формио, расположенного на одинаковом расстоянии от Удине и Пассериано. В своих мемуарах герцог де Рагуз вспоминает: «Не одно совещание прошло, пока была поставлена подпись. Я был отправлен, чтобы все подготовить к этому и в то же время убедить полномочных представителей прибыть в Пассериано. Они любезно согласились. Подписи поставили до обеда, указав для проформы Кампо-Формио, где проходили приготовления. Без сомнения, в этом поселке теперь показывают комнату, где произошло знаменательное событие, стол и перо, употребленные для исполнения акта. Там достаточно реликвий».

Работа по переписке документа договора продолжалась весь день. Споров больше не было. Генерал Бонапарт был на редкость весел. Когда наступил вечер, он не захотел, чтобы приносили свечи. Время проходило в беседе и рассказах даже о привидениях, как если бы в старом замке собралась семья. Наконец около десяти часов вечера полномочным представителям объявили, что копии готовы. Бонапарт весело подписал их, и в полночь генерал Бертье с подписанным договором был уже на пути в Париж. Спустя двенадцать часов в Пассериано прибыл курьер Директории. Приказы были определенными, и если бы Бонапарт получил их накануне, он не смог бы подписать договор.

Ратификация вызывала сомнения. Согласится ли Директория с уничтожением Венецианской республики? Венецианское временное правительство предприняло последнее усилие, чтобы спасти независимость страны. Оно отправило в Париж трех делегатов, среди которых находился адвокат Дандоло с поручением пустить в ход необходимую сумму денег, но помешать ратификации договора.

Герцог де Рагуз дает понять, что если бы этот демарш удался, это стало бы крахом Бонапарта, могилой его славы; он был бы разоблачен во Франции, в Европе как превысивший свои полномочия и в результате коррупции трусливо бросивший народ и поработивший республику. Ослабевший, поблекший, обесчещенный, он, возможно, навсегда бы сошел со сцены. Следовательно, как только он узнал об отъезде венецианских делегатов во Францию, ему не оставалось ничего другого, как остановить их по дороге. Дюрок, отправленный им вослед, перехватил их и доставил в Милан, где в то время находился Бонапарт.

Мармон рассказывает: «Я был в кабинете главнокомандующего, когда последний принял их там. Нетрудно представить, какой неистовой речью он разразился. Они слушали ее с достоинством и спокойно, а когда он кончил, ему ответил Дандоло. Обычно не слишком храбрый, на этот раз Дандоло черпал смелость в величии своего дела. Он говорил легко и в этот момент был красноречив. Он распространялся о благе независимости и свободы, об обязанностях добропорядочного гражданина по отношению к своей отчизне. Сила его аргументов, его убежденность, глубокое волнение произвели такое действие на ум и сердце Бонапарта, что у него выступили слезы на глазах. Он не произнес ни слова возражения, проводил делегатов ласково и по-доброму и с тех пор сохранял по отношению к Дандоло доброжелательность, расположение, никогда не прекращавшиеся. Он всегда находил возможность возвеличить его и сделать ему добро. Хотя Дандоло был посредственной личностью, все же ему удалось заставить вибрировать струны чувствительной души главнокомандующего, и впечатление от той встречи надолго сохранилось у него в памяти».

Несмотря на недовольство венецианцев, Директория не осмелилась отказать в ратификации договора, который признавал за Францией ее естественные границы и существование на севере Италии новой республики, принципы которой были такими же, как и принципы французской революции. «Теперь установлен мир, — написал Талейран, — и мир по Бонапарту! Примите мои поздравления, дорогой генерал! Нет слов, чтобы выразить Вам все, что хотелось бы сказать в этот момент. Директория довольна, публика рада, все к лучшему. Возможно, будут некоторые недовольные выкрики итальянцев, но это не важно. Прощайте, генерал-миротворец, прощайте! Дружеские чувства, восхищение, признательность — не знаешь, на чем остановиться в этом перечислении».

Изменчивая и непостоянная Франция в тот момент испытывала страсть к миру, как несколько недель назад она имела стремление к войне. Бонапарт превосходно подгадал момент. Его договор был как раз кстати. Прекрасно! Оставалось лишь прославлять его бескорыстие. Его находили восхитительным, восхваляли его отказ от воинственного патриотизма, от игры в баталии, где так блестяще проявился его гений. Его едва не сравнивали с Цинцинатом, возвращающимся к своему плугу. Повсюду его представляли как пример самоотречения. «Монитор», состоявший, несомненно, из его приверженцев, со знанием дела готовил его возвращение. Все было рассчитано на эффект. Описание его пути от Пассериано до Парижа, представленное множеством рассказов и сообщений, должно было поражать воображение и вызывать любопытство публики. Корреспонденции, передающие детали этого триумфального путешествия, должны были моментально публиковаться в «Мониторе» и удовлетворять любопытство и интерес, которые проявлялись тогда к малейшим подробностям слов и действий покорителя Италии. Заехав по пути в Мантую, он расположился там в бывшем герцогском дворце. Вечером весь город был расцвечен. На следующий день Бонапарт произвел смотр гарнизона, затем он отправился в храм Святого Георгия, где отслужили погребальную мессу по генералу Ошу, а в полдень он отбыл с эскадрой кораблей на «Виргилию» посмотреть на монумент латинскому поэту, который он приказал воздвигнуть. Он покинул Жозефину, которая еще некоторое время оставалась в Италии рядом с сыном Эженом, и 17 ноября 1797 года он выехал из Милана в Раштадт, где состоялся конгресс, призванный распространить на всю Германскую империю мир, заключенный между Австрией и Францией.


Глава XVII


ВОЗВРАЩЕНИЕ БОНАПАРТА ВО ФРАНЦИЮ


17 ноября 1797 года Бонапарт покинул Милан в сопровождении Мармона, Дюрока, Лавалетта, а также Буррьенна, своего секретаря и своего врача Ивана. Он проехал через Пьемонт, но уклонился от остановки в Турине и встречи с королем Сардинии. Этот правитель сам приказал приветствовать победителя и послал ему в подарок двух красивых скакунов в великолепной сбруе и с украшенными бриллиантами седельными пистолетами, принадлежавшими раньше королю Карлу-Эммануилу. С восторгом его встретили в Шамбери, оттуда он направился в Женеву, где остановился на один день. Он отказался встретиться с Неккером, который ждал его на дороге возле своего замка Коппет. Тем более он не захотел посетить замок Ферней, несмотря на выраженное его адъютантами желание, так как у него были претензии к Вольтеру. В одном лье от Мора сломалась карета, и он проделал часть пути пешком. Дороги были заполнены несметными толпами людей, которые провели стоя ночь в надежде увидеть покорителя Италии.

В Мора он прибыл 23 ноября: это день рынка. Все с нетерпением ждали его приезда. Город готовился принять Бонапарта с большими почестями. Но послушаем автора корреспонденции из Мора, напечатанной в «Мониторе»: «С живейшим интересом и крайним любопытством смотрел я на этого удивительного человека, совершившего такие великие дела и заявлявшего, что его карьера еще не кончилась. Я нашел, что он очень походит на свой портрет, и обратил внимание, что он невысок, худ и бледен. Заметен его усталый вид, но не больной, как говорили. Мне показалось, что он невнимательно слушал произносимые речи, как бы рассеянно, без интереса, занятый больше своими мыслями. У него одухотворенное лицо и задумчивый вид, как будто он погружен в свои мысли, и ничто не позволяет проникнуть в то, о чем он думает, лишь можно предположить зарождение в его голове дерзких идей, которые повлияют впоследствии на будущее Европы. Какой-то обыватель в пять футов и семь или восемь дюймов росту с удивлением разглядывал генерала. «Уж слишком маленький рост для такого великого человека», — воскликнул он достаточно громко, чтобы быть услышанным адъютантами Бонапарта. «У него рост Александра», — заметил я, что заставило адъютанта улыбнуться, и он заметил: «Не в этом самое поразительное сходство». Бонапарт остановился возле кладбища погибших под Мора солдат и попросил показать ему место, где проходило сражение. Ему указали на равнину напротив часовни. Офицер, служивший во Франции, рассказал ему, как швейцарцы, скрываясь в лесу спустились с гор и заставили бургундскую армию отступить. «Какова была численность этой армии?» — спросил Бонапарт, и услышав ответ, воскликнул: «Шестьдесят тысяч человек! Да они должны были покрывать эти горы!» Генерал Ланнс сказал тогда: «Теперь французы сражаются лучше, чем тогда». — «В те времена бургундцы еще не были французами», — возразил Бонапарт».

Его путешествие сопровождалось сплошными овациями. Когда Бонапарт подъезжал ночью к Берну, он проехал между верениц хорошо освещенных экипажей с прелестными женщинами. О его въезде в Берн возвестили залпы пушек с городских валов. Тотчас же раздался артиллерийский залп из крепости Гунинг. В Оффенбурге он нашел штаб Ожеро, тогда главнокомандующего рейнской армией. Ожеро хотел общаться с ним на равных и послал адъютанта встретить Бонапарта и предложить ему разместиться у него. Бонапарт ответил, что он слишком спешит и у него нет времени, чтобы останавливаться. И не встретившись со своим бывшим младшим офицером, он продолжил свой путь. В Раштадте, куда он въехал эскортируемый эскадроном австрийских гусар Секлера, он нашел полномочных представителей германских властей, но у него не было желания обременять себя длительными и утомительными переговорами, и, обрадовавшись вызову Директории, поспешил отправиться в Париж, куда он прибыл 5 декабря в пять часов вечера.

И вот Бонапарт вновь в маленьком особняке на улице Шантерен, откуда двадцать один месяц тому назад он вышел почти безвестный и куда он возвратился таким знаменитым.

Честолюбцы, отдалившись от Парижа, одобрение которого заботит их так же, как заботило Александра одобрение Афин, возвращаются сюда вновь не без определенного страха. Не без волнения они задают себе вопрос, что будет значить их слава в огромном городе, где так скоропалительны и так скоротечны впечатления публики и где все так быстро захлестывается волнами этого обширного моря, этого человеческого океана, который зовется народом.

Возвращение молодого победителя вызывает всеобщее любопытство. Какая мина будет у директоров при виде героя, чья слава затмевает их блеклое реноме? А он, чего хочет он? Кем он станет — Цезарем, Кромвелем, Монком или Вашингтоном? Сколько вопросов у всех на устах! И преобладает мнение, что Бонапарт — плутарховский герой, античный человек, чей гений подкреплен самоотверженностью и самоотреченностью. Скорые на создание идола, парижане готовы наградить своего кумира всеми достоинствами и всеми добродетелями. Увлечение всеобщее, повальное. Каждый стремится увидеть Бонапарта, поговорить с ним. С неутомимой услужливостью газеты спешат описать малейшие детали, касающиеся его. Любой другой сюжет показался бы неинтересным, безвкусным и пресным. Талейран хочет увидеться с ним в самый первый вечер его прибытия. Бонапарт просит разрешения отложить встречу и на следующий день сам приходит к нему в министерство внешних сношений, где его принимают с восхищенным уважением. Повсюду восхваляют его приветливость и скромность. Вызывает восхищение, что он наносит визиты не только главным лицам государства, но и второстепенным. В номере «Монитора» от 10 декабря читаем: «Генерал поселился в доме своей супруги на улице Шантерен. Это простой и без роскоши особняк, Предполагают, что 26-го он уедет в Раштадт, Выезжает он редко и без свиты в простой пароконной коляске. Довольно часто его можно увидеть одиноко прогуливающимся в своем небольшом саду».

Этот маленький особняк на улице Шантерен, который он покинул через два дня после своей свадьбы, чтобы отправиться в Италию, воскрешал в его памяти необыкновенно приятные воспоминания. Следуя выражению Мармона, он был для него храмом любви. И несмотря на все усилия братьев, в этом доме он не ощущал сильных мук ревности.

Мы уже говорили, что он уехал из Милана 17 ноября без Жозефины, которая должна была провести там еще несколько дней со своим сыном, приехавшим из Рима специально, чтобы увидеться с ней до ее возвращения во Францию. Лавалетт в своих мемуарах рассказывает, что братья Бонапарта всеми силами стремились уменьшить влияние

Жозефины, так безгранично обожаемой Бонапартом: «Они пытались пробудить у него ревность и воспользовались ее задержкой в Милане, кстати, разрешенной Бонапартом. Чувства к жене, длительное путешествие, заботы по подготовке египетской экспедиции не позволяли ему дать волю приступам ревности. Позднее я вернусь к этим интригам братьев Бонапарта и к их страстному желанию вытеснить образ Жозефины из его сознания. Будучи довольно близок и с ней и с ним, я, как мог, пытался помешать этому или уменьшить зло».

Было ли у Бонапарта тогда время на ревность? И если признать, что он мог испытывать настоящие сердечные муки, разве не компенсировались они чувством удовлетворенного честолюбия, которым он наслаждался без конца? Если он приходил в театр, никто не слушал актеров и не смотрел на сцену. Все лорнеты поворачивались в сторону его ложи, где он сидел в глубине, как бы спрятавшись наполовину, чтобы вызывать еще большее любопытство. Если он выходил на прогулку, вокруг него тотчас же образовывалась толпа. Зная характер парижан и сознавая, что внимание огромной столицы никогда не бывает долго приковано к одному и тому же предмету, он не распылялся, и в своих речах, повадке и манерах был подчеркнуто прост, что особенно контрастировало с его славой и должно было производить нужный эффект на республиканскую публику. Несмотря на напускную скромность, в этот момент он больше всего думал о способах доставить

Франции и миру новые сюрпризы. Не любовь доминировала в это время в его душе, а честолюбие. Однако он все еще любил Жозефину, и пусть его нежность к ней уже не была такой всепоглощающей, как после свадьбы, он должен был испытывать сожаление от того, что ее не было рядом с ним 10 декабря в Люксембургском дворце на торжествах в его честь.


Глава XVIII


ТОРЖЕСТВО В ЛЮКСЕМБУРГСКОМ ДВОРЦЕ


10 декабря в Люксембургском дворце Директория торжественно принимала покорителя Италии. Для такого торжественного приема залы дворца оказались недостаточно просторными, чтобы вместить всех приглашенных. В огромный зал превратили широкий двор, украсив его трофеями и знаменами. В одиннадцать часов утра директоры собрались во дворце у своего коллеги Ла Ревейер-Лепо.

Празднество начинается с торжественного объявления прибывающих министров, членов дипломатического корпуса, офицеров парижского гарнизона. Сигнал к началу торжества дает артиллерийская батарея, расположенная в саду. Пройдя через галереи дворца, в главный двор выходит кортеж, предшествуемый оркестром, исполняющим любимые мелодии французских республиканцев. В глубине двора, примыкая к главному вестибюлю, возвышается алтарь Отечества со статуями Свободы, Равенства и Мира. Под алтарем — пять кресел для директоров, одетых в римские тоги, и эстрада для членов дипломатического корпуса. С обеих сторон эстрады полукругом возвышается амфитеатр, предназначенный для законодателей и музыкантов консерватории. Справа и слева от амфитеатра — знамена всех армий Республики. Стены двора украшены трехцветными драпировками. Над алтарем и амфитеатром — большой навес. Огромное количество людей заполняет двор и окна дворца, превращенные в балконы. На это торжество, предмет всех разговоров, прибыли «сливки» общества. Каждый из пришедших с огромной радостью ждет выхода и выступления того, чье имя у всех на устах. На женщинах самые изысканные туалеты. Они хотят не только сами смотреть, но и себя показать. И все внимание приковано как к торжеству, так и к зрительницам. В великолепных мундирах (в моде — излишняя роскошь), гордые своим видом, мужчины узнают друг друга и здороваются. Возбужденная и клокочущая толпа с нетерпением ждет появления своего кумира. Глава Директории отдает распоряжение привести военного министра, министра внешних сношений, генералов Бонапарта и Жуберта и командира бригады Андреосси, остававшихся в апартаментах Ла Ревейер-Лепо.

Оркестр консерватории исполняет симфонию. Вдруг звуки музыки перекрывает взрыв приветственных возгласов. Они раздаются со всех сторон: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт! Да здравствует великая нация!». Кричат: «Вот он! Такой молодой и уже такой знаменитый! Вот он, победивший при Лоди, Кастильоне, Арколе, умиротворитель континента, соперник Александров и Цезарей, вот он!». Ему не мешают быть величественным ни его маленький рост, ни его щуплый и тщедушный вид, ибо в нем — величие одержанных побед. Никто больше не обращает никакого внимания ни на директоров, ни на знаменитых людей, присутствующих здесь. Все взгляды устремлены лишь на него одного. Со спокойным и скромным видом он продвигается, сопровождаемый военным министром, министром внешних сношений и своими адъютантами. Хор и оркестр запевают «Гимн Свободы». «Восторженно все хором исполняют воинственный рефрен. Призыв к свободе и вид освободителя Италии наэлектризовывает все души; Директория, кортеж, все присутствующие, стоя, без головных уборов, поют этот священный куплет»[22].

Бонапарт подходит к подножию алтаря Отечества. Членам Директории его представляет Талей-ран, министр внешних сношений, который произносит такую речь: «Граждане директоры, имею честь представить исполнительной Директории гражданина Бонапарта, доставившего на ратификацию договор о мире, заключенный с императором. Доставляя нам этот определенный залог мира, он невольно напоминает нам о неисчислимых чудесах смелости и отваги, приведших к такому великому событию. Но пусть он будет спокойным, я хочу, чтобы в этот момент умолкло все то, чем будет гордиться нация и восхищаться последующие поколения, и добавляю, умеряя его смущение, что эта слава, так ярко осветившая сегодня Францию, принадлежит революции. В самом деле, без нее гений покорителя Италии зачах бы в вульгарных почестях». Талейран очень старается совместить в своих похвалах и Республику и генерала. «Все французы, — говорит он, — победили вместе с Бонапартом. Его слава принадлежит всем. Нет ни одного республиканца, который не мог бы считать ее своей… Величие отдельного гражданина не ущемляет равенства граждан, а усиливает его, и в этот день французские граждане должны ощутить свое величие».

Гражданин Талейран, как называли тогда будущего принца Беневена, говорит в стиле утонченного придворного. В тоне его демократического выступления ощутимы акценты старого режима, то есть изысканность и мудреность. Даже министры Людовика XIV не были так искусны в проявлении лести по отношению к своему суверену. Удивительная метаморфоза! Гражданин Талейран, министр иностранных дел Республики, единственной и неделимой — это бывший епископ, который служил мессу в присутствии Людовика XVI и Марии-Антуанетты на алтаре Марсова поля в честь празднования дня федерации. Этот ревностный теперь республиканец, этот вдохновитель 18 фрюктидора не будет знать себе равных по части легитимности и даже вспоминать о Республике и Империи.

Однако Бонапарту особенно нравятся такие утонченные восхваления Талейрана. Тот, кого столько раз поносили эмигранты и называли якобинским генералом, получает удовольствие от утонченных похвал, которыми осыпает его знатный вельможа, один из самых известных придворных старого режима. Со своей стороны, любящий почести и богатства Талейран прекрасно понимает, что тот, перед которым он так склоняется и рассыпается в похвалах, скоро станет тем, кто распределяет и почести и богатства. Вот почему столько утонченной лести в речах бывшего епископа, адресованных своему герою!

Завершая речь, оратор говорит: «И когда я думаю, сколько же ему требуется усилий, чтобы примириться с этой славой, когда я думаю о его античном вкусе к простоте, любви к абстрактным наукам, о его божественном Оссиане, который, кажется, отрывает его от земли, когда никто не знает о его глубоком презрении к блеску, роскоши, славе, низменным устремлениям обыкновенной души, совершенно не опасаясь его честолюбия, я даже чувствую, что нам, может быть, однажды потребуются усилия, чтобы вырвать его из уединения. Вся Франция полностью будет свободна, а он, возможно, не будет свободным никогда, такова его планида. В данный момент его призывает борьба с новым врагом, знаменитым своей ненавистью к французам и своей наглой тиранией по отношению ко всем народам мира. Пусть же он искупит и то и другое под давлением гения Бонапарта, и пусть этому тирану морей будет, наконец, навязан мир, достойный славы Республики. Пусть он отомстит за Францию и пусть он успокоит мир!»

Талейрана едва слушают. Его торжественную речь находят слишком длинной и многословной, потому что с нетерпением ждут, что скажет Бонапарт. Минуты до момента, когда заговорит победитель сражения при Арколе, кажутся потерянным временем, и министру прощают пространность его речи только благодаря дифирамбам, которые он расточает герою праздника. Гражданин Талейран завершает свою речь такими словами: «Увлеченный удовольствием говорить о вас, генерал, я слишком поздно заметил, что окружающая вас многочисленная публика испытывает нетерпение услышать вас, а вы, граждане, вправе упрекать меня в отсрочке удовольствия, которое вы будете испытывать, слушая того, кто имеет право говорить с вами от имени всей Франции и испытывает радость от возможности общаться с вами по праву старой дружбы».

Наконец должен взять слово Бонапарт. «Его манера держать себя, простая и скромная, — говорит «Монитор», — контрастирует с его огромной славой. Каждый представляет, как он ведет к победе на мосту Лоди, на Арколе, в Тальяменто, или как диктует мир в Кампо-Формио. Устанавливается глубокая тишина. Миротворец передает главе Директории Кампо-формийский договор, ратифицированный императором, и произносит следующую речь: «Граждане, чтобы стать свободным, французский народ должен был победить королей. Чтобы дойти до конституции, опирающейся на здравый смысл, нужно было преодолеть восемнадцать веков предубеждений и предрассудков.

Конституция III года и вы преодолели все препятствия. Двадцать веков Европой управляли религия, феодальный строй, монархия, но с момента заключения этого мира наступает эра представительных правительств. Вам удалось создать великую нацию, обширная территория которой ограничена лишь постольку, поскольку сама природа установила ее границы. Вы сделали больше. Две самые прекрасные части Европы, такие знаменитые раньше своими искусствами, науками и великими людьми, колыбелью которых они были, с огромной надеждой смотрят, как дух свободы выходит из могил их предков. Это два пьедестала, на которые судьба должна поместить две великие нации. Мне выпала честь передать вам договор, подписанный в Кампо-Формио и ратифицированный Его Величеством императором. Заключенный мир обеспечивает свободу, процветание и славу Республике. Вся Европа будет свободна, как только счастье французского народа будет полным и устойчивым благодаря лучшему основному закону».

Эта короткая речь, произнесенная прерывистым голосом и тоном командующего, произвела более сильное впечатление, чем могли бы произвести речи самых знаменитых ораторов века. Когда Бонапарт кончил говорить, раздавшиеся со всех сторон аплодисменты выплеснулись на площадь и были подхвачены несметной толпой, запрудившей прилегающие улицы.

Затем берет слово гражданин Баррас как глава Директории, и нужно признать, что если он и питает, как утверждают, тайную зависть к Бонапарту, он талантливо ее скрывает, так как его речь оказывается намного более восторженной, чем речь самого Талейрана. Посудите сами о ней по этому вступлению: «Гражданин генерал, скупая на чудеса природа от случая к случаю дарит земле великих людей. И ей должно быть лестно заметить рассвет свободы от рождения одного из этих чудес. А несравненная революция французского народа, первая в истории нации, удостоилась пополнить новым гением сонм великих людей. Первый из всех, гражданин генерал, вы подавили иго на земле и той же рукой вы сразили врагов Республики, вы превзошли своих античных соперников… Через восемнадцать веков вы отомстили за Францию Цезарю с его успехами; он принес в наши поля рабство и разрушение, вы принесли на его античную родину свободу и жизнь. Так оплачен огромный долг, усвоенный горькой памятью, о надменном Риме», Бонапарт, мстящий за Францию Цезарю с его успехами, — по меньшей мере странная мысль. Взяв затем суровый тон, Баррас клеймит «этот сброд интриганов, честолюбцев, невежд, расточителей; заключение мира расстраивает их планы, раскрывает их ничтожество и разоблачает их преступные богатства». Затем он восстает против лондонского кабинета, «который лишен военной отваги и владеет лишь искусством растирать яды да затачивать клинки». После продолжительного восхваления «бессмертного дня 18 фрюктидора» Баррас в конце предлагает Бонапарту покарать британское правительство.

Он говорит: «Ваше сердце — храм республиканской чести, именно вам, могучему гению, директоры доверяют это высочайшее поручение. Пусть покорители По, Рейна и Тибра пойдут вслед за вами. Океан будет горд их нести. Он непокоренный раб, краснеющий за свои цепи, завывая, он взывает к гневу земли против тирана, притеснителя ее воли. Он будет бороться за вас, и оскорбленное человечество зовет вас своими умоляющими криками. Враг ваш — преступление. Лишь преступление поддерживает вероломное правительство. Сбросьте его на землю, и скоро о его падении узнают в мире. И если французский народ — благодетель Европы, он еще и мститель за попранные права наций».

Окончив свою пространную и выспренную речь, Баррас протягивает руки к Бонапарту и по-братски обнимает его. В «Мониторе» сказано: «Все зрители растроганы и сокрушаются, что не могут прижать к своей груди генерала, заслужившего благодарность и признательность отчизны».

Бонапарт спускается по ступеням алтаря, и министр иностранных дел подводит его к приготовленному для него креслу перед дипломатическим корпусом. Затем хор и оркестр консерватории исполняют «Песнь возвращения» на слова господина Шенье, музыка господина Меуля. В ней есть вокальная партия воинов, партия девушек, партия бардов, партия стариков. «Песнь» заканчивается такими словами:


Воины

Гимн скрепит руки и сердца.

Девушки

Любовь и Гименей одарят молодца.

Воины

И новых воинов взрастим,

Победу им передадим.

Воины и Девушки

То дети будут храбрецов

Глазами, статью, всем в отцов,

К тиранам глухи и рабам,

На зов униженных спеша.


Затем военный министр представляет Директории генерала Жуберта и бригадного генерала Андреосси, посланного Бонапартом из итальянской армии с поручением отвезти Директории знамя, которое законодательный корпус пожаловал этой храброй армии в знак национальной признательности и на котором вышитые золотом надписи напоминают о главных подвигах итальянских победителей. Славные надписи! Они говорят о взятых ста пятидесяти тысячах пленных, семидесяти знаменах, пятисот пятидесяти осадных, шестисот полевых орудиях, о восемнадцати выигранных сражениях, об отправленных в Париж шедеврах Микеланджело, Тициана, Веронезе, Корреджо, Альбана, Рафаэля, Леонардо да Винчи! Вот великолепный штандарт, вот хоругвь Республики! «Какой француз, достойный этого имени, не почувствует биения сердца при виде этого стяга? Пусть навсегда сохранится этот вечный памятник триумфа наших армий во французском Капитолии среди трофеев, захваченных у побежденных наций! Слава вам, храбрые) защитники отечества, генералы и солдаты, такой славой покрывшие колыбель Республики!» — воскликнул министр войны.

После речей генералов Жуберта и Андреосси залп из всех артиллерийских орудий приветствовал триумфальное знамя. Глава Директории получил его из рук двух генералов. Он сказал: «От имени Французской республики я приветствую этот стяг, свидетельство стольких подвигов! Отважные солдаты, ступайте на берега Темзы и очистите мир от чудовища, унижающего и порабощающего его… Пусть рухнет дворец Святого Джеймса! Так хочет отечество, так требует человечество, так приказывает ваша месть… Гражданин генерал, в ореоле своей славы вы стоите в зале, где лишь несколько месяцев тому назад заговорщики исступленно и с яростью кричали: «И этот человек еще живет!» Да, он живет для славы нации и для защиты отечества». Хор консерватории запевает торжественную песнь, и публика повторяет припев, а один офицер, с почтением неся знамя итальянской армии, прикрепляет его к своду зала заседаний Директории.

О! Какое великолепное торжество! Сколько чувств искреннего и благородного восторга! Как часто пренебрежительно говорили о правительстве, организующем подобные торжества. Но, может быть, именно победа была тем талисманом, который спасал его убогость? Разве не могла она, победа, перед лицом всего дипломатического корпуса, восхищенного и зачарованного, дать Франции это прекрасное и славное имя (и мир это признает) — великая нация! Да, да!

Эта толпа со священным трепетом произносила слово «свобода». Да, в такой день Революция казалась бессмертной! Да, совершившие чудеса героизма, храбрые солдаты чувствовали себя вознагражденными за все свои тяготы, страдания, за свои победы. О! Без сомнения, насколько легче критиковать, чем подражать Директории! Правительство, разговаривавшее с Европой таким твердым тоном, несмотря на свои ошибки, промахи и слабости, имело право на милость и снисхождение к потомкам. Правительство, которое вернуло Франции ее естественные границы и которое сумело завоевать не только территории, но и сердца живущего на них населения, такое правительство, несомненно, опиралось на идеи и принципы, величие которых нельзя не признать.


Глава XIX


ТОРЖЕСТВО В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ


В своих «Воспоминаниях шестидесятилетнего» поэт Арно рассказывает, что в июне 1789 года, прогуливаясь по Версалю, около бассейна он заметил одного молодого человека, распростершегося под деревом и погруженного, казалось, в глубокие размышления. «Его не без привлекательности лицо поразило меня своим выражением, эдакой смесью беспечности и лукавства, придававшей ему сходство с ангелом, искушенным дьяволом. По-видимому, это лицо принадлежало человеку обласканному, больше привыкшему занимать собой других, чем заниматься другими, человеку, несмотря на свою молодость, уже пресытившемуся удовольствиями этого мира. Я бы мог предположить, что это полковник, избалованный почестями, если бы не прическа и брыжи, по которым можно было понять, что передо мной духовное лицо, да и пасторский крест подтверждал его принадлежность к духовному званию и говорил о том, что он прелат».

Спустя год — 14 июля 1790 года — в числе пятисот тысяч зрителей, усыпавших склоны Марсова поля, Арно присутствовал на праздновании дня Федерации. На холме, где служилась месса на открытом воздухе, он увидел приближающегося священника с мантией на плечах, с миртой на голове и посохом в руке; с патриотической расточительностью окроплял святой водой королевскую семью, двор, армию, народ. «Каково же было мое удивление, — говорит Арно, — когда в этом священнике я признал моего прелата из Версаля! Весь последний год я много слышал разговоров об Отунском епископе. Его лицо мне объяснило его поведение, а его поведение раскрыло мне его лицо».

Арно должен был удивиться еще больше, встретив в 1797 году Его Преосвященство епископа Отунского, превратившегося в гражданина Талейрана, министра внешиих сношений Французской республики. Возможно, никогда еще не бывало подобных метаморфоз, но это все — превратности судьбы.

