Book: Двойное подданство



Бен Дункельман

Двойное подданство.


… Крепко пьющий, отчаянно сражавшийся канадский воин рассказывает правдивую

историю своей богатой событиями жизни…


Перевод с английского М. Дубинского.

Предисловие переводчика.

Мне захотелось перевести эти мемуары с английского языка, так как их ныне

покойный автор имеет некоторое, не столь уж отдаленное, отношение к моей семье.

Недавно узнав об этом, я решил дать возможность русскоязычным читателям, не

владеющим английским (хотя и мало кто в наше время не читает по-английски),

познакомиться с ней.

Прошу простить наличие большого числа синтаксических и некоторого числа

стилистических ошибок.

Поскольку здесь используется не метрическая система мер, даю небольшую

справку.

1 дюйм примерно 25 мм

1 фут = 12 дюймам, примерно 30 см.

1 ярд = 3 футам, примерно 90 см

1 миля примерно 1600 м

1 унция примерно 28 граммов

1 фунт = 16 унциям, примерно 450 граммов.

1 акр примерно 0,4 га

Прошу обратить внимание на слово "примерно" и не использовать эту табличку в

серьезных расчетах.

Английский язык, на котором написана книга, и иврит, на котором ведется

значительная часть диалогов, переведенных, в свою очередь, автором на английский, а

мною на русский, имеют одну общую, но противоположную особенность. В английском

языке, как известно, нет слова "ты", в иврите нет слова "вы" в единственном числе. Таким

образом, по-английски все на "вы", на иврите - все на "ты". Это существенно облегчает

перевод с английского на иврит и обратно. Однако, на русском языке разговор, скажем,

братьев на "вы" или солдата с генералом на "ты" выглядит несколько искусственно и

несет какой-то дополнительный смысл, которого на самом деле нет.

Я переводил диалоги так, как их принято вести на русском языке, хотя иногда,

возможно, ошибался.

По правилам английской транскрипции фамилия автора и главного героя должна

произноситься "Данкелман", я пишу ее так, как принято в русскоязычных источниках.

В английской армии пушки классифицируются как по диаметру снаряда, так и по его

весу. Поэтому читателей не должны смущать такие выражения, как "25-фунтовая

гаубица".

В канадской армии полк (regiment) как правило, имеет название,

роте (company) присваивают букву английского алфавита,

взвод (platoon), батальон (battalion), бригада (brigade), дивизия(division) нумеруются

цифрами.

------------------------------------------------------

Авторское вступление

При написании этой книги я основывался, главным образом, на собственных

воспоминаниях об описываемых в ней событиях. А также на личных архивах, в том числе

письмах, рукописях и документах тридцатипятилетней давности.

В написании глав, касающихся моего участия во второй мировой войне, мне очень

помогли книги подполковника Бернарда «История королевской пехоты Канады» и

подполковника С. П. Стасси «Победная кампания», на которые я часто ссылаюсь. Оба

джентльмена были столь добры, что прочли и прокомментировали этот раздел моей

рукописи.

За главы о войне 1948 года я должен выразить глубокую благодарность покойному

Иосифу Эйтану, многолетнему другу, предоставившему мне точные данные о 7-й

бригаде. Я благодарен многим другим, слишком многим, чтобы перечислить их здесь,

снабдившим меня информацией о ходе войны за независимость 1948 года из первых рук.

Много книг написано об этой войне, некоторые из них не совсем точны (см. Приложение), но все они помогли мне в уточнении дат, политической обстановки и т.д.

Я хотел бы поблагодарить уважаемых Гарри Батшоу, министра юстиции, и Мейера В.

Вейсгалла, директора института им. Вейцмана, а также многих других, слишком многих

для перечисления здесь, за их поддержку и помощь в издании книги. Я благодарен

моему однополчанину Ицхаку Рабину, премьер-министру Израиля, за его замечательное

предисловие и моей жене Яэли за печать рукописи и множество исправлений и

замечаний, сделанных в процессе печати. Наконец, особая благодарность Перецу

Кидрону за компоновку окончательного варианта рукописи и Дугласу Гибсону из

канадского издательства Макмиллан, за окончательное редактирование.


Предисловие Ицхака Рабина, премьер-министра Израиля

Видимо еще не пришло время рассказать все о группе выдающихся, преданных делу

мужчин и женщин, носившей имя Махал. Они появились в момент наиболее острой

необходимости в те тяжелые смутные дни войны за Независимость 1948 года.

Пять регулярных арабских армий напали на нас со всех сторон. Население тогда вряд

ли превышало 600 тысяч человек. Мы были столь малочисленны, недовооружены,

незащищены, что некоторые эксперты пророчили возродившемуся государству Израиль

не более нескольких недель жизни. Британцы оставили после себя всеобщий хаос и

застой.

Мы знали, что ставка была невероятно высока. На чашу весов была брошена сама

история евреев. Если мы проиграем, то не будет ни выживших, ни Израиля, ни евреев, ни

еврейской культуры. Две тысячи лет мы ждали того исторического момента, когда

получим право на самоопределение на еврейской Родине. К началу борьбы наш народ

уже был обескровлен, потеряв 6 миллионов братьев и сестер в нацистском Холокосте.

Мы сражались тяжело и дерзко, на ходу организуя нашу еще маленькую, плохо

вооруженную армию. Все физически здоровые мужчины, женщины, юноши вступили в

ряды сражающихся за национальное и собственное выживание.

Мы не были одиноки. Слово пересекает океаны. Евреи разных стран пробирались в

ряды добровольцев. Это не были корыстолюбцы. Это были еврейские патриоты, не

желавшие иной награды, чем участие в сражении за безопасность государства Израиль.

Мы назвали их Махал, сокращение от Митнадвей Хуз Ла’эрец – зарубежные

добровольцы. В то время их было около трех тысяч, главным образом ветеранов второй

мировой войны из иностранных армий. Некоторые не были евреями, однако считали эту

освободительную войну своей. Их военные навыки помогли создать почти с нуля наши

авиацию, бронетанковые войска, артиллерию и даже флот. Многие отдали свои жизни в

боях. Некоторые приехали нелегально, под чужими именами, рискуя доставить

неприятности собственным правительствам в случае разоблачения. Вклад этих

небольших групп мужчин и женщин – славная страница истории борьбы за

независимость.

Бен Дункельман – доброволец Махала. Я впервые узнал его в 1948 году, будучи

молодым офицером Пальмаха*, командующим бригадой «Харель». Иерусалим был в

осаде, я же имел приказ возобновить движение по береговой дороге и помочь столице.

Бен включился в боевые действия. Его специальностью были тяжелые минометы, и он

усиленно обучал этому остальных бойцов. Полученная им в канадской армии

квалификация офицера помогла нам освободить от осады большой участок холмистой

дороги.

Его смелость и находчивость привлекли внимание Давида Бен-Гуриона, бывшего

тогда министром обороны и премьер-министром. Бен-Гурион попросил его принять

командование седьмой танковой бригадой, вооруженной преимущественно трофейными

танками и множеством самых разных транспортных средств. Бен командовал 7-й

бригадой в важнейшем сражении, в результате которого была освобождена значительная

часть Галилеи. Его танки в горах на дальнем севере углубились в Ливан до реки Литани, откуда, в конце концов, пришлось уйти. Теперь мост на Северной дороге, идущей вдоль

ливанской границы, называется мостом Бена. Так Израиль отметил храброго солдата и

гордого еврея, пришедшего на помощь своему народу на решающем повороте истории.

Далее следует собственно повествование Бена Дункельмана. Это не официальная

история войны за независимость, как он сам считает. Это скорее личные впечатления

того, кто разделил с нами собственную смелость, профессионализм, преданность,

характер, чтобы восстановить имя Израиль на подобающем месте карты мира.

Иерусалим, Январь 1976.

---------------------

*Пальмах – еврейские вооруженные формирования, организованные еще до

создания государства Израиль, впоследствии ставшие Армией обороны Израиля.

Прим. перев.

Глава 1. Не на жизнь, а на смерть

Группа арабов в развевающихся одеждах поднималась на холм навстречу нам, сбитым

в тесную кучку. По их свирепым лицам было ясно, что это не мирная прогулка. Я знал, что

мой запрет косить траву между апельсиновыми деревьями в нашем поселении им не по

нраву. Похоже они собирались с этим что-то делать.


Когда до нас оставалось около десяти ярдов они остановились, и один вышел вперед.

Это был устрашающего вида мужчина шести футов четырех дюймов росту с

соответствующей шириной плеч. Он оценивающе посмотрел на нас и самонадеянно

улыбнулся. Затем, не говоря ни слова, шагнул вперед и медленно положил руку на мой

лоб, потом на свой. Жест без сомнения означал вызов.


Пока мы петляли друг возле друга в красной пыли, я глубоко задумался. Черт побери,

это слишком далеко от Верхне-Канадского колледжа. По справедливости, как всякий

обеспеченный торонтовский парень, которому исполнялось восемнадцать в 1931 году, я

должен был готовиться к поступлению в университет или к семейному бизнесу, а не

драться за свою жизнь в пыли еврейского поселка в самом сердце Палестины.


По иронии судьбы, люди, из-за которых я и попал-то сюда, мои родители, больше

всего боялись этого. В регулярной переписке они откровенно настаивали на моем

возвращении в Торонто. Косвенным образом они несли ответственность за мое

пребывание здесь, поскольку я рос вполне осведомленным о своем еврейском наследии.

Затем, к их последующему сожалению, они сделали мне самый лучший подарок на

восемнадцатилетие, который только можно было представить в 1931 году. Это был билет

в Палестину через Европу и 500 долларов* на расходы.


Я, конечно же, использовал подарок с максимальной отдачей. Круиз из Нью-Йорка на

роскошном лайнере предоставлял все удовольствия летнего трансатлантического

путешествия, и я полностью погрузился в них. Потом была Голландия и круиз вверх по

Рейну. Под влиянием мелькающих пейзажей, интересных попутчиков и обильного

количества прекрасных местных вин я провел круиз в состоянии практически постоянного

легкого опьянения. Германия оказалась замечательным местом, и в приподнятом

настроении я приступил к следующему этапу путешествия – поездом в Геную.


В купе со мной ехал приветливый молодой немец по имени Генрих, не возражавший

против обращения Генри. Мы с удовольствием общались на английском, перескакивая с

одной темы на другую, пока поезд, пыхтя, тащил нас на юг. Почему-то я упомянул

Гитлера. «А, Гитлер, - сказал попутчик пренебрежительно, - я немного о нем знаю, он

никогда не станет влиятельной фигурой в Германии». Затем, подумав, добавил: «А вот

насчет евреев он прав!».


Меня это поразило и возмутило: «Прав?». Наслышанный о его идеях относительно

евреев я не мог понять, что же в них правильного. «Понимаешь, - сказал Генрих со всей

серьезностью, - после войны два миллиона евреев приехало в Берлин из Галиции и

Польши. Сейчас в их руках весь важнейший бизнес и промышленность Берлина. Скоро

они будут управлять всей Германией. Гитлер прав!».


Я попытался опровергнуть его утверждение, сказав, что в Германии не более 600 000

евреев. Большинство живет там уже несколько поколений, они ассимилированы и более

немецкие, чем немцы.


Он остался при своем мнении. «Это правда, - сказал он непреклонно,- это должно

быть правдой, я читал об этом в наших газетах».


Я продолжал настаивать. «Да, - согласился он, - в нашей маленькой баварской

деревушке не было евреев». Фактически он за всю жизнь не видел ни одного еврея.

Пришло время взорвать мою бомбу.


«Я еврей», - холодно сказал я. Сначала он не хотел верить. Потом смутился. Мы оба

молчали, говорить было не о чем.


В Генуе я встал перед выбором: либо ехать на восток, в Палестину, либо - на запад, в

Париж. Побывать и там и там не хватало денег. Я был молодой, счастливый, удачливый,

любящий удовольствия парень. Но, видимо, устал от Европы, ее замки и музеи

пресытили меня. Возможно, Генрих-Генри шокировал меня своим наивным

антисемитизмом. Или это началось гораздо раньше, когда маленьким мальчиком я с

любопытством слушал как взрослые в Торонто долго и серьезно говорили о «земле

наших предков». Независимо от мотивов мое решение было импульсивным и

инстинктивным. Тогда в Генуе я почувствовал внезапную тягу к стране, о которой

говорили как о гавани, в которой евреи защищены от генрихов всего мира. Выбор был

сделан. Выбросив из головы Париж, я отправился покупать билет. Еду в Палестину.