Сколько же всего произошло с того празднования дня Федерации! Сразу после сентябрьской резни Талейран добился паспорта в Англию — паспорта, подписанного всеми министрами по настоянию Дантона. Говорят, из Лондона он продолжал поддерживать отношения с этим жестоким революционером, что, впрочем, не помешало ему оказаться обвиненным и занесенным в список изгнанников в конце 1792 года, потому что обнаружили его письмо в знаменитом железном шкафу, и оно подтвердило, что в 1792 году он тайно предлагал свои услуги Людовику XVI. Все же в Лондоне его несколько опасались и в начале 1794 года к нему применяли определенные меры. На датском корабле он отплыл в Соединенные Штаты Америки и оттуда наблюдал за разворачивающимися событиями.

После смерти Робеспьера он предпринял многочисленные демарши, стремясь получить разрешение вернуться во Францию. Через влиятельных лиц в Париже действовал Десренод, его бывший викарий, прислуживавший ему на мессе в честь Федерации. Как об этом говорил г. Фредерик Массон в своем знаменитом произведении[23], изгнание напомнило бывшим любовницам о его большом состоянии, друзьям Дантона — о его теплых отношениях с их руководителем, биржевым игрокам — о спекуляциях, сделавших состояние их хозяину.

Слагают легенды о нем, о мадам де Сталь, о Буасси д’Англа. Мадам Бушарди поет у Шенье «Романс об изгнаннике», и Шенье решается поддержать перед Конвенцией на сеансе 4 сентября 1796 года прошение Талейрана о возвращении во Францию, присланное из Пенсильвании. По его возвращении изгнаннику оказывают великолепный прием. Женщины, блиставшие в прошлом, вспоминают его прекрасные манеры, а теперешние салонные дамы говорят о нем из любопытства. Он становится близким другом одной из самых могущественных дам того времени, мадам де Сталь, которая задается целью сделать его министром. Карно противится этому: «Пусть мне даже не говорят об этом, — заявляет бывший член Комитета общественного спасения, — он продал свой орден, своего короля, своего бога. Этот пройдоха в сутане продаст всю Директорию». Но у баронессы де Сталь больше влияния, чем у Карно, и экс-епископ Отунский в июле 1797 года назначается министром внешних сношений.

Он из тех, кто умеет предвидеть, и первая его мысль — снискать себе милость и расположение того, за кем будущее, то есть главнокомандующего итальянской армии. Он пишет ему: «Имею честь сообщить Вам, генерал, что исполнительная Директория назначила меня министром внешних сношений. Не без основания страшась обязанностей, опасную важность которых я ощущаю, я успокаиваюсь лишь тем, что Ваша слава даст средства и привнесет легкость в переговоры. Одного лишь имени Бонапарта достаточно, чтобы все сгладить. Но боюсь, Ваша вечная спутница Слава будет часто лишать меня счастья первому сообщать Директории о Ваших действиях по воплощению их соображений».

Как только Бонапарт появляется в Париже, Талейран использует всю свою хитрость, чтобы подчинить его себе. Он задумывает дать в его честь большой праздник, но ждет, когда приедет Жозефина. Экс-виконтесса де Богарне прекрасно впишется в среду, где встречаются представители старой знати, более или менее приспособившиеся к революции. Мадам Бонапарт любит роскошь, туалеты, удовольствия. В салоне министра иностранных дел она будет на своем месте. Ее изящество, ее приветливость произведут впечатление. И она смягчит то, что есть слишком грубого и резкого в манерах ее супруга. Не без удовольствия и радости она встретится со старыми друзьями, которые надеются, благодаря ее влиянию, добиться почестей и богатств. Как будет она счастлива обнаружить возрождение того, что она считала ушедшим навсегда, — изысканности, учтивости, салонной жизни! Возвращающаяся из Италии Жозефина прибывает в Париж 2 января 1798 года. На следующий день — бал в министерстве иностранных дел.

Сначала несколько слов о помещении: министерство располагается в Сен-Жерменском предместье в отеле Галлифе, богатом и роскошном особняке, строительство которого не было закончено еще в 1796 году и в котором его бывшие владельцы едва успели поселиться. Он располагается на перекрестке улиц Бак и Гренель, его окружают сад и двор. Со стороны двора отель украшен большой открытой колоннадой, состоящей из колонн ионической формы в три фута высотой. Слева и сзади другая колоннада — дорическая, создающая крытый проход к главной лестнице. Со стороны сада — ионические колонны. Слева к отелю примыкает крыло в виде галереи в девяносто футов длиной.

Талейран великолепно подготовил помещение к празднику. Красивая овальная лестница покрыта благоухающими растениями. Музыканты располагаются вокруг купола, украшенного арабесками, на «высшей точке» лестницы. Все стены салонов заново окрашены, и сооружен маленький этрусский храм, в который поместили бюст Брута, подарок генерала Бонапарта. В саду, освещенном бенгальскими огнями, в палатках расположились солдаты из всех парижских гарнизонов.

Начинается праздник. Министр безмерно радушен и обходителен. Он изменил политические пристрастия, но не изменил манеры. Это республиканец с аристократическими наклонностями. Он любит роскошь, лоск и этикет. У него есть все те черты, которые отличали аристократов старого режима: холодная вежливость, непринужденность и уравновешенность в общении, небрежность, помноженная на хитрость, исключительный такт и гибкость. В новый мир он вносит повадки Версальского двора. Приметой времени стал и этот бал, даваемый бывшим епископом в аристократическом особняке, национализированном и ставшем министерством. Уже много лет не видели подобного великолепия и блеска. Как будто это уже город не карманьолок[24], красных колпаков и эшафота. Аромат духов пришел на смену запаху крови, и прошлые опасности и страдания вспоминаются как кошмарный сон. Какие прелестные женщины! Сколько цветов! Сколько света! Как будто вернулись прекрасные дни Марии-Антуанетты!

Мадам Бонапарт покорена. Многие интересуются ею, но большее внимание привлекает ее муж. Он — гвоздь программы, победитель при Арколе, заключивший мир в Кампо-Формио. Его странное и выразительное лицо с римским профилем и острым взглядом вызывает большее восхищение, чем прелестные лица модных красавиц. Большой удачей считается любой малейший знак его внимания.

Вот он входит в бальный зал. «Дайте мне вашу руку, — обращается он к поэту Арно, — я замечаю столько назойливых людей, готовых наброситься на меня; а раз мы будем вместе, они не осмелятся прервать наш разговор. Пройдемте по залу, вы расскажете мне, кто есть кто, так как вы всех знаете».

Кто та прелестная девушка, что идёт рядом со своей матерью? О matre pulchra filia pulchrior! Обе в одинаковых туалетах: платье из белого крепа, украшенное широкими серебристыми лентами, отороченным воланами в палец шириной из розового газа, расшитого серебром, а на голове гирлянда из цветов каштана. Единственное отличие, нарушающее их одинаковость: бриллианты у матери, у дочери — жемчуга. Мать — мадам де Пермон, дочь — будущая герцогиня д’Абранте. Турецкий посол, восточный человек, от которого женщины без ума, экзотическая личность, которому организаторы зрелищ посвящали праздник за праздником, чтобы сделать деньги и спастись от краха, турок, мода на которого так пострадала от увлечения победителем Италии, приходит в восторг от красоты мадам де Пермон. «Я ему сказал, что вы греческого происхождения», — шепчет Бонапарт ей.

Арно, оставленный Бонапартом, усаживается на банкетку у окна. Едва он сел, как к нему подсаживается мадам де Сталь. «К вашему генералу невозможно подступиться, — говорит она ему, — вы должны представить меня ему». Она подхватывает поэта под руку и ведет его прямо к Бонапарту сквозь толпу, которая расступается, или, скорее, которую она раздвигает. Арно говорит генералу: «Мадам де Сталь настаивает на том, что нуждается в другой рекомендации, кроме собственного имени, чтобы быть представленной вам, и требует от меня представить ее вам. Позвольте, генерал, подчиниться ей». Толпа опять смыкается и с крайним вниманием прислушивается к разговору. Мадам де Сталь сначала одаривает героя восторженными комплиментами и, откровенно дав ему понять, что он в ее глазах лучший из мужчин, спрашивает его:

— Генерал, какую женщину вы полюбили бы сильнее всего?

— Мою, — отвечает генерал.

— Это понятно. Но какую бы вы оценили выше всего?

— Ту, которая лучше всего умеет заниматься хозяйством.

— Это я понимаю. Но все же, какой должна быть по-вашему лучшая женщина?

— Та, которая рожает больше детей, мадам.

Галерея разражается смехом, а мадам де Сталь, крайне смущенная, говорит Арно: «Ваш великий человек и правда особенный».

…В полночь музыканты играют походный марш, и все направляются в галерею и усаживаются за стол на триста персон.

Талейран произносит тосты, и каждый тост сопровождается куплетами, исполняемыми Лаисом, Шенаром и Шероном. В перерывах между тостами и пением Дюгазон рассказывает забавную и смешную историю о немецком бароне в жанре фарса, очень почитаемого в то время.

После ужина бал возобновляется. Бонапарт уходит в час ночи. Во время ужина он все время был возле своей жены, и был занят только ею. По словам Жирардена, у него не вызвало бы неудовольствия, если бы говорили, что он очень в нее влюблен и очень ее ревнует.

Праздник обошелся Талейрану в 12 730 фунтов, не считая певцов, ужина и полиции. Это солидная сумма для бала, но это хорошее вложение капитала. Экс-епископ Отунский должен получить большую выгоду. На балу у министра внешних сношений собралось смешанное общество: рядом с великосветскими аристократами и дамами прошлого были конвенционисты, убийцы короля и якобинцы, смесь старого и нового общества — утонченный и блестящий символ примирения и слияния. Именно за это бал так понравился Бонапарту, который вспоминал его даже на скалах Святой Елены: «Праздник министра Талейрана носил отпечаток хорошего вкуса».

Этот бал стал политическим и социальным событием, настоящей реставрацией элегантности и аристократичности, нравов старого режима, и началом новой придворной жизни. Под демократической маской гражданина Талейрана, республиканского министра, уже проступало лицо великого канцлера, и Бонапарт, убежденный в том, что при всех режимах французы будут любить роскошь и красивые туалеты, празднества и развлечения, почести и украшения, подумывал уже, несомненно, о будущем великолепии Тюильри.


Глава XX


БОНАПАРТ И ЖОЗЕФИНА ПЕРЕД ЕГИПЕТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИЕЙ


Бонапарт был на вершине славы, но все же он не чувствовал удовлетворения. Напрасно толпа проявляла к нему в некотором роде идолопоклонство. Ничто не могло заполнить бездонной пропасти его честолюбия.

Никогда ни один монарх не вызывал такого огромного интереса в своей столице, как победитель при Арколе. Его маленький особняк на улице Шантерен имел больше престижа, чем величественные дворцы. Однажды вечером, когда он возвращался к себе, он очень удивился, увидев, что рабочие меняют таблички с названием улицы. Теперь она стала улицей Победы. Каждый раз, придя в театр, он напрасно скрывался в глубине ложи; против своей воли он постоянно был объектом восторженных оваций. Однажды утром он послал своего секретаря Буррьенна попросить директора театра показать вечером две модные пьесы, если это возможно. Директор ответил: «Нет ничего невозможного для генерала Бонапарта, он вычеркнул это слово из словаря».

Избранный в члены института Франции 26 декабря 1797 года покоритель Италии произвел, наверное, больше эффекта в своем костюме с пальмовыми листьями (знаки отличия), чем в мундире генерала. Во время его приема в члены в Люксембургском дворце, где институт проводил тогда свои заседания, публика не сводила глаз с него. В тот день Шенье читал свою пьесу в стихах, посвященную памяти Оша. Но героем дня был не Ош, а Бонапарт, и строки, которые вызвали больше всего аплодисментов — именно те, где поэт говорил о плане десанта в Англию:


Какие скалы, какие редуты станут

защитой,

Если на остров Нептун разъяренный

Бросит героев из-под Аркола,

Юных солдат, мастеров поля боя,

Великий народ, привыкший к победам,

И генерала, какого мир не ведал?


Зал сотрясался от возгласов ликования, а вечером Бонапарту нанесла визит среди других мадам Тальен, чтобы поздравить его с новым триумфом. Жозефина наслаждалась славой своего супруга, и ничто не омрачало ее счастья. Из Италии вернулся ее сын. Дочь ее, Ортанс, получающая воспитание в Сен-Жерменском пансионате мадам Кампан, отличалась, как и Эжен, прекрасными манерами. В марте месяце 1798 года эта прелестная девушка, которую Бонапарт любих: как свою дочь, сыграла перед ним в Сен-Жерменском пансионате в трагедии «Эстер», напомнив, таким образом, представления Сен-Сира времен Людовика XIV.

Никогда еще Жозефина не была так счастлива. Ее деверям, несмотря на их крайне недоброжелательное отношение к ней, не удалось поссорить ее с мужем, которому было не до ревности, да и не было повода. Она очень любила свет и была счастлива, видя, как ее маленький особняк становится модным салоном, где встречаются все парижские знаменитости. Здесь она давала литературные обеды, на которых оригинальные и глубокие речи ее супруга покоряли и зачаровывали знаменитых людей, таких как Монж, Вертолет, Лаплас, писателей Люси, Дегуве, Лемерсье, Бернаден де Сен-Пьер, и артистов, например, Давида, Меуля.

«Монитор» не переставал восторгаться беспредельной гениальностью этого молодого человека, вызывавшего восхищение у своих коллег по Институту Франции, ибо мог со знанием дела блестяще говорить о математике с Лагранжем, о поэзии с Шенье, о праве с Дону. Но ни нежность и привязанность Жозефины, ни толпа поклонников, постоянно окружавшая его, ни все лестные для него признания успеха, которые так щедро расточала ему судьба, не могли развлечь этот неукротимый дух, которому нужны были сильные эмоции, острые ощущения, риск и опасности. Мятущийся, жаждущий действий, он с тревогой и беспокойством ждал момента, когда любопытная публика пресытится его славой, как и всем преходящим. И он говорит Буррьенну: «В Париже быстро забывают все. Еще немного бездействия — и я потерян. В этом великом Вавилоне слишком быстро одна слава сменяется другой. Увидев меня лишь три раза в театре, толпа перестанет замечать меня, разве что я реже буду ходить туда». Администрация Оперы предложила ему гала-представление — он отказался. Когда Буррьенн попытался заметить ему, что все же приятно должно быть слышать приветственные возгласы сограждан, он ответил: «Ба, народ с таким же рвением кричал и бежал впереди меня, если бы я шел на эшафот».

«Этот Париж, — сказал он однажды, — давит как свинцовое пальто». В этом городе, поглотившем столько знаменитостей, где все так быстро устаревает и забывается, он вспоминал Цезаря, который предпочел бы быть первым в маленьком городе, чем вторым в великом Риме. Без сомнения, не было во Франции никого, кто был бы более знаменит, чем он, правда, по иерархии Директория имела преимущество перед ним, так как директоры были главами правительства, в котором он был лишь чиновником. Одним простым распоряжением они могли отобрать у него командование армией. Герцог де Рагуз справедливо заметил: при всем том, что Бонапарту так легко удастся победить 18 брюмера[25], прояви он в начале 1798 года лишь малейшее поползновение выступить против Директории, как девять из десяти граждан отвернулись бы от него. Мадам де Сталь рассказывает, как однажды вечером он говорил Баррасу о своем авторитете у итальянского народа, который изъявил желание сделать его миланским герцогом и итальянским королем. «Но я, — добавил он, — не желаю ничего подобного ни в одной стране». — «И правильно делаете, что не желаете этого во Франции, — бросил реплику Баррас, — ибо, отправь вас Директория в застенок, не нашлось бы и четырех человек, кто воспротивился бы этому».

Бонапарт чувствовал, что Баррас прав. Подходящей и сносной для него была бы такая столица, как Париж, если бы он был в ней хозяином. Его невыносимо стесняло то, что нужно было считаться с директорами, Сенатом, министрами, газетами. Привыкнув за четыре года прислушиваться только к себе самому, действовать как абсолютный монарх, Бонапарт чувствовал себя не в своей тарелке. Ему было неуютно в городе, где все пружины управления были в чужих руках. В конце января 1798 года он сказал: «Буррьенн, я не хочу оставаться здесь; мне здесь нечего делать. Они[26] ничего не хотят слушать. Вижу, что если я останусь, я мало-помалу пойду ко дну. Здесь все быстро устаревает, у меня уже больше нет славы. В этой маленькой Европе недостаточно возможностей приобрести ее. Нужно отправляться на Восток — там завоевывается великая слава. Но прежде я хочу проехаться по побережью, чтобы самому посмотреть, что можно предпринять. Вот я возьму вас с собой, Ланнса и Сулковски. Если успех десанта в Англию мне покажется сомнительным, как я и опасаюсь, то отправлюсь в Египет, ведь армия Англии становится армией Востока».

Начатая 10 февраля 1798 года инспекция северных портов продлилась лишь неделю — через Антверпен, Брюссель, Лилль и Сен-Кантен. «Итак, генерал, — спросил его Буррьенн, — что думаете вы о своем путешествии? Вы довольны? Что касается меня, уверяю вас, я не нашел больших оснований питать надежду на все то, что увидел и услышал». Бонапарт заметил: «Наступление здесь слишком рискованно. Я не рискну. Не хочу таким образом испытывать судьбу прекрасной Франции».

В тот момент было принято решение о египетской экспедиции. Еще в Пассериано Бонапарт сказал: «Европа — муравейник; здесь никогда не было таких великих империй и таких великих событий, как на Востоке, где живет шестьсот миллионов человек». Достичь величия, будучи вдали от отечества, одержать блестящую победу в стране Солнца, на родине основателей религий и империй, взять пирамиды для пьедестала своей славы, добиться удивительных, фантастических и легендарных результатов, подняться по покоренному Нилу, проехать Африку или Азию, отобрать Индию у Англии — таковы были исполинские мечты этого человека, и с большим основанием, чем у Фуке, ибо Фуке имел только деньги, а у него была слава, он испытал искушение воскликнуть в порыве гордого ликования: «Qiе nоn ascendam!» (Разве есть вершина, которую я не смог бы покорить!)

Хотя цель экспедиции, которую собирались предпринять, была неизвестна, несмотря на это, каждый хотел бы сопровождать его. Куда он отправляется? Этого не знали, но слепо следовали за ним, ибо верили в его звезду. Странная вещь! Даже своим генералам Бонапарт не указал берега, к которым он прикажет пристать. «Монитор» в номере от 31 марта имел неосторожность упомянуть слово Египет, и Директория разрушила эффект, произведенный этой неосторожной публикацией, издав постановление, приказывающее Бонапарту отправиться в Брест, чтобы принять там командование английской армией.

Возможности участвовать в экспедиции добивались не только военные, этого же хотели и люди гражданские, ученые, артисты, поэты. А Бонапарт сожалел, что не может взять с собой поэта Дюси, композитора Меуля и певца Лаиса. Дюси был слишком стар для участия в кампании, Меуль должен был оставаться в Консерватории, Лаис — в Опере. Говоря об этом певце, главнокомандующий сказал Арно: «Сержусь, что он не хочет следовать с нами. Это был бы наш Оссиан, а он нам нужен; нам нужен бард, который бы пел во главе наших колонн при острой необходимости. Его голос так прекрасно воздействовал бы на солдат!» Бонапарт хотел бы увести на берега Нила весь цвет Парижа. Он предложил следовать за ним ученых Монжа, Бертолетта, Денона Доломье, литераторов Арно и Парсеваля; артистов — пианиста Ригеля и певца Виллето, дублировавшего Лаиса в Опере.

Будучи в курсе планов экспедиции, Буррьенн спрашивал у генерала, сколько времени тот намеревается провести в Египте. «Меньше месяца или шесть лет, — ответил Бонапарт, — все зависит от того, как будут развиваться события. Я захвачу эту страну, я заставлю приехать артистов, рабочих всех профессий, женщин, актеров. Нам только двадцать девять лет, нам будет тридцать пять, это еще не возраст. Этих шести лет мне будет достаточно, чтобы дойти до Индии, если удастся. Всем, кто вас спросит об отъезде, говорите, что вы отправляетесь в Брест, скажите это даже вашей семье».

Бонапарт горел желанием действовать. Ему не хватало запаха пороха. Все время, что он провел в Париже между итальянской кампанией и египетской экспедицией, он не снимал шпор, хотя и не носил мундира. А в его конюшне днем и ночью у него был наготове оседланный и взнузданный конь.

Одно время он готов был уже отказаться от египетской кампании: казалась неминуемой война с Австрией. Но как только эти осложнения были устранены, приготовления возобновились с новой силой. Но были и такие, кто не хотел отъезда Бонапарта и сожалел о нем, считая, что его настоящее место во Франции. «Директория хочет удалить вас, — говорил ему поэт Арно, — Франция хочет вас сохранить. Парижане ругают вас за ваше упорство; сейчас они сильнее, чем всегда, выступают против правительства. Вы не боитесь, что они начнут выступать и против вас?» — «Парижане кричат, но они не будут действовать; они недовольны, но они не несчастны. Если бы я вскочил на коня, никто не последовал бы за мной: еще не пришел момент. Мы отправляемся завтра».


Глава XXI


ТУЛОНСКОЕ ПРОЩАНИЕ


3 мая 1798 года Бонапарт и Жозефина, пообедав в Люксембургском дворце у Барраса в узком кругу, отправились во Французский театр, где Тальма играл «Макбета» Дюси. Итальянский победитель был встречен такими же овациями, как и в первые дни после своего возвращения из Италии. Посмотрев спектакль, они вернулись к себе, а в полночь Бонапарт отправился в путь, прихватив с собой в карету Жозефину, Эжена, Буррьенна, Дюрока и Лавалетта. Париж пребывал в неведении о его отъезде, и на следующее утро все думали, что он находится на улице Победы, а он был уже далеко и мчался по дороге на юг. Желая ввести в заблуждение английских шпионов, которые еще не знали о цели экспедиции, он все приготовления проделал в тайне и даже не разрешил Жозефине съездить в Сен-Жермен и попрощаться со своей дочерью. Сама Жозефина не знала, насколько продолжительным будет его отсутствие, а Бонапарт не сказал ей даже, позволит ли он ей последовать с ним в таинственную экспедицию, которую он готов был начать.

Мармон рассказал в своих мемуарах об одном происшествии, которое чуть было не стало роковым для путешественников. Спеша как можно быстрее добраться до Тулона, прибыв с наступлением ночи в Экс, они решили не останавливаться здесь, и, минуя Марсель, где они, вероятно, могли бы задержаться, направились по более прямому пути — через Роквер, по дороге, которая редко использовалась; вот уже несколько дней по ней никто не проезжал. Дорога шла под уклон. Вдруг карета, ехавшая на полной скорости, резко остановилась от сильного удара. От встряски все проснулись и выскочили из кареты узнать, что же произошло. Дорогу карете преградила огромная ветвь, упавшая с дерева. А в десяти шагах он нее, в конце спуска, был мост, по которому нужно было проезжать. Накануне он обвалился, никто не знал об этом, и карета неминуемо упала бы в пропасть, если бы ветвь не задержала ее на краю. Мармон добавляет: «Не видна ли в этом явная рука Провидения? Разве не мог теперь Бонапарт поверить в то, что оно охраняет его? И не будь этой ветви, так удачно лежащей, такой крупной и способной остановить карету, что стало бы с завоевателем Египта, с покорителем Европы, с тем, чье могущество пятнадцать лет влияло на судьбы жителей земли?».

От чего зависит предназначение и судьбы смертных? Не являются ли для Провидения даже самые великие люди лишь пигмеями? Будь ветвь немного менее толстой — и не стало бы Наполеона, не было бы сражений за пирамиды, не было бы 18 брюмера, не было бы консульства, империи, не было бы Аустерлица, Ватерлоо! Может быть, правы древние, говорившие, что тот, кто умирает молодым, любим богами? И было бы счастьем для Наполеона умереть в двадцать девять лет, до своих самых больших несчастий! Не слишком ли долго живут для себя и своей отчизны те, кого объявляют избранными, великими? Какой бы короткой ни была человеческая жизнь, для них она достаточно длинна.

Однако в 1798 году Бонапарт еще далек от таких размышлений. Когда он 9 мая прибыл в Тулон, его душа была переполнена гордостью, энтузиазмом и надеждой. В Париже он задыхался. В Тулоне задышал. Рожденный для абсолютной власти, он, наконец, оказался на своем месте. В Париже рядом с директорами его пугало положение подчиненного, и в своих отношениях с ними он был попеременно то почтительным, то фамильярным. Но как сказала мадам де Сталь, «ему не хватало верного тона ни в том ни в другом. Он умел быть естественным, лишь когда командовал». В Тулоне же он чувствовал себя хозяином. Он отправлялся, как опять говорит мадам де Сталь, «создавать эпическую фигуру, вместо того чтобы оставаться предметом пересудов якобинцев, которые под своей популярной личиной ловки не менее придворных». Несмотря на ажиотаж и восторженный прием, Париж показался ему склепом, и он счастлив был снять его «крышку». В своей армии он почувствовал себя ожившим.

Приветствия солдат и матросов, бряцание оружия, шорох волн, звуки труб, барабанная дробь возбуждают его. Война предстает перед ним своими славными и блестящими сторонами. Куда он направляется? Ничто еще не указывает на это. К какому берегу направит он свой флот? В Португалию или Англию, в Крым или Египет? Завоюет ли он землю фараонов? Прорвет ли Суэцкий перешеек? Хочет ли он захватить Иерусалим, как Годфроа де Буйон, и проникнуть в Индию, как Александр? Чем больше таинственности у предприятия, тем больше оно поражает воображение и будоражит массы. Самое главное преимущество экспедиции — то, что толпа не знает ее цели. Неизвестность витает над Европой, над Африкой, над Азией. Перепуганная Англия спрашивает себя, куда ударит молния?

Чем рискованнее становится авантюра, в которую собирается ввязаться Бонапарт, тем больше в ней привлекательности для него. Он похож на тех наездников, которым нравится ездить только на ретивых конях. Ему доставляет острую радость возможность все поставить на карту и бросить вызов фортуне. Можно заметить, что на протяжении всей своей карьеры он проявляет пристрастие к необычному, неизведанному и страсть к борьбе с непреодолимыми препятствиями. Он всегда будет преследовать победу, как охотник ловит свою дичь, и как игрок со всепожирающей страстью добивается выигрыша. В час, когда он должен покинуть жену и отчизну, всякое чувство грусти ему показалось бы недостойным мужчины. Как слабость он расценил бы слезы. Больше не Жозефина его истинное общество, а слава.

Несколько месяцев тому назад, может быть, он пожелал бы, чтобы жена следовала за ним на войну. Но влюбленный теперь уступил место герою. Он больше не пишет любовных писем наподобие тех, что он писал из Италии, и увлекает его теперь не Жан-Жак Руссо, а Плутарх, Библия и Коран. Прибыв в Тулон, он заявляет Жозефине, что не может везти ее в Египет, так как не хочет подвергать ее опасности и тяготам плавания, климата и военной кампании. Жозефина отвечает ему, что все это не может испугать такую женщину, как она; что она уже проделала три путешествия через моря более чем в пять тысяч лье, она креолка, и жара Востока на страшна ей. Чтобы утешить ее, Бонапарт обещает вызвать ее через два месяца, когда он обоснуется в Египте, и отправить за ней фрегат «Помон», на котором она проделала свое первое путешествие с Мартиники во Францию.

15 мая Жозефина пишет дочери: «Вот уже пять дней я в Тулоне, моя дорогая Ортанс, я совершенно не устала от дороги, но очень опечалена разлукой с тобой, такое скорой, без прощания с тобой и моей дорогой Каролиной. Но, моя дорогая девочка, я немного утешаюсь надеждой, что скоро обниму тебя. Бонапарт не хочет, чтобы я плыла с ним. Он желает, чтобы я поехала на воды, прежде чем пускаться в путешествие в Египет. Он пришлет за мной корабль через два месяца. Значит, моя дорогая Ортанс, я вновь буду иметь удовольствие прижать тебя к своей груди и уверить тебя, что ты самая любимая. Прощай, моя дорогая девочка».

Зная о передвижениях англичан, Бонапарт понимал, что нельзя терять ни минуты и нужно тотчас же отправляться, но неблагоприятные ветры на десять дней задержали его в Тулоне. Он использовал время для воодушевления солдат, загрузки кораблей и разработки тактики. Пятьсот парусов должны были поплыть одновременно по Средиземному морю. Имея воды на месяц, провианта на два, флот нес около сорока тысяч солдат со всем вооружением и десять тысяч матросов. По пятьсот опытных гренадеров было размещено на каждом корабле с высокими бортами, и был дан приказ в случае встречи с английским флотом гнаться за ним и идти на абордаж, корабль на корабль. Никогда еще не создавалось столь огромной экспедиции. Солдаты и матросы были полны уверенности. Но все же оставались и холодные головы, те, кто не поддавался воинственному пылу и удвоенной горячности молодости и храбрости: они знали об огромных опасностях, делавших успех экспедиции если не невозможным, то, по меньшей мере, маловероятным.

Арно, отплывший вместе с армией, говорил, что все пропало бы, если бы флот встретился с врагом во время плавания, и не потому, что эта отборная итальянская армия была недостаточно большой, а скорее, наоборот, слишком многочисленной. В результате размещения сухопутных войск по кораблям на каждом борту оказалось втрое больше людей, чем нужно было для его защиты. А в подобном случае все, что превышает необходимое, вредит. При сражении все мешали бы друг другу и были бы стеснены в маневрах, а пушка противника обязательно находила бы трех там, где она должна была бы найти одного или даже ни одного. Арно добавляет, что к затруднениям, вызванным слишком большим количеством людей, добавлялось нагромождение артиллерийского снаряжения; ванты[27] были перегружены им, палубы тоже. «В случае атаки противника все это нужно было выбросить за борт и защиту начинать, жертвуя средствами для будущей победы. Победа при отражении атаки уничтожила бы уже саму экспедицию. Дай бог, чтобы главнокомандующий не оказался вынужденным одержать хоть одну!»

У Мармона такие же впечатления. Он говорит, что не смог бы оправдать экспедицию с такими минимальными шансами на успех. Он обращает внимание на то, что корабли были плохо вооружены, экипажи не укомплектованы и мало обучены; военные корабли были перегружены войсками и артиллерийским снаряжением, стеснявшем маневры; этот огромный флот, составленный из одномачтовых суден и кораблей всех видов, был бы неминуемо рассеян или даже уничтожен в результате лишь одной встречи с неприятельской эскадрой, что невозможно было рассчитывать на победу в морском бою и что даже сама победа не спасла бы караван. «Чтобы экспедиция удалась, — добавляет Мармон, — нужно было, чтобы плавание прошло спокойно и не было бы ни одной опасной встречи, но как рассчитывать на подобное везение с таким медленным движением и остановкой, которую мы должны были сделать перед Мальтой? Сама вероятность была против нас: не было ни одного благоприятного шанса из ста. Мы за здорово живешь шли на верную гибель. Нужно признать, что это была сумасбродная, нелепая игра, и даже успех не мог бы оправдать ее».

Вопреки всему Бонапарт даже и мысли не допускал, что фортуна могла бы отвернуться от него. Он столько милостей вырвал у нее и считал, что подчинил ее себе. Бонапарт и штормов опасался не больше, чем кораблей Нельсона. По его мнению, препятствия были лишь химерами. При возвращении, как и при отплытии, главнокомандующий даже мысли не допускал о столкновении с англичанами. Он говорил самому себе: чего опасаться кораблю, который несет меня и мою фортуну? Но Бонапарт не был одинок в такой вере в свою судьбу, внушая ее своим товарищам по оружию. Он верил в себя, и все верили в него. Наполеон вступил, в самом деле, в ту пору жизни, когда великие люди, достигнув пика воодушевления, искренне считают себя выше человеческой природы и воображают себя полубогами.

19 мая, в день отплытия, английский генерал Нельсон наблюдал за действиями французского флота. Сильный и внезапный шторм, нанесший ущерб лишь одному французскому фрегату, далеко отбросил английскую эскадру и так повредил суда, что, вынужденный пойти на ремонт, Нельсон смог вернуться к Тулону лишь 1 июня, через двенадцать дней после того, как французского флота и след простыл.

Прощание Бонапарта и Жозефины было очень нежным. «Все, кто знал мадам Бонапарт, — говорил Буррьенн, — отмечали, что существовало мало таких приятных женщин. Муж страстно любил ее. Чтобы подольше наслаждаться ее обществом, он привез ее с собой в Тулон. Мог ли он знать, расставаясь с ней, когда он увидит ее вновь и увидит ли вообще когда-нибудь?»

Настал час отплытия. Обращение Бонапарта к солдатам нашло отклик в сердцах его товарищей по оружию: «Солдаты, вы воевали в горах и на равнинах, осаждали города; вам остается война на море. Римские легионеры, на которых вы иногда были похожи, но еще не во всем равны, сражались с Карфагеном то на море, то на Замейской равнине. Победа всегда была за ними, потому что у них были храбрость, терпение, дисциплина и единство. Создавший Республику гений свободы призывает ее стать арбитром не только Европы, но и морей и далеких народов».

Флот слышит сигнал. Корабельные гудки отвечают ему. Бесчисленная толпа, покрывающая склоны тулонских холмов, с патриотическим волнением наблюдает за этим гигантским спектаклем, освещенным величественным солнцем. Жозефина на балконе здания интендантства, откуда она пытается разглядеть своего супруга на палубе отплывающего корабля. Что ждет французский флот? Сможет ли он запастись провиантом на Мальте?

Откроет ли ему порты неприступная крепость? Доберутся ли до Египта? Можно ли будет высадиться? Не придется ли им бороться не только против мамлюков[28], но еще и против несметных орд Турции? Неважно! Бонапарт верит в то, что он хозяин своей фортуны.

Страх и гордость одновременно охватывают Жозефину: страх оттого, что ее супруг бросает вызов одновременно морским стихиям и судьбе, таким одинаково изменчивым, гордость от приветствий, посылаемых вослед отплывающим героям.

Раздается сигнал к отплытию, паруса сначала оседают, корабли вздрагивают под сильным севе-ро-западным бризом. И не без труда флот снимается с рейда. Многие суда бороздят дно, однако не останавливаются. «Восток» со ста двадцатью пушками, на котором находится Бонапарт, зарывается в песок достаточно глубоко, чтобы вызвать беспокойство у стоящих на берегу провожающих. Корабль высвобождается, и под крики толпы, смешивающиеся с фанфарами оркестров отплывающих войск и выстрелами артиллерии фортов и флота, величаво берет курс в открытое море.


Глава XXII


ПАРИЖ НА VII ГОДУ РЕСПУБЛИКИ


Как и все самые неуравновешенные натуры, у которых ярость сменяется разряд- В кой, город, какими бы бурными ни были его страсти, не сумел бы оставаться постоянно в пароксизме возбуждения или ненависти. После самых жестоких социальных кризисов наступает расслабление, своеобразная усталость, часто граничащая с безразличием и скептицизмом. И в нем революционный гимн «Марсельеза» в определенные моменты возбуждает сердца и звучит как божественная песнь, в другие моменты кажется лишь старой и вышедшей из моды песенкой; или ораторы, которые лишь несколько месяцев назад поднимали массы, напоминают вдруг старых актеров, больше не делающих сборов. Из всех городов мира Париж, возможно, самый непостоянный в своих вкусах и пристрастиях. К VII году Революции Париж пресытился всем, кроме удовольствий и воинской славы. Политика, литература, газеты, парламентские дебаты уже мало волновали население, которое в течение почти десяти лет оказывалось свидетелем таких разнообразных спектаклей и пережило столько всевозможных эмоций.

Как сказал Теофил Лавалле: «К революции относились несерьезно, насмехались не только над ее празднествами в смешных костюмах, но и над самыми ее мудрыми институтами и самыми честными и чистыми людьми». Богиня разума не могла прогуливаться по улицам, не вызывая насмешек и шуточек толпы. На патриотические процессии смотрели теперь как на маскарады. Клубных ораторов воспринимали лишь как скучных проповедников. Большинство парижан не интересовали и не заботили ни якобинцы, ни эмигранты, и они не обращали внимания ни на поношения одних, ни на жалобы других. Больше не было места ни роялистской, ни республиканской пропаганде. В Париже царствовала не идея, а эгоизм, вкус к материальным наслаждениям и презрительное отношение ко всем режимам, исключая режим клинка. Только несколько искренних, честных и убежденных республиканцев, таких как Гойе, оставались верны своим принципам и упорно стремились бороться против всякой попытки установления диктатуры. Но они не могли уже опираться на общественное мнение, которое раньше воспринимало свободу как идеал, но уже сменило идола и преклонялось силе. Их несгибаемость и непреклонность вступили в противоречие с нравами общества, и они были теперь не на месте в среде, где обитали.

Слишком роялистская для республиканцев и слишком республиканская для роялистов Директория не воспринималась больше всерьез. Она не вызывала даже чувства ярости, а только пренебрежение или презрение. Льстецы, окружавшие Барраса, еле слышно и краем губ восхваляли его, а он, будучи проницательным, прекрасно сознавал, что его роли и положению приходит конец. Об этом демократе ходили по Парижу такие стихи:


Больше Нерона он деспот.

Чванством наполнен, под красным навесом

Он разглагольствует в режущем тоне.

Но лишь заливистый смех вызывает

Этот Паяц, Арлекин, Панталоне,

Так пародируя Агамемнона.


Торжества в Люксембургском дворце уже не были престижны, каждый поглядывал в сторону горизонта, откуда должно было появиться восходящее солнце.

Париж совершенно не придерживался строгих моральных правил и устоев. Едва заметно было возрождение религиозного чувства, симптомом которого можно считать публикацию произведения «Гений христианства». Культ теофилантропии, созданный одним из директоров, Ла Ревейер-Лепо, был лишь пародией на религию, слишком невразумительным и кратким казалось его «кредо», вменяемое им своим адептам. Как заметили господа Гонкур: «Это верование самого маленького формата. Оно указывало на свои храмы одной надписью: «Молчание и уважение, здесь обожают бога». Проповедуемая им добродетель представляла собой компиляцию всевозможных моральных постулатов вплоть до греческих и японских, то есть теофилантропия попросту списала мудрость наций, чтобы создать свой моральный кодекс. Она опиралась на книжную мудрость вместо того, чтобы опираться на скинию в ее молитве «Отче наш»; в том виде, который предложил один из членов секты, исключались фразы: «сущий на небесах» — потому что Бог повсюду; «оставь нам долги наши, как мы оставляем должникам нашим» — потому что это равносильно было бы сказать «поступай как мы»; наконец, «не введи нас во искушение» — как превращающая Бога в дьявола.

Приверженцем теофилантропии мог стать каждый вне зависимости от вероисповедания: и католик, и протестант, и еврей, и магометанин, сохраняя при этом от своей религии все то, что хотел. Праздниками нового культа были праздники дня Революции, Дней Независимости народа, молодежи, супругов, сельского хозяйства, свободы, старости. Проповедники теофилантропии, молясь за все действия правительства, добивались расположения официальных лиц. Католические храмы были предоставлены им, и старые владельцы вынуждены были потесниться. Теперь в одних и тех же храмах с шести часов утра до одиннадцати отправляли службу католические священники, а с одиннадцати часов — теофилантропы. Секте горбатого директора — «магомет-теофилантропа Ла Ревейера, урода», как его называли — предстояло просуществовать от силы четыре года, она не устояла под градом насмешек. Эта жалкая подделка под христианство не понравится ни безбожникам, ни верующим, и шутники будут по-эзоповски называть этих граждан шайкой мошенников.

Определенно, новой секте не дано было исправить нравы. Для чистки общества нужны были другие источники. Повсюду и во всем — неприличия в порядке вещей. Из грязи вышло множество парвеню[29], детей биржевого ажиотажа, спекуляций, аморальности. Они выставляют напоказ свои низменные привычки, свою безвкусную роскошь, свою комичную заносчивость. У Республики много паразитов. Недавно разбогатевшие стремятся подражать бывшим откупщикам и проявляют в этом изобретательность. Роялисты соперничают с республиканцами в распущенности, и все пытаются перещеголять друг друга в пороках и фривольности. Женская мода достигает верха неприличия. Распространяющаяся пародия на античность приводит к губительным результатам. «В подражании Олимпу, — говорили господа Гонкур, — неприличия настолько преуспевают, что дамы начинают приближаться к полной наготе. Постепенно платье спускается до шеи, а рукава укорачиваются до локтя, чтобы не возникло подозрения в некрасивости рук. Ну, а чтобы не быть обвиненной в лицемерии, платье открывают до плеч. Затем то же самое проделывают с ногами. Украшенйые драгоценными камнями браслеты обвивают щиколотки ног.


Лишь бриллиант достоин украшать

Те прелести, что ранит шерсть.


Золотые кольца надеты на пальцы ног». По прошествии некоторого времени отбрасывают как немодную и рубашку, говоря, что «рубашка обезображивает фигуру, надетая как мешок, и под ней природная красота теряет свою привлекательность и определенность под складками платья… Почти две тысячи лет женщины носили рубашки, это устарело».

Балы времен Директории были весьма своеобразными. Женщины приходили на них с обнаженной спиной, охотно позволяя вольность в поведении. Свидетель этих балов Роже де Парнес в своей книге «Директория. Записки щеголя» писал об экстравагантности костюмов некоторых модниц: «Что произошло? Кто эта женщина, чье поведение вызвало такой ропот? Подойдем поближе… Вокруг нее теснится толпа. Она голая? Не может быть! Подойдем еще ближе. Это достойно описания. Я вижу на ней легкие панталоны, похожие на знаменитые кожаные трико графа д’Артуа, которого поднимали четыре лакея и затем опускали прямо в штанины, чтобы избежать при одевании образования хотя бы единой складки. При раздевании его таким же образом поднимали вверх. Панталоны этой женщины были из шелка, но превосходили знаменитые штаны графа д’Артуа своим совершенным обтягиванием и были украшены браслетами; камзол был искусно вырезан, и под легкой газовой накидкой трепетали «сосуды материнства». Рубашка из тонкого батиста позволяла видеть ноги и бедра, перехваченные золотыми обручами с бриллиантами. Шумная толпа молодых людей окружила ее с радостными возгласами. Молодая бесстыдница, казалось, ничего не слышит, поглощенная своей смелой выходкой. У модницы осталось еще немного стыда, чтобы не сбросить последнюю прозрачную вуаль. Панталоны телесного цвета, плотно обтягивающие тело, будоражат воображение и позволяют видеть только красоту форм».

Нет ничего более губительного, чем эта мода, для которой нужно было бы солнце Греции, а французские Аспазии носят эти наряды в туман и изморозь европейских зим! Доктор Длессар утверждает, что в конце 1798 года по его наблюдениям с введения в моду прикрытой газом обнаженности юных девиц умерло больше, чем за сорок предыдущих лет. Но эта экстравагантная мода продлится не дольше существования секты теофилантропов. Поэт Панар рассказывает, что на последнем совете на Олимпе Венера восстала против слишком прозрачных костюмов:


Ничто не мешает взору ласкать

Все прелести женской земной красоты.

Лишь глазу приятно от той наготы,

Ей нечего сердцу сказать.


Женщины опять наденут рубашки, и приличия вернут свои права.

Понемногу все упорядочивалось, но как медленно и с каким трудом! Во вновь появившихся салонах звучат лишь насмешки, здесь собираются, чтобы осмеивать все и вся. В официальные круги стремятся втереться честолюбивые дворяне, и салоны изобилуют интриганами, спекулянтами, никчемными людьми, заискивающими перед всякой властью, какой бы она ни была. Салоны достаточно редки, зато хватает ресторанчиков, кафе, театров, благотворительных балов, общественных парков. В моде кафе Вери, балы у Ришелье, Тиволи, Марбефа, Ганноверский павильон, Фраскатти, и пестрое общество, собирающееся там, не мешает аристократам приходить туда и развлекаться. Родственники жертв не смущаются, встречаясь с палачами. Впрочем, к чему ненавидеть друг друга? Кто знает, не станут ли бывшие враги завтра союзниками? Ведь и у роялистов, и у якобинцев был один противник, который преследовал их поочередно! Победители и побежденные, изгонявшие и изгнанники оказываются лицом к лицу в одном контрдансе.

Представители старого режима с пылом отдаются развлечениям, но и не без некоторого страха. Кто смог бы пройти по площади Революции, не вспомнив об эшафоте? Разве не говорят, что на мостовой еще сохранились пятна крови? И разве не заставит вздрогнуть воспоминание о дне 18 фрюктидора, о депортации в Кайенн, бескровной гильотине, как говорили тогда? Напрасно парижанин старался все забыть. Уж слишком недавними были эти катастрофические события, чтобы не помнить их и не страшиться будущего. Оставшиеся в живых якобинцы открыли клуб при Манеже. Этот клуб уже не такой модный, как раньше, но он еще пугает, а голоса ораторов в нем звучат как похоронный звон. Чтобы уничтожить Республику, противники свободы, друзья будущей диктатуры позаботятся сослаться на красную опасность, красный признак. Не догадываясь ни о чем, все партии примут правила игры Бонапарта. Этот человек, околдовавший Францию не произнеся ни слова, убедит всех, что он спаситель и защитник всего мира. Все разрушится — останется только один человек. По мнению республиканцев, он только военный. Но если все устали от речей, то падки на победные реляции. И теперь парижскую республику больше интересуют берега Нила, нежели Сены. Тем больший интерес вызывают посылаемые Бонапартом доклады, чем реже они поступают из-за английских кораблей, стремящихся перехватить корабли Франции. Как говорила мадам де Сталь, «посланные из Каира письма, отданные в Александрии приказы о продвижении до руин Фив и границ Эфиопии, увеличивали славу этого невидимого теперь человека, но казавшегося издалека экстраординарным феноменом… С ловкостью воспользовавшись преклонением соотечественников перед воинской славой, Бонапарт заставил самолюбивых французов считать своими как его победы, так и его поражения. Он занял место в умах, которое по своей значимости принадлежало Революции, и его имя стало ассоциироваться с национальным чувством, которое возвеличивало Францию в глазах всего мира».

Особенно любопытно изучать инкубационный период диктатуры, ибо VII год прекрасно объясняет Париж времен консульства и империи. Сначала изменения произошли в нравах, затем — в политике. Странная это особенность: поочередное стремление парижан то к свободе вплоть до распущенности, то к порядку вплоть до абсолютизма. Этот непостоянный и непоследовательный народ становится почти без переходного периода то самым неуправляемым, то самым легким в управлении из всех народов мира. Все зависит от того, в какой стадии он находится: брожения или покоя. Когда он волнуется, он ломает все копья и все скипетры. Когда он в покое, он требует от своих хозяев только одного: охранять его сон.


Глава XXIII


ЖОЗЕФИНА ВО ВРЕМЯ ЕГИПЕТСКОЙ КАМПАНИИ


Мы только что бросили взгляд на Париж VII года. Посмотрим теперь, какое место в нем занимала мадам Бонапарт, ее родственники, друзья и общество, которым она там была окружена.

После прощания с мужем в Тулоне Жозефина не сразу возвратилась в Париж. Она побывала на водах в Пломбьер, где оставалась три месяца. Там с ней случилось несчастье. Обвалился балкон, на котором находилась она со своими знакомыми дамами. При падении она очень ушиблась, и несколько дней ее состояние внушало опасения. В Плом-бьере она получила первые известия о египетской экспедиции — начиная со взятия Мальты и кончая взятием Каира, — и из письма Бонапарта поняла, что она должна отказаться от поездки в эту далекую страну. Позднее она узнала, что фрегат «Помон», вернувшийся во Францию, на котором она хотела отплыть в Египет, был захвачен англичанами сразу же после выхода из Тулонского порта.

В конце сентября 1798 года Жозефина вернулась в Париж и купила поместье Мальмезон, расположенное рядом с поселком Рюэй. Она приобрела его за сто шестьдесят тысяч франков, которые были выплачены частично из ее приданого, частично из средств ее мужа, и провела в этом милом владении осень 1798 года, а также время с конца весны по начало осени 1799 года. Зимой она жила в Париже в своем маленьком особняке на улице Победы.

В этот период ее положение оставалось шатким. Не было известно, когда ее супруг вернется из Египта. Отъезжая, он сам сказал, что экспедиция может растянуться на пять или шесть лет, может быть, его одолевали в отношении жены сомнения и подозрения, разжигаемые Жозефом и Люсьеном, завидовавшие влиянию невестки их брата. Недоброжелатели и хулители Жозефины утверждали, что она была неверна своему мужу, но им не удалось доказать свои инсинуации. Впрочем, если нет публичного скандала, история не имеет права заглядывать в альков. Несмотря на все свое недоброжелательство, братья Бонапарта не смогли нанести ущерб репутации женщины, у которой вдали от мужа не было никого, кто бы мог защитить ее.

Мадам Ремюза в своих мемуарах рассказывает о визите, который она и ее мать, мадам де Верженн, нанесли Жозефине в Мальмезоне. «Мадам Бонапарт, — говорит она, — экспансивная по природе и даже часто немного несдержанная и откровенная, едва встретившись с моей матерью, тотчас же обрушила на нее массу признаний о своем отсутствующем муже, своих деверях, наконец, о многих людях, которые были нам абсолютно неизвестны. Была почти полная уверенность, что Бонапарт потерян для Франции, и поэтому с пренебрежением относились к его жене. Моя мать жалела ее. Мы оказали ей некоторую помощь, и она никогда не забывала об этом». Не ощутимо ли в этой речи недоброжелательное отношение к новому режиму и его представителям, так как лица старого режима от этого пренебрежения еще не освободились?

Светское общество уже не так бережно обращалось с мадам Бонапарт, как с другими представителями революции, и несколько иронично и с насмешкой относились к этой семье корсиканского дворянчика, которая при дворе Людовика XIV имела бы такой жалкий вид. Оно упрекало мадам Бонапарт в том, что она поддерживает отношения с такими женщинами, как мадам Талльен и членами Директории. Завсегдатаи маленького Коблентца без почтения относились даже к воинской славе, и те, кто должен был через несколько лет войти в дом императора, пока с пренебрежением говорили о республиканском генерале. Хоть победитель при Арколе и имел фанатичных поклонников, но у него были и безжалостные хулители. В момент его отъезда в египетскую экспедицию распространился следующий куплет:


Сколько богатства напрасно пропало,

Сколько же денег брошено в воду,

Сколько людей ступает в могилу,

Чтоб развенчать сумасброда.

Франция знает, что этот воин,

Нет и сомнения, был бы дороже он,

Славы достоин, если бы стоил

Всего, что в него родиной вложено.


От таких булавочных уколов очень страдала мадам Бонапарт, которую слишком уж заботило мнение остатков общества Сен-Жерменского предместья. Особенно она опасалась красивой и язвительной мадам де Контад, дочери и сестры господ де Буйе. «Все в ней было фантастическим, — говорила герцогиня д’Абранте по поводу этой великосветской львицы, недавно вернувшейся из эмиграции. — Она не была меланхоликом, ей, конечно, было далеко до этого, но, однако, никто не осмеливался бы смеяться в комнате, где находилась она, если бы она не подала этому пример. Примечательной была ненависть, которую она испытывала к Бонапарту. Она не соглашалась даже признавать его достоинства и положение. «Полно, — возражала она в ответ на слова моей матери обо всех его итальянских и египетских победах, — я бы сделала столько же. Одним лишь взглядом».

Послушаем еще герцогиню д’Абранте, передающую разговор, произошедший на балу в особняке Телюссон (на углу улицы Керютти, сегодня улица Лафитта).

— Кто эти две дамы? — спросила мадам де Дамас старого маркиза д’Отфор, который подавал ей руку.

— Как! Вы не узнаете виконтессу де Богарне! Это она со своей дочерью. Сейчас она мадам Бонапарт. О, посмотрите, вот свободное место рядом с ней. Пройдите туда, вы возобновите знакомство.

Вместо ответа мадам де Дамас так сильно потянула старого маркиза, что протащила его против воли в один из маленьких салонов, предшествовавших большой ротонде.

— Вы с ума сошли, — сказала она ему, когда они оказались в другой комнате. — Ничего себе, прекрасное место рядом с мадам Бонапарт! Эрнестина все же будет вынуждена познакомиться с ее дочерью! У вас кружится голова, маркиз!

— Право же, нет! Что, черт возьми, вы находите плохого в том, что Эрнестина познакомится с мадемуазель Ортанс де Богарне? Это прелестное создание. Она нежна и приятна.

— Что мне до этого? Я не желаю общаться с такими женщинами. Не люблю людей, которые бесчестят свое несчастье.

Маркиз д’Отфор пожал плечами и ничего не ответил.

Многие роялисты не могли простить Бонапарту ни 13 вандемьера, ни его косвенного участия в дне 18 фрюктидора, и упрекали Жозефину за ее дружбу с цареубийцами. Они находили, что ей, жене погибшего на гильотине, не пристало входить в подобные отношения, как по своему происхождению, так и по своим предкам, и что в ее действиях есть что-то от ренегатства. Впрочем, она утешалась тем, что другие, более дальновидные, предчувствуя ее будущий успех, старались окружить ее вниманием. С ней часто встречался маркиз де Коленкур и был ей хорошим советчиком. В салоне мадам де Пермон (матери будущей герцогини д’Абранте) она встречала всех тех, кто остался от старого светского общества Сен-Жерменского предместья, а также плеяду модных молодых людей, господ де Ноэй, де Монкальм, де Перигор, де Монтрон, де Растиньяк, де л’Эгль, де Монтегю, де ла Фейяд, де Сент-Олер.

Жозефина прекрасно смотрелась в этом аристократичном и элегантном обществе. Ей превосходно подходила парижская жизнь; она была ей по вкусу. Она любила балы, обеды, концерты, театры, удовольствия. Как истинная светская дама, она талантливо играла роль властительницы в кругу друзей и поклонников. Ее приемы по четвергам в особняке на улице Победы считались особенно престижными. Среди окружавших ее женщин можно было заметить графиню Фанни де Богарне, мадам Каффарелли, графиню д’Удто, мадам Андреосси и двух модных красавиц, оспаривавших пальму первенства, мадам Талльен и мадам Рено де Сен-Жан-д’Анжели. Не получившая систематического образования Жозефина имела довольно-таки смутные представления о литературе и с удовольствием окружала себя модными писателями и артистами. Именно у нее во время египетской экспедиции Бонапарта Легуве читал «Достоинство женщин», а Байи декламировал свою драму «Аббат шпаги». В ее салоне бывали Бернанден де Сен-Пьер, Дюси, Лемерсье, Жозеф Шенье, Меуль, Тальма, Вол ней, Андриекс, Пикар, Колин, д’Арлевиль, Баур-Лормьан, Александр Дюваль.

С Бонапартами Жозефина старалась быть дипломатичной. Она лавировала, скрывая свое недовольство и проявляя искусство и ловкость, чтобы открыто не поссориться ни с одним из членов этого семейства, довольно мстительного и проявляющего ревность к любому, кто мог бы иметь влияние на Наполеона. До своего отъезда он распорядился, чтобы его мать, братья и сестры подобающим образом были размещены в Париже. Несмотря на то, что он был моложе Жозефа, он считал себя главой семейства и стремился подчинить его своей воле.

В отсутствие Наполеона на его близких имела большое влияние его мать, мадам Летиция, родившаяся в Ливорно в 1750 году. Она еще сохраняла остатки былой редкостной красоты и была женщиной энергичной, наделенной властным характером и железной волей. Ее твердость доходила до упрямства, а экономность до жадности, когда дело касалось ее самой, но она была щедрой к бедным и расточительной по отношению к тем, кто приложил руку к славе ее сына Наполеона. Ее отличала внешняя холодность и внутренняя доброта. Сдержанность в обращении с людьми лишала ее всего того, что отличает тех, кого принято называть душой общества. Мадам Летиция была, что называется, античной римлянкой, и она, в отличие от современных женщин, не прощала Жозефине ни ее фривольного поведения, ни ее любви к расточительству и транжирству, ни ее чрезмерного увлечения туалетами. Ей хотелось бы видеть рядом с Наполеоном более серьезную и более экономную жену, и она сожалела о браке, который, по ее мнению, не дал счастья ее сыну.

Старший из детей мадам Летиции, Жозеф, был человеком честным, мягким по характеру, симпатичным, хорошо воспитанным, прямодушным, с учтивыми манерами и приятным открытым лицом. Родился он в 1768 году, а в 1794 году женился на богатой уроженке Марселя Мари-Жюли Клари. Он был обладателем значительного по тому времени состояния. После своего пребывания в Риме в качестве посла Франции он вернулся в Париж, прихватив с собой сестру своей жены Дезире Клари, молодую особу, на которой когда-то хотел жениться Наполеон. В то время она была в глубоком трауре после трагической гибели ее жениха генерала Дюфо, убитого в Риме почти у нее на глазах во время их бракосочетания. Погрустив несколько месяцев, она утешилась и 16 августа 1798 года вышла замуж за будущего короля Швеции Бернадотта.

Люсьен, родившийся в 1775 году, был самым юным депутатом в Совете Пятисот. Он обладал редким умом, получил солидное образование и отличался страстью к литературе. Он писал в прозе и стихах, стремясь прославиться во всем. Словоохотливый собеседник, «общавшийся» на «ты» с античной литературой, энергичный и с богатым воображением, он как нельзя лучше служил интересам Совета Пятисот и, очень способный, оказывал реальное и сильное влияние на своих коллег по Совету Пятисот, даже несмотря на свой юный возраст. Его считали республиканцем, он и был им на самом деле, и 18 брюмера он решил, что остается верным делу Революции. В 1794 году он исполнял скромную должность смотрителя склада в маленьком городке Прованса под названием Сен-Максимин, но с 1793 года называвшегося Маратон. Тогда он взял себе имя Брут. Гражданин Брут-Бонапарт — так называли будущего принца Канино, — воспылал сильными чувствами к прелестной и честной девушке Кристине Буайер, чей отец держал постоялый двор в Сен-Максимине. Только женившись на Кристине, Люсьен мог быть счастлив с ней, но этому противился Наполеон, резко настроенный против этого брака, который он расценивал как скандальный мезальянс. Но надо отдать должное мадам Люсьен Бонапарт. Будучи красивой и доброй, она быстро и легко освоилась в светском обществе и смогла занять свое место в лучших аристократических салонах.

Луи Бонапарт, родившийся в 1779 году, сопровождал Наполеона в египетской кампании, но во время экспедиции он вернулся в Париж как курьер с вестями из армии. Если и суждено было ему в дальнейшем проявить по отношению к Жозефине даже больше враждебности, чем ее было у Жозефа и Люсьена, до 18 брюмера он поддерживал со своей невесткой вполне дружеские отношения, и, возможно, она даже предполагала сделать его своим зятем.

Что касается последнего из братьев Наполеона, Жерома, родившегося в 1784 году, то это был шаловливый, непоседливый и жадный до развлечений мальчишка, которому очень надоедало, что ему все время в пример ставят Эжена де Богарне.

Мадам Летиция жила на улице Роше с сыном Жозефом и невесткой, женщиной приятной и респектабельной. У Наполеона было три сестры. Первая, Элиза, рожденная в 1777 году и вышедшая замуж за Феликса Баккиочи в 1797 году, жила на улице Верт, как и Люсьен. Вторая сестра, Полина, родилась в 1780 году. Во время итальянской кампании она вышла замуж за генерала Леклерка и жила в Париже на улице Виль-Эвек. Третью звали Каролина. Она родилась в 1782 году и в период египетской экспедиции Бонапарта заканчивала свое воспитание в Сен-Жерменском пансионате мадам Кампан, где ее подругой была Ортанс де Богарне.

Девушки Бонапарт завидовали красоте своей матери, особенно Полина, хоть она и считалась самой миловидной женщиной Парижа и была королевой всех балов, где она появлялась. Это была честолюбивая женщина, как будто из рода Цезарей. В ее личности было что-то настолько неотразимое, что она одерживала в салонах победу за победой, как ее брат на полях сражений. Она была из тех кокетливых и обворожительных женщин, которые, где бы ни появлялись, всегда вызывают невольный возглас удивления и восхищения, которые умело подготавливают нужный им эффект и смотрят на мир как на театр, где себе отводят место, так сказать, актрис красоты. Мадам Леклерк довольно терпимо относилась к своей невестке, которая, несмотря на то, что была менее привлекательна и старше, занимала, однако, более высокое положение в Париже. Что касается Каролины Бонапарт, то она заявляла о себе как о еще более красивой, умной и более амбициозной, чем ее сестра Полина.