Итак, десять месяцев спустя, я оказался барахтающимся в пыли в поединке с арабом.

Это была жестокая кровавая драка кулаками, ногами, коленями, локтями и даже

головами. Хотя мне было всего восемнадцать, я весил около двухсот фунтов при росте 6

футов 2 дюйма и мог бить, рвать, пинать, бодать и колотить как взрослый мужчина.

Постепенно я начал побеждать. Оседлав противника, бил снова и снова, пока его тело не

обмякло. Качаясь, я встал на ноги к радости моих соратников и похромал прочь, стирая

кровь с лица. Я слышал, как сзади арабы подобрали своего бойца и повели вниз.

Первый раз я дрался с человеком, готовым убить меня. Видимо, не последний.

---------------------------------------------------------------

*В 1931 году американский доллар стоил в 10 раз дороже, чем в 2000. Прим. перев.

Глава 2. Два эпизода

Два события из моего детства показывают, что двойное подданство доминировало в

моей жизни, оно же дало название этой книге. Я канадец и еврей. Я связан двумя узами

верности и это сделало мою жизнь особенной.


Первый случай связан со значительным моментом мировой истории. Помню себя с

родителями на Янг-стрит – главной магистральной улице Торонто. Мы смотрели парад.

Парад вернувшихся с победой участников Первой мировой войны. Мне было пять лет и я

почти не осознавал важности происходящего. Но это было несущественно. Я махал

маленьким флажком Соединенного королевства полностью захваченный зрелищем.

Бесконечные колонны крепких солдат шли строевым шагом, некоторые в хаки, некоторые

- в шотландских юбках. Стук сапог сопровождался музыкой полковых оркестров или

рёвом волынок. Кони с грохотом тащили громоздкие пушки или несли звякающих

оружием кавалеристов. Яркие знамена и флаги колыхались на ветру. Кругом, на сколько

хватало глаз, было ревущая толпа, чествующая героев, вернувшихся с войны, чтобы

положить конец всем войнам.


Следуя традиции, я должен бы сейчас сказать, что в тот момент решил стать

солдатом, и только когда моя мечта сбылась, почувствовал себя счастливым. Все было

совсем не так.

Как все пятилетние дети, я любил оркестры и парады (должен признаться, до сих пор

люблю) и восхищался солдатами. Но никогда, даже в тот момент, не хотел быть одним

из них. Только волею судьбы я, идеалист и интернационалист, не любящий национализм

и все его ухищрения, включая национальные армии, провел лучшие годы жизни в

военной форме, участвуя в межнациональных войнах. Я носил знаки различия двух

армий, при этом всегда ощущая себя солдатом по необходимости, а не по своей воле.

Поскольку меня ждала масса разных дел, я всегда стремился как можно скорее вернуться

к гражданской жизни. Возможно причина подобной ереси в том, что я повидал слишком

много боевых действий, чтобы романтика военной службы вскружила мне голову.


Но в тот момент, на торонтовском параде, я понял одно: я канадец, горжусь своей

страной и готов сражаться за нее, если это потребуется.

Второй случай произошел двумя годами позже в нашем загородном доме на берегу

озера, немного севернее Торонто. Не было оркестров, не было веселой толпы. Был

холодный серый день и самым громким звуком был шум дождя, поливавшего озеро и

сырой теннисный корт, на котором мы с братом и сестрами столпились в ожидании. Мне

было семь лет, и я начинал понимать, что значит быть евреем.

Родители рассказывали нам о еврейских погромах в России во время Гражданской

войны. Моя мать, неутомимая благотворительница, активно занималась поисками крова

для осиротевших в этой бойне детей. Мои родители решили взять одного из таких сирот в

нашу семью. Сейчас, несмотря на дождь и холод, мой брат Джо, я и наши сестры Зельда

и Рони терпеливо ждали встречи с новым братом.


Долгое ожидание заканчивалось. Когда мама и папа подъехали, мы возбужденно

столпились около машины и благоговейно отпрянули и замолчали, видя, как мама

помогла выйти из машины бледному молчаливому мальчику. На его измученном лице

выделялись огромные черные глаза. Он безмолвствовал, а глаза были чисты и смотрели

вдаль.

Это было вне нашего понимания. Устроив Эрни в его комнате, мама увела нас и

попыталась объяснить причину его нынешнего состояния. Родителей убили на его глазах,

его самого разлучили с остальными членами семьи. Он прошел полмира, переходя из

рук в руки, не осознавая, где он и что с ним произошло. Он все еще в шоке.


Это мы поняли еще меньше. Мальчик моего возраста, часами лежащий на кровати,



уставившись в стену, игнорируя наше дружелюбие, послужил нам страшным уроком.

Наблюдая за ним, мы поняли, что значит быть евреем в других частях света. Урок

длился две-три недели, пока Эрни не оттаял и не стал полноправным членом семьи к

большой нашей радости. Это я никогда не забуду.*

Семья, в которую вошел Эрни, была очень обеспеченной и счастливой. Домом моего

детства был раскинувшийся на большой площади особняк в английском стиле. Он стоял

на 90-акровом участке, известном как ферма Солнечный ручей, на окраине Торонто.

Огромный дом с тремя этажами жилых и подсобных помещений на одной стороне и

двумя этажами гостевых комнат на противоположной. Там же были гостиная,

биллиардная и библиотека, располагавшиеся вокруг огромного просторного зала,

большие стеклянные двери которого вели в широкий внутренний двор с лужайкой. К нему

примыкала гигантская оранжерея с солярием, пальмами, лимонными деревьями,

орхидеями и всевозможными экзотическими растениями. Там же была комната для

горшков с цветами, которые готовили к высадке летом. Севернее была охотничья

комната, вся отделанная дубом. Скошенный потолок покоился на массивных дубовых

опорах, пол и стены были тоже дубовые. Изысканная мебель стояла вокруг огромного

антикварного барного стола. Под нависающим балконом была ниша с гигантским

камином, в который легко можно было положить пятифутовые бревна. В холода мы

собирались здесь полюбоваться его пламенем.


Наш дом был теплым и уютным. Огромный, он внушал чувство обжитости. Всегда

полный гостей, веселый и дружелюбный. Гости постоянно находили чему удивиться и

порадоваться. Бар под балконом имел потайную панель, открывающую вход в подвал.

Там был тоннель, ведущий к ложбине, прорытый под сараями с садовым инвентарем. Эта

ложбина была замечательной частью дома. Три садовника присматривали за подъездной

дорогой в тысячу ярдов и за 35 акрами лугов, садов, газонов, сбегающих к берегу реки

Дон. Усадьба была фантастическим раем для детей, хватало места и побродить, и

поиграть, и поразведать, и поохотиться. В выходные вся семья любила кататься верхом

по окрестностям. Папа, Эрни, сестры Зельда и Рони, все подолгу скакали, с брызгами

проходя ручьи, двигаясь по тропам, пересекающим наши угодья.


Видимо Солнечный ручей и привил мне на всю жизнь любовь к открытому воздуху. Он

дал мне и многое другое, спасибо отцовскому фермерскому энтузиазму. Благодаря нему

у нас водилась элитная домашняя птица, в одном из речных заливов мы держали уток,

пока нашествие бродячих собак не погубило их. Некоторые сельскохозяйственные

увлечения отца передались мне и очень пригодились в будущем.

Всем этим изобилием мы обязаны успешному отцовскому бизнесу. История

разбогатевшего нищего, которая порадовала бы сердце Горацио Алгера**. Папа часто

рассказывал, как по приезде в Америку из Польши его, маленького мальчика, угостили

бананом. Слишком гордый, чтобы показать, что ничего подобного не видел, он выбросил

сердцевину и смело впился зубами в кожуру. Он всегда был готов броситься в

неизведанное. Есть фотография, где отец в тринадцатилетнем возрасте открывает

обувной магазин в Бруклине. Начав бизнес, он сразу проявил находчивость и склонность

к риску. Реализуя свою блестящую идею продажи обуви в кредит, папа сильно оживил

торговлю. Все его друзья пришли за обувью, но так и не заплатили за нее. Он

обанкротился.

Позже, когда семья переехала в Торонто, папа стал работать на своего отца,

работавшего по контракту в фирме, обметывающей петли для производителей одежды.

Работа состояла в том, чтобы собрать одежду у заказчиков. Ему приходилось регулярно

ездить по маленьким швейным мастерским. То, что он там видел, произвело на него

тяжелое впечатление. Мужчины, женщины, дети в тесных и душных подвалах или

потайных комнатах, в случае пожара превращавшихся в ловушки, вкалывали с утра до

вечера за несколько центов в час. Эти страшные картины привели папу к мысли, что в

своем бизнесе (если приведется) он не потерпит таких потогонных методов.

Но не только условия труда интересовали его в этих поездках. Постепенно он начал

приглядываться к одной фабрике, производящей униформу, и вскоре заметил, что

хозяину много помогает его дочь Роза, выполнявшая бухгалтерскую работу. От его

внимания не ускользнуло, что, кроме блестящих способностей к расчетам, она еще и

очень привлекательна. Они начали встречаться и поженились в 1910 году.

Незадолго до этого отец окунулся в собственный бизнес. На накопленные полторы

тысячи долларов купил небольшую оптовую компанию, торгующую костюмами. Бизнес

шел плохо, и начались трудности. Попав в беду, папа обычно в корне менял тактику и,

следуя ей, выходил из положения смело и энергично. Поскольку оптовая торговля стал

убыточной, он решил идти прямо к покупателю, надеясь улучшить положение торговлей

розничной. Несмотря на скудные средства, собрал из остатков 25 долларов и предложил

их в качестве приза за лучшее название новой компании. Выиграл приз торонтовский

журналист. На крошечном арендуемом доме отец прикрепил вывеску "Tip Top Tailors"***.

Последние деньги ушли на плакат: «Костюмы. Одинаковая цена. Всего 14 долларов».

У него возникла блестящая идея продавать все по одной цене. В первый день было

распродано двадцать костюмов. Бизнес начал развиваться. Продажи росли, быстро

появилось еше несколько магазинов с той же вывеской. Вскоре он выкупил множество тех

самых мастерских, для которых его отец обметывал петли.

Из того крохотного магазинчика на Янг-стрит «Tip Top Tailors» вырос в компанию,

насчитывающую 65 магазинов и три тысячи дилеров. Самую большую сеть магазинов

одежды в Канаде.

________________________________________________________________________

* О дальнейшей судьбе этого мальчике в книге не упоминается. Вдова автора

рассказала, что он так и остался жить в Канаде и умер в пожилом возрасте. Прим.

перев.

**Американский писатель, популярный в конце XIX века. Большинство героев

Алгера чудесным образом превращаются из бедняков в богачей. Прим. перев.

*** Самые Лучшие портные. Прим. перев.

Глава 3. Отрочество

Благодаря богатству отца, я рос в Торонто, не зная ни в чем нужды. Папа был

поглощен бизнесом, а мама, казалось, постоянно была занята благотворительностью.

Поэтому в детстве за нами присматривала гувернантка. Должен признать, к своему

стыду, что для нас было делом чести выжить ее из дома как можно скорее. Одну

несчастную девушку мы довели так, что она сбежала в первый же день.

Позже, в частной школе, мое поведение не стало лучше, а успеваемость, мягко

говоря, была как у Уинстона Черчилля. Но на спортивных площадках я приходил в себя, с

огромной энергией играя в футбол и хоккей. Будучи очень высоким, сильным и

выносливым, мог играть без отдыха. Поэтому наша тактика была проста и состояла в

том, что я должен был постоянно вести мяч. Главным тактическим принципом институтов,

игравших против Верхне-Канадского колледжа (или Джарвиса, или Северного – я часто

менял институты) был «Остановить Дункельмана».

Так получилось, что мы с братом Джо были единственными евреями в школе.

Возможно потому, что он тоже был большим и сильным, мы не ощущали открытого

антисемитизма ни в школе, ни где-либо еще. Моя юность была абсолютно беззаботной. В

течение учебного года я занимался игровыми видами спорта, а во время летних каникул

ходил под парусом, рыбачил и купался в близлежащем озере Симко. Так легко можно

было превратиться в испорченного плэйбоя, но моя мама была бы очень этим

недовольна.

Мать была сгустком энергии, ее страстью стала общественная работа. Будучи

офицером Канадского Красного Креста, была награждена Медалью Коронации в 1937

году за свой гуманитарный вклад. Главным образом ее энергия была направлена на

благотворительность среди евреев. В еврейской общине Торонто уважение к ней

граничило с благоговением, что не всегда означало любовь. Об этом можно судить по

ее прозвищу «Мадам Царица». Нет нужды объяснять, что так ее звали только за глаза.

Она не была бесконфликтным человеком. Когда какой-то реформистский раввин

разрешил исполнять на собрании «Аве Мария», мама воспротивилась, и вскоре

несчастный раввин покинул Торонто. Когда ей не понравилась новая редакционная

политика «Еврейского обозрения», она основала в противовес ему журнал «Еврейский

Стандарт». На должность издателя она нашла молодого журналиста Меира Вейсгала,

редактором стал человек, позже сыгравший значительную роль в моей жизни.

Когда обнаружилось, что летние курорты вокруг Торонто превратились в

протестантские анклавы белых американцев, не продающие землю евреям, вскоре

развернулась новая кампания. Тогда (еще больше, чем сейчас) престижным символом

социального статуса было наличие летнего дома, и мама добилась того, что евреи

перестали быть исключением. С помощью нееврейских посредников она купила 100

акров земли на озере Симко и построила курорт на 30 коттеджей. Проект имел большой

успех и прославился как один из лучших курортов Онтарио. Мама назвала его Бальфур

Бич* в честь британского министра иностранных дел, подписавшего просионистскую

декларацию.

Имя было выбрано неслучайно. Сколько я ее помню, мама была активной сионисткой

и сторонницей еврейской колонизации Палестины. Эти убеждения передались ей от ее

отца, моего деда Миллера. Он был одним из первых сионистов в Америке, и мама,

молодая девушка, активно помогала ему в организаторской работе. Ее сионистский

энтузиазм, возможно, объяснялся и тем, что она могла бы родиться в Палестине. Ее

мать, моя бабушка Миллер, урожденная Белкинд, единственная из семьи переехала в

Новый Свет. Если бы она не вышла замуж за моего деда, то уехала бы с остальными

Белкиндами в Палестину. Там они стали видными фигурами еврейской общины, в то

время быстро разраставшейся.


При поддержке моего отца мать превратила наш дом в перевалочный пункт и гостевой

центр для сионистских лидеров, находившихся в Торонто для выступлений на собраниях

или в поисках помощи для некоторых проектов. Среди наших гостей бывали самые

значительные сионистские лидеры: Хаим Вейцман, Луи Липски, Стефан Вайс, Шмариаху

Левин и многие другие.

Они платили за наше гостеприимство полученной из первых рук полной информацией

о происходящем в Палестине и в еврейском мире в целом. Их отчеты выслушивались

очень заинтересованной и хорошо информированной аудиторией. Мать в особенности

была хорошо осведомлена. Хоть она и была в Палестине всего трижды, казалось, там не

было ни одного поселения или деревни, которые бы она не знала лично. Любую победу

или поражение она воспринимала, как будто сама была там, осушала болота, сажала

деревья. Своей заинтересованностью и увлеченностью она перекинула мост через

тысячи миль от Солнечного Ручья к таинственной «Земле Израиля».

Пока взрослые разговаривали, я сидел возле огромного камина, наблюдая за языками

пламени, и слушал рассказы о Палестине, выхватывая из них экзотические названия и

пытаясь представить, как выглядят эти поселки и деревни. Будучи очень

впечатлительным ребенком, впитывал каждое слово, изрекаемое этими обаятельными

людьми. Один из них, Хаим Вейцман, тогдашний президент Всемирной Сионистской

организации, произвел на меня глубокое впечатление рассказом о поездке в Южную

Африку, где он видел заповедники для сохранения дикой природы. Он поразил нас,

показав контраст между щедростью по отношению к животным и положением евреев. «В

мире есть место для животных, и нет места для евреев», - заключил он.


Я услышал это, будучи ребенком, за годы до того, как Германия начала осуществлять

свое «окончательное решение еврейского вопроса». Вейцмановское пророчество дало

мне ясно понять, что евреев ждет уничтожение, если они, подобно животным в Южной

Африке, не будут защищены специальной программой. Из его рассказов следовало, что

евреям нужна собственная страна, иначе будет много семилетних Эрни. Евреи должны

собраться в гавани – Палестине.

Но я понял из этих разговоров и то, что многие евреи пренебрегают прогнозами, не

сознают опасности своего положения и рассматривают Палестину как что-то

второстепенное. Помню как к нам пришел Шмариаху Левин, вернувшийся из Германии,

где тщетно пытался поднять немецких евреев для выражения солидарности с остальным

еврейским народом. «Подавляющее большинство немецких евреев заявили, что не

будут поддерживать сионизм»,- с сожалением сказал он. «Они не признают никакого

родства с их еврейскими братьями, страдающими от погромов в Восточной Европе, и

почти полностью ассимилированы. Ответом на призыв помочь мировому еврейству было:

"Мы не евреи, мы немцы».

Я слушал и старался это постичь, но странное противопоставление евреев и немцев

оказалось вне моего понимания. Я был одновременно канадцем и евреем, но ни в

детстве, ни в зрелом возрасте эти две мои сущности не конфликтовали. Одно подданство

не противоречило другому, я был верен им с чистой совестью и не видел смысла в

разделенной верности.

В Верхне-Канадском колледже, пропитанном канадском патриотизмом и верностью

монарху, я никогда не чувствовал себя отверженным. Считал себя канадцем, как мои

сокурсники, как они был верен королю.


В то же время я и подумать не мог, что эта верность помешает моей верности

еврейству. И все более проникался мыслью, что когда-нибудь съезжу в Палестину.

___________________________________________________________________

*Бич - пляж, берег моря. Прим. Перев

Глава 4. Большие перемены

После встречи с Генри в генуэзском поезде я принял судьбоносное решение:

отказаться от поездки в Париж и плыть на восток, в Палестину, на корабле "Patria".

Пересечение Средиземного моря было весьма волнующим событием для юнца, вроде

меня, чья эрудиция ограничивалась произведениями сэра Вальтера Скотта и других

романтиков.

Среди ошарашивающе разнообразного по национальному составу народа на борту

был даже отряд французского Иностранного легиона, путешествующий в низу, в тесноте,

что казалось мне совершенно несовместимым с ореолом героизма.

В веселой толпе пассажиров из разных стран я очень подружился с молодым

палестинским арабом из Яффо. Мы много времени проводили вместе, делились

секретами, ощущая необычайную легкость общения. Тем не менее однажды он сказал,

полушутя, что друзья мы на корабле, в Палестине мы - враги. Сказано было легко и

весело, но напомнило, что дух интернациональной гармонии на борту "Patria" не может

вытеснить горечь национального конфликта между арабами и евреями, унесшего много

жизней в Палестине. Это путешествие вызвало предчувствие сложности политических и

национальных проблем в Палестине и на Ближнем Востоке. Например, супруги из Индии

поразились, когда я позиционировал себя сионистом и верноподданным британцем.

Будучи индийскими националистами, выступающими против британского правления в

Индии, они сразу сказали, что сионистские претензии на автономное еврейское

государство противоречат верности Британии, поскольку именно она управляет

Палестиной. Я признал, что здесь они правы, но в то же время чувствовал, что Британия

в начале ее мандата на Палестину, благодаря своей политике, помогла евреям больше,

чем любая другая страна. Позже, в тридцатые годы, когда эта политика становилась все

более антисионистской, а еще больше в сороковые, когда она еще более пошла вразрез

с еврейскими чаяниями, я все же не позволял себе забыть тот огромный первоначальный

вклад в сионистское движение. Это оставалось в силе даже в 1948 году, когда я оказался

под обстрелом английских солдат!

Политические дискуссии, впрочем, не отнимали много времени. В основном я

наслаждался поездкой и отдыхал. В целом осталось впечатление очень приятного

отпуска. Но все хорошее когда-то кончается. "Patria" причалила в Александрии. Я

попрощался с попутчиками и сошел на берег. Тут мне и пригодились спортивные навыки:

чтобы пробраться через толпы беспокойных египтян, нужно было уметь бегать по

пересеченной местности.


Египет произвел яркое впечатление. Однако, несмотря на восторги, я сократил время

пребывания в Александрии и Каире, поскольку чувствовал, что Палестина рядом и

именно в Палестину я еду. Стремясь туда, я сел в поезд, уходящий из Каира. Если вы не

пересекали пустыню на египетском поезде, то не поймете всех нюансов этой тяжелой

поездки. Рельсы шли вдоль северного побережья Синайского полуострова. Пейзаж был

серым и монотонным, пока его не скрыла сильная песчаная буря, из-за которой перестал

работать двигатель. Я ехал третьим классом в шумном неудобном вагоне, забитом

пестрой толпой британских военных, египтян и синайских бедуинов. В Торонто жаркое и

влажное лето, но в таком пекле, как этот остановившийся посреди пустыни поезд, мне

бывать не приходилось. Главным приятным объектом моего внимания стала молодая



арабка с пятью дочерьми, очень о них заботящаяся. Когда она попросила присмотреть за

ними, я, потрясенный романтическим поручением, выполнил его в столь изысканной

манере средневекового рыцарства, что Айвенго наверняка похвалил бы меня.


По мере того, как непонятным образом оживший поезд медленно тащился через

пустыню, мои волнения и предвкушения усиливались. Я следовал по пути, по которому

Моисей и его последователи продвигались сорок лет. С приближением к Палестине мной

овладевало странное чувство возвращения домой. Что-то подобное, возможно,

испытывают иноземные ирландцы, когда возвращаются на землю предков - Изумрудный

остров. Возможно, чувства еврея к тому, что его народ назвал Землей Израиля, еще

сильнее, потому, что ни в какой другой стране он не чувствовал себя полностью дома

после Рассеяния.

Я не был исключением. некоторые сомнения вызывала сионистская идея, но не мои

чувства к Палестине. Древний поезд тащился на север, и пока он пыхтел на Иудейских

горах, приближаясь к Иерусалиму, сильное чувство радости и умиротворения охватывало

меня.

Неисчислимые поколения евреев мечтали увидеть великолепие Иерусалима,

вдохнуть его чистый горный воздух, разглядеть холмы, которые простираются во всех

направлениях: к Мертвому морю и прибрежной равнине с Иудейской пустыней на юг, к

плодородным холмам Самарии на север. Мне повезло, моя мечта сбылась, реальность

превзошла ожидания, все это опьянило меня.


В Иерусалиме я и хорошо знакомая мне супружеская пара Розенбергов из Торонто

организовали себе экскурсию по стране. Нам повезло, нашим гидом был знаменитый

Ерушалми. Прежде чем стать гидом он сражался в Первую мировую войну в рядах

Еврейского легиона за Британию. Этот легион был частью войск генерала Алленби,

когда он выбивал турок из Палестины и соседних стран. Ерушалми был приятного вида

мужчина, смелый и грубоватый в придачу. Позже, на экскурсии, когда наша машина

заблудилась в песках и оказалась в окружении враждебной толпы арабов, мы высоко

оценили его жесткость и умение владеть оружием. Ерушалми показал нам окрестности

Иерусалима, свозил ко всем святым могилам, познакомил с достопримечательностями,

которыми изобилует город. И только потом повез в головокружительный тур по стране.


В те времена все население Палестины составляло около миллиона человек, евреи

были незначительным меньшинством, числом не боле 160 тысяч. Но еврейские

поселения стремительно возникали по всей стране. Маленькие, изолированные, они

были настоящими оазисами в огромной бесплодной пустыне, контрастирующими с

пустующей землей вокруг. Арабские крестьяне, конечно, тоже возделывали землю, но их

нещадно эксплуатировали заграничные хозяева, чьи сельскохозяйственные приемы были

стары и неэффективны. Нетрудно было определить разницу между этими двумя

народами: евреи возделывали всего шесть процентов земли, но имели пятьдесят

процентов рынка сельскохозяйственной продукции.