Нелегкой была задача Жозефины — оставаться если не в сердечных, то все же в приличных и ровных отношениях с этой многочисленной и могущественной семьей. Уже начинал проявляться антагонизм Бонапартов и Богарне, и интриги, зависть, борьба за влияние, присущие любому правящему двору, начались здесь даже раньше, чем Наполеон пришел к власти, еще при расцвете Республики. Особняк на улице Победы был, если можно так выразиться, мини-дворцом Тюильри; здесь уже можно было заметить едва проклюнувшиеся ростки амбиций, притязаний, зависти, которые должны были расцвести в пору Консульства и Империи.

К неприятностям, связанным с враждебностью в семейных отношениях, добавлялась стесненность в денежных средствах, которую Жозефина испытывала постоянно. Непомерные суммы она тратила на туалеты, и у нее в доме можно было заметить ту смесь блеска и нищеты, которая присуща людям, не привыкшим считать деньги. У нее были великолепные украшения, и в то же время ей часто не хватало денег, чтобы оплатить самые минимальные долги. Мадам Ремюза рассказывала, что в то время в Мальмезоне мадам Бонапарт показала ей «ларчик с таким количеством жемчугов, бриллиантов и драгоценных камней, что ему в пору фигурировать в сказках «Тысячи и одной ночи», а он должен был с тех пор еще больше наполниться. Приобретению этих богатств очень способствовала покоренная и признательная Италия. И в частности папа, растроганный проявленным к нему отношением победителя, отказавшегося от удовольствия водрузить свои знамена на стены Рима». Мадам Ремюза добавила, что у обладательницы такого количества сокровищ, чье жилище было заполнено картинами, статуями, мозаиками, бывали подчас серьезные денежные затруднения.

Однако Жозефина не воспринимала свою стесненность в средствах трагически, и ее не огорчали сверх меры денежные трудности, с которыми она боролась, ибо она не сомневалась, что разбогатеет еще больше в будущем. Приятная, ласковая, сердечная, вкрадчивая, с приятными манерами, ровным характером, проникновенным голосом и полным доброжелательности взглядом, Жозефина была тем, кого принято называть покорительницей сердец. Она, никогда и никого не задевая и не обижая, не вступала в споры ни о политике, ни о каком-либо другом спорном предмете. Ее отличали преданность друзьям и милостивое отношение к врагам. Она была одарена особой небрежной грацией, свойственной креолкам, которая позволяла ей, стремящейся завоевать симпатию всякого, кто к ней приближался, нравиться людям из всех слоев общества. Очень обязательная и услужливая, она обладала еще одним исключительно важным достоинством, заставлявшим забыть все ее недостатки и являющимся у женщин самым сильным качеством: добротой. Роялисты прощали республиканское происхождение героя 13 вандемьера, говоря: «У него такая добрая жена!». Те, кто испытывал страх и затруднялся обратиться к Бонапарту, предпочитали прибегнуть к ее посредничеству. В период введения консульства можно было увидеть, как представители старого режима наносят визит мадам Бонапарт на первом этаже дворца Тюильри, никогда не поднимаясь на второй, где были апартаменты первого консула. Явно тяготея к обществу легитимистов, Жозефина старалась быть доброжелательной и гостеприимной и по отношению к республиканцам. Она присутствовала на всех без исключения торжествах Директории и сумела расположить к себе официальных лиц. Оставались превосходными ее отношения с Баррасом, который был одним из свидетелей ее бракосочетания с Бонапартом и главным творцом высокого положения ее супруга. С особым желанием она поддерживала дружбу с республиканкой мадам Гойе, женой одного из директоров, чья строгая добродетель была безупречной. Она не без основания утверждала, что близкая дружба с дамой, отличающейся такой безупречной репутацией, защищает ее от хулы недоброжелателей. Кроме того, расположение Гойе снискало ей приязнь тех республиканцев, которые инстинктивно боялись честолюбия ее мужа и нуждались в том, чтобы их успокоили на этот счет.

Если верить Жозефине, то Бонапарт был самым ревностным патриотом, а те, кто осмеливался сомневаться в его гражданской доблести, были лишь злыми и завистливыми людьми. Она не считала себя ловкой, но была такой, а есть столько людей, считающих себя такими искусными, не будучи таковыми. Нужно признать, что многими великими людьми управляли женщины, или, по крайней мере, способствовали их величию. Более чем вероятно, что без Жозефины Наполеон не стал бы императором. Как ни стремился он запретить ей говорить о политике, приказывая ни во что не вмешиваться, от этого она не становилась менее полезной, более того, она была самой эффективной помощницей во всех его проектах. И в его отсутствие она ловко готовила плацдарм, где он должен был появиться хозяином.


Глава XXIV


БОНАПАРТ В ЕГИПТЕ


Тацит высказал мысль, что «Majore longinquo reverentia». Это можно было бы перевести следующим образом: «Удаление повышает престиж». Бонапарт стал исключительно эпическим персонажем. Пьедесталом его славы были пирамиды. Сорок веков их истории явились как бы прологом его легенды. Египет, Палестина, Сирия — какие прекрасные и знаменитейшие названия! Сколько и какие воспоминания они воскрешают: фараоны, святая земля, Христос, походы крестоносцев, Библия, Евангелие, освобождение Иерусалима! Бонапарт, который рядился в свое прославление как Тальма в свою римскую тогу; Бонапарт, который сказал: «Воображение управляет миром»; Бонапарт, который постоянно играл в великих драмах своей жизни и неустанно думал о жителях Парижа, как Александр — о жителях Афин, этот Бонапарт предугадывал, что такая экспедиция должна была произвести огромное впечатление на демократическое рыцарство, вышедшее из Революции и чувствовавшее в себе тот же пыл, ту же отвагу, ту же жажду приключений, что и средневековое французское рыцарство. Разве у крестоносцев было больше мужества и смелости, чем у товарищей по оружию победителя пирамид? Разве «золотая книга» подвигов предпочтительней и важней сборника реляций, куда вписаны неувядаемые имена стольких героев?

Обжигаемый солнцем, распаленный привычкой к победе мозг молодого генерала вынашивал великие планы. Нигде этот поэт действия не чувствовал себя так хорошо, как на древней египетской земле, на которой перед ним открывались огромные радужные горизонты. Даже после коронования, после Аустерлица он тосковал о земле своих мечтаний, когда он задумывал покорить Африку, Азию, затем Европу, зайдя с тыла. Его душе, терзаемой честолюбием, уже было недостаточно Плутарха. Его книгами стали Библия и Коран. Пропитывавшееся древнееврейской и мусульманской поэзией воображение титана хорошо себя чувствовало в бескрайних и неизведанных просторах. Позднее он расскажет мадам де Ремюза об ощущениях, которые он испытывал в этот странный период своей карьеры, когда ничто не казалось ему невозможным: «В Египте я чувствовал себя освободившимся от оков стесняющей цивилизации, я мечтал обо всем и видел средства исполнить все, о чем я мечтал. Я создавал религию, я представлял себя на азиатской дороге на слоне, с тюрбаном на голове и с новым Алкораном в руке, который бы я сочинил по собственному разумению. В своем предприятии я соединил бы опыт двух миров, тщательнейшим образом исследовав историю их с выгодой для себя, атаковав английскую силу в Индии и возобновив этим завоеванием свои отношения со старой Европой».

Какой непрерывный ряд ослепительных картин! Какое разнообразие! Сколько живописных и выразительных спектаклей: Нил, пирамиды, мамлюки, их ужасающая конница, которая разбивалась о батальоны, стоящие в каре. Триумфальный въезд в Каир, арабы, поющие молитвы в огромных мечетях: «Славим милосердие великого аллаха! Кто тот, что спас от морских пучин и от ярости врагов любимца победы? Кто тот, кто провел живыми и невредимыми храбрецов Запада? Это великий аллах! Великий аллах, который больше не сердится на нас!» Послушайте восточный диалог Бонапарта с муфтием среди пирамид.

Бонапарт. Слава Аллаху! Нет истинного Бога, кроме Бога, и Магомет его пророк. Хлеб, отобранный злодеем, превращается в пыль во рту у него.

Муфтий. Ты говоришь как самый ученый мулла.

Бонапарт. Я могу заставить спуститься на землю огненный шар.

Муфтий. Ты самый великий полководец, и твоя рука вооружена могучей властью.


С блеском величия чудо явил он.

Землю чудес он поразил.

Старые шейхи падали ниц пред умным эмиром,

Народ опасался оружья его.

Пред ослепленными он появился как Бог,

Как Мухаммед Востока!


Период пребывания Бонапарта в Египте принес и победы и неудачи. Если в определенные моменты его честолюбие и гордость возбуждаются до такой степени, что он считает себя не только покорителем, но и пророком, основателем религии, полубогом, в другие моменты он возвращен к реальности жестокими ударами судьбы. В его душе смесь упоения и грусти, неистовое стремление к славе и глубокое презрение ко всякой земной суете. Чувство меланхолии, испытанное уже молодым завоевателем во время итальянской кампании, возвращается к нему в Египте и захватывает его, может быть, еще более властно. О нем, этом чувстве, свидетельствует письмо, написанное брату Жозефу в Каире 25 июля 1798 года: «Из публикаций ты узнаешь о результатах сражений и завоеваний в Египте, которые достаточно спорные, чтобы добавить еще одну страницу к военной славе моей армии… У меня большие неприятности в семейной жизни, так как покрывало неопределенности полностью сброшено… Я очень дорожу твоей дружбой. Чтобы стать человеконенавистником, мне достаточно еще потерять тебя или оказаться преданным тобой. Это очень печально, так как чувства к этой особе по-прежнему в моем сердце. Купи, пожалуйста, к моему приезду мне деревню недалеко от Парижа или в Бургундии. Там я рассчитываю провести зиму, а, возможно, и быть похороненным, я так разочарован в людях. Я нуждаюсь в одиночестве и уединении. Известность наскучила мне, чувства иссушены, слава опостылела, и в мои двадцать девять лет я чувствую себя совершенно опустошенным. Мне не остается больше ничего, как стать эгоистом. Я хочу жить один в своем доме, и я его не отдам никогда и никому, кто бы то ни был. Но не знаю, для чего жить. Прощай, мой единственный друг, я всегда был справедлив к тебе»,

В Египте, как и в Италии, любовь и ревность раздирают сердце Бонапарта. Он сомневается в чувствах Жозефины, в ее верности, и это беспокоит его, мешает сосредоточиться на военных заботах. Воображение часто уносит его в Париж. Он забывает горизонты востока и часто видит маленький дом на улице Победы, и милый образ Жозефины предстает перед мысленным взором, всегда соблазнительный, но порой тревожащий. Он представляет, как она блистает в Люксембурском дворце, окруженная щеголями и поклонниками, которых, может быть, она отличает и поощряет. Послушаем рассказ Буррьенна, который оказался свидетелем одного из таких всплесков подозрений и гнева:

«Когда мы отдыхали среди фонтанов Мессудьяха под Эль-Ариши, я встретил Бонапарта, прогуливающегося вместе с Жюно, как это часто бывало. Я стоял неподалеку и случайно взглянул на Бонапарта во время их беседы. Обычно бледное лицо генерала стало, по непонятной мне причине, еще более бледным и конвульсивно подергивалось. После беседы, длящейся примерно четверть часа, он отошел от Жюно и направился ко мне. Я никогда не видел его таким взволнованным, таким озабоченным. «Я разуверился в вашей преданности, — внезапно сказал он тихо и сурово. — Ах, женщины! Жозефина!… Если бы вы были преданны мне, то сообщили бы то, что я сейчас узнал от Жюно. Вот настоящий друг! Жозефина!.. а я в шестистах лье… Вы должны были мне об этом сказать… Жозефина, так обмануть меня! Она!… Горе им! Я уничтожу эту породу проходимцев и блондинов!… А что до нее — развод! Да, развод, публичный, скандальный! Я должен написать ей! Хватит, я знаю все. Это ваш промах. Вы должны были мне об этом сказать».

Эти резкие, бессвязные восклицания, его расстроенное лицо, срывающийся голос объяснили мне кое-что из его разговора с Жюно».

Не заставляет ли этот эпизод вспомнить сцену из «Отелло» Шекспира? «Яго, гляди, я дую на свою ладонь, и след любви с себя как пух сдуваю. Развеяна. Готово. Нет ее. О ненависть и месть, со мною будьте и грудь раздуйте мне шипеньем змей»[30]. Лицо Бонапарта искажается, голос прерывист: «О! Бойся ревности! Это дракон с зелеными глазами. Он ненавидит тех, кого пожирает. Тот обманутый муж живет под защитой неба, кто уверен в своей судьбе и не любит свою вероломную жену, но это не дано тому, кто любит страстно, сомневается, подозревает и обожает!»

Буррьенн пытается успокоить генерала. Он говорит ему, что поведение Жюно недостойно, что неблагородно так легко обвинять женщину, которой нет здесь, чтобы защитить себя. Он добавляет: «Никакое это не доказательство привязанности, если Жюно добавил вам неприятностей к уже достаточно серьезному беспокойству, которое вам доставляет положение войск в начале такого рискованного предприятия». Но Бонапарт никак не успокаивается. Буррьенн говорит ему о славе. «Что мне моя слава! — отвечает он. — Не знаю, что бы я отдал, лишь бы оказалось неправдой то, что сказал мне Жюно, так я люблю эту женщину! А если Жозефина виновна, развод разлучит меня с ней навсегда… Не хочу быть посмешищем для всех бездельников Парижа. Я напишу брату Жозефу, он позаботится объявить о разводе».

Его ревность в то время была такой сильной, что он говорил о ней со своим пасынком, сыном Жозефины, Эженом де Богарне, который рассказывал в мемуарах: «Главнокомандующий начал испытывать приступы сильной тоски либо из-за проявления недовольства части армии, особенно некоторых генералов, либо из-за неприятных известий, которые он получал из Франции. Прилагались все усилия омрачить и поколебать его семейное счастье. Несмотря на мою молодость, он проникся ко мне доверием и признавался мне в своих страданиях. Обычно по вечерам, меряя широкими шагами палатку, он высказывал мне свои жалобы и откровенничал со мной. Я был единственным, кому он мог свободно излить душу. Я стремился облегчить его страдания, я старательно утешал его по мере сил и насколько позволял мне мой возраст и мое уважение к нему».

Положение семнадцатилетнего юноши, вынужденного выслушивать подобные откровения, было, по меньшей мере, щекотливым. Он проявил в этой ситуации раннюю зрелость и достаточно такта, за которые Бонапарт сумел быть ему признательным. «Доброе согласие, царившее между мной и отчимом, чуть было не разрушилось одним происшествием, о котором я расскажу. Генерал Бонапарт отличал жену одного офицера и иногда прогуливался с ней в коляске. Эта женщина имела некоторую внешнюю привлекательность и ум. Тогда не преминули заговорить, что это его любовница, так что мое положение и как адъютанта и как сына жены главнокомандующего стало довольно мучительным. Вынужденный в силу своих служебных обязанностей сопровождать генерала, который никогда не выезжал без сопровождения адъютанта, я не раз оказывался в эскорте этой коляски. Не имея возможности выносить унижение, которое я испытывал, я вынужден был обратиться к Бертье с просьбой о моем переводе в полк. Следствием этого демарша стала довольно резкая сцена между мной и моим отчимом. Но с этого момента он прекратил свои прогулки в коляске с той дамой. Я продолжал оставаться возле него, и его отношение ко мне не ухудшилось».

Вместе с Бонапартом в Египет прибыло восемь его адъютантов. Четверо из них погибли: Жюльен, Сулковски, Курасье и Жильбер, двое были там ранено: Дюрок и Эжен де Богарне. Лишь Мерлин и Лавалетт вернулись из Египта живыми и невредимыми. Как только речь заходила об опасном задании, о том, чтобы отправиться в пустыню на поиски арабов или мамлюков, Эжен всегда вызывался первым. Однажды, когда, как обычно, он с рвением выступил вперед, Бонапарт остановил его со словами: «Молодой человек, запомните, в нашей профессии никогда не нужно спешить навстречу опасности, достаточно хорошо исполнять свой долг, выполнять свои обязанности и к вам придет божье благословение!»

В другой раз во время осады Сен-Жан-д’Акра главнокомандующий послал на самый опасный пост адъютанта с приказом. Офицер был убит. Бонапарт отправил второго, которого тоже убили. Пошел третий, и его постигла та же участь. Однако нужно было, чтобы приказ дошел, а под рукой у Бонапарта оставалось только два адъютанта Эжен де Богарне и Лавалетт. Он подал последнему знак приблизиться и совсем тихо, чтобы не услышал Эжен, сказал ему: «Лавалетт, отнесите этот приказ. Я не хочу посылать этого ребенка. Он так молод, не хочу обречь его на смерть. Его мать доверила его мне. Вы знаете, что такое жизнь… Идите!».

В другой раз в той же осаде Сен-Жан-д’Акра осколок снаряда попал в голову Эжена де Богарне. Юноша упал и был погребен осколками стены, разрушенной снарядом. Бонапарт решил, что он умер и не сдержал скорбного возгласа отчаяния. Но Эжен был только ранен и на девятнадцатый день после ранения попросил разрешения вернуться к своей службе. Он спешил участвовать в других штурмах, которые провалились как и первые, несмотря на упорство Бонапарта. «Эта убогая крепостишка стоила мне времени и людей, но все слишком затянулось, я должен пойти на последний штурм. Если он удастся, сокровища и оружие Джеззара, чью жестокость и кровожадность проклинает Сирия, позволят мне вооружить триста тысяч человек. Дамаск зовет меня, друзы ждут меня; я увеличу свою армию, объявлю об упразднении тирании паши, и во главе этих полчищ я прибуду в Константинополь. Таким образом я опрокину Турецкую империю и создам новую великую империю. В результате всего этого я войду в историю и, может быть, тогда я вернусь в Париж через Вену, уничтожив Австрийский императорский дом».

Все это было лишь мечтой. Безрезультатно неистовое упорство Бонапарта. Тщетно отдает он приказ на последнее усилие, стоя на редуте со скрещенными руками и неподвижным взглядом, служа мишенью всем снарядам. Лишенная артиллерии, его армия вынуждена снять осаду и вернуться в Египет. Прощай, завоевание Малой Азии, вступление в Константинополь, взятие с тыла Европы, триумфальное возвращение во Францию по берегам Дуная и через Германию! Бонапарту не суждено стать императором Востока, и, досадуя на английского коммодора[31], защищавшего Сен-Жан-д’Акр, он воскликнул: «Этот Сидни Смит вынудил меня упустить фортуну».

Но с какой ловкостью ему удается скрыть свою неудачу и представить сирийскую кампанию в великолепном свете! Как искусно составлено его заявление от 17 мая 1799 года: «Солдаты, пересекая пустыню, отделяющую Азию от Африки, вы двигались быстрее, чем арабская армия, шедшая, чтобы завоевать Египет. Вы истребили ее, вы захватили ее генерала, ее снаряжение, бурдюки, верблюдов. Вы овладели всеми охраняющими колодцы крепостями в пустыне. На равнинах Мон-Табор вы разогнали тьму народа, прибывшего со всех концов Азии в надежде разграбить Египет… Еще несколько дней — и вы бы захватили пашу в его дворце. Но в этом сезоне взятие дворца не стоит потери нескольких дней. Те храбрые солдаты, которых я должен был бы потерять там, необходимы сегодня для более серьезных операций».

Несмотря на большие лишения и жару, поднимавшуюся до 33 градусов по Реомюру, армии потребовалось лишь двадцать дней, из них семнадцать дней марша, чтобы преодолеть сто девятнадцать лье, отделявшие Сен-Жан-д’Акр от Каира. Как античный триумфатор возвращается Бонапарт в этот город. Разве не похож его кортеж на кортеж фараона-победителя! С какой восточной пышностью вступает он в город! Какие фанфары! Какие приветствия! Шествие открывают захваченные пленные. Солдаты несут взятые у турок знамена. Французский гарнизон Каира и жители города уже в пригороде Кубле встречают этого человека, которого арабы называют султан Кабир, султан огня. Шейх Эль Бекри, боготворимый потомок пророка, преподносит ему великолепного скакуна с вышитым золотом и жемчугами седлом, с молодым рабом, держащим его за уздечку. Этот раб Рустан — мамлюк будущего императора. Преподносятся и другие подарки: белые и черные рабы, великолепное оружие, богатые ковры, знаменитые своим быстрым бегом одногорбые верблюды, курильницы, наполненные фимиамом и благовониями. Предшествуемый муфтиями и улемами[32] мечети Гама-Эль-Азар, покоритель Мон-Табора, величественный как Зороастр, входит в Каир через ворота Побед, Баб-Эль Наср.

Через несколько дней стянутая к Родосу турецкая армия появляется вблизи Александрии и намеревается стать на якорь в Абукире, эскортируемая морской дивизией Сиднея Смита. Восемнадцать тысяч турок высаживаются на берег. За несколько часов Бонапарт собрал свои войска и двинул их к морю. Через шесть дней, 25 июля, с пятью тысячами человек он наголову разбивает в три раза превосходящие силы врага. После сражения, обнимая и поздравляя его с победой, Клебер сказал: «Генерал, вы велики, как мир!» Этой победой Бонапарт искупает поражение под Сен-Жан-д’Акром.

Однако близок час, когда Бонапарт, победив при Абукире, должен будет вернуться на Запад. Судьба сыграла с ним злую шутку и отобрала у него восточную славу. Его фортуна меняет декорации, он не будет ни Александром, ни Магомедом. Он станет Карлом Великим.

Вот уже шесть месяцев, как он не получает известий из Франции. Он отправляет на вражескую флотилию парламентера, который под предлогом ведения переговоров об обмене пленными попытается добыть некоторую информацию. Сидней Смит испытывает злобное удовольствие от возможности сообщить Бонапарту о стольких пренеприятнейших для него событиях: создана победоносная коалиция, оставлены естественные границы Франции, Рейн перейден, потеряна Италия, уничтожены результаты стольких усилий и стольких побед. «Зная, что генерал Бонапарт лишен известий, — говорит английский коммодор, — я нахожу, что ему будет приятно получить кипу свежих газет». Бонапарт получает их поздно 3 августа и читает их всю ночь со смешанным чувством удивления и гнева. С этого мгновения решение принято. Он незамедлительно возвращается во Францию, несмотря на бдительное наблюдение за ним английской армады. Нужда в воде и авария, произошедшая на одном из неприятельских кораблей, прервали блокаду и способствовали его отъезду. В ожидании благоприятного момента Бонапарт хранит в тайне свое решение о возвращении во Францию. Он поднимается по Нилу до Каира и остается здесь шесть дней, затем под видом того, что он вызван для инспекции в провинцию Дамьетт, он тайно возвращается в прибрежный район Александрии. Предварительно через контр-адмирала Гантома он приказал подготовить два фрегата, «Мюрион» и «Карьер», и два сторожевых судна — «Реванш» и «Фортуну». С маленькой группой соратников, Мюратом, Бертье, Эженом де Богарне, Буррьенном и несколькими другими он отчаливает в ночь с 22 на 23 августа. Сидней Смит даже не подозревает о таком невероятном и таком дерзком плане.

Эжен де Богарне рассказал в своих мемуарах об этом отплытии, похожем на эпизод из приключенческого романа: «При приближении к Александрии я был отправлен в разведку на берег моря, чтобы узнать, не заметил ли неприятель приготовлений к нашему отплытию. После моего возвращения генерал с некоторым страхом опрашивал меня, но скоро его лицо прояснилось от удовольствия, когда я ему поведал, что обнаружил на самом деле два фрегата, но, как мне показалось, они под французским штандартом. Он имел основания быть довольным, так как эти фрегаты должны были увезти нас во Францию. Он мне сказал об этом тотчас же: «Эжен, ты скоро вновь увидишь свою мать». Эти слова не доставили мне той радости, которую они должны были вызвать. Мы отчалили этой же ночью, и я заметил, что мои попутчики испытывали почти те же чувства стеснения и грусти. Таинственность, которая окутывала наш отъезд, страх быть захваченными англичанами и малая надежда на благополучное возвращение во Францию могут объяснить это движение души».

Лишь один Бонапарт не сомневался в счастливом походе плавания. Глубокий штиль удерживает в неподвижности фрегат, на который только что погрузились. Обескураженный Гантом предлагает ему сойти на берег. «Нет, — отвечает он адмиралу, — будьте спокойны, мы пройдем». Штиль продолжался и на следующий день на восходе солнца. Но в девять часов утра подул бриз, и Бонапарт, сказав Египту: «Прощай навечно», плывет в открытое море, уверенный, что его фортуна не предаст его и не подведет.


Глава XXV


ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА


Египетская кампания оказалась бесполезной для Франции, но она была полезна и необходима Наполеону. К его славе она добавила нечто странное и загадочное: славу победителя пирамид, и поставила его в один ряд с такими великими людьми, как Цезарь, Магомет, Александр, так сильно поразившими воображение народов. Впрочем, Бонапарт обладал талантом высвечивать только успехи и победы, оставляя в тени неудачи, отступления и поражения. Так, вернувшись из Сирии после серьезного поражения, он заставил власти Каира встречать себя с такой пышностью, как если бы он овладел Сен-Жан-д’Акром. Он стер воспоминание о морской неудаче при Абукире, принеся на континент победу, которую назвали тем же именем. Египет далеко, и французов можно было заставить замечать лишь яркие стороны экспедиции. А мрачные эпизоды скрадывались успехом, который считали определенным, но который, однако, был эфемерным.

Покидая свою армию, Бонапарт шел ва-банк. Захваченный английскими кораблями, он стал бы предметом острой критики, всяческих обвинений и, может быть, если воспользоваться выражением поэта, его противники в зародыше раздавили бы его имперского орла. Когда великие люди, отбросив самодовольство, сознательно анализируют причины собственной славы, они признают, что случайность в ней занимает подчас больше места, чем заранее подготовленные благодеяния и подвиги, что они выигрывают партии, когда должны были бы проиграть, и проигрывают там, где должны были бы выиграть, и что толпа аплодирует скорее успеху, нежели достоинству. По всем соображениям Наполеона, самая, возможно, прекрасная кампания — французская, но она, однако, проваливается. Его египетская экспедиция, по словам его самых ярых приверженцев, была плохо просчитана, но она послужила ему ступенькой к трону. Когда люди с таким характером, как у Бонапарта добиваются успеха, они забывают свои ошибки и, исходя из результата, говорят, что они не сомневались в победе, потому что верят в свою звезду. Создатели легенд о Наполеоне свято верят в него, считая, что Бонапартом все время владела навязчивая идея о «маленьком солнце славы, которое сияло ему днем и ночью и к которому он направлял свой корабль». «Мы не должны ничего бояться, — говаривал он, — потому что звезда, которая взошла на небе Востока, — это моя звезда».

В таком фатализме нет ничего по-настоящему серьезного. Сколько таких мнимых звезд потухает и исчезает с политического небосклона! По сути, эти люди являются игроками, которые из любви к приключениям берут из своего воображения бог знает какой предлог, чтобы оправдать свою страсть и поразить национальное сознание. Мы совершенно не верим в этот вид фатализма, обманутыми жертвами которого оказываются в первую очередь те, кто его выдумал.

Сколько безрассудства, сколько неблагоразумия, сколько дерзости, сколько риска в этом египетском предприятии! Только чудом корабли, везшие экспедиционный корпус, смогли добраться до страны фараонов и не были рассеяны английским флотом, против которого, по оценкам экспертов, они не способны были бороться. Только чудом Бонапарт смог вернуться из Египта во Францию, не перехваченный и не остановленный кораблями врага. Сколько раз во время этого долгого плавания, такого рискованного и такого опасного, он был лишь на волосок от гибели! Столкнись он с огромными кораблями английского флота, имея в своем распоряжении только четыре суденышка, что стало бы с ним? Ведь эти старые, тяжелые, никуда не годные венецианские парусники не смогли бы выдержать многочасовой погони. Разве смогли бы они соперничать с лучшими в мире кораблями? У Бонапарта был только один шанс на успех: не встретить английские корабли, когда известно, что они держат под контролем прибрежные воды Египта и все Средиземное море.

Первый порыв ветра относит четыре судна налево от Александрии к берегам великого Каренаика в ста лье от английского адмирала Сиднея Смита. Затем они поворачивают на северо-запад и на двадцать четыре дня задерживаются вблизи пустынного и засушливого побережья, где никто не подозревает об их присутствии. Бонапарт отдает распоряжение адмиралу Гантому прижаться к африканскому берегу на случай, если их вдруг заметят английские корабли, у них было бы время высадиться на берег. А тогда, как говорит он, с горсткой людей и суммой в семнадцать тысяч франков (единственное вывезенное им из Египта богатство) он добрался бы либо до Туниса, либо до Орана, откуда вновь вышел бы в море. 15 сентября используют сменивший направление ветер, который дует теперь с юго-запада. 19 сентября пытаются пройти между мысом Бон и Сицилией. Это очень опасный проход, потому что здесь всегда очень много английских кораблей. По счастью, туда прибывают как раз на исходе дня. Появись они там чуть раньше, их мог бы заметить враг, чуть позже — было бы слишком темно, чтобы можно было рискнуть пройти по проливу. Благодаря благоприятным случайностям четыре судна продолжают плавание, и, различив в сумерках огни английского фрегата, уже на рассвете следующего дня они оказываются вне видимости. Порывы ветра подгоняют их к Аяччо.

Корсика. Французская ли она? Бонапарт этого не знает. Вдруг их схватят, если они пристанут к берегу? Он колеблется. Один из сторожевых кораблей захватывает рыбака и узнает, что Корсика принадлежит еще Франции, но рыбаки не могут сказать, свободен ли Прованс или захвачен австрийцами. Тогда Бонапарт решается высадиться на Корсике, а там видно будет. В этот момент из порта Аяччо выходит судно. При известии, что Бонапарт почти на рейде, оно стреляет из всех орудий, приветствуя его, и поворачивает в город, чтобы предупредить жителей. Вскоре в городе стреляют все пушки. Солдаты, жители города, крестьяне бегут на берег. Море покрывается лодками, спешащими навстречу знаменитому корсиканцу.

На одной из этих лодок вся в черном старая женщина. Она протягивает руки к великому человеку и радостно кричит: «Саго figlio!». Это его кормилица. Пренебрегая законом о карантине, о котором его предупреждают, он высаживается на берег, и направляется в родной дом, дом Бонапартов. И как если бы он уже стал монархом, он устанавливает порядки и вершит правосудие.