Вид этих созданных в труднейших условиях поселений напомнил мне, что писал

Лоуренс Аравийский своей матери: «Их поселения как оазисы в пустыне. Чем скорее

евреи возделают ее всю, тем лучше».

Некоторый скептицизм у меня был по поводу плодотворности сионистской идеи.

Однако, я получил убедительное доказательство: страна оказалась способна

абсорбировать сотни тысяч эмигрантов и стать современным еврейским отечеством.

Это был чудесный тур, и я безмерно им наслаждался. Куда бы мы ни приезжали, нас

радовало гостеприимство поселенцев. Они делали все, чтобы мы чувствовали себя как

дома. Только позже, сам работая в поселении, я понял, как дорого им это обходилось.

Многим из них едва хватало на питание, и они должны были отдать свой двух-

трехдневный рацион, чтобы «как следует» накормить гостей.

Экскурсия оставила странное ощущение. Посещая другие страны, я был обычным

туристом, приезжал, любовался красотами и ехал дальше. Мое отношение к Палестине

было совершенно иным. Здесь, как и в Германии, и в Египте мне все было интересно, но

это не было праздным любопытством зрителя. Разные места, которые я повидал, были

не просто интересны. Они касались меня лично, вызывая чувство причастности,

незнакомое прежде.


Возникло множество вопросов. Каково чувствовать себя первопроходцем, активно

участвовать в строительстве государства, обрабатывать почву? Я слышал о трудностях,

с которыми сталкивались поселенцы, во время экскурсии увидел, в каких трудных

условиях они живут. Меня интересовало, каково это жить такой жизнью, тяжело трудясь

под палящим солнцем. До сих пор мне жилось хорошо, в комфорте и роскоши, какие

только можно вообразить. Я никогда не испытывал тягот и лишений. Но не испытывал

глубокого удовлетворения от возделывания целины, восторга от создания чего-то из

ничего, как это делали пионеры.


Я решил найти ответы на эти вопросы. Вместо того, чтобы по окончании тура

вернуться в Канаду с Розенбергами, как это было запланировано, я заявил, что остаюсь

поработать в одном из поселений.

Я пока не представлял, с чего начать. Инстинктивно следуя обычаям страны, я

использовал родственные связи. Одна из кузин моей матери была замужем за Иегошуа

Ханкиным, видным руководителем еврейской общины. Я решил встретиться с ним и

попросить о помощи.

Мистеру Ханкину было около семидесяти, однако он был столь живым и подвижным,

что казался лет на тридцать моложе. Выглядел он живописно: белые усы и эспаньолка,

длинная, до плеч грива. Это напоминало портреты кисти Буффало Билла. Мистер Ханкин

занимался покупкой земли для Еврейского Национального фонда, что требовало частых

разъездов. Поэтому ему, одному из немногих евреев, было разрешено ношение оружия.

Однажды я сопровождал его в поездке по поселениям, и нам пришлось проехать мимо

группы арабских всадников. Я заметил, что он напрягся, и его рука скользнула под куртку.


Мистер Ханкин любезно выслушал мою просьбу и пообещал подыскать поселок, где я

мог бы поработать и пожить некоторое время. Он очень помог, устроив меня в Тель-

Ашер, маленький поселок на равнине Шарон, в тридцати милях к северу от Тель-Авива.

Поселение было в прибрежной низине, изолированное, в окружении нескольких

враждебных арабских деревень, расположенных выше, на Самарийских холмах. Чтобы

вкусить первопроходческих впечатлений, лучше места было не найти.

Молниеносный тур по Палестине дал возможность познакомиться с разными

еврейскими поселениями. Я знал, что большинство находится в зачаточной стадии

развития и не может дать своим жителям что-то большее, чем самые необходимые

условия для жизни. Квартиры были устроены по-спартански, жители имели минимум еды

и одежды. Дети же киббуцников, наоборот, были сыты, одеты, обеспечены жильем и

образованием на высшем уровне. Любая жертва не считалась слишком большой, ничего

не было слишком хорошим для «поколения будущего».

Некоторые из пионеров поступили наилучшим образом в плохой ситуации,

идеализировав свой скудный образ жизни, превознося достоинства бедности. Они

наслаждались свободой духа, выполнением выпавшей им на долю миссии

первопроходцев, будущим, которое они строили для своих детей.


Повидав другие поселения, я приехал в Тель-Ашер без особых иллюзий относительно

имеющейся там «роскоши». Но даже мои скромные ожидания превзошли то, что я там

увидел. Я думал, что еду куда-то вроде деревни. Все, что я обнаружил, был продуваемый

ветрами холм красной земли с тремя похожими на коробки домиками на вершине,

окруженными молодыми апельсиновыми садами и возвышающейся над всем

водонапорной башней. Я надеялся найти какой-нибудь дешевый отель или приют, но

быстро понял, что бессмысленно даже спрашивать об этом. Все поселение состояло из

трех цементных домов и бани.


Жители Тель-Ашера тепло встретили меня и сделали все возможное, чтобы я

чувствовал себя дома. Относительно жилья меня заверили, что местом для сна

обеспечат. Когда пришло время ложиться, кто-то вышел и втащил соломенный матрац. Я

подошел помочь разложить его, но только нагнулся, как был отброшен мощным ударом в

дальний угол комнаты. Эта неожиданная атака привела меня в полное недоумение, пока

мне не принесли убитого уже скорпиона, как раз в это время выскочившего из матраца.

Лепке, человек, столь бесцеремонно поступивший, спас меня от укуса, который мог иметь

серьезные последствия. Это было весьма драматическое и подходящее «Добро

пожаловать в Тель-Ашер».


После внимательного изучения матрац был объявлен очищенным от скорпионов, и я

улегся спать, но долго не пролежал. Матрац, видимо, был свободен от скорпионов, но

кишел клопами. Почуяв меня, они, в приступе кровожадной ярости, оставили на моем

теле множество зудящих укусов. Всю ночь я расчесывал их, ясно, что спать почти не

пришлось.

Наконец, я задремал, но был разбужен до рассвета – пришло время идти на работу. С

трудом поднявшись, я заглотил чашку кофе в предрассветных сумерках и пошел вместе

со всеми в апельсиновый сад. Как и всем, мне выдали маленький пакетик со скудным

завтраком. Но, в отличие от остальных, я не собирался сторожить его, просто повесил на

дерево. Не успел я отойти на несколько шагов, как туда спикировала ворона и улетела

вместе с ним. То же произошло и на следующий день. Несколько дней я оставался без

завтрака, пока не научился охранять его.


Как и все сельское хозяйство Израиля, выращивание апельсинов значительно

изменилось с тех пор. Сейчас широко используются трактора и сложная

сельскохозяйственная техника, работа в основном механизирована. Но в начале

тридцатых почти все делалось вручную, единственной доступной «сельскохозяйственной

машиной» была турия – мотыга с короткой ручкой, которой мы вскапывали землю,

пололи сорняки, раскапывали оросительные каналы. Это была каторжная работа, из-за

короткой ручки приходилось работать в наклон весь день, вгрызаясь лезвием в твердую

почву.

Никогда раньше я не делал ничего похожего. Изобильное домашнее питание и

роскошь сделали меня плотным и мягкотелым. Смотря на других, я стеснялся своего

физического состояния. Имея крепкое телосложение, я много занимался спортом, но

этого было мало для подготовки к такому тяжелому многочасовому труду. Мы работали

без одежды на открытом воздухе, и когда летнее палестинское солнце поднималось

выше, пот градом катился с моего тела. Каждый мускул начинал ныть от непривычных

усилий. Больше всего доставалось рукам - ручку турии я должен был крепко держать

левой рукой, правая же скользила по ней. Делая это час за часом, я чувствовал, как

мягкая кожа ладоней покрывается болезненными мозолями.

Физические муки почти перекрывались другим неудобством. Обрабатывая свою

грядку, я отчаянно старался не отставать от остальных, отчетливо замечая их

полусочувствующие, полуудивленные взгляды, бросаемые на меня через плечо. Тела их

были худы и темны, они долго привыкали к этой работе, хотя вначале им должно быть

было так же тяжело, как мне. С естественным чувством превосходства «старика» над

«зеленым» они, должно быть, получали некоторое удовлетворение, глядя на мягкого,

полного, избалованного богатого мальчика, пытающегося держаться. Видя меня потным и

измученным, они полагали, что я ненадолго задержусь в Тель-Ашере. Пока что мои

страдания были для них своего рода развлечением. Это был грубый, почти жестокий

юмор. Гордость своей силой и презрение к моей слабости. В то же время в них было

дружелюбие. Они пытались неявно помочь мне, смеясь над трудностями и подтрунивая,

побуждали преодолеть их. Именно этого они и добились. Я стиснул зубы и боролся за

право быть с ними.

После первого рабочего дня все тело ныло. Придя в дом, я упал на пол, чтобы дать

отдых измученным рукам и ногам. Мозоли на руках лопнули, обнажив мясо, и боль вкупе

с возобновившимися атаками кровожадных клопов снова не давала мне спать большую

часть ночи. В конце концов, я уснул.

Среди ночи я проснулся от ужаса. Что-то ползало вверх-вниз по моему животу и груди.

После столкновения со скорпионом мои товарищи описали мне несколько ядовитых

насекомых и рептилий, чьи укусы болезненны и даже смертельны. Я не знал, что по мне

сейчас ползало, и лежал в холодном поту, пытаясь решить, что делать и молясь, чтобы

оно уползло прочь. Бог знает, как долго я лежал в полной темноте, прежде чем решился

сбить его с груди. Медленно, очень медленно я поднял руку и резко бросил вниз, пытаясь

смахнуть, что бы это ни было, с моего тела. Задев это рукой, я почувствовал слабый укол

в палец. Меня охватил ужас. Определенно чувствовалось, как яд разливается по моему

телу. В отчаянии я схватил фонарик, поставил его на стул и посветил на грудь. В этом

свете я разглядел удивленного мышонка, пытающегося снова залезть на меня. Я с

облегчением вздохнул, радуясь, что не разбудил соседей, закутался и снова заснул.

Когда меня растормошили на следующий день, я полежал пару секунд, борясь с

искушением остаться и дать моему измученному телу честно заработанный отдых. Но

представил насмешливые взгляды товарищей, ожидающие меня в этом случае.

Вздохнув, вытянул ноющие мышцы спины и встал. Затем, подув на облезшие ладони,

пошел за мотыгой.

Никогда не забуду первую неделю в Тель-Ашере. Физически это была пытка: тяжелая

работа, скудная пища, неудобная «кровать». Ничего подобного я не переживал раньше.

Это совсем не напоминало комфортный досуг в Солнечном Ручье. Всего несколькими

днями ранее я наслаждался роскошной жизнью туриста, питаясь в хороших ресторанах,

останавливаясь в первоклассных отелях. Это было вскоре после моего опьяняющего

путешествия на борту "Patria". Какое падение!

Очевидным и логичным было бы собрать вещи и двинуться домой, обратный билет

уже прожег дыру в моем кармане. Казалось, ничего не держало меня здесь. Я не давал

никаких обязательств. Почему я не встал и не пошел? Что остановило меня?

Первое и главное, я думаю, - моя гордость. Это был вызов: вставать с рассветом,

переносить жару и монотонный многочасовой труд в садах. Я не собирался уклоняться от

этого вызова, особенно, представив насмешливые взгляды остальных. Кроме того, мое

любопытство возрастало, у меня было много вопросов и я опозорился бы, не найдя

ответы на них из-за какого-то дискомфорта.

Глава 5. Тель-Ашер

Двойное подданство

После первой ужасной недели почувствовалось некоторое облегчение. Постепенно я

начал закаливаться, мышцы привыкали к монотонному ритму мотыги, когда-то мягкие

ладони затвердели, жара стала менее мучительной. Я не отставал от остальных и

радовался растущему ощущению равенства со «стариками».


Всего в Тель-Ашере было около двадцати рабочих. Большинство из Польши или

России, некоторые бежали из Сибири, будучи сосланными советским правительством за

сионизм. По прибытии в Палестину большая часть их селилась в киббуцах (коллективных

поселках). Позже, по разным причинам, они находили такую жизнь неподходящей. Меня

это не удивляло, киббуцы были не для них. Это были восторженные индивидуалисты,

спорщики, каких я не видывал.

Большинство пыталось обзавестись собственными фермами, другие же размышляли

о разнице идеологий киббуцников или политических партий. Пока что они работали в

Тель- Ашере, принадлежавшем заграничной компании, которая выращивала апельсины.

В отличие от киббуцев, где недвижимость и доходы принадлежали коллективу, каждый

рабочий в Тель-Ашере получал зарплату и выплачивал свою долю общих расходов.

Общественная жизнь в Тель-Ашере была весьма активной, хотя из-за необычного

состава группы несколько странной. Среди двадцати мужчин была всего одна одинокая

девушка по имени Роза. Она, понятно, была весьма популярна. Я не переставал

удивляться энергии моих товарищей, способных после тяжелого рабочего дня

отправиться в Кфар Сабу (6 миль в один конец) ради чашки чая. Им ничего не стоило

пройти час до соседнего поселка, если там была возможность потанцевать и

повеселиться за полночь.

Все мне очень нравилось. Быстро проникшись этим духом, я стал понимать, что такая

жизнь больше, чем серьезная проверка собственных сил. В ней было много

удовольствий. Кроме того я заметил, что мои коллеги, увидев, что я не избегаю

трудностей, стали относиться ко мне как к равному. Мне было восемнадцать, и быть

принятым стало величайшей гордостью. Я думал остаться там на две недели, но когда

они прошли, решил остаться еще на две.

Работа не стала разнообразнее, однако стала приносить некоторое удовлетворение.

Я научился ловчее управляться с мотыгой и радовался полученным навыкам. Общее

состояние заметно улучшилось – умеренное питание и тяжелая работа быстро избавили

меня от лишнего жира. На 40 фунтов похудевший, загорелый, тощий и крепкий – вряд ли

моя мать узнала бы меня сейчас! После следующих двух недель я снова отложил свой

отъезд.

День за днем я работал в апельсиновом саду с остальными. Со временем открылись

некоторые секреты работы. Например, я обнаружил, как сильно отличаются разные типы

почв, некоторые копать легче, некоторые – труднее. Я понял это, увидев, как

эксплуатировали меня остальные, пользуясь моей неосведомленностью. Когда я был

«зеленым» мне подсовывали более тяжелые участки. Это открытие разозлило меня, и я

решил отомстить.

Почувствовав себя более опытным и сильным, я стал работать быстрее и скоро

обогнал своих коллег. Это сильно озаботило их, они испугались, что бригадир заставит их

работать с такой же скоростью. В конце концов, меня начали просить замедлить темп!

Это была сладкая месть. Гордо осознав, что теперь могу задавать тон, я милостиво внял

их просьбе.

Опять приблизилось время отъезда. Снова я отложил его, на этот раз не определив

новую дату. На меня обратил внимание Гуревич, наш бригадир. Он взял меня под свое

крыло и начал учить выращивать апельсины уже на более высоком уровне. Он учил

прививать молодые деревья, прививать сближением старые, не совсем здоровые.

Показал, как делать анализ почвы, как готовить новые посадки. Мы засадили сотни

дунамов* апельсинами, лимонами, грейпфрутами. Он учил планировать оросительные

каналы, и это стало моей любимой работой. Было приятно отдохнуть от летней жары,

стоя по щиколотку в холодном потоке. Каждый сезон имел свои радости. Весной -

опьяняющий запах цветущих апельсиновых деревьев, зимой – сбор цитрусовых, которые

мы холили весь год.

После этого я стал работать на бульдозере, формировал и выравнивал участки под

новые посадки. Делал так же глубокую вспашку, и моя романтическая душа трепетала от

мысли, что я обрабатываю землю, пустовавшую сотни лет.

Но труд приносил не только радость. В посадках таилось немало опасностей. Весной

надо было расчищать завалы, убирать заплесневелые кучи листьев и песка, намытые

зимними дождями. Мы выполняли эту работу парами, скрашивая одиночество в

пустынных рядах деревьев. Однажды я работал с Михаилом, дотошным малым, который,

очищая деревья, постоянно пользовался металлическим шпателем. Я был слишком

нетерпелив для подобного изыска, поэтому просто погружал голую руку в мягкое месиво и

выдирал его. Случилось так, что мне понадобилось отойти по нужде, и Михаил перешел

на мой ряд, чтобы я не отстал. Не сделай он этого, я бы сейчас ничего не рассказывал. В

вошедший в основание дерева шпатель впилась гадюка, вроде тех, которых Клеопатра

использовала для убийства.

Если бы на этом дереве работал я, она укусила бы мою руку.

Были и более современные опасности. Еще до вспашки легко определялись контуры

окопов Первой мировой войны, оставшихся после боев турок с австралийцами. Однажды,

когда мы копали ямы для посадки новых деревьев, Хаим, работавший на соседнем ряду,

позвал меня посмотреть на множество только что обнаруженных яйцевидных

металлических предметов. Это были неизвестные ему "лимонки". Разглядывая одну из

них, он потянул чеку. Нас обоих должно было разорвать на куски, но, к счастью,

заржавевшая чека сломалась в его руке. Пружинный детонатор не сработал.

Хаим не был столь наивен, как могло показаться. Он был сильным и крепким, и я

удивился, узнав, что в своей родной Польше он был ешива-бохером (студентом

религиозной семинарии). Я полагал, что ешива-бохеры бледные, слабые и беспомощные.

Еще больше меня удивило, что он в числе приятелей-студентов организовал группу

самообороны от погромов, не имея никакой военной подготовки. Это противоречило

стереотипным представлениям о евреях в гетто, пассивно сносивших унижения и побои.

Хаим - один из типичных еврейских пионеров в Палестине - сразу понравился мне.

Схожесть характеров помогла нам найти общий язык. Эти люди не были похожи на

евреев, которых я знал раньше. Гордые и бескомпромиссные, ни перед кем не

склонявшие головы. Не меньшее впечатление, чем страна и ее развитие, произвел на

меня народ, в который я влюбился. В Тель-Ашере эта любовь усилилась.

Со временем я хорошо узнал своих коллег и некоторые стали моими близкими

друзьями. Один из них – Лепке, спасший меня от скорпиона в день приезда. Это был

искренний человек, «балагула», как на идиш называют возницу или вагоновожатого. В

Тель-Ашере, в отличие от большинства еврейских поселений, говорили преимущественно

на идиш, а не на иврите. За то время, что я там прожил, мой идиш невероятно

улучшился, иврит же оставался в зачаточном состоянии. Когда в поход пригласил меня

Букаланик, я подумал, вот случай улучшить язык, надеясь, что он, с его блестящим

ивритом, подучит меня за это время. Но надежды не сбылись. Букаланик, хорошо

образованный человек, жаждал новых знаний, особенно изучения языков. Отклонив мои

просьбы насчет иврита, он настаивал на общении по-английски. Когда мы вернулись, его

английский значительно улучшился. Мой иврит, естественно, остался на том же уровне.

Хотя я и не продвинулся в изучении иврита, поход был замечательным. Ничего

похожего на комфортабельное путешествие в машине с Розенбергами. Настоящий поход

без всяких удобств. Мы посмотрели большую часть центральной Палестины, идя по

колеям, карабкаясь по тропам каменистых холмов, срезая путь по долинам. Везде мы

находили ночлег и чувствовали себя как дома. Это Букаланик сделал поход таким

замечательным. Худой и крепкий уроженец Бессарабии, что на границе России и

Румынии, он был прекрасным гидом. Куда бы мы ни пришли, ему все было там известно -

геология, археология, история.

Поход запомнился по нескольким причинам. Прежде всего, я встретил человека, с

которым наши пути пересекались в важные моменты моей жизни и который до самой его

смерти в 1975 году, оставался моим близким другом. Это был мой земляк, канадец, Джо

Эйзен, переехавший в Палестину в 17 лет, в 1930 году. Впоследствии он изменил имя на

Иосиф Эйтан, и под этим именем фигурирует в значительной части моего повествования.

Иосиф из племени рыжих евреев. Точеный профиль, толстые всклокоченные волосы,

высокое и плотное тело делали его похожим на разбойного викинга. Он был редким

идеалистом. Мы познакомились, когда он только что прибыл в Палестину в группе

североамериканской секции движения Хашомер Хацар (Молодой Гвардии). У него были

намерения основать киббуц, и, действительно, вскоре после нашего знакомства его

группа, первая из Северной Америки, организовала независимый киббуц «Эйн

Хашофет». Этот киббуц стал частью федерации Хашомер Хацар, вместе с другими

киббуцными движениями давшей много рекрутов, образовавших Пальмах – еврейские

штурмовые формирования, отважно сражавшиеся в 1948 году в Войне за независимость.

Во время этой войны наши пути снова пересеклись. До того он служил в еврейской

бригаде Британской армии, где дослужился до майора. В 1947 году мы встретились в

Канаде, куда его послало командование Хаганы для организации закупки оружия. Позже,

в 1948 году, он служил под моим началом в седьмой бригаде, где стал начальником

штаба, а впоследствии, сменив меня, - командиром бригады. В 1973 году на встрече

однополчан я был его гостем.

Мы были тесно связаны, я надеюсь, были духовно близки и делали большое общее

дело. Мы были сверстниками, приехали из одной страны, что особенно нас объединило.

В то время, да и сейчас, большинство палестинских евреев были либо из Восточной

Европы, либо с Ближнего Востока. Причину понять нетрудно: положение евреев в этих

странах заставляло их искать новый дом. Жизнь евреев Северной Америки была много

лучше. Поэтому иммигрантов оттуда всегда было мало. Многие из них играли важную

роль в развитии страны, но в процентном отношении составляли незначительную часть

еврейской общины.


Я хорошо понимал, что мой багаж, мой опыт, моя подготовка были совсем непохожи на

то, чем обладали остальные жители Тель-Ашера. Но, тем не менее, несмотря на эти

различия, на трудности в общении на первом этапе из-за отсутствия общего языка, меня

не считали аутсайдером. После первых недель «испытания мотыгой», когда я показал,

что могу выполнять дневную норму не хуже остальных, что я могу и хочу переносить

тяжелые условия, я был принят в коллектив как равный. Канадское же происхождение

делало меня в их глазах просто другим евреем из еще одного уголка света. Мои

североамериканские особенности стали еще одним развлечением, когда я с особым

старанием спел несколько американских песен в манере Эла Джолсона.


Я, конечно, должен был отвечать на множество вопросов о политической ситуации в

Канаде и США, о тамошних евреях, о перспективах американской поддержки

сионистского движения. Серьезный интерес к этому весьма характерен для моих друзей в

Тель-Ашере. Они были дьяволятами и могли протанцевать полночи, но при этом умны и

хорошо информированы, демонстрировали жгучий интерес к текущим проблемам. При

широком диапазоне мнений все яро поддерживали различные лейбористские фракции и

решительно противостояли партиям правого крыла. В то время я только начинал

знакомство со сложной политической ситуацией и если находил одну крайность в Тель-

Ашере, то другую – у моих родственников Кахане.


Первый раз я встретился с семьей Кахане вскоре после приезда в страну. Сестра моей

бабушки Миллер была замужем за Эфраимом Кахане, наиболее замечательным из них,

возглавлявшим эту необычную семью. Эфраим уехал из родной Австрии, подравшись с

офицером, оскорбившим его мать. Он добрался до Палестины старомодным способом –

прошел пешком всю пустыню из Египта. Во время Первой мировой войны он и его семья

работали на британскую разведку, передавая информацию о турецкой армии,

оккупировавшей в то время Палестину. Эфраим был арестован и избежал казни в Яффо

только благодаря войскам генерала Алленби, взявшим город. Ему повезло больше, чем

некоторым нашим родственникам. Иегошуа и Мендель Ханкин были арестованы и турки

подвергли их пыткам палочными ударами в безуспешном стремлении сломить. Нааман

Белкинд, племянник Израиля Белкинда, был повешен в Дамаске за шпионаж.