Ветер меняет направление, и Бонапарт оказывается вынужденным задержаться на Корсике на девять дней, опасаясь, как бы о его присутствии не стало известно англичанам. Наконец 7 октября ветер вновь становится попутным. Он принимает решение добраться до побережья Прованса, вопреки всем препятствиям. Отдав приказ вести «Мюрион» на буксире баркасом с опытными гребцами, он снимается с якоря.

Если Бонапарт любит сильные эмоции, он должен испытывать удовлетворение. Чем ближе порт, тем больше опасность. Кто знает, в какой час и минуту он окажется в руках англичан? В этот момент судьба великого гения зависит от дуновения ветра. Но пусть он только пристанет к берегу, и ничто не остановит его фортуну! А вдруг он не доберется до нее, что если, оставив свою армию в Египте, он станет пленником англичан? Что только не скажут его противники о его сумасшедшем безрассудстве?

Мучительная альтернатива: в одном случае — унизительное положение, в другом — всемогущество, репутация авантюриста или слава героя. Этот великий игрок, который без конца разыгрывает партии с судьбой и который до сих пор их выигрывал, находит удовольствие в исключительно критических положениях, служащих питательной средой его неутолимому воображению и его дерзновенной натуры.

Плавание продолжается весь день 7 октября и проходит хорошо. Бонапарт и его товарищи уже замечают горы Прованса и испытывают радость от того, что через несколько часов коснутся родной земли, когда с вершины мачты адъютант адмирала Гантома кричит, что по отражению лучей заходящего солнца он видит в шести лье от них в море множество парусов. По всей видимости, это корабли неприятеля. Кажется, все пропало. Гантом заявляет, что у Бонапарта нет другого выхода, как броситься на баркас, который тащит «Мюрион», и вернуться в Аяччо. Невозмутимо и спокойно Бонапарт отвечает адмиралу: «Полагаете, что я соглашусь спастись и быть несчастным, когда судьба постоянно благоволит ко мне? Мне не суждено быть схваченным и погибнуть здесь. Вашему совету я последую только в последний момент, после того как обменяемся по крайней мере несколькими выстрелами и когда всякий другой путь спасения будет невозможен». Вера в свою судьбу дает победителю пирамид невозмутимое спокойствие. Инстинкт не подводит его. Уверенный в благополучной высадке во Франции, он не оскорбил свою фортуну ни единым мгновением сомнения. Одним взглядом он вселяет уверенность в своих людей. Он обращает их внимание на то, что заходящее солнце высветило паруса противника и что то же самое солнце должно оставить в тени «Мюрион» и «Карьер»: «Мы видим, а нас не видно, смелее же!». Как не сказать, что ветры подчиняются ему, дуют так, как он хочет, и что солнце подчиняется ему, освещая английский флот и скрывая в тени корабль, который несет будущего Цезаря? Прочь недоверие и трусливые малодушные советы! «Поднять все паруса, — кричит Бонапарт. — Все по местам! На северо-запад! На северо-запад!» Весь экипаж успокаивается. Направляются на самую ближайшую якорную стоянку и на следующий день, 9 октября, в восемь часов утра входят в бухту Сен-Рафаэль в восьмистах метрах от поселка с таким же названием, в полулье от Фрежюса. Плавание продолжалось сорок четыре дня.

Будет ли Бонапарт исполнять карантин? У него вид, что он готов пойти на это, но он притворяется. Госпиталь расположен примерно в километре от Фрежюса. Офицер с фрегата «Мюрион» направляется в лодке к берегу, чтобы объявить о прибытии Бонапарта и его намерении войти в карантин. Но едва он причаливает и его замечают, как на берегу происходит движение, и он заполняется толпой. Это жители Фрежюса, они бросаются с лодки и с криками: «Да здравствует Бонапарт!» спешат навстречу ему, подплывают и заскакивают через портики[33] на фрегат, где находится генерал. «Для вас никакого карантина, — говорят они, — лучше чума, чем австрийцы! Никакого карантина для нашего спасителя, для героя, который прибыл, чтобы защитить Прованс!»

Бонапарт сходит на берег. К нему подводят белого коня, он садится на него, и, бурно приветствуемый хмельной от радости толпой, въезжает в Фрежюс, где проводит только четыре часа. Затем он продолжает свой путь, превратившийся в сплошной триумф. В Эксе, Авиньоне, Валенсии его встречают с неописуемым восторгом. В Лионе он проводит целый день. Неисчислимая толпа стоит под его окнами, умоляя показаться. Вечером он идет на спектакль и прячется в глубине ложи, приказав Дюроку сесть впереди. «Бонапарт! Бонапарт! — кричат в исступлении зрители. — Бонапарт! Бонапарт!» Требования становятся такими настойчивыми, что он вынужден показаться. При виде его раздается гром аплодисментов. В полночь он возобновляет свое путешествие, но вместо того чтобы направиться в Макон, как думали, он держит путь на Бурбонне в почтовой карете, которая мчится во весь опор, не останавливаясь ни днем ни ночью.

Париж был предупрежден телеграфом о высадке главнокомандующего. В течение двух недель все узнали о победах при Массене в Швейцарии, при Брюне в Голландии, о действиях Бонапарта при Абукире и высадке победителя во Франции. Ликованию нет границ. Звонят все колокола в городах и деревнях, через которые проезжает тот, кого с таким нетерпением ждали. По ночам на дорогах зажигаются огни. В театрах Парижа актеры со сцены объявляют добрую весть, и представления прерываются криками, проявлениями чувств, патриотическими песнями. В Совете Старейшин Люсьена Бонапарта, несмотря на то, что он самый молодой, возносят на председательское место. Узнав, что возвращается победитель пирамид, некоторые республиканцы, патриоты готовы умереть от радости.

10 октября во время обеда у главы Директории Гойе Жозефина получает известие о высадке мужа. Заметив, что новость вызывает у многих больше удивление, чем радость, она говорит: «Не опасайтесь того, что Бонапарт прибывает с фатальными для свободы намерениями. Но вам нужно будет объединиться и помешать тому, чтобы негодяи не воспользовались его прибытием. Я отправляюсь навстречу ему. Мне важно, чтобы меня не опередили его братья, которые так ненавидят меня. Правда, — добавляет она, глядя на жену Гойе, — мне нечего бояться клеветы. Когда Бонапарт узнает, что вы удостоили меня своим вниманием, он будет польщен и признателен вам за радушие, с которым вы привечали меня в своем доме во время его отсутствия». Успокаивая себя таким образом, Жозефина покидает Париж и спешит навстречу своему супругу по дороге в Лион. Вот как описывает эту поездку будущая королева Ортанс:

«Генерал Бонапарт прибыл во Фрежюс в тот момент, когда его меньше всего ждали. Энтузиазм народа был так велик, что горожане устремились к фрегату и стали подниматься на него, нарушив правила карантина.

Положение Франции в это время было настолько ужасным, что к Бонапарту простерлись все руки и обратились все надежды простых людей. Я ехала с моей матерью ему навстречу. Мы проезжали Бургундию и в каждом городе, в каждой деревне видели воздвигнутые триумфальные арки. Когда мы останавливались менять лошадей, народ толпился возле нашей кареты, и нас спрашивали, правда ли, что прибыл «наш спаситель», — именно так называл его народ. Италия потеряна, финансы истощены, правительство Директории бессильно и не пользуется авторитетом — все это заставляло смотреть на него как на благословение небес».

Но Жозефина не думала о политике. Едва ли замечала она и триумфальные арки. С нахмуренным лицом, со взглядом, устремленным вперед, она думала: «Только бы первой увидеть его — и я спасена».

Приехав в Лион, она с изумлением увидела, что рабочие убирают цветы и флаги с портиков домов, снимают фонарики и скатывают плакаты с торжественными приветствиями в честь генерала. Жозефина заволновалась. Остановив свой экипаж, она высунула голову из кареты и обратилась к одному из рабочих:

— Я гражданка Бонапарт… Почему вы снимаете флаги и все прочее?

— Потому что праздник кончился.

Жозефине стало не по себе, и она пробормотала:

— А где Бонапарт?

Рабочий сдвинул брови:

— Генерал Бонапарт? Он уже два дня как проехал…

Бедняжке показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Отказываясь тем не менее верить в такую реальность, она произнесла:

— Этого не может быть! Я еду из Парижа, но не встретила его.

Рабочий рассмеялся:

— Это потому что есть две дороги, мадам. Вы ехали через Бургундию, а он проехал через Бурбонне.

Итак, она не встретилась с ним по пути, не перехватила его на дороге, и он прибудет в Париж раньше нее.


Глава XXVI


ВОССОЕДИНЕНИЕ БОНАПАРТА И ЖОЗЕФИНЫ


Бонапарт прибывает в Париж утром 24 вандемьера VIII года (16 октября 1799 года). Чрезвычайно взволнованный предстоящей встречей с Жозефиной, он сразу же направляется на улицу Победы, куда он возвращается один, как и при своем возвращении из Италии. Но тогда он знал, что не найдет Жозефины, а сегодня он был убежден, что она готовится к встрече. Когда его экипаж останавливается во дворе особняка, корсиканец, позабыв все рассказанное Жюно и все свои подозрения, заставившие его так страдать в Каире, думает только об одном: обнять обожаемую Жозефину…

Он выпрыгивает из кареты, вбегает в дом и останавливается как вкопанный. Вестибюль темен и пуст. Он бросается в комнаты, распахивая все двери: всюду пусто и холодно. В ярости он вбегает на второй этаж. Где его жена? Уж не чувствует ли она себя виноватой? Неужели все то, что говорят о ней, правда? Он раздражен и возбужден. Его братья, настроенные недружелюбно по отношению к Жозефине, ловко пользуются этим чувством ревности и гнева. Глубоко встревоженный и разозленный, Бонапарт уже думает о разводе. Разожженная досадой и яростью, просыпается его прошлая любовь и мучит его. На какое-то время он забывает о верховной власти, которую он прибыл захватить, а думает только о своих семейных неурядицах.

На следующий день ему наносит визит Колло, богатый поставщик итальянской армии, финансовый соперник Уврара и Рекамье. Он находит генерала с удрученным видом сидящим у камина. Бонапарт, и это было известно, никогда не мог ничего таить в себе. Он сообщает Колло о своем решении развестись с Жозефиной. Буррьенн, приводя эту сцену в своих мемуарах, пишет, что Колло даже подпрыгнул:

— Как?! Вы хотите оставить свою жену?

— А разве она этого не заслуживает?

— Я не знаю, но сейчас не время думать об этом. Вы должны позаботиться о Франции. Она смотрит на вас. Вы видели, как вас приветствовали французы? И если сейчас вы начнете заниматься семейными дрязгами, ваш авторитет будет бесповоротно потерян. Для людей вы сразу станете обманутым мужем, персонажем из комедий Мольера. Перестаньте думать о разводе. Если вы недовольны своей женой, то займитесь этим потом, когда не будет более важных дел. Вы должны поднять страну. И только после этого можете найти хоть тысячу причин для удовлетворения своих подозрений. Но сегодня во Франции нет никого, кроме вас, а вы слишком хорошо знаете наши нравы, чтобы позволить смеяться над собой с самого начала.

— Нет. Решено. Больше ее ноги не будет в этом доме. Мне все равно, что будут говорить обо мне, — отрезал Бонапарт, — о нас уже и так давно болтают. Среди массы слухов и нагромождений событий наш разрыв никто не заметит. Народ и так достаточно знает и не удивится, если мы разведемся.

— Такая жестокость, — отвечает ему на это Колло, — только доказывает, что вы ее по-прежнему любите. И это, пожалуй, оправдывает вас. Вы должны простить ее и успокоиться.

Бонапарт вскакивает как ужаленный:

— Я? Простить ее? Никогда! Если бы я не был в себе уверен, я бы вырвал свое сердце и бросил его в огонь!

На следующий день вечером Жозефина подъезжает к дому на улице Победы. Она страшно обеспокоена. Выехав навстречу ему, она надеялась увидеться с ним раньше, чем он бы встретился с братьями. Уверенная в силе своего очарования, она сказала себе: «Если он увидит меня раньше, он бросится в мои объятья». Но ей не удалось настичь его в дороге. А он, прибыв, не нашел ее. О чем он думает в пустых комнатах? Он там уже с позавчерашнего дня. Она трепещет. Что произойдет? Кого она найдет в его лице — любовника или судью? Неужели она не найдет прежнего Бонапарта, такого влюбленного и такого нежного? Или она увидит его мрачным, суровым, разгневанным? Жестокие переживания, сомнения, полные страхов!

Бедная женщина! Она взволнована радостью предстоящей встречи и снедаема беспокойством, не зная, приближается ли она к счастью или к жестокому несчастью.

Как молния, она взбегает по лестнице, ведущей в комнату супруга. О горе! Она находит дверь закрытой. Она стучит — он не открывает. Она стучит, рыдает, умоляет, просит открыть. Защищенный запорами, он отвечает из своей комнаты, что эта дверь больше не откроется для нее. Она падает на колени. Ее рыдания слышны по всему дому. Она просит, умоляет простить ее, лепечет не умолкая, вспоминает их любовь, не сомневаясь, что там, в комнате, Бонапарт, раздираемый чувствами, тоже плачет.

Она все еще на пороге этой комнаты, которая для нее — нечто вроде утерянного рая. Она не отчаивается. Все время мольбы и слезы. Разве слезы не высший аргумент у женщины? Неужели не наступит момент, когда эти слезы будут высушены поцелуями? Она не может представить, что после того как была так любима и обожаема, ей не удастся вернуть себе власть над ним. Бонапарт может сопротивляться голосу, не видя ее лица, но он не сможет устоять при виде улыбки, смешанной с рыданиями. В момент, когда вроде бы все потеряно, в ней теплится надежда и у нее есть основания надеяться.

Примерно через час доброй служанке Агате, рыдавшей на лестнице, приходит в голову спасительная мысль отправиться за Ортанс и Эженом и попросить их помочь матери. Приходят Эжен и Ортанс и плачут вместе с матерью перед дверью: «Не покидайте нашу мать… Она умрет от этого… И мы, бедные сироты, у которых эшафот забрал родного отца, лишимся и защитника, посланного нам самим провидением!»

Бонапарт решается наконец открыть дверь. Его лицо еще сердито. С его губ срываются упреки. Жозефина трепещет. Обращаясь к Эжену, он говорит: «Что касается вас, то вы не несете груза ошибок вашей матери. Вы всегда будете мне сыном, я оставлю вас возле себя». — «Нет, мой генерал, — отвечает отважный юноша, — я должен разделить с матерью ее горькую судьбу, с этого момента я прощаюсь с вами».

Бонапарт начинает успокаиваться. Он прижимает Эжена к груди, и, видя перед собой на коленях Жозефину и Ортанс, он прощает. Он прощает, и его глаза излучают радость, и он позволяет Жозефине убедить себя, а та оправдывается. Примирение полное. В семь утра Бонапарт посылает за братом Люсьеном, доносчиком, и Люсьен, войдя в комнату, находит в одной постели примирившихся супругов.

Бонапарт правильно поступил, воссоединившись со своей женой. Разрыв отношений стал бы скандалом, который послужил бы пищей для злорадства роялистов. Бонапарт не был еще Цезарем, и на его жену могла пасть тень подозрений. Впрочем, нравы общества при Директории не были столь суровы, и подозрения такого рода не наносили большого вреда женщине, да и у общественного мнения были куда более серьезные проблемы, нежели задаваться вопросом, была верна или нет жена Бонапарта своему супругу. Победитель пирамид поступил мудро, он пресек поползновения своих братьев и направил свою активность на более серьезные вещи, нежели справедливые или нет обвинения мужа, считающего себя обманутым. Еще раз Жозефина должна была стать полезной своему супругу в его намерениях. Она была утонченной, обладала тактом, превосходно знала парижское общество и политические круги. Будучи в курсе любого события, она должна будет как опытная актриса сыграть свою роль в подготовке государственного переворота 18 брюмера.

По возвращении из Египта Бонапарт стремится понять обстановку в столице. Из рассказов своих братьев и матери он уже знает о нищете народа, об обесценивании денег, о махинациях на бирже и нечестности Директории. Ему хочется знать об отношениях парижан к правительству. Решительные действия, которые он вознамерился предпринять, могли удаться только в том случае, если бы все жители столицы поддержали его, если бы он был уверен, что члены правительства давно надоели всем слоям общества, и если бы, по его выражению, пришла пора «ловить момент»…

Он принимает у себя в кабинете множество людей и расспрашивает их, пытаясь прощупать пульс населения Парижа. То, что он узнает, радует его. Режим ненавистен народу, и почти каждый день жители столицы находили способ открыто посмеяться над директорами. Так, вечером, во время первого представления спектакля «Вертеп», в тот момент, когда четверо воришек, персонажей пьесы, появляются на сцене, какой-то зритель воскликнул: «Их только четверо! А где же пятый?», намекая на пятерых директоров. Зал взорвался таким восторгом, что актеры, воодушевленные дружным смехом зала, подошли к рампе и начали аплодировать публике. Постепенно убеждаясь в недееспособности правительства, люди стали подумывать о возвращении монархии. И Бонапарт, который считается республиканцем, несмотря на свои далеко идущие планы, притворяется разгневанным, узнавая, что щеголи и франты, роялистские настроения которых не являлись ни для кого секретом, требуют восшествия на престол Людовика XVIII и распевают куплеты, направленные против Совета Пятисот. Возможность роялистского заговора заставляет Бонапарта задуматься.

С момента своего возвращения Бонапарт заметил недоверие к себе Директории. В день своего прибытия он отправился в Люксембургский дворец с Монжем, другом главы Директории Гойе.

— Как я доволен, мой президент, — сказал Монж, — найти Республику преуспевающей.

— Я тоже обрадован, — сказал Бонапарт с несколько смущенным видом. — Доходившие до нас в Египте вести были настолько тревожными, что не колеблясь я принял решение покинуть армию и вернуться во Францию, чтобы разделить с ней ее опасности.

— Генерал, — ответил Гойе, — они были большими, но мы с ними прекрасно справились. Впрочем, вы прибыли вовремя, чтобы вместе с нами отпраздновать славные победы ваших товарищей по оружию.

На следующий день, 25 вандемьера, Бонапарт нанес второй визит Директории. «Граждане директоры, — воскликнул он, положив руку на эфес шпаги, — клянусь, что эта шпага будет вытащена лишь для защиты Республики и ее правительства». Гойе ответил: «Генерал, ваше присутствие наполняет все сердца славным чувством свободы. Всегда встречали и будут встречать Бонапарта криками «Да здравствует Республика!». Церемония приема закончилась братскими рукопожатиями, которые, впрочем, не были дружескими и теплыми на самом деле.

Близится решающий момент. Где будет Бонапарт искать поддержку? В среде ярых революционеров или среди умеренных? Глава умеренных — один из директоров, Сийес. К этому аббату у него инстинктивная неприязнь, но, поразмыслив и почувствовав, что ему обязательно нужна поддержка, он решается использовать его. Есть еще Моро, знаменитый своими победами, который мог бы стать его соперником. Он примиряется с ним. Гойе рассказал об их встрече. Он пригласил на обед Бонапарта, Жозефину и Сийеса. Заметив последнего в салоне, Жозефина говорит: «Что вы натворили, добрый Гойе? Ведь Сийес тот, кого Бонапарт ненавидит больше всех. Он ему в высшей степени противен». В самом деле, в течение всего обеда Бонапарт ни слова не говорит Сийесу, он даже не смотрит на него. Сийес выходит из-за стола разгневанный. «Вы заметили, — говорит он радушному хозяину, — поведение этого маленького наглеца по отношению к представителю власти, которая должна была бы приказать расстрелять его?»

После обеда приходит Моро. Бонапарт впервые встречается с ним. Два знаменитых генерала, и один и другой делают вид, что обрадованы встречей. Первым подает пример Бонапарт. Через несколько дней он преподносит Моро в знак дружбы шпагу, украшенную бриллиантами, а 18 брюмера он убедит его стать в Люксембургском дворце тюремщиком директоров, не пожелавших поддержать государственный переворот.

Мадам Бонапарт всегда полезна своему супругу в его отношениях с людьми, в которых он мог нуждаться. Она покоряет любого, кто приближается к ней, исключительным изяществом, полной очарования приветливостью. То, что может быть резким и властным в манерах и внешности Бонапарта, умеряется вкрадчивой мягкостью его милой и приветливой спутницы. Она оказала ощутимое влияние на причастных к государственному перевороту и на его жертвы — Барраса, Гойе, Сийеса, Фуше, Моро, Талейрана. Кто знает? Может быть, без ловкости и такта Жозефины Бонапарт наделал бы шуму, поссорился бы прежде времени с Баррасом, слишком рано обнаружил бы себя и не имел бы времени организовать заговор как подобает. 8 брюмера (30 октября) на обеде у Барраса он едва сдерживается. Баррас, подражая ему, так же, как и он разыгрывает безразличие, усталость, плохое самочувствие, необходимость в отдыхе; он говорит об отставке и о том, чтобы поставить во главе правительства темную лошадку, генерала Эдувиля. Бонапарт на грани взрыва. С гневом он покидает апартаменты Барраса, и, прежде чем покинуть Люксембургский дворец, он проходит в апартаменты Сийеса и говорит ему: «Только с вами одним я хочу действовать». И они намечают все подготовить к 18 или 20 брюмера.

Теперь Бонапарт удваивает хитрость. Сказываясь уставшим от людей и событий, испытывающим недомогание, слишком потрепанным резким переходом от сухого климата к влажному, он выдает себя за Цинцинати, желающего вернуться к своему плугу, и старается не показываться перед полной любопытства публикой, возбуждая это любопытство тем сильнее, чем больше он делает вид, что хочет избежать его. Если он идет в театр, то делает это неожиданно и располагается там в закрытой ложе. Он одевается еще проще, чем обычно. Вместо мундира с галунами и эполетами он носит серый редингот, которому предстоит стать легендарным. Он притворяется, что всем разговорам он предпочитает научные и литературные беседы с коллегами по институту. Гойе, легковерный по натуре и обманываемый Жозефиной, не хочет верить, что такой человек мог бы вынашивать незаконные планы. Республиканец и патриот в душе, он воображает, что Конституция III года является для всех, как и для него, святым ковчегом.

В это время Бонапарт усложняет политические маневры, как если бы он разрабатывал план сражения. Он манипулирует партиями, и каждая партия обманывается. Бонапарт думает сотрудничать с какой-нибудь из них, возможно, со всеми, но он не воспользуется ни одной. Позднее он скажет мадам де Ремюза: «Директорию испугало мое возвращение. За мной усиленно наблюдали. Это один из периодов моей жизни, когда я был особенно ловок. Я встречался с аббатом Сийесом и обещал ему исполнять его многословную конституцию; я принимал руководителей якобинцев, агентов Бурбонов; я не отказывал в советах никому, но давал их только исходя из своих планов. Я скрывался от народа, потому что знал: как только придет время, любопытство и желание видеть меня подтолкнет их пойти за мной. Каждый попадется мне на крючок, и когда я стану главой государства, во Франции не будет существовать ни одной партии, которая бы не вкладывала какой-либо надежды в мой успех».

Приближается час, когда должно будет реализоваться пророческое пожелание, сделанное Сюло в 1792 году в 9-м номере своей газеты: «Я хладнокровно повторяю, что призываю покровительствовать моей отчизне деспота, который будет, впрочем, гениальным человеком. От него я требую полной непреклонности, как у Ришелье. Такому человеку нужны будут только земля и руки, чтобы создать империю. Франция может быть объединена в империю только после того, как согнется в молчании под бронзовым шпицрутеном свирепого и неуступчивого хозяина. Когда я открыто призываю на помощь моей самой прекрасной отчизне деспотизм, я предполагаю и жду концентрации власти в руках одного сильного хозяина, одной жестокой воли, стремящейся к господству и реально абсолютной. Я хочу узурпатора героического, великодушного и сильного, который, применяя самоуверенный и оглушительный кромвелизм, сумел бы заставить опасаться и уважать народ, после того как он принудит этот народ уважать и восхвалять свое порабощение».

Исход дела близок. Развязка должна произойти. Закончена длительная интрига, которую вела реакция, начиная с 1795 года.


Глава XXVII


ПРОЛОГ 18 БРЮМЕРА


За несколько дней до 18 брюмера Бонапарт находился в небольшом поместье своего брата Жозефа в Мортефонтене. Желая более свободно поговорить с Реньо де Сен-Жан-д’Анжели о готовящихся событиях, он предложил ему прогуляться верхом. Когда два всадника ехали, опустив поводья, вдоль пруда среди скал, конь Бонапарта упал, споткнувшись о скрытый песком камень. Генерала отбросило на двенадцать или пятнадцать футов от его коня. Реньо соскакивает на землю, подбегает к нему и находит его без сознания. Нет ни пульса, ни дыхания, он считает его мертвым — но это ложная тревога. Через несколько минут Бонапарт приходит в себя, у него нет никаких повреждений или ран, он вновь садится на коня. «О, генерал, — восклицает его спутник, — как вы меня напугали!» Бонапарт смеется: «Вот камушек, о который чуть не разбились все наши планы». И верно: этот маленький камень мог изменить судьбу мира.

Заговор подготовлен. Приближается развязка. Как военный, конспиратор Бонапарт готовит заговор с совершенно итальянскими хитростью и коварством. С какой ловкостью он манипулирует общественным мнением, делая вид, что вовсе не хочет государственного переворота, в то время как это — его самое страстное желание.

Много дней находящиеся в Париже офицеры просят его оказать им честь. Он еще не дал согласия принять их. Офицеры ропщут. В народе говорят: «Он не сделает большего, чем он сделал по приезде из Италии. Кто вытащит нас из этого болота?» Он до конца остается окруженным республиканцами. Вместе с Жозефиной он удваивает предупредительность по отношению к Гойе и его супруге. И в то же время с какой ловкостью он умеет вызвать воспоминания о терроре, заставить замаячить на горизонте красный призрак, так легко приводящий в бешенство буржуа!

Как сказал Эдгар Кине, 18 брюмера будет соединением страха и славы. Каждый трепещет, опасаясь самых ужасных событий: восстаний, изгнания, эшафота. Появляется убеждение, что только лишь Бонапарту под силу предотвратить возвращение 1793 года. Его подталкивают, его умоляют действовать. А он, действуя, делает вид, что уступает общественному мнению. Мысль о государственном перевороте витает в воздухе. Повсюду Бонапарт находит помощников и сочувствующих. Для того чтобы убедиться во всеобщем одобрении, ему нужно будет только одно: успех.

Днем 15 брюмера (окончательный план государственного переворота будет принят в тот же день) Бонапарт присутствует на благотворительном банкете, данном в его честь обоими Советами. «Никогда еще, — скажет Гойе в своих мемуарах, — ни на одном гражданском банкете не проявлялось так мало республиканских чувств». Нет никакой веселости. Никаких обоюдных восхвалений. Место проведения — храм Победы, бывший храм Великомучеников. Можно сказать, что едва осмеливаются говорить в этом святилище. Такое впечатление, будто каждый прислушивается к своим тревожным предчувствиям. Каждый постоянно оглядывается и чувствует себя под наблюдением. У сидящего справа от главы Директории Гойе Бонапарта мрачный и стесненный вид. Он не пьет и не ест ничего со стола. А пьет лишь вино, принесенное его адъютантом. Уж не боится ли он быть отравленным? Без воодушевления произносятся обязательные тосты. Бонапарт даже не остается до конца обеда. Он вдруг поднимается из-за стола, обходит его, говорит несколько слов некоторым приглашенным и ретируется.

Арно рассказал, что происходило вечером у генерала. Жозефина принимает гостей в своем салоне с большим радушием, чем когда-либо. Здесь можно увидеть представителей всех партий, генералов, депутатов, роялистов, якобинцев; присутствуют аббаты, министр и даже президент Директории. Глядя на надменный вид хозяина дома, так и хочется сказать, что это уже монарх со своим двором! Вот входит Фуше и садится на канапе рядом с мадам Бонапарт.

Гойе. Что нового, гражданин министр?

Фуше. Нового? На самом деле ничего.

Гойе. И все же?

Фуше. По-прежнему все те же разговоры.

Гойе. Что?

Фуше. По-прежнему заговор.

Гойе (пожимая плечами). Заговор!

Фуше. Да, заговор! Но я знаю, как к этому относиться. Мне все понятно, господин директор, доверьтесь мне, меня не проведешь. Да будь заговор и в самом деле, с тех пор как о нем говорят, неужели не было бы уже тому подтверждения на площади Революции или на равнине Гренель? (Произнося это, Фуше разражается смехом.)

Бонапарт. Черт! Как вы можете смеяться над такими вещами?

Гойе. Министр знает, что говорит. Он мастер своего дела. Но успокойтесь, гражданин. Здесь не место говорить об этом, да еще при дамах. Подумать, будто нет другого места для этого. Берите пример с правительства и не обращайте внимания на эти слухи. Спите спокойно.

Бонапарт слушает и улыбается.

Вечер проходит как обычно. На лицах никакого смятения, никакого беспокойства. Салон постепенно пустеет; Фуше и Гойе прощаются с Жозефиной, которая поднимается в свои апартаменты. Арно остается. Вот его разговор с Бонапартом:

— Генерал, я пришел узнать, произойдет ли все завтра, и получить инструкции.

— Все перенесено на восемнадцатое.

— На восемнадцатое, генерал?

— На восемнадцатое.

— Когда все раскроется? Разве вы не видите, что все говорят об этом?

— Все говорят, да никто не верит. Впрочем, так надо. Эти идиоты из Совета Старейшин, неужели они еще сомневаются? Они попросили еще двадцать четыре часа на раздумья.

— И вы пошли на это?

— А в чем опасность? Я даю им время убедиться, что могу и обойтись без них. Стало быть, восемнадцатого. А вы приходите завтра на чай. Я скажу вам, если что-либо изменится, до свидания.

Для того чтобы закончить все приготовления, двух дней будет не так уж много. Генерал Сегюр рассказывает: «Жозефина была в курсе. Ничто не утаивалось от нее. Полезными и как нельзя кстати оказывались ее расчетливый ум, сноровка, сдержанность и приятность на совещаниях, на которых она присутствовала».

16-го и 17-го Бонапарт с единомышленниками заканчивает разработку плана, простого и ловко придуманного. По положению действующей Конституции III года, в случае угрозы общественной безопасности Совет Старейшин может созвать законодательный корпус (Совет Старейшин и Совет Пятисот) на чрезвычайное совещание за пределами столицы, чтобы обезопасить его от заговорщиков. На этом совещании Совет Старейшин должен был назначить нового главнокомандующего парижским гарнизоном для защиты законности. Конституция предусматривала также, что с того времени, когда решение о перенесении резиденции принято Советом Старейшин, запрещается всякая дискуссия в лоне обоих Советов — до того момента, когда перенесение резиденции будет осуществлено. Это положение конституции станет краеугольным камнем задуманного государственного переворота. По словам приверженцев Бонапарта, мнимый якобинский заговор угрожает общественной безопасности. На 18 брюмера назначается созыв Совета Старейшин, который должен будет принять решение о перенесении резиденции законодательного корпуса и возложить на Бонапарта командование войсками. Совет Старейшин будет созван в восемь часов утра в Тюильри, где пройдет заседание. Оратор будет настаивать на угрозе так называемого якобинского заговора. И как только будет принято решение о перенесении резиденции в Сен-Клу, Совету Пятисот останется только подчиниться этому без дискуссий, так как его предполагается созвать лишь в одиннадцать часов.

Для того чтобы победить, Бонапарт нуждается в военной силе. Но как с утра еще до голосования сгруппировать войска вокруг него? Ведь 17-й парижский гарнизон не под его командованием! Он не военный министр. У него нет прав на командование. Как, не вызывая подозрений, на глазах у самого правительства собрать армию, которая должна будет его сместить? Под каким предлогом собрать штаб в особняке на улице Победы, а полки вокруг Тюильри? Уже давно офицеры парижского гарнизона выражали желание засвидетельствовать почтение Бонапарту. Принимается решение, что он их примет у себя 18 брюмера в шесть часов утра. Такой ранний час объясняется предполагаемым отъездом генерала. Три полка настойчиво добивались чести предстать перед ним. Они предупреждаются о том, что смотр им он проведет в семь часов утра того же дня. Еще ему нужен кавалерийский эскорт, чтобы пройти от дома на улице Победы до Тюильри. Предупрежден один из его самых преданных приверженцев, корсиканец, полковник Себастьяни, ему предложено быть в пять часов утра на улице Победы верхом с двумястами драгун из своего 9-го полка. Не испросив разрешения у своего верховного командования, Себастьяни решает так и поступить.

Таким образом, когда постановление о перемещении резиденции законодательного корпуса будет принято Советом Старейшин, Бонапарт направится в Тюильри в блестящем окружении штаба генералов и офицеров и эскортируемый драгунами. Там он получит верховное командование над всеми войсками парижского гарнизона, и ему будет поручено наблюдение за обоими Советами, которые разместятся на следующий день в Сен-Клу. 18-го днем принудят Барраса сложить полномочия, затем наступит очередь Сийеса и Роже-Дюко. Эти отставки деморализуют Директорию. В ее составе останутся только Мулен и Гойе, да и те под наблюдением у генерала Моро в Люксембургском дворце. Они уступят место новому правительству, конституция которого уже готова, и душой этой конституции является Бонапарт. Есть надежда, что Совет Пятисот не воспротивится этим комбинациям, и революция,

10. Жозефина 289 соблюдая видимость законности, произойдет без кровопролития. Что бы ни случилось, Бонапарт пойдет до конца. Если Совет Пятисот откажет ему в одобрении его действий, он решил обойтись без него. Капканы расставлены, и законность в них обязательно попадется. Все меры приняты, заговорщики говорят друг другу: «До завтра».


Глава XVIII


ДЕНЬ 18 БРЮМЕРА


Пять утра. Себастьяни, полковник 9-го драгунского полка, приказывает восьмистам драгунам занять сад Тюильри и площадь Революции, а сам с двумя сотнями драгун верхом направляется к особняку на улице Победы, где живет Бонапарт. В шесть часов появляется командующий дивизией Лефевр. Различным полкам отданы приказы, а он не поставлен в известность. Он удивлен, увидев драгун Себастьяни. Но Бонапарту не составляет труда убедить его присоединиться. «Вот, — говорит он, — турецкая сабля, которая была при мне, когда я сражался за пирамиды. Примите ее как один из самых бесстрашных защитников отчизны. Неужели вы хотите позволить ей пропасть в руках этих адвокатов? Они же ее потеряют!» Обрадованный Лефевр отвечает: «Если речь идет об этом, я готов. Нужно сбросить этих адвокатов в реку немедленно». Особняк и сад быстро заполняют офицеры в парадных военных мундирах. Один человек в гражданском костюме. Это Бернадотт. Не поддаваясь чарам Бонапарта, он повторяет: «Нет! Нет! Вы провалитесь. Я пойду в другое место, где, может быть, я вас спасу».

Пробило восемь часов. Входит женщина, это жена главы Директории, мадам Гойе. Накануне вечером ее муж получил письмо, принесенное юным Эженом де Богарне, следующего содержания:


«17 брюмера VII года.

Приходите, дорогой Гойе, вместе с женой ко мне на завтрак к восьми часам утра. Пожалуйста, не отказывайтесь. Мне нужно обсудить с Вами кое-что очень важное. Прощайте, мой дорогой Гойе, всегда рассчитывайте на мою искреннюю дружбу.

Ла Пажери-Бонапарт».


На Святой Елене Наполеон признавался: «Гойе, этот бонвиван, часто приходил ко мне. Не знаю, ухаживал ли он за Жозефиной. Каждый день в четыре часа он приходил к нам… Я хотел, чтобы Жозефина любым способом заставила его прийти к восьми часам утра. Я заставил бы его, хотел он того или нет, присоединиться ко мне. Он был президентом Директории, и его участие многого стоило».

Гойе показался подозрительным такой ранний час. «Ты иди на встречу, — сказал он жене, — и скажи мадам Бонапарт, что я не могу прийти по ее приглашению, но что утром я буду иметь честь увидеть ее».

Увидев, что мадам Гойе пришла одна, Бонапарт хлопает глазами:

— Как, президент не пришел?

— Нет, генерал, он не смог.

— Очень нужно, чтобы он пришел. Напишите ему, мадам, и я прикажу отнести ваше послание.

— Я напишу, генерал, и у меня есть кому отнести письмо.

Мадам Гойе берет перо и адресует своему мужу следующее послание: «Ты правильно сделал, что не пришел, мой друг, все, что происходит здесь, указывает мне на то, что приглашение было западней. Я не замедлю вернуться к тебе».

Как только мадам Гойе отправила это письмо, к ней подходит мадам Бонапарт и говорит:

— По всему тому, что вы видите, мадам, вы должны догадаться о том, что должно неизбежно произойти. Не могу выразить, насколько мне жаль, что Гойе не ответил на мое приглашение. Ведь оно согласовано с Бонапартом, который желает, чтобы президент Директории стал одним из членов правительства, которое он предлагает создать. Уже одно то, что он послал с письмом моего сына, говорит о всей важности, которую он этому придает.

— Мадам, я возвращаюсь к мужу. Мое присутствие здесь излишне.

— Не буду вас удерживать. Когда увидите мужа, скажите ему, чтобы он хорошенько подумал и сами вместе с ним подумайте о предложении, которое мне доверено вам передать… Умоляю вас, употребите все ваше влияние, чтобы принудить его прийти.

Мадам Гойе возвращается в Люксембургский дворец, а Бонапарта оставляет окруженным офицерами всех родов войск. Они будут его помощниками в государственном перевороте.

Что же происходит в это время в Тюильри? В восемь часов начинается заседание Совета Старейшин. Слово берет Корне. Он говорит о заговоре, о стремящихся к террору. «Если Совет Старейшин, — говорит он, — не защитит отечество и свободу от самых великих потрясений, которые когда-либо им угрожали, пожар станет всеобщим… Невозможно будет предотвратить его всепожирающие последствия. Отчизна будет истреблена… Представители народа, не допустите этот пожар, не то Республика прекратит существование. А ее скелет окажется у грифов, которые будут вырывать друг у друга ее куски».

Эта выспренная речь производит желаемый эффект. Опираясь на статьи Конституции, которые разрешают в случае угрозы общественной безопасности перенос резиденции законодательного корпуса, Совет Старейшин постановляет следующее:

«Первая статья. — Законодательный корпус переводится в Сен-Клу. Оба совета будут размещены там в двух крыльях дворца.

Вторая статья. — Они переедут туда завтра, 19 брюмера, в полдень. До этого срока и в другом месте запрещается всякое продолжение ими исполнения своих функций и совещаний.

Третья статья. — Генерал Бонапарт должен исполнить настоящее постановление… Под его командование поступают командующий 17-й дивизии, охрана законодательного корпуса, национальная гвардия, войска связи, которые находятся в Париже.

Четвертая статья. — Генерал Бонапарт призывается в Совет, чтобы принять там настоящее постановление и дать клятву».

Едва прошло голосование, как Корне отправляется на улицу Победы объявить о его результате Бонапарту. Около девяти часов утра. Генерал с крыльца своего маленького особняка произносит торжественную речь перед офицерами: «Республика в опасности, речь идет о том, чтобы помочь ей». И зачитав постановление Совета Старейшин, он восклицает: «Могу ли я в спасении Республики рассчитывать на вас?» Раздаются возгласы согласия. Тогда он садится на коня и отправляется в Тюильри в сопровождении блестящего эскорта, в котором можно увидеть Моро, Макдональда, Лефевра, Бертье, Ланна, Бернанвиля, Мармона, Мюрата. Колонну открывают и завершают драгуны Себастьяни.

Вокруг дворца мало народа, никто не знает, что происходит. Ворота занятого войсками сада закрыты. Погода великолепная. Солнце играет на касках и штыках. Бонапарт пересекает сад и, соскочив на землю перед павильоном Часов, предстает перед Советом Старейшин.

«Граждане представители, — говорит он, — Республике суждено было погибнуть, наш декрет спас ее! Горе тем, кто захотел бы воспрепятствовать его исполнению! С помощью всех моих соратников по оружию, собравшихся вокруг меня, я сумею упредить их действия. Напрасны поиски примеров в прошлом, чтобы смутить ваши души. Ничто в истории не повторяется. Мы хотим Республику, мы хотим ее, основанную на истинной свободе, на представительном режиме. У нас будет это, клянусь вам от своего имени и от имени моих товарищей по оружию!».

Один депутат обращает внимание присутствующих на то, что в этой клятве не фигурирует Конституция. Председатель, желая избавить Бонапарта от чрезмерного клятвопреступления, лишает депутата слова и закрывает заседание.

Бонапарт снова спускается в сад и проводит смотр войск, которые приветствуют его восторженными возгласами.

Одиннадцать часов. На этот час намечено заседание Совета Пятисот. Депутаты этого Совета с негодованием воспринимают декрет Совета Старейшин. Но их председатель, Люсьен Бонапарт, затыкает им рот. Конституция предписывает запрет всяких совещаний. Остается только отправиться в Сен-Клу.

Из пяти директоров два, Сийес и Роже-Дюко, уже ушли в отставку; третий, Баррас, под давлением Брюикса и Талейрана только что последовал их примеру и был отправлен под охраной в свое поместье Гросбуа. Двое других, Гойе и Мулен, предпринимают последнее усилие. Они направляются в Тюильри и находят Бонапарта в зале инспекторов Совета Старейшин. После острых пререканий они возвращаются в Люксембургский дворец, так ничего и не добившись. За несколько мгновений до этого Бонапарт обратился к Баррасу через Бототта с таким заявлением: «Что вы сделали с этой Францией, которую я оставил вам такой процветающей? Я оставил вам мир, а нашел войну! Я оставил вам победы, а нашел отступления! Я оставил вам итальянские миллионы, а нашел грабительские законы и нищету! Что вы сделали со ста тысячами французов, которых я знал, моими славными соратниками? Они мертвы! Так не может продолжаться! Через три года это привело бы нас к деспотизму».

В своих «Размышлениях о французской революции» мадам де Сталь сказала: «Бонапарт взял на себя заботу ускорить исполнение своего предсказания. Не явилось ли это хорошим уроком для рода человеческого, если бы эти директоры, эти не слишком воинственные люди, восстали из праха и потребовали бы от Наполеона отчет — за границу по Рейну и покоренные Альпы, за дважды приходивших в Париж иностранцев, за французов, погибших на просторах от Кадикса до Москвы?»

Однако, кто смог бы предсказать будущие несчастья в день 18 брюмера? Солдаты Бонапарта считают себя непобедимыми как никогда. Торжествует милитаризм. Форум заменяется лагерями. Все больше красных гренадерских шапок, пик и штыков. Прошла пора якобинцев. Остаются без ответа пылкие ораторы клуба Манежа. Ужасающий Сентерр не больше чем безобидный пивовар. Пригороды успокаиваются. Бой барабанов заглушает голос трибунов. Даже представители старого режима зачарованы успехом и силой оружия. Послушайте рассказ молодого аристократа, который станет однажды генералом Сегюром, историком эпопеи великой армии:

«Это было именно в тот час, когда призванный Советом в Тюильри Наполеон начинал революцию 18 брюмера и произносил торжественную речь перед парижским гарнизоном, стремясь заручиться его поддержкой против второго Совета. Решетка сада меня остановила. Я припал к ней и как завороженный наблюдал за этой яркой сценой. Затем я побежал вокруг ограды в поисках входа. Добравшись до решетки поворотного моста, я увидел, как она открылась. Из нее вышел полк драгун: это был девятый полк. Драгуны направлялись в Сен-Клу со скатками и касками на головах, с саблями в руках. У них был тот воинственный порыв и тот гордый вид, которые отличают солдат, идущих на врага и решивших победить или погибнуть. От их воинственного вида во всех моих венах забурлила кровь воина, которую я получил от моих предков. Моя судьба была решена. В этот момент я решил стать солдатом, я мечтал лишь о сражениях и презирал любую другую карьеру».

Мадам де Сталь рассказывает, что в тот же день 18 брюмера она ехала из Швейцарии в Париж. Когда она в нескольких лье от Парижа меняла лошадей, сообщили, что только что проехал директор Баррас, направляясь в свое поместье Гросбуа. Его сопровождали жандармы. «Ямщики, — говорит она, — пересказывали новости, и такой народный способ узнавания их придавал им больше жизни. Впервые с начала Революции всеми устами произносилось имя собственное. До сих пор говорили: Конституционное собрание сделало то-то и то-то, называли народ, Конвент. Теперь же не произносили больше никаких названий, кроме имени этого человека, который должен был заменить всех и все. Вечером весь город с нетерпением ждал наступления завтрашнего дня, и нет никакого сомнения в том, что большинство честных людей, опасаясь возвращения якобинцев, желали тогда победы генерала Бонапарта. Признаюсь, все мои чувства смешались. Если бы начатая борьба привела к победе якобинцев, это привело бы к кровопролитию, и все же при мысли о победе Бонапарта я испытывала боль, которую можно было бы назвать пророческой».

С чувством удовлетворения от прожитого дня он возвращается в свой дом на улице Победы, где его ждет счастливая и успокоенная Жозефина. Закончены все военные приготовления: Моро занимает Люксембургский дворец, Ланн — Тюильри, Мюрат — замок Сен-Клу. Бонапарт засыпает с таким же спокойствием, с каким он засыпал перед большим сражением.


Глава XXIX


ДЕНЬ 19 БРЮМЕРА


Совершенная Бонапартом революция будет называться революцией 18 брюмера. Но 18 брюмера только прелюдия. Решающим днем явится 19 брюмера. Если 18-го есть еще законность, то 19-го происходит попрание закона. Вот почему победитель, желая оправдаться перед историей, выберет 18-е как официальную дату своего государственного переворота.

Ночь проходит спокойно. Пригороды не осмеливаются подняться. Парижане следят за развитием событий как зрители на спектакле. Они наблюдают за ними с интересом, но без страсти и гнева.

19-го утром дорога от Парижа и Сен-Клу запружена войсками, экипажами и просто любопытными. Предсказывают победу Бонапарта, но в этом еще нет полной уверенности. И эта неуверенность и неопределенность еще больше разжигают любопытство публики.

Бонапарт твердо решил, чтобы оба Совета начали заседания в полдень. Представители точны. Незадолго до полудня Бонапарт верхом находится во главе войск перед замком Сен-Клу. Старейшины должны собраться в галерее Аполлона, а Совет Пятисот — в оранжерее. Но к назначенному часу не все приготовления закончены, и заседания могут начаться лишь в два часа пополудни. В ожидании начала депутаты прогуливаются во дворе и парке. В настроениях, царящих среди членов Совета Пятисот, нет и намека на благосклонность по отношению к затеянному Бонапартом. Он же, раздосадованный задержкой, мечется, отдавая приказы и не скрывая своего беспокойства.

Два часа. Открываются заседания обоих Советов. Заседание Совета Старейшин начинается с обсуждения незначительных вопросов. Совет Пятисот начинает свое заседание разгулом страстей. Председательствует Люсьен. Годен требует назначения комиссии для выработки предложений по мерам общественного спасения. Это вызывает враждебный ропот. Делбе выкрикивает со своего места: «Прежде всего Конституция! Конституция или смерть! Штыки нас не запугают, мы здесь свободны!» Раздаются грозные вопли: «Никакой диктатуры! Долой диктаторов!» Гранземон требует, чтобы сию минуту члены Совета Пятисот повторили свою присягу Конституции III года. Предложение с воодушевлением принимается. Приступают к поименному опросу, чтобы перейти к даче присяги каждым депутатом. Сам Люсьен Бонапарт клянется в верности этой конституции, которую он же и уничтожит.

Поступает письмо Барраса. Перед заинтригованными слушателями секретарь оглашает содержание письма, в котором директор заявляет о своей отставке. Письмо заканчивается следующими словами: «Слава, сопровождающая возвращение знаменитого воина, которой я имел счастье открыть дорогу, явные признаки доверия, оказываемые ему законодательным корпусом и декретом национального представительства, убедили меня, что каким бы ни был пост, на который меня призовут теперь общественные интересы, преодолены опасности, угрожавшие свободе, и защищены интересы армий. С радостью возвращаюсь я в ранг простых граждан и счастлив после стольких бурь передать судьбу Республики более достойную, чем когда-либо, сознавая, что я внес в это вклад».

Это письмо вызывает удивление и негодование. Из пяти директоров трое подали в отставку. Правительство низложено. Гранземон говорит с трибуны: «Прежде всего нужно знать, не является ли отставка Барраса результатом чрезвычайных обстоятельств, в которых мы пребываем. Я вполне верю, что среди находящихся здесь депутатов есть такие, кто знает, откуда и куда мы идем».

В то время как заседание Совета Пятисот начинается таким образом, что же происходит в Совете Старейшин? Туда приходит Бонапарт и выступает там как хозяин положения: «Граждане представители, вы находитесь не в обычных условиях, а на вулкане. Меня и моих товарищей по оружию уже осыпают градом клеветы. Говорят о новом Кромвеле, новом Цезаре. Если бы я стремился к этой роли, мне легко было ее достичь после моего возвращения из Италии… Признаем две вещи, ради которых мы пошли на такие жертвы: свобода и равенство». И коль скоро один из депутатов кричит ему: «Говорите о конституции!», он говорит: «О конституции? У вас ее больше нет. И именно вы уничтожили ее, покусившись на национальное представительство 18 фрюктидора, аннулировав 22 флореаля результат народного выбора, покусившись на независимость правительства 30 прериаля. Все партии уничтожили ту конституцию, о которой вы говорите. Все они пришли ко мне, открыли свои планы и предложили присоединиться к ним. Я не захотел этого. И, если нужно, я назову и партии и людей». И он называет Барраса, затем с его губ срывается имя Мулена. Такая неправда вызывает бурю отрицания.

Больше человек действия, нежели слова, Бонапарт теряется на какое-то мгновение. Шум все увеличивается. Но он недолго пытается убеждать и вскоре прибегнет к угрозам. Тоном защитника, вызывающего страх у тех, кого он берется защищать, он говорит: «В окружении своих братьев по оружию я сумею заставить вас подчиниться. Представляю вам этих храбрых гренадеров, штыки которых я хорошо знаю и которых я так часто водил на врага. И если какой-либо оратор, подкупленный врагом, заговорит о том, чтобы поставить меня вне закона, я обращусь к моим товарищам по оружию. Вспомните, что мне сопутствует Бог удачи и войны». Под воздействием такой угрожающей речи Совет Старейшин капитулирует перед Бонапартом, принимая его условия. А он выходит из зала, возвращается к своим солдатам и дает распоряжение сообщить Жозефине, что все идет хорошо и ей не о чем волноваться.

В то же время он узнает о разгуле страстей в Совете Пятисот. Тогда, приказав отделению гренадеров следовать за ним, он направляется к залу заседания Совета Пятисот, оставляет гренадеров у дверей, один входит в зал и проходит вперед с шляпой в руке.

На трибуне Гранземон говорит о письме Барраса. Пять часов вечера. Оранжерея освещена лампами. При виде Бонапарта члены Совета испускают крики недовольства: «Долой диктатора! Долой тирана!» Они срываются с мест, обступают его, говоря ему резкости, отталкивают его к двери, потрясают кулаками и угрожают ему. Он сам признается позднее, что это была самая большая опасность из всех, что когда-либо угрожали ему. К нему на помощь протискивается Бове, депутат от Нормандии, могучий, как Геркулес. Он отбрасывает от него нападающих и передает его спешащим к нему гренадерам. У одного из солдат, гренадера Томе, разорван мундир после потасовки. Гвалт неописуемый. Оранжерея напоминает поле боя.

Люсьен тщетно пытается оправдать своего брата. Раздаются крики: «Вне закона! Вон Бонапарта и его сообщников!» Трибуна оккупирована. Один депутат говорит: «Иди, председатель, ставь на голосование «вне закона»».

Люсьен спускается с эстрады, его осыпают упреками: «Садись на свое место! Не заставляй нас тратить попусту время! Ставь на голосование «вне закона» диктатора!» Стоя у подножия трибуны, он замечает одного из инспекторов — генерала Фрежевиля. «Предупредите моего брата, — говорит он ему, — что меня вынудили покинуть кресло. Попросите его выделить воинские силы, чтобы охранять мой выход». Фрежевиль бежит предупредить генерала Бонапарта, который под защитой гренадеров только что покинул оранжерею и садится на коня, говоря солдатам, что заговорщики чуть было не убили его. В ответ солдаты шумят и потрясают оружием. Достаточно лишь одного слова — и Совет Пятисот будет разогнан. Он еще не решается произнести это слово. Он, отважнейший из отважных, терзается, он похож на Цезаря, каким его показывает поэт Люкен, нерешительным перед Рубиконом.

Гвалт в оранжерее все увеличивается. После выступления Бертрана из Кавальдоса и Тале — оба настроены враждебно к Бонапарту — слово берет Люсьен: «Я здесь не для того, чтобы противопоставить предложения об объявлении вне закона, но пора Совету вспомнить, что когда легко идут на поводу у подозрений, это приводит к плачевным последствиям. Неужели одно неосторожное действие могло бы заставить так быстро забыть все героические деяния, столько службы, оказанной отчизне?» Ропот прерывает Люсьена. Кричат: «Время идет, ставь на голосование предложение!» — «Нет, — отвечает Люсьен, — вы не можете требовать подобной меры, не выслушав генерала; настаиваю вызвать его на трибуну… Непристойны эти неуместные выкрики, срывающие голос ваших коллег. Они продолжаются и усиливаются. Значит, я больше не настаиваю. Когда вы утихомиритесь, когда прекратится безмерная непристойность, которую вы проявляете, когда вы успокоитесь, вы сами отдадите справедливость тому, кто ее достоин».

Выкрики становятся такими интенсивными, что Люсьену уже не под силу сдерживать ураган. Тогда, снимая с себя тогу и кладя ее на трибуну, он восклицает: «Здесь больше нет свободы. У меня больше нет средств заставить выслушать себя, но, по крайней мере, вы увидите, как ваш председатель в знак всенародной скорби складывает с себя знаки отличия общественной магистратуры».

В своей книге «Революция» Эдгар Кине говорит: «Жалкое зрелище представляет эта Ассамблея — уже в опасности, окруженная, преданная, побиваемая, у которой для защиты от оружия солдат есть только притупившееся оружие совести, новых присяг и клятв, поименное голосование, обещания умереть, вопли и те тщетные протесты, которыми Ассамблея, покинутая нацией в момент опасности, спасается от отчаяния и затягивает свой последний час. Тут было несколько неописуемых мгновений ожидания, когда история находилась в подвешенном состоянии между двумя вероятными исходами: свободой, не находящей никакого способа для своего спасения, и генералом, чувствующим себя стесненно в стремлении покончить с ней, еще не осмеливающимся открыто пойти на узурпацию власти».

Люсьен, положив свою тогу на край трибуны, демонстративно отказался от выступления. Он замечает гренадеров, которых он испросил у своего брата. «Гражданин председатель, мы здесь по приказу генерала», — говорит ему командующий ими офицер. Люсьен отвечает ему громко: «Прокладывайте путь, мы последуем за вами». И, повернувшись к вице-председателю, он дает знак закрыть заседание. Выйдя из оранжереи, он спешит во двор, где находит своего брата на коне, неподвижного и молчаливого, окруженного группой солдат. «Коня мне, — кричит он, — и бить в барабаны!» В мгновение ока он вскакивает на коня одного драгуна, и после барабанного боя в последовавшей затем тишине он с яростью произносит: «Граждане солдаты, я, председатель Совета Пятисот, заявляю вам, что подавляющее большинство этого Совета запугивается несколькими представителями с кинжалами. Эти негодяи, несомненно, подкупленные Англией, хотят поставить вне закона вашего генерала! Обязанный выполнить декрет Старейшин, против которого они восстали, от имени народа я обращаюсь к воинам! Граждане солдаты, спасите представителей народа от представителей кинжала, освободите большинство членов Совета штыками от кинжала! Да здравствует Республика!». На этот призыв солдаты отвечают: «Да здравствует Бонапарт!». И размахивая шпагой, Люсьен восклицает: «Клянусь этой шпагой проткнуть грудь собственного брата, если он когда-либо покусится на французскую свободу!»

Больше генерал не колеблется. Он отдает приказ гренадерам под командованием Мюрата и Леклерка захватить зал заседания Совета Пятисот. Бьют в барабан. И звук барабана заглушает голоса представителей народа, как он заглушил голос Людовика XVI. За несколько мгновений зал пустеет. Депутаты выскакивают из оранжереи через окна в сад. Один цепляется за свою скамью, повторяя, что он хочет умереть здесь. Его поднимают на смех, и он в конце концов тоже убегает вслед за другими.

В Париже с нетерпением ждут известий. Там то распространяется слух о том, что Бонапарт объявлен вне закона, то — что он победил, а Совет Пятисот разогнан. Послушаем мадам де Сталь, ее впечатления от этого насыщенного событиями дня: «Один из моих друзей присутствовал на заседании Сен-Клу. Каждый час он посылал ко мне курьера. То он сообщил мне, что якобинцы должны победить, и я готовилась снова покинуть Францию, но через час я узнаю, что победитель — генерал Бонапарт и солдаты разогнали национальное представительство, и я оплакивала не свободу — она никогда не существовала во Франции, — а надежду на эту свободу, без которой для этой страны нет ничего, кроме стыда и несчастья!»

В течение всего этого дня мадам Бонапарт, мать Наполеона, была сильно обеспокоена, хотя и оставалась внешне спокойной. В борьбу были вовлечены три ее сына, и в случае поражения Бонапарта все трое подлежали бы осуждению и наказанию. Однако она старательно прятала свои переживания в глубине своей пылкой души. Вечером, когда оставались еще неизвестными окон-нательные результаты заседаний в Сен-Клу, она осмелилась отправиться вместе с дочерьми в модный тогда театр Фейдо. Во время спектакля кто-то вышел на сцену и громко произнес: «Граждане, генерала чуть не убили в Сен-Клу предатели отечества!» Мадам Леклерк испустила вопль ужаса. Было девять с половиной часов вечера. Мадам Бонапарт с дочерьми покинули театр и бросились на улицу Победы, где они нашли Жозефину, которая успокоила их.

Семье Бонапарта нечего опасаться. Всякое сопротивление невозможно впредь ни в Париже, ни в Сен-Клу. Солдаты того, кто станет первым консулом, напоминают покорителей, которые разбивают лагерь на ночь прямо на поле боя. В одиннадцать часов вечера Бонапарт зовет своего секретаря. «Я хочу, — говорит он ему, — чтобы завтра проснувшаяся столица принадлежала мне. Пишите!» И он диктует ему одну из тех прокламаций, рассчитанных на эффект, секретом которого он владел, чтобы воздействовать на массы. Он придает государственному перевороту видимость законности. Оба Совета собираются на ночное заседание. Отсутствует большая часть Совета Пятисот. Не важно! Меньшинство будет выдаваться за большинство. Бонапарт, Сийес и Роже-Дюко назначаются консулами и на них возлагается задача подготовить новую конституцию с помощью двух законодательных комиссий. Шестьдесят один депутат из пятисот, обвиненные в желании заставить уважать закон, объявляются неправомочными впредь представлять народ. Люсьен заканчивает ночное заседание такой торжественной речью: «Французская свобода родилась в Версале. С того незабвенного заседания она дотащилась до нашего времени, страдающая непоследовательностью, слабостью и болезненными конвульсиями детства. Сегодня она облачилась во взрослую одежду. Едва вы подкрепили ее доверием и любовью французов, как улыбка мира и довольства засверкала на ее устах! Представители народа, вслушайтесь в пожелания народа и его армии, долгое время бывших игрушкой в руках фракций, и пусть все крики дойдут до глубины ваших душ! Прислушайтесь также к величественному зову потомков! Если свобода родилась в Версале, упрочилась она в оранжерее Сен-Клу. Учредители 89 года были отцами Революции, а законодатели VIII года станут отцами и умиротворителями отечества».

В этом мире нет ничего более простого, чем показать в сверкающих красках любое предприятие, которое удалось. В брюмере, как и во фрюктидоре, сила главенствовала над правом, а у силы всегда есть множество почитателей. Все кончено, партия выиграна.

Три часа утра. Бонапарт садится в коляску и возвращается из Сен-Клу в Париж, жители которого осветили свои дома, чтобы приветствовать его незаконную победу.