Я часто бывал в семье Кахане. Вскоре почти сравнялся ростом с ними и четырьмя их

сыновьями, особенно с двумя младшими, близкими мне по возрасту. Элияшу позже

оказал мне большую помощь в рискованных закупках земли. Бениамин, в комнате

которого я спал во время своих визитов, принял геройскую смерть в Войне за

независимость 1948 года. Он был летчиком и на своем безоружном "Пайпер Кабе"** увел

эскадрилью египетских истребителей от колонны израильской пехоты. Когда арабские

самолеты настигли его и сбили, у них кончалось горючее, что вынудило их вернуться на

базу.Колонна была спасена ценой жизни Бениамина. В Эйлате на берегу залива Акаба,

есть монумент в его память.

Это через них я впервые познакомился с еще одним аспектом политической жизни. В

то время существовали две главных политических группировки: правые Ревизионисты и

Гистадрут (лейбористы). Между ними были значительные разногласия, которые достигли

пика в тот момент, когда лидер лейбористов Арлозоров был убит на тель-авивском

пляже. Лейбористские руководители подозревали ревизионистов в провоцировании

убийства, ревизионисты горячо протестовали, дебаты были яростными и шумными.

Еще не до конца понимая сложность политической сцены, я был крайне расстроен

этой враждой. Чувствуя, что именно сейчас евреи должны быть едины, я нашел

оригинальный способ демонстрации своего неприятия нынешнего бессмысленного

раскола. Бениамин был ревизионистом, и я иногда, сопровождая его на собрания,

надевал кепку с эмблемой Хапоела, лейбористского спортклуба. Однажды я сделал

наоборот, и пришел в монолитно- лейбористский Тель-Ашер в ревизионистской кепке.

Меня хотели линчевать. Добрые намерения восстановить еврейское единство не были

одобрены ни одной из сторон.


Такая рискованная политическая деятельность не была сильно успешной, однако, мне

не на что было жаловаться. Жизнь в Палестине определенно была замечательной. Почти

не чувствуя, я претерпевал существенные изменения. Всего лишь несколькими месяцами

раньше живя в роскоши, я имел все, что только мог себе представить: прислугу, машины, лошадей, карманные деньги. Единственной физической нагрузкой был спорт. Теперь, в

Тель-Ашере, - многочасовая работа под палящим солнцем и скудный рацион - за неделю

я съедаю меньше мяса, чем за обедом у матери.

Материальные неудобства, однако, не сделали меня несчастным. Совсем наоборот!

На мой нынешний вкус скудная трапеза из картошки с простоквашей (скисшим молоком)

была деликатесом, приготовленным французским поваром. На соломенном матрасе

спалось не хуже, чем на домашней пружинной кровати. В Канаде у меня было сколько

угодно денег и при этом всегда казалось мало. Здесь я зарабатывал по-королевски

двадцать пиастров в день (один канадский доллар), и все мои потребности были

удовлетворены. Тридцать в месяц я платил за жилье, еще восемь-девять в день уходило

на питание. Я курил сигареты «Офир» - два пиастра за пачку из 30 штук. Пять-шесть

пиастров в день у меня оставалось на удовольствия. Чего еще желать?

Не думайте, что я тратил весь заработок на разгульную жизнь. Я еще и откладывал

деньги! За шесть месяцев накопил достаточно, чтобы купить осла. Я был вне себя от

радости после этого приобретения и имел грандиозный вид, бешено галопируя по

окрестностям, навещая друзей в Кфар Сабе, Ган Хаиме, Ган Хашароне, иногда

заглядывая в близлежащий арабский город Тулкарем на шашлыки.


Большая часть моих планов, однако, была разбита маленьким «Клоцким», чьи

неуемная сексуальность и упрямство почти свели меня с ума. Однажды у меня оказался

билет на симфонический концерт в Тель-Авиве. Именно в этот день бастовали водители

автобусов, и я смело решил добраться до концертного зала верхом на Клоцком. Я храбро

двинулся в путь, и все шло хорошо, пока мы не добрались до главной тель-авивской

дороги - тогда не более, чем грязной колеи. Я двигался на юг, в Тель-Авив, а мимо, в

противоположном направлении, на север, проезжала на ослах небольшая группа арабов.

Все было отлично, пока проезжавшие ослы были самцами. Но стоило появиться

симпатичной заднице встречной ослицы***, как все полетело к чертям. Сначала Клоцкий

остановился, расставив ноги и опустив голову, потом начал реветь с неиссякаемой

страстью. Завязалась борьба. Клоцкий извивался как крендель, пока я тянул поводья,

тщетно пытаясь не дать ему развернуться. Влюбленный, он стал неуправляемым и

пошел за своей искусительницей, унося меня прочь от намеченной цели.


Не все мои поездки были столь неудачны. Иногда Лепке одалживал мне свою

замечательную арабскую кобылу Средиземноморку. Она бегала быстро как ветер и

плавно, как кресло-качалка. Я любил ездить на ней верхом. Сам Лепке гонял на ней за

тридцать миль поучаствовать в скачках с лошадьми из лучших конюшен страны. Там она

успешно выступала, регулярно принося ему деньги. И уже на следующий день

возвращалась в упряжку, тянула плуг или телегу.

Вскоре я начал получать письма от родителей с уговорами вернуться домой. Но я

радовался жизни как никогда, и не имел ни малейшего желания возвращаться в Канаду.

Ожидающие меня в Торонто комфорт и роскошь совсем не привлекали. Родителям,

видимо, это было совершенно непонятно, они думали, наверное, что я потерял деньги на

проезд, и прислали мне билет. Отлично, я сдал его и устроил на эти деньги пирушку.

Позже они снова прислали мне билет, в этот раз я нашел ему лучшее применение –

купил ружье!

Ружье выполняло несколько функций. Я полюбил охоту на близлежащих болотах. По

субботам, в мой еженедельный выходной, Лепке одалживал мне мула, на котором я

ездил без седла. Сам Лепке часто присоединялся ко мне, как и глава соседнего поселка

Ган-Хаим – один из Белкиндов, моих дальних родственников. Втроем мы могли

конкурировать с охотниками-бедуинами, и если удавалось подстрелить утку, то была

возможность устроить еще одну пирушку. Во время этих охотничьих вылазок я

подружился с бедуином, откровенно восхищавшимся моим ружьем, пятизарядным,

скорострельным, из крупповской стали. Оно стало причиной проявляемого бедуинами

интереса и, возможно, из-за него они часто приглашали нас на свои праздники-

«фантазии», где гвоздем программы была пальба в воздух из всех доступных видов

оружия. Смысл был в создании как можно большего шума. Ясно, что пятизарядное ружье

обладало впечатляющим шумовым потенциалом. «Фантазии» были большим

удовольствием, и я очень им радовался. Это стало хорошей подготовкой к

экстраординарной фантазии в честь моей свадьбы много лет спустя.

Хотя «фантазии» и охоты очень радовали, ружье требовалось и для более серьезных

дел. Я уже не работал в саду с мотыгой, а поднялся выше по социальной шкале, став

охранником – «шомером».


Через шесть месяцев после устройства в Тель-Ашер, я вновь посетил Иегошуа

Ханкина. Теперь не только из-за своих проблем. С поразительной, но не вполне

похвальной самоуверенностью восемнадцатилетнего новичка я пришел высказать свои

предложения по организации охраны Тель-Ашера. Это немыслимо, провозгласил я, что

мы, около двадцати молодых еврейских рабочих, ночью спим под охраной араба. Что-то

надо делать.

Я не имел ничего против Хаваджи Хаджа, как звали нашего симпатичного

марокканского охранника. Лично ко мне он относился очень дружелюбно, позволяя

скакать на его замечательном вороном жеребце. Мои сослуживцы сказали ему, что я

«богатый американец», чем он был глубоко впечатлен. Теперь, когда бы я ни проходил

мимо его палатки, он приглашал меня на чашку кофе и делал серьезные попытки продать

одну из своих жен. Хотя я не рассматривал подобное предложение всерьез, это никак не

уменьшало его желания выразить расположение ко мне. Все равно мне не нравилось

находиться под охраной араба. В обычное время система работала нормально,

поскольку наш караульный был, вероятно, самым большим вором в округе. Конкуренты

старательно избегали его "базу", что избавило нас от более мелких воров. Но если бы

на поселок напали серьезно, напали бы арабы, я не думаю, что можно было

рассчитывать на то, что Хадж защитит нас в случае необходимости. А случай мог

возникнуть в любой момент, поскольку Британское мандатное правительство

предоставило охрану поселков их обитателям.

Я объяснил все это Ханкину, что, видимо, не показалось ему дерзостью. Внимательно

выслушав, он сказал, что поскольку мы находимся без всякого прикрытия возле арабского

городка Тулкарем, в окружении арабских деревень, нам в самом деле нужна еврейская

охрана. При этом предупредил, что найти хорошего шомера непросто, и мы должны

сделать это сами.

Мы начали искать и вскоре услышали о некоем Янкеле, хорошо известном шомере,

только что отпущенном из британской тюрьмы, где он сидел за удар в зубы «при

исполнении обязанностей». Я пошел знакомиться с ним. Он хорошо знал наш округ и

выразил желание взяться за работу при условии, что мы найдем ему помощника. Когда я

сказал, что мы не сможем найти такого, он весьма энергично заявил, что я сам мог бы им

стать. После такой ободряющей рекомендации я приступил к исполнению престижной

роли помощника ночного охранника в Тель-Ашере.

Работа состояла в ночном наблюдении и защите поселка от воров и нарушителей.

Отношения с нашими арабскими соседями были в целом дружескими, обязанности

охранника, казалось, не сулили особых проблем. Тем не менее, меня удивила его

странная манера работы. «Несение караульной службы» состояло в том, что он ложился

спать на столе в общей кухне, а меня отправлял наблюдать за обстановкой. Когда арабы

вторгались в поселок, он поручал мне прогнать их, а сам надзирал за происходящим из

кухни.

Я был один и должен был стараться изо всех сил. Схватив копье, я вспрыгивал на

Средиземноморку Лепке и гнал нарушителей с воинственным индейским кличем. То ли

клич, то ли копье воздействовали на них, но чаще всего они убегали. Хотя не всегда это

было так просто.


Однажды какой-то араб перегнулся через забор и открыл кран, чтобы напиться. Это

был здоровый малый и в ответ на мое предложение убраться, взглянул на меня,

выпрямился во весь рост и сказал «Таал!», означающее «Ладно тебе». Я привязал

лошадь и перелез через забор. Как обычно, я дрался голыми руками, слегка

сдобренными грубостью и ловкостью. Дело приняло другой оборот, когда он достал

«шабарию» (кинжал) и схватил меня за шею. Я владел джиу-джитсу, но против этого

парня оно не сработало. Я оказался на земле, сжимая его руку с ножом, его другая рука

держала меня. Я ухитрился вывернуться и ударить его в живот. Пока он поднимался, я

крепко схватил его за гениталии. «Старшине», моему тренеру по боксу в

Верхнеканадском колледже, было бы стыдно за меня, но это помогло одолеть

противника.

Раньше у нас было неписаное соглашение с арабами, позволяющее им приходить в

апельсиновые сады и косить траву между деревьями. Но я решил, что мы должны

оставить ее себе для удобрений или продажи на корм скоту и больше не позволял никому

приходить и косить ее. Такое поведение спровоцировало стычку с арабским боевиком,

описание которой открывает эту книгу.

Со временем арабы узнали меня и обходили Тель-Ашер стороной. Вместо этого они

чаще наносили визиты в соседние сады, один из которых охранял человек по имени

Иегуда. Однажды, разгоняя пришельцев, он получил удар ножом. Охрана была

серьезным делом, и арабы не в игрушки играли. Теперь я стал помогать ему. Это было

незадолго до того, как и в его сад запретили вход арабам.

Работа охранником научила меня борьбе с нарушителями. Обычно я оказывался в

меньшинстве. Если же доходило до стрельбы, то мое ружье слабее винтовок, странным

образом появлявшихся у арабов, несмотря на запрет британских властей, одинаковый и

для арабов, и для евреев. Я вынужден был научиться в одиночку бороться с

нарушителями, пользуясь разными уловками и внезапностью, чтобы уравновесить их

преимущества. Обнаружилось, что арабы, вопреки общепринятому мнению, плохо

дрались ночью и не любили темноту, что всегда можно было обратить в свою пользу.

Шестнадцатью годами позже, будучи боевым командиром израильской армии, мне

пришлось вспомнить эту слабость.


Однако, задолго до вступления в израильскую армию, я должен был использовать

свои боевые навыки против гораздо более опасного врага, чем арабские войска. Как

предупреждение о таящейся угрозе миру – и мне – радио в общей столовой Тель-Ашера

иногда гремело леденящими кровь криками тысяч голосов: «Зиг Хайль!» Это были

варварские звуки, примитивные, непонятные и пугающие. Моя кожа становилась гусиной,

хотя я знал, что раздаются они за тысячи миль от меня.


Но все же это волновало не более, чем проплывающее в небе облако. До Второй

мировой войны было далеко, нацисты только собирались с силами в Германии. У меня

же исполнялся год пребывания в Палестине, жизнь была прекрасна.

-------------------------------------------------

*1 дунам = 0,1 га. Прим. перев.

**Пайпер Каб (англ. Piper Cub) — лёгкий двухместный самолёт. Выпускался

компанией Piper. Прим. перев.

*** В оригинале автор использует одно слово "ass", по-английски означающее

"задница", или даже более грубый синоним. Другое его значение - "осел" - используется

редко, обычно употребляют слово "donkey".

В данном случае игра слов. Мне пришлось использовать оба значения. Прим. перев.

Глава 6. Взад-вперед

Каждый раз, обедая с Ашером Пирсом, я скатывался на второе место. Ашер, один из

наиболее неординарных отцовых друзей, был первый торговец лесом в северном

Онтарио. Когда мне было семнадцать, мы как-то рыбачили с ним там, на Мартин-ривер.

Это была замечательная поездка. По дороге туда отец дал мне порулить нашим

семейным "Франклином" с воздушным охлаждением. На реке мы прекрасно провели

время: преодолевали пороги, плыли против течения, наловили много щук, из которых

наш хозяин приготовил густую уху. Наработавшись, я проголодался и начал есть изо

всех сил, ожидая, как обычно, съесть больше остальных. Однако, Ашер Пирс оказался

достойным конкурентом На моих изумленных глазах он медленно поглотил двенадцать

больших картофелин.

Двумя годами позже, летом 1932, прожив год в Израиле, я получил неожиданное

приглашение. Мистер и миссис Ашер Пирс остановились в иерусалимском отеле «Царь

Давид» и звали меня на обед. С радостью приняв приглашение, я был обеспокоен лишь

отсутствием подходящей для такой торжественной обстановки одежды. Предвкушая

встречу, я отправился в Иерусалим, еще не зная, что меня ожидает.

За обедом, пока я осваивался с ослепительно белой скатертью, столовым серебром и

звучанием оркестра, пригласивший приступил к делу и начал уговаривать меня

вернуться вместе с ним в Канаду. Он был и красноречив, и настойчив, я с трудом

сопротивлялся. Еще более осложнял сопротивление его значительный вклад в

колонизацию Палестины. Им основаны Ган-Хаим и «мой», названный в его честь, Тель-

Ашер. Я сопротивлялся изо всех сил, но возражения просто не принимались. Это

продолжалось до тех пор, пока мои силы не иссякли, и настойчивый собеседник не

вытянул из меня согласие. Я думаю даже, что он снова ухитрился съесть больше меня. .

Атака, конечно, не была совсем уж неподготовленной. Это было лишь продолжением

кампании моих родителей уговорить блудного сына вернуться домой. Узнав о поездке

Пирсов в Палестину, папа воспользовался возможностью и попросил старого друга

привезти меня обратно. Это был умный ход: за едой Ашера Пирса трудно было

переспорить. Зная о странностях, происходивших с моими деньгами на обратный билет,

он настоял на том, что сам купит билет и лично посадит меня на корабль.

Я вернулся в Торонто после годового отсутствия заметно изменившимся. Уезжал

рыхлым, избалованным мальчиком, а вернулся крепким молодым мужчиной, повидавшим

мир. Я работал голыми руками, переносил тяготы и трудности, каких не видывал раньше.

Я пустил корни в незнакомой земле и успешно выиграл войну за выживание, в которой

иногда требовалось в буквальном смысле биться за собственную жизнь.

После столь долгой разлуки я был счастлив снова увидеться с семьей, стать центром

внимания, ощущать глубокий интерес к моими приключениям. Я оказался самым

большим знатоком Палестины. Все с большим вниманием слушали мои рассказы,

неподдельно интересовались жизнью еврейских поселений. Но в то же время

ощущалось какое-то недопонимание, чувствовались непреодолимые расхождения

взглядов. При всем интересе к Палестине, она не рассматривалась как земля лично моей

семьи и друзей. Для них эта поездка была замечательным приключением, их потрясали

мои рассказы. Вероятно, они гордились моей романтической миссией пионера и

охранника в далекой Палестине. Вот и все. Палестина - всего лишь захватывающий

эпизод, ничего больше. Они не могли понять моей привязанности к этой стране, а

намерение вернуться туда встречало полное непонимание.

Это была и позиция моей матери, что более всего удивляло и ставило меня в тупик.

Как я уже говорил, мама была привязана душой и сердцем к Палестине. Кроме того, что

там жили многие ее родственники, она большую часть жизни посвящала организации

помощи поселенцам. Все, происходящее там, интересовало ее. Если был когда-либо

полностью убежденный и преданный сионист, то это была моя мама. И еще, когда я

уехал жить в Палестину, прилагая все усилия, чтобы пустить там корни, мама и папа,

видные сионисты, делали все возможное, чтобы вернуть меня в Канаду. Позже, когда бы

я ни собирался уехать в Палестину, я всегда сталкивался с противодействием родителей, причем мама возражала не меньше папы. Я не мог этого понять.

Возможно, надо было как то изменить сущность ее собственных сионистских

убеждений. Видимо, ее сионизм был не более, чем филантропией, частью ее активной

заботы о несчастных евреях, пожертвованием на еврейское национальное убежище для

бездомных, тогда как она не будучи ни гонимой, ни бездомной, не чувствовала себя

обязанной поселиться в Палестине.

Но тогда обязан ли сионист ехать жить в Палестину? Испытывая глубочайшее

уважение к Давиду Бен-Гуриону и его вкладу во благо еврейского народа, я думаю, что он

ошибся, отрицая роль сионизма диаспоры, считая, что сионисты обязаны ехать в

Израиль. Основание Израиля и, как показала история, его существование, было бы

невозможно без активной поддержки и одобрения сионистов диаспоры. Если принять

взгляды Бен-Гуриона, то сионистские активисты и спонсоры, вроде моей мамы, стали бы

исчезающим видом. К счастью, данная теория не нашла поддержки в еврейских общинах

вне Израиля, в результате чего и по сию пору бесчисленные тысячи евреев диаспоры

посвящают свое время, энергию, энтузиазм делу сионизма.


Будучи молодым человеком, который только что вернулся "домой" в Торонто и еще

скучал по "дому" в Палестине, я был глубоко озадачен очевидной

непоследовательностью маминой позиции. Теперь, когда я стал старше, у меня

собственные дети, наверное, ее нежелание отпустить меня стало понятнее. Сам же я не

потерял ни желания жить в Израиле, ни надежды однажды его исполнить. Так в 1975

году я сгоряча купил виллу под Натанией. Но из-за нынешнего наличия там опасности и

напряжения я испытываю смешанные чувства по поводу переселения туда моих детей.

Что бы она ни думала о поселении в Палестине, не могло быть сомнений в том, что

привязанность к этой стране сохранилась до последних ее дней. На смертном одре она

взяла с меня обещание похоронить ее в воссозданном уже государстве Израиль. Я

сдержал слово, ее могила находится в Дегании, первом киббуце. Я решил последовать ее

примеру. Где бы я ни жил, я тоже надеюсь найти последнее пристанище в земле

Израиля.

Но все это о будущем. Однако, многое поняв сейчас, в то время я не сильно

задумывался о чувствах других. Были аргументы, чтобы пережить огорчения связанные с

возвращением в Канаду. Родители успешно добились моего возвращения в Торонто, к

радости отца я начал заниматься бизнесом. Но не было желания остаться и даже

малейшего интереса к Tip Top Tailors как к постоянному занятию. Повторюсь, я

наслаждался роскошью и комфортом предшествующей жизни. Но этого было мало, чтобы

подсластить пилюлю. Как я не раз говорил отцу, я чувствовал себя как животное в клетке.


Оглядываясь назад, я вижу, что следующие десять лет, до того, как я попал на войну,

были худшими в моей жизни. Они могли быть много хуже, и определенно были для моего

поколения в Канаде. Тысячи молодых людей, выброшенных с работы Депрессией,

провели десять потерянных лет, скитаясь по стране в товарных поездах, ночуя в

бродяжьих притонах, живя на то, что они могли выпросить, одолжить или украсть,

постоянно в поисках несуществующей работы. Это были страшные времена.

Моя жизнь, по сравнению с этим, была невероятно комфортна. Как было принято, мой

отец верил, что его сыновья должны постигать бизнес снизу вверх. Поэтому сначала я

провел длительное время на трудных, грязных работах на складе и на фабрике прежде,

чем достиг уровня «белого воротничка». Но у меня была работа с весьма очевидными

перспективами и почти все, что можно было купить за деньги.

Однако я был обделен. Я мог скрывать это в течение рабочего дня, поскольку знал,

что бизнес сильно страдает от Депрессии и моя помощь необходима. Но вне работы я

давал себе волю. Я дичал, я все время кутил, носился на машине по дорогам как по

гоночному треку. Стал много пить. По большей части самогон, поскольку Канада

официально соблюдала сухой закон. Мне повезло, что я не заработал какую-нибудь

болезнь из тех, что настигали людей, пьющих суррогаты, не ослеп и не умер. Мне

повезло, что я не попал ни в тюрьму, ни в гроб.

Позволяя себе подпольный алкоголь, я все же старался быть в форме. Я гордился

крепким телосложением, приобретенным в Палестине. Худой и сильный, шести футов

двух дюймов росту и двухсот фунтов веса, я не хотел вновь превратиться в того, рыхлого

и тучного, каким я приплыл из Европы. Тяжело работая днем, напиваясь разгульными

вечерами, я сделал привычкой ежедневное посещение спортзала. Боксировал три

раунда, прыгал, бил грушу, поднимал тяжести, боролся с профессионалами. Это была

хорошая профессиональная тренировка, держащая меня в форме.

С телом я управлялся, но душа была в упадке. Депрессия, безусловно, сильно ударила

по Торонто, но и в лучшие времена этот город не заставлял сердце петь. Ханжеским

ледником называл его в свое время Уиндхем Льюис и не совсем был неправ. К счастью,

сегодня он не узнал бы города. Ничто не давало мне там ощущение дома, ни мои

гулянки, ни материальная роскошь, ни спортивные тренировки. Я был несчастен от

невозможности вернуться в Палестину и напряженно выискивал любой шанс, который

позволил бы сбыться этой мечте. Когда три года спустя после возвращения в Торонто,

такой шанс представился, я ухватился за него.


Журнал «Стандарт», принадлежащий матери, спонсировал поездку в Палестину для

членов сионистской организации. Это был первый такой тур из Канады. Как я быстро

выяснил, организаторы плохо знали страну. Было бы правильным, доказывал я,

использовать мой опыт и отправить меня туда заранее. Кроме того, я обещал помочь в

проведении тура и показать интересные места.

Доводы были неопровержимы, и родители вынуждены были признать их

справедливость. Радостный, я собрал вещи и двинулся в путь. В этот раз путешествие

было великолепным. Как будущего руководителя тура, меня обслужили по-королевски. Я

пересекал Средиземное море в первом классе «Графини Савойя» - флагмана

итальянской линии. Второй раз я прибыл в Палестину 20 января 1935 года.

Теперь я все же планировал остаться.


Перед отъездом из Торонто я пришел к отцу и объяснил, что очень хочу поселиться в

Палестине. К моему удивлению и удовольствию он неохотно пообещал помочь мне

деньгами на первое время.

После того, как моя очень приятная работа гидом закончилась, я подыскал несколько

человек в качестве соисполнителей моего проекта. Один из них был Бенни Адельман,

земляк из Канады. Остальные, Гарри Джаффе из Южной Африки, Джошуа Гурвиц из Нью-

Йорка и Сэмми Шапиро из Чикаго. Все они - мои старые друзья с предыдущей поездки,

говорящие по-английски, молодые, энергичные, вероятно, достаточно романтичные,

чтобы поддержать мою сумасшедшую идею покупки земли для основания нового поселка

на враждебной территории.

Во время бунта 1929 года еврейский поселок Беер-Тува был атакован арабскими

соседями. Жителей вынуждены были уйти, оставив поселок напавшим, которые

полностью его разрушили. После этого южная часть прибрежной долины осталась без

единого еврейского поселения. Я предложил купить землю в этом месте и основать

новую колонию.

С учетом судьбы Беер-Тувы решение было достаточно глупым. Но изложив свою

мысль Бенни и остальным, я был обрадован, обнаружив, что они, как и я, вдохновились

авантюрным духом и не боятся рисковать. Они были готовы вместе со мной покупать

землю для создания сельского кооператива типа «мошав», и Джошуа, следуя моему

примеру, уговорил своего отца финансово поддержать нас.


Я был возбужден, в этот раз все шло хорошо. Более того, я почти стал одним из

основателей нового поселения.


Хотя у нас были хорошие контакты, покупка земли оказалась намного более тяжелой

задачей, чем мы могли представить. Например, один скромный надел площадью 112

дунамов (28 акров) надо было покупать частями не меньше, чем у шестнадцати арабов.

Некоторые продавали нам полоски, едва занимающие два дунама. Каждая сделка

проводилась отдельно и требовала серьезных дипломатических усилий в долгих

переговорах и многочасовой торговле. Сэмми Зейгер, друг моего двоюродного брата

Элияшива Кахане, осуществлял большую часть переговоров, сидя с деньгами,

засунутыми в сапог, чтобы вынуть их точно в нужный для завершения сделки момент.


Кроме пользы бизнесу, это был интереснейший опыт. Рожденные и выросшие в

Палестине Эльяшив и Сэмми хорошо знали арабские обычаи, и я внимательно

наблюдал за процессом, жадно вникая в атмосферу утонченной восточной вежливости,

изучая местные традиции гостеприимства и общения.


Везде, где мы побывали, арабы принимали нас с щедрым радушием. Однажды в нашу

честь специально приготовили гуся и угостили особым деликатесом – супом, покрытым

толстым слоем снятого гусиного жира. Не догадавшись, что из-за этого суп должен быть

очень горячим, я сразу отхлебнул. Кожа почти слезла с языка, боль была мучительной, но

я не издал ни звука, боясь обидеть хозяев. Ожог во рту держался неделю, но тест на

восточную вежливость был пройден.


Поиски и переговоры шли месяцами и в конце концов все рухнуло, что горько

разочаровало меня. Я был поглощен мечтами о поселке, который мы бы построили,

представлял нас пашущими землю, сажающими деревья, превращая его в цветущее

поселение, подобное уже существующим деревням.


Но мое разочарование вскоре было вытеснено сильной болью, ненамеренно

причиненной мне из-за неправильно истолкованного чувства юмора. Последствия были

почти фатальны – они полностью изменили мою жизнь.

Был Пурим, веселый карнавал, что, вероятно, как-то объясняет, почему Элияшив

позволил себе столь грубую шутку. Мы зашли в слесарную мастерскую, где он устроил

мне западню, показав, как работает гильотина с длинной рукоятью, установленная на

высокой платформе. Устроив настоящее шоу, налегая всем телом на рукоять, он отошел

и предложил померяться силой, незаметно вставив чеку, блокирующую механизм. Не

имея обыкновения пасовать перед вызовом, я схватил рукоять и приложил всю силу,

чтобы опустить ее. Но, конечно же, она не поддалась. Пока я давил все сильнее,

Элияшив выдернул чеку, и рукоять внезапно освободилась. Я потерял равновесие и

свалился с платформы, глубоко ранив ногу торчащим железным прутом.


Железо было ржавым и я поспешил к врачу за противостолбнячным уколом. К

несчастью, у меня оказалась аллергия на серу, вызвавшая сильную реакцию организма.

Я распухал как надувной шар. Опухоль возникла и внутри, забивая дыхательное горло. Я

чувствовал себя закупоренным. Было страшное ощущение приближающейся

мучительной смерти.

Спасло меня виски. Под кроватью стояла полная бутылка (торонтовские привычки не

скоро отпускают). Как только я чувствовал, что задыхаюсь, я доставал ее и делал глоток.

То ли алкоголь уменьшал опухоль, то ли просто улучшал самочувствие, и я начинал

бороться за жизнь, не знаю. Знаю только, что, когда я, наконец, сел, получив возможность

дышать снова, бутылка пустая валялась на полу.

Это случилось вскоре после прибытия моих родителей в Палестину с туристической

группой. Вот тут они использовали все возможное. Лежа в постели, беспомощный и

измученный, я не имел душевных сил на привычное противостояние. Когда мама и папа

заверили, что возьмут меня в Торонто всего на несколько месяцев для восстановления

сил и здоровья, я был слишком слаб, чтобы оказать более, чем символическое

сопротивление.

По возвращении я снова начал работать в Tip Top Tailors. Теперь, в 1935 году, в

разгар Депрессии, дела стали еще хуже. Мало у кого были деньги на новую одежду, и

торговля продолжала падать. Компания терпела убытки, резервы были израсходованы.

Вскоре отец вынужден был продать усадьбу Солнечный ручей, чтобы выплатить долги,

но с деньгами было еще туго. Не то, чтобы семья испытывала настоящие трудности, - на

текущие нужды нам хватало. Пришлось избавиться от некоторых излишков роскоши и

экономить везде, где можно. Новый городской дом, сменивший Солнечный ручей, не

имел таких садов, как его предшественник, так что мы экономили на их содержании и

прислуге. Но в мире безработицы и тягот у нас не было причин для жалоб.

Значительных усилий требовало поддержание семейного бизнеса, единственной

серьезной ценности, оставшейся у нас.


Последующие четыре года я тяжело трудился, чтобы не потерять этот бизнес.

Естественно, по мере накопления опыта, возрастал мой авторитет. Я мог предлагать

новые идеи, такие, как децентрализация, создание отдела женской одежды, отдела

спортивной одежды. Поскольку это приносило плоды, мое влияние возрастало.

Я тяжело работал и тяжело отдыхал. Я много общался, ходил на вечеринки,

скандалил. У меня были на это силы, были вечера, когда я выпивал много нелегального

вина, закутывался в одеяло и к утру был готов к тяжелому рабочему дню.

По пятницам, сразу после работы, я прыгал в машину и ехал за 90 миль в Мидланд на

заливе Джорджиан Бей, расслабиться на любимой шхуне «Динни».

Шхуну построил одержимый моряк по имени Сесил Шрам, назвав ее в честь жены.

Своими руками с помощью строителей из Порт Довера на озере Эри, он годами

отделывал ее, вкладывая бесконечный труд и любовь. Спроектировал шхуну Ханд,

знаменитый флотский конструктор. Сесил Шрам варил ее стальные листы двусторонним

швом, что было необычно для тех лет. Он собирался жить на ней, но его ждало горькое

разочарование. Когда он взял жену в круиз на ее тезке, у жены началась морская

болезнь, после чего она недвусмысленно заявила, что больше ноги ее не будет на

корабле. Не имея другого выбора, муж с разбитым сердцем выставил шхуну на продажу.

Я, не будучи обременен женой, смог ее купить.


Я подготовил шхуну для круиза по Джорджиан бей, установил старомодную дровяную

печь, обеденный стол, за которым свободно могли сидеть восемь человек. После этого

летом я каждую свободную минуту проводил на ней. С помощью местных

франкоговорящих канадцев я подробно изучил ту часть залива, которая называется «30

000 островов», узнав все проливы этой уникальной акватории, что было хорошим

отдыхом после рабочей недели в городе.

Но не только это удовольствие доставляла мне "Динни". Благодаря хорошо

оформленному интерьеру она стала идеальным местом для частых пирушек. Друзья с

соседних кораблей заходили ко мне, и я вносил свою долю в общее веселье. Кто-то

приносил банджо или гитару, мы играли и пели. Холодным октябрьским вечером, когда

термометр был хорошо ниже точки замерзания, а ветер ревел снаружи, в каюте шхуны

становилась очень уютно с пламенем в печи, стаканом горячего рома в руке и хорошими

приятелями рядом.

«Динни» во многом помогала мне преодолеть тоску по Палестине, но не была моей

единственной отдушиной. Поскольку я не мог быть там и участвовать в становлении

поселений, я сделал лучшее, что мог – впрягся в сионистскую работу, главным образом,

содействуя сбору денег и занимаясь общественными связями.


Сейчас почти все еврейские лидеры и организации называют себя сионистскими,

понимая под этим все, что угодно. Сионистское движение пользуется поддержкой всех

слоев еврейской общины, бедных и богатых. По-другому было в тридцатых годах, когда

сионизм сталкивался с оппозицией многих еврейских групп и индивидуумов, чаще всего

богатых, а также наиболее ассимилированных, как в Канаде, так и в других местах. В то

время большая поддержка шла от бедных евреев, рабочих, клерков, офисных работников

и так далее, что создавало главную моральную дилемму в работе по сбору денег.

Большинство моих слушателей были рабочими, и именно их вклады я должен был

принимать. Больно брать двух- трехнедельный заработок у фабричного рабочего или

стенографистки, другого же выбора нет. Только много позже, после создания государства

Израиль, более состоятельные слои общины начали вкладывать свою долю, давая такие

суммы, о которых можно было только мечтать в тридцатые годы.

В то время, когда нацисты продолжали разжигать антисемитизм, и положение

европейского еврейства становилось все опаснее, возникла большая проблема с

детьми, растущими в столь враждебном окружении. Хотя большинство евреев

оставалось в Европе до последнего момента, когда бежать стало уже поздно, многие из

них хотели избавить своих детей от этого опасного пути, для чего организовывалась

молодежная алия. Детей из европейских стран хотели собрать и отправить в Палестину

жить в киббуцах и школах-интернатах. Поскольку с каждым днем над Европой сгущались

тучи, я бросился в работу с молодежной алией, выступая по три-четыре раза в неделю,

организуя сбор средств и т.д. Возможно, эта была самая важная работа, какую я когда-

либо делал. Когда началась война, принесшая кошмар Холокоста, тысячи детей были в

безопасном убежище.

Глава 7. Попытка записаться

Добровольцем? Я что не знаю, в какой важной отрасли работаю? Посмотри на планы

запуска фабрики по производству 35 тысяч комплектов военной формы в неделю,

которые я разработал. Я не собираюсь помогать в руководстве этим? Я не понимаю как

тяжело отцу? В общем, «верх безответственности»!

Такой была реакция родителей, когда я объявил в 1938 году, что собираюсь пойти

добровольцем в армию. Они сказали очень твердо, что я сошел с ума, отказываясь от

имеющейся у меня «брони», и продолжали оспаривать мой план с упрямством, равным

моему собственному. Отец даже сумел устроить меня на работу в Главное Управление

Тыла, в отдел военного снабжения. На этой должности только начинали службу

подполковником, но меня это не интересовало. Просидеть войну за письменным столом

я хотел не более, чем быть производителем военной формы. Решение было принято -

иду на фронт.

С самого начала любой, имеющий хоть полглаза, мог понять, что война против армий

Оси будет долгой и мучительной. Если Канада и союзники собираются победить, то

понадобится каждый. Я был молодым, сильным, патриотически-настроенным, как любой

человекВозможно, сыграла свою роль учеба в Верхнеканадском колледже, где нам с

гордостью напоминали о том, что в 1866 году школьники