Глава XXX


ЭПИЛОГ


Между тремя и четырьмя часами утра Бонапарт возвращается из Сен-Клу в Париж. Вместе с ним в коляске его брат Люсьен, Сийес и генерал Гарданн. Всю дорогу генерал молчалив, задумчив и мечтателен. Буря эмоций сменилась физической и моральной усталостью. Может быть, воображение этого великого актера истории обуревает предчувствие будущего, осознание будущих ролей? Сколько мыслей о капризах фортуны должно приходить ему на ум! Побежденный, он был бы вне закона. Раз стал победителем — нет больше никакого закона, кроме его воли. Потерпевший поражение, он лишь отступник, ренегат, достойный презрения, его лавры рассыпались бы в прах, его заклеймили бы позором и облили грязью. Но как победитель, он ступит на Капитолий, клянясь, что он — спаситель отечества. Потерпевший поражение, он лишь несущий смерть корсиканец. Победитель — это избранный человек, гений-хранитель, вместо поношений и ругательств — гимн славословия и благодарности. Старые партии разоружаются, юные роялисты с воодушевлением спешат встать в ряды под трехцветное знамя. Армия и народ сотрясают воздух бурными приветствиями, священники поют гимны. На форуме, в полях, в храмах, во дворцах, в лачугах — повсюду одинаковое выражение радости.

Однако авторы этого государственного переворота хорошо знают, что овации, которыми их встречают, — это лишь результат успеха, а успех зависит от самых мельчайших случайностей. Победите — и вы герой; потерпите поражение — и вы предатель. Какая насмешка — человеческая справедливость, и сколь шатки и неопределенны приговоры самой истории! Потомки, как всеобщие выборы, без конца пересматривают свое мнение. Правильность в таком-то году, ошибка в таком-то. Голос народа — не глас Божий.

Вот Бонапарт возвращается в свой дом на улице Победы, в тот дом, который всегда приносил ему счастье, он возвращается в дом, где он женился, откуда отправился в Италию и в Египет и куда вернулся все еще победителем, где еще позавчера он подготавливал успех государственного переворота, «предтечу» его верховной власти. Он нежно обнимает Жозефину и пересказывает ей во всех деталях перипетии дня. Он вскользь упоминает об опасностях, с которыми он столкнулся в оранжерее, и сам шутит над своим страхом, который он испытывал, когда нужно было говорить, а не действовать. Затем он отдыхает несколько часов, а утром он просыпается властителем Парижа и Франции.

Судьба вынесла решение. Кто смог бы сопротивляться человеку, которому сопутствует «бог судьбы и войны»? Послушаем одного писателя-демократа, который говорит о пассивном одобрении народа: «Я думаю, это было самым сильным страданием для последних поборников свободы во Франции. После такого страдания любое другое страдание — игрушка. Они полагали, что за ними идет народ, что они завладели его душой. В течение нескольких дней они ходили по городу, оглядывая перекрестки площади. Где же были великолепные ораторы с трибун прошлых ассамблей? Где леса пик, столько раз поднимавшихся, где клятвы, повторявшиеся четырнадцатью армиями, где эта гордая нация, которую так часто приводила в исступление и ярость одна лишь тень властителя? Где была гордость? Где была римская неприязнь? Как в такой короткий срок могли так низко пасть великие сердца? Никакого ответа. Совет Пятисот находил лишь удивленные лица, вдруг подчиненные силой души, недоверчивые или безмолвные. Все развеялось в один момент. Они сами, кажется, преследуют лишь мечту».

Приближается пора, когда республиканская простота уступит место искусному и утонченному монархическому этикету, когда женщина, томившаяся когда-то при терроре в тюрьме, будет окружена роскошью и пышностью, как азиатская царица; когда Люсьен Бонапарт будет поздравлять себя, по его собственному выражению, «с тем, что не вошел в эту схватку принцев и принцесс, ведомую всеми ренегатами Республики». «Так как, кто знает, — добавляет он, — уж не пример ли такого количества ренегатства деморализовал меня политически и даже философски».

Чем больше углубляешься в историю, тем больше она удручает. Вызывают улыбку иллюзии народов — иллюзии свободы, иллюзии абсолютизма. Каждое правительство считает себя бессмертным, прежде чем пасть; ни одно не видит пропасти, разверзшейся под его ногами. Сравнивая результаты с усилиями, начинаешь оплакивать порочный круг, по которому движется человечество. Что сказал бы Бонапарт, что сказали бы его обожатели, его сеиды, если бы им сообщили, каков будет конец эпопеи? А республиканцы, такие гордые, такие убежденные раньше, что подумали бы они о своем внезапном изменении взглядов? Франция дорого заплатила за свои длительные периоды ренегатства. Сжигая то, что она обожала, и переходя к обожанию того, что она сожгла, она начала сомневаться в своих собственных триумфах и пришла к забвению самых блистательных легенд веков, к поочередному осмеянию монархии, империи, республики и к освобождению себя от собственных идей, убеждений, принципов, как актриса расстается с поблекшими костюмами.

Все кончено. Жозефина меняет роль. Она больше не зовется гражданкой Бонапарт. Ее будут называть мадам, как женщин старого режима, прежде чем ее назовут императрицей и Величеством. Республика остается только в названии. Исчезают республиканские институты. Остается один человек. Бонапарт, первый консул — больше чем конституционный правитель, и мало королев имело столько влияния, как его жена. Однако республиканский период политической жизни обоих супругов был по-настоящему самым счастливым моментом их существования. До 18 брюмера Бонапарта могли воспринимать как солдата свободы, а его жену — как настоящую патриотку. В этот период она с редким умением служила интересам своего честолюбивого супруга. Не будь ее, достиг ли бы он таких удивительных высот? Не ей ли он обязан поддержкой Барраса и тем, что в двадцать шесть лет стал главнокомандующим итальянской армии; не была ли она так полезна ему в Милане и в Париже, не она ли завоевала сначала итальянское высшее общество, затем французское; не удалось ли ей во время его египетской экспедиции ослабить зависть Директории; не сумела ли она быть в дружбе как с роялистами, так и с республиканцами, а утром 18 брюмера покрыла цветами шпагу Бонапарта, а в душистой записке, адресованной Гойе, спрятала западню? Динамика неумолима; улыбка мадам Бонапарт сопутствует каждому деянию ее супруга.

После 18 брюмера Люсьен еще полон либеральных иллюзий, совсем как Дону, Грегуар, Карно и сам Лафайетт. Он пребывает в убеждении, что Республика никогда не трансформируется в монархию, и он искренне воображает, что он спас свободу. Позднее он напишет генералу Гувьону Сен-Сиру: «Не согласитесь ли, дорогой генерал, что этого воина, когда-то равного Вам, сегодняшнего Вашего императора, Вы знали как ревностного и искреннего республиканца? Нет, ответите Вы, он вводил нас в заблуждение своим обманчивым видом. А я утверждаю, что он сам заблуждался. Генерал Бонапарт долгое время был республиканцем, как Вы и я. Он служил Республике с известным Вам рвением, с таким, какое Вы, возможно, не осмелились бы употребить на подобном плацдарме и против этого населения. Гордый характер независимых городов, рождавшийся на наших глазах, заставлял его уважать человеческое достоинство; и только когда консульская магистратура была заменена пожизненным консульством, когда решились сформировать некоторое подобие двора в Тюильри и окружили мадам Бонапарт префектами и придворными дамами, только тогда можно было разглядеть изменение в сознании властелина, и он позволил себе обращаться с этим миром так, как, впрочем, весь этот мир того желал».

Возможно, Наполеон был Цезарем вопреки самому себе. Еще вечером 18 брюмера он надеялся добиться одобрения своих Советов и не делать ничего противозаконного. Кто знает? Возможно, не было бы никакого государственного переворота, если бы директоры согласились снизить для него возрастной ценз, коль ему было лишь тридцать лет, а по Конституции для директоров требовался сорокалетний возраст. От чего зависят судьбы республик и империй?

Изначально Бонапарт был республиканцем, а Жозефина — роялисткой. Они станут сторонниками императорского режима, став один императором, другая — императрицей. Но имперское великолепие не заставит его забыть республиканский период. Скромная форма победителя при Арколе ему, возможно, предпочтительней и милей великолепного одеяния при короновании, и не однажды под золотыми лепнинами императорских дворцов добрая Жозефина будет с грустью вспоминать скромный дом на улице Победы, который был святилищем их любви.

Средиземноморское солнце не заставило ее забыть первые лучи восхода. Как и сама Франция, она теряет в свободе столько же, сколько приобретает в величии. Ее почти независимая жизнь сменяется подчинением этикету, ограничениями, свойственными ее высокому положению. Она уже королева, правда, не по происхождению. Покинув свой маленький особняк на улице Победы, она размещается в Люксембургском дворце. Но резиденция Марии Медичи оказывается недостаточно просторной для первого консула и мадам Бонапарт. По прошествии нескольких дней они, король и королева Франции, переместятся в Тюильри. Люсьен, невольный пособник создания империи, будет сокрушаться о том (как он сам об этом говорил), «что Конституция консульской республики так легко была принесена в жертву тому, что можно было бы назвать присвоением монархической власти, что так варварски уничтожили в неудачнике Людовике XVI, лучше всего подходившем к монархии». По требованию супруга мадам Бонапарт вынуждена будет удалить от себя мадам

Талльен и многих других своих лучших подруг из общества Директории. Даже не будет больше произноситься имя Барраса, такого могущественного раньше, а теперь неизвестного и забытого в своем поместье Гросбуа. Бонапарт совсем не любит вспоминать, что когда-то он зависел от этого человека.

Уже видно, как организуется круг льстецов, который можно было бы уже назвать консульским двором. Возродятся идеи и мода прошлого. Многие из республиканских нововведений продлятся не дольше, чем новый календарь. Возрождается общество, казавшееся умершим. Мадам Бонапарт вновь становится той, какой она была не внешне, а в глубине, дамой старого режима. Тюильри не так уж далеко от Сен-Жерменского предместья.

Но с приходом всевозможных успехов, богатств, величия Жозефина не без волнения будет вспоминать свою жизнь при Республике. Тогда она была молодой, а никакие сокровища и богатства не заменят молодости. Тогда у нее была надежда. А разве она не соблазнительнее реальности? Тогда она была красива. А разве для женщины не красота — настоящая империя? Тогда она была любима своим супругом и ей не нужно было блеска трона, чтобы казаться милой ему. В простом муслиновом платье и с цветами в волосах она была ему желанней, чем в платье для коронации, в этом волочащемся по земле платье из серебристой парчи, усеянной розовыми пчелами, и в сверкающей камнями короне. Не было у нее ни конюшни, ни камергеров, ни придворных дам. Но молодость украшала ее лучше, чем диадема.

Несомненно, императрица и королева Жозефина сожалела о том времени, когда в лоне республиканского общества у нее не было другого имени, кроме гражданки Бонапарт.


ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ


Любезный читатель, ты познакомился с одним из периодов, возможно, самым счастливым в жизни первой жены Наполеона Бонапарта.

Мари Жозеф Роз — Жозефиной ее начнут называть с легкой руки Наполеона — пришла в мир под синим небом тропиков, на самом прелестном и живописном среди Малых Антильских островов. Ее родиной стал городок Труазиле на Мартинике, где отец Жозеф Гаспар Таше де ла Пажери пребывал в должности капитана гавани. Кроме того, он был владельцем нескольких кофейных и чайных плантаций. Жозеф Гаспар родился в Карбе на Мартинике в 1735 году в семье, принадлежавшей к старшей ветви старинного французского дворянского рода, младшая ветвь которого оставалась во Франции. Мать девочки Розе Клер де Верже де Саннуа тоже происходила из старинной и уважаемой французской семьи, переселившейся на Мартинику. Она родилась в 1736 году и умерла в 1807 году в Труазиле.

В Мари Роз французский дух соединился со знойным темпераментом тропиков, и в результате возник прелестный тип креолки, своеобразный и привлекательный. Обворожительная грация гибкого тела, матовый цвет лица, прекрасные, мечтательные синие глаза, обрамленные длинными ресницами, темные с красноватым отливом волосы, непокорными локонами обрамлявшие ее продолговатое лицо, и нежный, мелодичный голос — все это безудержно влекло к ней. Сам Наполеон признавался: «Я выигрываю сражения, а Жозефина завоевывает сердца». Не являя собой образец красавицы, эта женщина, полная неизъяснимого очарования, действовала как магнит. Нельзя было оторваться от подвижного миловидного лица, которое столь непосредственно выражало как радость, так и горе. Глаза Мари Роз одновременно таили в себе кротость, преданность, задумчивость, чувственность и страстность. Казалось, все в ней, даже легкомысленность и кокетство, представало в полной гармонии. Ни одного изъяна, кроме разве некрасивых зубов. Но и этот недостаток она умела ловко скрывать, улыбаясь так, что никому и в голову бы ни пришло обратить внимание на сомкнутые губы.

Ее образование соответствовало обычному для всякой креолки воспитанию: ее научили читать и писать, танцевать и немного петь. На Мартинике и не требовалось большего от молодой девушки. Позднее ее невежество могло бы очень вредить ей, если бы она с присущей ей находчивостью не умела направлять разговор на знакомые предметы или же молчать, как только ей грозила опасность конфуза вследствие незнания.

В 1779 году Мари Роз приехала в Париж, выданная на шестнадцатом году ее жизни за девятнадцатилетнего виконта Александра Богарне, тоже уроженца острова Мартиники заботами опытной в этих делах ее тетки мадам Реноден, жившей в то время открыто с маркизом Богарне, отцом виконта. Александр был тщеславным, расточительным и капризным, настоящим прожигателем жизни и баловнем фривольного придворного общества.

Брак не дал счастья юной Мари Роз. Муж обращал слишком мало внимания на влюбленную в него молодую жену, кружась в вихре удовольствий, в чем для него, молодого жизнерадостного офицера, не было недостатка ни в Париже, ни в гарнизонах. Вместе с тем он принадлежал к типу людей, которые, позволяя себе все, что угодно, по отношению к жене выказывали самую низменную ревность. Очень скоро он стал обвинять ее в неверности и даже сомневаться, является ли Ортанс его дочерью. Возможно, это был лишь повод для развода, так как двадцатилетняя Мари Роз пылко любила своего мужа, да и, живя у тетушки, положение которой было двусмысленным, не имела доступа ни ко двору, ни в светское общество. Оставшись без мужа, она некоторое время провела на Мартинике, а затем произошло примирение с супругом. С началом революции он становится депутатом Генеральных Штатов и генерал-главнокомандующим Рейнской армии.

В ее жизни наступает короткий период относительного счастья, по крайней мере, пора светских развлечений; она даже имеет салон.

Затем все резко обрывается. Во время террора генерал Богарне как аристократ схвачен и брошен в тюрьму. Он должен закончить жизнь на эшафоте. В дни его несчастий Мари Роз выказала настоящее благородство души. Несмотря на страдания, которые ей причинил Александр, она приложила все усилия, чтобы вызволить его из тюрьмы. Но все напрасно. Нож гильотины неумолим, а сама Мари Роз весной 1794 года оказывается в тюрьме. Три месяца провела она, оторванная от своих детей Ортанс и Эжена, в самой ужасной из революционных тюрем — грязных помещениях бывшего кармелитского монастыря, где 6 термидора узнала о казни мужа. Та же участь ждала и ее, но судьба оказалась милостива к ней: сильная — настоящая или притворная, подлежит сомнению — лихорадка приковала ее к тюремной койке и помешала предстать перед революционным трибуналом и услышать смертный приговор. Провидение простерло свое охраняющее крыло над женщиной, которой суждено было носить корону Франции. Во время ее болезни случилось невероятное: Робеспьера, могущественного диктатора, державшего в своих руках тысячи человеческих жизней, самого покарала рука Господня! Он искупил на гильотине все свои преступления. Его смерть открыла двери тюрем. Вместе со многими томившимися в них Мари Роз была спасена.

Однако ей спасли только жизнь, больше ничего. Все имения и состояние было конфисковано. От родителей на Мартинике ей нечего было ждать.

Отец, умерший 4 ноября 1791 года, оставил после себя только долги. То немногое, что могла дать тетка, мадам Реноден, не представлялось достаточным для женщины с таким размахом, как Мари Роз. Она никогда не умела вести дела и соразмерять прихоти со своими доходами. С беспечностью истинной креолки молодая вдова сорила деньгами вне зависимости от того, была ли она богата или бедна. Если у нее их не было, она брала в долг. Правда, это качество присуще ей было и в те времена, когда появилась возможность позволить себе все. Даже Наполеону было подчас не под силу регулировать ее расходы. Время от времени она вся в слезах признавалась ему в своих долгах. Он гневался, но платил. Вплоть до Эльбы занимался он денежными проблемами жены.

Можно представить, как обострилась ее страсть к расточительству после месяцев, проведенных в страшных казематах тюрьмы. Однако она оказалась в тот период совершенно лишенной средств, и, естественно, залезла в долги по уши, одалживая даже у прислуги.

Выйдя из тюрьмы 9 термидора, более тридцати лет от роду, с двумя детьми на руках и разоренная дотла, она, используя приобретенные в тюрьме знакомства с дамами старого общества, в долгах и займах начинает жить на довольно широкую ногу.

Мари Роз оставляет свою квартиру на Университетской улице и занимает особняк на улице Шантерен, № 6, который арендует у Луизы Жюли Карро, жены актера Тальма.

С поразительной беззаботностью она стремилась насладиться жизнью или, быть может, наверстать упущенное, а скорее всего, все более расширяя круг знакомств, надеялась на тот счастливый случай, который изменил бы ее положение к лучшему. Кое-кто из новых знакомых помогает ей вернуть клочок земли, принадлежавший мужу, но его она вынуждена быстро продать. Несмотря на растущую дороговизну, мадам Богарне дает обеды и собирает у себя общество. При этом ей еще нужно дать образование детям. Ортанс поместили в самый престижный Сен-Жерменский пансион мадам Кампан, бывшей воспитательницы королевских детей. Эжен же находился в ирландском институте Мак-Дермотта в предместье Сен-Жермен.

Существует множество легенд о том, как познакомились Мари Роз и Бонапарт. Одна из них гласит, что на следующий день после 13 вандемьера, когда Бонапарт стал национальным героем, спасшим Францию от мятежников, он отдал приказ населению о сдаче оружия. Прием оружия производил командир взвода. Он привел в штаб мальчугана лет тринадцати, который просил главнокомандующего вернуть ему шпагу отца — бывшего генерала Республики. Мальчик назвался Эженом Богарне. Наполеон, тронутый пылкостью и нежным возрастом ребенка, распорядился выполнить его просьбу. Увидев шпагу отца, Эжен заплакал. Генерал был растроган и проявил к нему столько доброты, что госпожа Богарне посчитала себя обязанной прийти на следующий день, чтобы поблагодарить генерала. Наполеон поспешил нанести ей ответный визит, пораженный ее появлением.

Позднее на острове Святой Елены Наполеон вспоминал: «Хотя меня не назовешь бесчувственным к женским чарам, но до сих пор (до встречи с Жозефиной) я не был избалован женщинами. Вследствие моего характера я оставался невероятно робок и застенчив в их обществе. Госпожа Богарне — первая, которая немного ободрила меня. Однажды, когда я был ее соседом за столом, она наговорила мне много лестного по поводу моих военных способностей. Похвала опьянила меня. После этого я говорил только с ней и не отходил от нее ни на шаг. Я страстно влюбился, и в обществе давно уже знали об этом, прежде чем я осмелился сказать ей первые слова любви».

Она овладела им всецело, вскружив голову молодому генералу изяществом, всем своим обворожительным существом, мягким мелодичным голосом и кротким взглядом прекрасных глаз. Аромат ее волос, завитых на этрусский манер, матовая белизна голых плеч и рук, украшенных золотыми обручами, до того одурманили его, что Мари Роз Богарне казалась ему совершеннейшим идеалом женщины! При этом богата и знатна: виконтесса! Он не видел и не мог знать, что за внешним блеском скрыто много изъянов. Он видел только очаровательницу, которая, как никто другой, способна была дать ему высшее счастье. Стройный гибкий стан, который она умела с таким совершенством облекать в мягкие, легкие ткани, грациозность и непринужденные, но тем не менее полные достоинства манеры производили на него неотразимое впечатление. Ему даже не приходило в голову, что его идеал старше на шесть лет, да это, скорее всего, не имело никакого значения. Он видел ее молодой, свежей и красивой под пудрой и помадой. Мари Роз (Жозефина) вскоре заметила впечатление, которое она произвела на наивного генерала, и не замедлила воспользоваться этим.

Некоторое время, однако, их отношения оставались чисто светскими. Наполеон был слишком робок и неопытен в любви, а Жозефина чересчур расчетлива, чтобы быстро сдаться. Она понимала, что если молодой корсиканец полюбит, то на всю жизнь. Он захочет ее не как возлюбленную, но как жену. Да и не могла она влюбиться с первого взгляда в неказистого малорослого корсиканского офицера с желто-пергаментным лицом и прямыми неухоженными волосами. Но его военные способности, храбрость под Тулоном были ей хорошо известны. Хотя у него и не было положения, когда они познакомились, но способности, предприимчивый дух предсказывали ему блестящее будущее. Затем 13 вандемьера сразу сделало его героем дня и выставило в выгодном свете его военные способности. Госпожа Богарне мечтала упрочить свое положение. Ей нужен был мужчина, на которого она могла бы опереться. Уже немолода: любовников можно найти сколько угодно, но того, кто сделал бы ее законной женой, не каждый день встретишь. Все это она тщательно взвесила, и ей не пришлось раскаиваться.

Однако нельзя сказать, что лишь исходя из голого расчета в надежде на будущие достижения Наполеона темпераментная креолка уступила упрямой настойчивости. Не могла не заворожить его страсть, любовь неискушенного юного сердца, такая безудержная и пьянящая, что обрушилась на нее уже после двухнедельного знакомства. С первых моментов близости он пишет ей страстные, полные огня письма. Так, например, после одного из вечеров у Барраса он в семь часов утра писал: «Я проснулся полный мыслей о тебе. Твой образ и восхитительный вчерашний вечер отняли у меня покой. Милая, несравненная Жозефина, что за странное чувство пробуждаешь ты в моем сердце! Если ты сердита, огорчена или озабочена, то мое сердце страдает от этого… нет больше покоя для твоего друга… да и как же может быть иначе, если ты разделяешь мои чувства? На твоей груди, с твоих губ я изопью то пламя, которое меня сжигает. Ах, сегодня ночью я убедился, что твой образ не может мне заменить тебя самое!.. Около полудня ты выйдешь из дому, и через три часа я вновь увижу тебя. А пока, mio dolce amor, шлю тебе тысячу поцелуев, но не отвечай на них, потому что твои поцелуи добавляют огня в мою кровь».

Жозефина прекрасно умела раздуть искру в сердце Наполеона во всепожирающий костер. Его страстный язык любви, который только теперь прорвался со всей силой и стихийной безудержностью, был для нее чем-то новым, резко и приятно контрастировавшим с пикантными, двусмысленными любовными признаниями в великосветских салонах. Иногда, впрочем, Бонапарт в своей бурной непосредственности казался ей смешным, забавным, «drole», но нескрываемое восхищение ею, выраженное такими искренне страстными словами, льстило самолюбию.

Она чувствует, что он увлечен ею, принадлежит ей, готов предложить руку и сердце. Но если он хорош как любовник, то годится ли в мужья? Если у нее и были сомнения, то что, в конце концов, она теряла? Доведенная до крайности, может и рискнуть. Он молод, честолюбив, главнокомандующий внутренней армией, в Директории помнят, что он разработал план последнего итальянского похода, и Карно намерен назначить его главнокомандующим будущей кампании. Быть может, это спасение? Да и чем она себя связывает? Браком? Но ведь от него имеется и хорошее средство — развод, потому что ни о священнике, ни о церковном обряде нет и речи.

Его противники утверждали: он женился на Жозефине только потому, что надеялся через нее получить от Барраса командование итальянской армией. Все оказалось гораздо проще. Во-первых, своим назначением он был обязан не Баррасу, не кому-либо другому, а исключительно своим собственным заслугам. Во-вторых, уже давно неотступно мечтал обзавестись своим домом и семьей. И как только встретил женщину, такую непохожую на всех, с кем его сводила жизнь, он решил сделать ее женой, чего бы это ни стоило! Союз с Жозефиной представлялся ему высшим счастьем.

Его безграничная любовь поблекла лишь с годами, когда домашние бури разрушили очарование.

В десять часов вечера 19 вантоза (9 марта 1796 года) имело место гражданское бракосочетание Наполеона Бонапарта с Мари Жозеф Роз Богарне, урожденной Таше де ла Пажери, в ратуше 2-го парижского округа, бывшем дворце маркизов де Галле де Мондрагон. Свидетелями были двадцатилетний Лемаруа, Баррас, Тальен и некто Кальмеле, старинный знакомый Жозефины. Молодой супруг дрожащей от волнения рукой вывел под брачным контрактом: «Napolione Buonaparte».

Событию предшествовало кое-что, предпринятое Жозефиной, стремившейся скрыть свой возраст, потому что ни своему двадцатишестилетнему будущему супругу, ни кому бы то ни было она не желала признаться, что ей больше тридцати двух лет. Ее доверенное лицо Кальмеле, второй опекун ее детей, отправляется в сопровождении некоего Лезура к нотариусу: «Они удостоверяют, что знают лично Мари Жозеф Таше, вдову гражданина Богарне, и свидетельствуют в том, что она родом с острова Мартиники, среди островов Ван, и в данный момент у нее нет возможности добыть акт, свидетельствующий о ее рождении, поскольку остров в настоящее время занят англичанами». Имея документ, заверенный нотариусом, Жозефина смогла объявить, что родилась 23 июня 1767 года, тогда как на самом деле это произошло 23 июня 1763 года. Таким образом она сбавила себе четыре года. Наполеон, со своей стороны, по-видимому, посчитав себя слишком молодым для двадцатидевятилетней женщины, набавил полтора года, заявив дату своего рождения 5 января 1768 года.

Жозефине даже в голову не пришло, что неверным указанием возраста она в случае развода вкладывала опасное оружие в руки своих противников. Наполеон сам так говорил на острове Святой Елены о первом браке: «Бедняжка Жозефина тем самым создала себе серьезные неприятности, потому что в силу одного этого факта наш брак мог быть впоследствии объявлен недействительным».

Брачным договором не предусматривалась никакая общность имущества супругов — ни под каким видом и ни в какой форме; полная раздельность. По договору будущий супруг предоставлял будущей супруге все полномочия, опека над детьми от первого брака оставалась исключительно за матерью; в случае вдовства ей причиталась ежемесячная рента в полторы тысячи франков из имущества мужа (по всей вероятности, он свято верил в свою счастливую звезду), а также она получала все, на что докажет свои права. У будущей супруги — никакого личного имущества: все, чем она обладала, принадлежало ей и покойному мужу — Александру Богарне.

Через два дня после свадьбы генерал Бонапарт один отправляется навстречу славе, которая ожидала его в Италии. По пути он заезжает в Марсель, к своей матери, о которой постоянно говорил с величайшей нежностью. Только теперь он сообщил ей о женитьбе на виконтессе Богарне.

Летиция не одобрила этого брака: невестка показалась ей слишком старой. Куда было бы приятнее, женись он на молоденькой Дезире. И ее, свою прежнюю невесту, он лично попросил не держать зла за тот удар, который он нанес ей. Затем Наполеон отправился в Ниццу, где находился генеральный штаб итальянской армии. 26 марта 1796 года, вдохновляемый любовью к Жозефине и бессмертной славе, приступил к стремительному завоеванию мира. Для Жозефины выигрывал он сражение за сражением, для Жозефины завоевывал города и страны — все только для нее, чтобы бросить к ее ногам.

Если верить свидетельствам современников, Жозефина на первых порах была скорее польщена обожанием супруга, чем покорена, и не отказывала себе в удовольствии в его отсутствие принимать ухаживания многочисленных поклонников, или по меньшей мере одного, Ипполита Шарля, тем более что в обществе, где она вращалась, такое поведение было в порядке вещей.

Ипполит являлся связью между Жозефиной, которая всегда нуждалась в деньгах, и поставщиками, воображавшими, что Жозефина могла стать им полезной. Расточительный, словно откупщик, он делал это весело, как гусар, вздумавший заниматься делами.

Конечно же, до Бонапарта доходили слухи о том, что этот повеса вертится возле его жены, но он долгое время им не верил или не придавал особого значения. Вдруг в какой-то момент ревность захлестывает его. Герцогиня д’Абранте утверждала, что Наполеон даже хотел убить соперника. В качестве главнокомандующего он мог бы устроить это под благовидным предлогом, но, по-видимому, все же не имел такого намерения. Он располагал другими средствами для удовлетворения. В связи со злоупотреблениями в отношении поставщиков Шарля арестовали по приказу Бонапарта, исключили из списка офицеров и отослали в Париж. Там повеса подал в военное министерство прошение об отставке и благодаря рекомендации Жозефины присоединился к предприятию Бодена, наживавшегося на поставках в армию.

Ревность исподволь подтачивала восторженную любовь Наполеона, и со временем она становилась менее пылкой, оставаясь все же достаточно сильной, что позволяло ему прощать мелкие неприятности, исходившие от супруги. Жозефина все еще была идеалом его сердца, все еще царила в нем безраздельно, но огонь страсти не пылал уже с прежней силой.

Египетская кампания надолго разлучила генерала Бонапарта с женой, и его родственники не преминули воспользоваться этим, чтобы вновь вызвать у него сомнения в ее верности. Родня, начиная с матери и кончая самой младшей сестрой и невесткой, старались как можно более живописно представить поведение Жозефины в его отсутствие, при этом не всегда придерживаясь истинного положения вещей. Вина Жозефины была в порядочной степени преувеличена ими, потому что они ненавидели «родственницу» от всего сердца.

Наполеону было горько читать эти сообщения. Всему виной его легковерность, к тому же у него исчезло прежнее доверие к Жозефине. Впрочем, это оказалось последней вспышкой той страсти, какой он пылал с самого начала к Жозефине. Теперь его любовь принадлежала уже не ей одной. Тот, в ком прекраснейшие женщины Италии не возбудили никакого интереса, кто желал лишь одну Жозефину, кто жил только для нее, только для нее одной преумножал славу и ей посвящал все свои победы, единственный во всей армии отказывался от всяческих удовольствий, теперь первый раз почувствовал влечение к другим женщинам.

Возвращался во Францию Наполеон с твердым намерением развестись. Но развод совершенно не входил в расчеты Жозефины. Каким бы милым и очаровательным ни был Шарль, он не генерал Бонапарт, чье имя прогремело на весь свет.

Бонапарт не устоял перед мольбами Жозефины и ее детей, к которым прикипел сердцем. Он все-таки любил эту женщину, у него не было никого ближе и роднее. В глубине души он, быть может, винил в измене не только жену, но и себя. Не надо было оставлять ее одну, следовало всегда оберегать, как он впоследствии поступал с Марией Луизой. Относительно женской верности Наполеон был невысокого мнения. Но можно ли это поставить ему в упрек? Какого рода женщин пришлось узнать ему? Дамы времен Революции и Директории не могли дать ему примера недоступности и твердости. Они жадно бросались на каждое подвернувшееся им случайное удовольствие, отдавались первому чувственному капризу и были неразборчивы. Поэтому он простил Жозефину, однако с одним условием: никогда больше не видеться с Шарлем.

После знаменательной супружеской сцены, происшедшей сразу же после возвращения Наполеона из Египта, когда судьба Жозефины висела на волоске, она стала осторожной. Пропасть, на краю которой она стояла, была слишком глубокой и страшной, чтобы у нее впредь явилась охота еще раз подвергнуть себя опасности свалиться в нее. С этих пор они как бы поменялись ролями. Теперь уже не Наполеон предавался ревности и страстному отчаянию, а Жозефина. С тех пор общество больше не возбуждает сплетни об изменах Жозефины. И причина вовсе ке в возрасте. Наконец Наполеон действительно отыскал лазейку в ее сердце. Чем выше он возносился в славе, величии и могуществе, тем сильнее она его любила. С какой радостью ловила она малейшую искру его прежней страсти к ней! Но теперь Жозефина была ему больше другом, товарищем по жизненному пути, женщиной, которая понимала его лучше всех, перед кем он мог облегчить свое сердце и от кого все еще надеялся иметь детей. Но он уже больше не считал нужным сохранять ей верность.

18 брюмера сделало генерала Бонапарта первым и самым могущественным человеком во Франции. Жозефина стала супругой первого консула и первой женщиной во Франции. Окруженная всевозможной роскошью, она очутилась вновь в том самом Люксембургском дворце, где блистала когда-то на празднествах, устраиваемых Баррасом. Она стала предметом поклонения и обожания, и ее приветливость, доброта и привлекательность явились залогом любви всего французского народа. Позднее Наполеон переселился в Тюильри, и Жозефина здесь спала на настоящей королевской кровати.

Постепенно ее жизнь обрела форму, установленную придворным церемониалом. Приемы и обеды, театры и концерты, аудиенции и представления — все как при бывшем королевском дворе. Теперь Наполеон и Жозефина редко оставались наедине: первый консул был слишком поглощен делами, а Жозефина занята внешней стороной придворной жизни. Только в Мальмезоне их жизнь снова принимала мирный, домашний характер. Там они принадлежали друг другу больше, чем в Париже. В Мальмезоне он посвящал Жозефине каждую свободную минуту. Правда, это сводилось по большей части лишь к обеденному времени, да и то известно, как мало времени первый консул уделял еде в своей неустанной творческой работе. Время от времени, однако, он принимал участие в играх, устраиваемых молодежью, из которой в основном состояло общество Мальмезона. И бегал взапуски с Эженом, Ортанс, Буррьенном и другими. Наполеон не был ловким бегуном, часто падал, над чем сам в первую очередь смеялся от души. В общем, жизнь первого консула в Мальмезоне с семьей протекала в высшей степени счастливо.

Для Жозефины самыми любимыми часами были те, когда она вечером садилась возле постели Наполеона и читала ему что-нибудь вслух своим мелодичным голосом, которого он никогда не мог вдоволь наслушаться. Даже когда у них появились разные спальни, Жозефина каждый вечер, если дела позволяли ему лечь рано, должна была читать вслух до тех пор, пока он не засыпал. До 1802 года он, как добрый буржуа, сохранял привычку спать в одной постели с женой. И только избрав своей резиденцией Сен-Клу, он постепенно приучил Жозефину к тому, что проводил ночи в отдельной спальне.

Мальмезон стал всецело домом Жозефины. Ни Тюильри, ни Сен-Клу, ни Фонтенбло не были так пронизаны ее духом, как этот дворец. Ее индивидуальность сказывалась во всем убранстве, ее душа жила в каждой отдельной вещи. Со своей полуденной, знойной родины она привезла с собой и сохранила любовь к прекрасным экзотическим растениям, цветам и птицам и населяла дворец самыми редкими экземплярами тропической флоры и фауны. В Париже ее покои тоже всегда были убраны цветами, которые меняла каждый день знаменитая цветочница Бернар. В парке Мальмезона по желанию первой дамы были устроены искусственные озера, оранжереи, аквариумы и клетки для птиц. Ее прирожденной расточительности нашлось место, где развернуться. На приобретение редких растений она тратила безумные суммы денег. Так, например, за одну только луковицу тюльпана она заплатила 4 000 франков.

Туалеты Жозефины стоили не меньше. Известно, что в течение одного года она покупала более шестисот платьев. Знаменитый торговец модными товарами Леруа доставлял ей настоящие шедевры изящества и элегантности. Один он предъявлял ей ежемесячный счет больше чем на 15 000 франков. В бытность ее императрицей Жозефине отпускалось на туалеты 600 000 франков, которых, однако, далеко не хватало на удовлетворение всех прихотей. Особенно любила она бриллианты и украшения. Наполеон, который и сам желал, чтобы его придворные дамы увешивали себя золотом и бриллиантами, буквально засыпал жену драгоценностями. Для хранения сокровищ ей уже не хватало шкафа, который служил Марии Антуанетте. А ведь у прежней королевы Франции он никогда не бывал набитым доверху.

Жозефине никак не удавалось справиться со своими издержками. Наполеон беспрестанно оплачивал ее долги, конечно, очень неохотно и часто сердился на жену за ее расточительность. Она стоила ему куда дороже всех его любовниц. Но никогда не устраивал бурных сцен по этому поводу, питая ненависть ко всякого рода домашним ссорам. Однажды он признался Редереру: «Если бы в домашней жизни у меня не было спокойствия и довольства, то я был бы несчастнейшим человеком». Все окружение, знавшее его близко, высказывалось относительно брака Наполеона и Жозефины, что за исключением немногочисленных бурь в раннем периоде это был счастливый брак. Действительно, Наполеон был очень миролюбивым и заботливым мужем. Всегда и везде, где бы он ни находился, летели ли пули над головой, лежало ли на нем бремя походных планов, он всегда думал о своем доме и жене. Если он приезжал в какой-нибудь город, то первое, что делал, писал письмо Жозефине. Если это даже были несколько строк, то он всегда в них справлялся о ее здоровье, сообщал о своем самочувствии, рассказывал о своих успехах или подробностях битвы, сообщал ей о политических событиях, — словом, делился с ней всеми своими радостями и заботами. Если она ему не писала, то он беспокоился о ее здоровье или огорчался, что она не находит времени для него.

Хотя в письмах консула и императора уже не было больше того огня, который пылал в письмах генерала Бонапарта, но все же они написаны заботливым и любящим тоном, говорящим об истинно глубоком чувстве к тому, кому они написаны. В них видна спокойная любовь супруга, счастливого вполне только когда он уверен в благополучии своих близких. Жена была его лучшим другом. Когда она болела, он проводил около ее постели каждую свободную минуту, а если таковых не находилось, то посылал слугу осведомиться о ее самочувствии. Даже ночью при малейшем недомогании Жозефины он требовал докладывать о ее здоровье или же приходил сам спросить ее, как она себя чувствует.

Жозефина прекрасно чувствовала, в чем она особенно уязвима, и разъезжала по водолечебницам, исцеляющим женщин от бесплодия: Экс, Пломбьер, Люксей — и покорно следовала всем медицинским предписаниям. Каждый раз, когда у нее зарождалась иллюзия или надежда, она предавалась великой радости, которой делилась с Наполеоном, а он в свою очередь — с близкими ему людьми. Потом, когда иллюзия рассеивалась, Наполеон, раздраженный, бросал ей резкие слова разочарования.

Он открыто взваливал все на жену, но в тайниках его сознания мелькала мысль, нет ли здесь его вины? Жозефина старалась поддержать и усилить это сомнение.

Со страхом следила она за каждым шагом Наполеона и не скупилась на сцены ревности, на слезы, обмороки. И только когда Наполеон усыновил Эжена, она немного успокоилась, хотя и этот факт не представлялся ей верной и длительной гарантией. Она знала, что Наполеон, потеряв надежду иметь от нее наследников, обратил свои ожидания на братьев, Жозефа и Люсьена. Но у обоих до сих пор рождались только девочки.

Помимо ребенка, который один только, как сказал Наполеон, «утихомирил бы Жозефину и положил конец ее ревности, которой она так мучит мужа», — чем могла бы она привязать его к себе так, чтобы он ни в коем случае не вздумал разорвать связывающую их цепь? И она участвовала во всех официальных актах общественной жизни; ее как первую даму встречали у ворот города, у нее был салон в галереях Тюильри и Сен-Клу, и она была окружена, таким образом, своего рода двором. Бонапарт сам требовал, чтобы она занимала первое место среди всех женщин, включая и свекровь, даже при семейных приемах. Перед лицом Франции и Европы — она первая дама Республики. При таких условиях разрыв с нею не мог не вызвать шума и общественное мнение осудило бы развод. Наполеон еще не поднялся так высоко, чтобы отделаться от нее без всякого риска.

У ее дочери Ортанс, выданной замуж за Луи Бонапарта, в первый же год замужества родился сын, получивший имя Наполеон-Шарль. Ребенок сделался любимцем Наполеона. На племянника он возложил теперь все свои надежды. Он нянчился с ним как настоящий отец, сочинял для него басни, сажал его за стол во время завтрака и видел уже в нем своего наследника. Маленький Наполеон звал большого «дядя Бибишь» и любил его больше всех на свете. Его появление прогнало на время страшное для Жозефины видение развода.

Наполеон достиг вершины своего могущества. Престарелый папа Пий VII лично прибыл из Рима в Париж, чтобы возложить корону на голову необычайного человека. Несомненно, прекраснейший момент в жизни Наполеона, когда он, облаченный в пурпурную мантию прежних французских королей, вместе с Жозефиной подошел в алтарю в соборе Парижской Богоматери, чтобы из рук главы церкви принять корону, венчавшую голову Карла Великого. Он не стал дожидаться, пока папа возложит на него корону, взял ее, возложил на себя собственноручно, после чего короновал и спутницу своей жизни, которая поднималась рядом с ним ступень за ступенью вплоть до трона, завоеванного его шпагой. И Жозефина с достоинством взошла на трон и в течение пяти лет украшала его как прирожденная принцесса. Властители Европы уважали ее и искали в ней поддержки и заступничества перед человеком, раздававшим короны и отнимавшим их по своему усмотрению.

За два дня до пышной церемонии должна была состояться еще и другая. Жозефина, стремясь упрочить свое положение, возжаждала обвенчаться с Наполеоном. Она понимала, что ее доводы не покажутся убедительными, когда большинство людей, окружающих их, находятся в том же положении и это может принять характер оппозиции гражданскому закону, возврата к старому режиму. Когда папа после своего приезда в Париж нанес ей визит, она посвятила его в свои намерения, которые он одобрил и обещал потребовать от императора, чтобы тот согласился на обряд венчания.

Папа и заявил Наполеону, что не может короновать Жозефину, потому что ее брак с ним не получил благословения церкви. После полудня 30 ноября 1804 года эта формальность была исполнена в часовне дворца Тюильри дядей Наполеона, кардиналом Фешем. Свидетелей при этом не было.

Итак, Жозефина стала императрицей. Она не только не явилась помехой Наполеону при его возвышении, но способствовала его величию и славе, оттеняя его геройство и суровость победителя очарованием своей красоты, доброты и грации, что привлекало к ней все сердца. Ей больше ничего не оставалось желать. После церковного брака, а особенно после коронации, она почувствовала уверенность и твердую почву под собой. Разве Наполеон короновал бы ее как императрицу, если бы имел намерение развестись с ней и ради блага государства заключить другой брак, способный ему дать наследника престола? Разве он заключил бы с ней церковный брак, если бы всерьез намеревался его нарушить? Ведь католическая церковь не разлучает тех, кого она сочетала однажды. Так рассуждала Жозефина.

На самом деле образ действий Наполеона не имел ничего общего с политическими намерениями. Только лишь чувство благодарности, чувство обязанности перед женщиной, которую он любил больше всех, счастливой звездой его первых походов, кому он посвятил свою юность, заставляло его поднять ее до той же высоты, какой достиг он сам. «Если я делаю ее императрицей, — сказал он Редереру, — то только из чувства справедливости. Я прежде всего честный человек. Ведь если бы меня бросили в тюрьму вместо того, чтобы возвести на трон, Жозефина принуждена была бы разделить со мной мою участь… Поэтому справедливость требует, чтобы она разделила со мной мое величие…»

Кроме того, Наполеон был крайне суеверен, и ему казалось невозможным расстаться с Жозефиной в тот момент, когда счастливая судьба вознесла его на вершину благополучия и власти. Он смотрел на нее всегда как на свою добрую фею. «Он был убежден, — говорила она сама, — что я приношу ему счастье, и ни за что на свете он не отправился бы в поход, не поцеловав меня перед отъездом. Хотя он меня и бранил, когда узнал… что мадемуазель Ленорман была у меня, а он называл ее обманщицей и грозил посадить в тюрьму, если она будет продолжать спекулировать на моем легковерии, тем не менее не преминул выспросить меня обо всем, что Ленорман нагадала мне на картах. И каждый раз у него появлялась улыбка удовлетворения, когда она пророчествовала ему новые победы». Наполеон был почти так же суеверен, как и сама Жозефина. Кроме того, она все же была для него единственной женщиной, к кому он был действительно привязан и к кому он всегда неизменно возвращался, несмотря на то, что его увлечения отдаляли иногда от нее. Вместо прежней страстной любви он теперь питал к ней нежную привязанность, и это чувство к ней оставалось всегда неизменным. Если бы не ее постоянная безумная ревность, она никогда бы не услышала от Наполеона ни одного грубого слова. Но беспрестанные сцены доводили его иногда до припадков гнева и ярости.

Конечно, ревность Жозефины была небезосновательной. У нее всюду были соперницы: при дворе, среди дам придворного общества и среди жен офицеров. Горькие слезы, бессонные ночи, мучительные часы ожидания — все это теперь изведала она, когда-то так легко игравшая с сердцем страдавшего из-за нее.

Когда в чужих странах вдали от нее Наполеон одерживал победу за победой, Жозефина в Париже мучилась несказанно, что какая-нибудь другая женщина может завладеть его любовью. В 1807 году Наполеон задержался в Польше, как же хотела она находиться возле него. Наполеону, однако, удалось успокоить и отговорить ее от поездки в Польшу. А ведь женский инстинкт подсказывал ей опасность, угрожавшую ее любви, может быть, до нее даже дошли достоверные слухи о его связи с юной Марией Валевской, прелести которой произвели на императора неизгладимое впечатление. Но она покорилась обстоятельствам. И ей предстояло перенести еще один удар.

Ребенок, на которого она возлагала особые надежды, сын Ортанс и Луи, внезапно умер от крупа 5 мая 1807 года. Вновь угроза развода нависла над ней. Страх перед этой возможностью и горе от потери любимого малыша были одинаково сильны в сердце Жозефины.

Смерть племянника поразила Наполеона в самое сердце. Он очень любил ребенка, совсем как сына, которого вознамерился сделать своим преемником, продолжателем династии. «Ты, конечно, поймешь горе, которое я испытываю, — писал он жене из Варшавы. — Я хотел бы быть с тобой, чтобы хоть немного успокоить тебя. До сих пор ты не знала несчастья потерять ребенка, и, однако, испытать это горе, по-видимому, суждено нам всем. Я надеюсь вскоре получить известие, что ты хоть немного успокоилась и чувствуешь себя хорошо. Иначе неужели еще и ты захочешь прибавить мне огорчений?»

Однако с этого момента у Наполеона окончательно созрело решение о разводе. Решение было следствием всех предшествовавших политических событий, вновь утвердивших во Франции единоличную власть. В течение двух лет — с июля 1807 года по октябрь 1809-го, он колеблется, то решает, то снова отступает, и эту странность невозможно объяснить никакими политическими соображениями, она определяется исключительно чувством любви.

Главным же политическим мотивом к разводу было его стремление создать династию. Ему нужен был наследник, продолжатель имени, славы, величия. Внебрачные дети доказывали ему, что не он, а Жозефина была причиной того, что у них не было детей. В 1806 году Элеонора Денюэль родила ему сына, что окончательно утвердило его в решении.

Идея о разводе приходила ему в голову еще в Египте, когда его обуревало чувство ревности. С тех пор родственники старались побудить его к разводу и женить на прирожденной принцессе. Люсьен во время пребывания в Испании даже начинал переговоры относительно брака Наполеона с инфантой Изабеллой. Наполеон упорно отказывался и как-то сказал Редереру: «Как могу я оттолкнуть эту добрую женщину только для того, чтобы достигнуть еще большего величия? Нет, это выше моих сил. У меня ведь тоже есть сердце в груди. Моей матерью была не тигрица, и я не хочу делать Жозефину несчастной».

Но в 1807 году человеческое чувство уступило государственным соображениям. Ребенок! «Мне необходимо было иметь сына от Жозефины, — утверждает Бонапарт впоследствии, — он доставил бы мне удовлетворение не только в смысле политики, но и в смысле моего домашнего благополучия». Жена ведь дана мужу для того, чтобы рожать ему детей. И поступки Наполеона исходили из этого основного положения.

И все же еще два года проходят в самых горьких переживаниях как для Жозефины, так и для Наполеона. Два года слез, жалоб, возмущений, просьб и мольб, с одной стороны, и утешений, вспышек нежности, а также гнева и нетерпения — с другой. Это была жестокая борьба, которую пришлось выдержать Наполеону, прежде чем он смог окончательно расстаться с ней. «Если я разведусь со своей женой, — сказал он однажды Талейрану, — то это будет значить навсегда проститься с тем очарованием, которым она наполняла мою семейную жизнь. Мне придется изучать склонности и привычки другой, более молодой, женщины и приспосабливаться к ним. Жозефина же сама приспосабливается ко всему и понимает меня превосходно. Кроме этого, я проявил бы этим большую неблагодарность к ней за то добро, что она мне сделала».

И тем не менее в течение двух лет шел поиск невесты. В какой-то момент взоры его обращаются в сторону семьи русского царя, и он с ним ведет переговоры о браке с одной из русских княжон. Хотя великой княжне Анне было всего лишь четырнадцать лет, Наполеон соглашался ждать два года до ее совершеннолетия. Однако царица-мать, заклятый враг французского императора, решила дело иначе, категорически отказавшись дать согласие на брак.

По окончании прусского похода заходила речь и том, чтобы сочетаться браком с дочерью короля Саксонского, его друга и союзника. Но этот брак показался ему далеко не выгодным по политическим соображениям, да и принцесса Мария Августа была немолода. Ей было уже тридцать лет, и она, как и Жозефина, тоже могла не дать ему детей.

Между тем началась война с Австрией. Наполеон диктовал императору Францу свои условия мира, и в Вене союз с могущественным императором Франции считали крайне выгодным для государственной политики. Так что, когда Наполеон попросил руки эрцгерцогини Марии Луизы, он тотчас же получил согласие.

Итак, судьба Жозефины была решена. Следовало уступить место принцессе. И она уступила. Она, впрочем, ждала этого, и не только с 1807 года, но всегда, хотя временами ей казалось, что положение ее прочно. Но на этот раз она поняла, что решение окончательное.

30 ноября Наполеон сообщил ей об этом и о том, что акт развода должен быть подписан 15 декабря. С Жозефиной случился обморок, она долго не приходила в сознание, и Бонапарт приказал перенести ее в покои и вызвать врача. Две недели Жозефина не переставала плакать и уже не столько от стремления вернуть его — так как понимала, что это невозможно, — сколько из желания получить больше выгоды из создавшегося положения.

Бонапарт очень переживал и страдал, расставаясь с милой его сердцу спутницей взлета к вершине могущества. И он щедро одарил ее. Она получила все, что хотела: Елисейский дворец как городскую резиденцию, Мальмезон как летнюю, Наваррский замок для охоты, три миллиона в год, тот же почет, каким пользовалась раньше, титул, гербы, охрану, эскорт, весь внешний декорум царствующей императрицы, особое место в государстве, место в высшей степени странное, пожалуй, единственное в своем роде, не имеющее себе примера.

Но деньги, дворцы, титулы — все это ничто для него. Он дает ей больше: свои слезы. Каждый день в течение первых недель после развода Наполеон осведомлялся о самочувствии Жозефины. И встревоженный, как самый верный и нежный любовник, он писал письмо за письмом, заставляя всех окружающих ездить к ней с визитами, желая знать во всех подробностях, как живет его отвергнутая жена.

Тем не менее, когда он явился в Мальмезон, чтобы повидать ее и постараться утешить, то не поднялся к ней в покои, стараясь держаться на виду, потому что хотел, чтобы Жозефина и все поняли, что между ними все и навсегда кончено. И тщательно избегая давать кому-либо повод думать, что та, которая вчера была его женой, состояла теперь при нем в любовницах, он выказывал этим ей новый знак уважения, свидетельствующий о том, какой живой и глубокой, крепкой, способной пережить все, даже молодость и красоту, была и осталась его любовь, зародившаяся тринадцать лет назад, такая страстная вначале, непоколебимая, несмотря на случайные измены, самая властная и самая слепая, какую когда-либо испытывал человек.

После отъезда Жозефины из Тюильри Наполеон провел две недели в Трианоне. А когда вернулся в Тюильри, почувствовал себя страшно одиноким, о чем и написал ей. В своих первых письмах к ней после развода он сообщал, что привел в порядок ее счета: «В кассе Мальмезона ты найдешь 600 000 франков. Возьми их и обнови серебро и столовое белье. Я распорядился заказать для тебя очень красивый фарфоровый сервиз».

После развода Жозефине оставалось прожить еще пять лет. На ее глазах происходило его падение. Как будто с расставанием его покинула звезда, что вела его к славе и могуществу.

В 1814 году Жозефина воскликнула с отчаянием: «Зачем я согласилась тогда на развод? Зачем? Наполеон несчастен, и я не могу быть около него! Его обвиняют несправедливо. Кто может судить об этом лучше меня?» Но смерть унесла Жозефину 29 мая 1814 года, вскоре после отъезда Наполеона на Эльбу. По-видимому, она простудилась, гуляя вечером с императором Александром в парке Мальмезона, и это стало причиной ее внезапной смерти. Последними словами Жозефины было: «Эльба! Наполеон!»

Когда Наполеон вернулся с Эльбы, он говорил секретарю кабинета Флери де Шабулону: «Жозефина была чудная женщина и с большим здравым смыслом. Я горячо оплакивал ее потерю. День, когда я узнал о ее смерти, был несчастнейшим днем моей жизни».

Да, будь Жозефина на месте Марии Луизы, она не оставила бы его и, наверное, сделала бы все зависящее от нее, чтобы соединиться с одиноким изгнанником, утешить его в страдании, скрасить последние дни его жизни. Если бы она была жива и англичане выразили согласие, то, может быть, Жозефина поехала бы в качестве разведенной супруги на остров Святой Елены, чтобы разделить с Наполеоном его унижение, как когда-то делила с ним славу и почести. Тогда политика не стояла бы уже препятствием между ними. Оба они вновь зажили бы жизнью обычных людей, не имея более нужды сообразовывать свои поступки с интересами государства.


Конец XVIII века. Наполеону двадцать шесть лет. Он стремительно движется вперед, к завоеванию Европы и к французскому трону, захватывая территорию за территорией. Он одерживает невероятные победы, а на устах его имя единственной Жозефина. Честолюбие, слава, богатство — это лишь одна сторона его жизни. Другая любовь.

Эта книга о начале отношений Наполеона и Жозефины, о бурной страсти, не знающей логики и доводов разума, страсти человеческой на фоне потрясений нации, охваченной революцией. Это рассказ о женщине, без труда покорившей сердце великого полководца, о котором мечтали тысячи женщин.


Примечания

1

Вантоз — шестой месяц (с 19–21 февраля по 20–21 марта) французского революционного календаря, установленного Конвентом в 1793 году. (Прим. ред.)

(обратно)

2

Вандемьер — первый месяц французского революционного календаря (с 22–24 сентября по 21–23 октября). (Прим. ред.)

(обратно)

3

Директория — коллегия правителей Франции (1795–1799) в период от Конвента до государственного переворота Наполеона Бонапарта. (Прим. ред.)

(обратно)

4

Прериаль — девятый месяц французского революционного календаря, введенного Конвентом в 1793 году. (Прим. ред.)

(обратно)

5

Эклога — стихотворный жанр, пришедший из античности, близкий к идиллии и пасторали. Здесь, вероятно, предполагается сравнение с одой, торжественной песнью. (Прим. ред.)

(обратно)

6

Санкюлоты — название революционеров во время французской буржуазной революции конца XVIII века, носивших простую одежду, в частности, штаны из грубой материи. (Прим. ред.)

(обратно)

7

«Дневник со Святой Елены».

(обратно)

8

Реставрация — восстановление правления династии Бурбонов (1814–1830 гг.). (Прим. ред.)

(обратно)

9

Стендаль «История Наполеона».

(обратно)

10

Письма Наполеона Жозефине. 2, 1823.

(обратно)

11

Арно. «Воспоминания шестидесятилетнего».

(обратно)

12

Вальтер Скотт. «История Наполеона».

(обратно)

13

Эспадон (эспадрон) — вид оружия с клинком, предназначенным для нанесения укола и рубящего удара. (Прим. ред.)

(обратно)

14

Маны (лат. — manes) — по верованиям древних римлян — души предков, почитавшиеся как божества. Здесь — души погибших. (Прим. ред.)

(обратно)

15

Мадам де Сталь. «Размышления о французской революции».

(обратно)

16

«Дневник со Святой Елены»

(обратно)

17

Шатобриан. «Воспоминания».

(обратно)

18

Кибела — мифическая мать богов, богиня плодородия, иногда власти, у фригийцев и у других античных народов. (Прим. ред.)

(обратно)

19

Лорд Байрон. «Чарльд Гарольд».

(обратно)

20

Нунции — послы папы римского. (Прим. ред.)

(обратно)

21

Цизальпийский — находящийся к югу от Альп. (Прим. ред.)

(обратно)

22

«Монитор». VI год.

(обратно)

23

«Департамент иностранных дел во время Революции».

(обратно)

24

Куртка с узкими фалдами, одежда якобинцев.

(обратно)

25

Брюмер — второй месяц календаря Конвента (с 22–24 октября по 20–23 ноября). 18 брюмера Бонапарт пришел к власти путем государственного переворота. (Прим. ред.)

(обратно)

26

Речь идет о Директории. (Прим. ред.)

(обратно)

27

Ванты (голл.; морск.) — снасти стоячего такелажа (оттяжки из стального или пенькового троса), которыми производится боковое перемещение мачт. (Прим. ред.)

(обратно)

28

Мамлюки (мамелюки) личная гвардия египетских султанов. (Прим. ред.)

(обратно)

29

Парвеню — выскочка, человек, пробившийся в слои привилегированных или богатых людей общества. (Прим. ред.)

(обратно)

30

«Отелло», акт III, сцена 3.

(обратно)

31

Коммодор — командир английского, голландского, американского соединенных кораблей, не имеющий воинского звания. (Прим. ред.)

(обратно)

32

Улемы — мусульманские богословы, занимающие места судей. (Прим. ред.)

(обратно)

33

Портик — отверстие в борту судна.

(обратно)

Оглавление


Имбер де Сент-Аман


ЖОЗЕФИНА


Глава I

ПОСЛЕ СВАДЬБЫ


Глава II

ПРАЗДНОВАНИЕ ПОБЕД


Глава III

ВСТУПЛЕНИЕ БОНАПАРТА В МИЛАН


Глава IV

ПРИБЫТИЕ МАДАМ БОНАПАРТ В ИТАЛИЮ


Глава V

ЖОЗЕФИНА НА ВОЙНЕ


Глава VI

ОТ КАСТИЛЬОНА ДО АРКОЛА


Глава VII АРКОЛ


Глава VIII

ПОСЛЕ АРКОЛА


Глава IX

ОКОНЧАНИЕ ИТАЛЬЯНСКОЙ КАМПАНИИ


Глава X

ДВОРЕЦ СЕРБЕЛЛОНИ


Глава XI

ДВОР МОНТЕБЕЛЛО


Глава XII

14 ИЮЛЯ В МИЛАНЕ


Глава XIII

БОНАПАРТ И 18 ФРЮКТИДОРА


Глава XIV

ПАССЕРИАНО


Глава ХV

ЖОЗЕФИНА В ВЕНЕЦИИ


Глава XVI

КАМПО-ФОРМИО


Глава XVII

ВОЗВРАЩЕНИЕ БОНАПАРТА ВО ФРАНЦИЮ


Глава XVIII

ТОРЖЕСТВО В ЛЮКСЕМБУРГСКОМ ДВОРЦЕ


Глава XIX

ТОРЖЕСТВО В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ


Глава XX

БОНАПАРТ И ЖОЗЕФИНА ПЕРЕД ЕГИПЕТСКОЙ ЭКСПЕДИЦИЕЙ


Глава XXI

ТУЛОНСКОЕ ПРОЩАНИЕ


Глава XXII

ПАРИЖ НА VII ГОДУ РЕСПУБЛИКИ


Глава XXIII

ЖОЗЕФИНА ВО ВРЕМЯ ЕГИПЕТСКОЙ КАМПАНИИ


Глава XXIV

БОНАПАРТ В ЕГИПТЕ


Глава XXV

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЕГИПТА


Глава XXVI

ВОССОЕДИНЕНИЕ БОНАПАРТА И ЖОЗЕФИНЫ


Глава XXVII

ПРОЛОГ 18 БРЮМЕРА


Глава XVIII

ДЕНЬ 18 БРЮМЕРА


Глава XXIX

ДЕНЬ 19 БРЮМЕРА


Глава XXX

ЭПИЛОГ


ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ


home | my bookshelf | | Жозефина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу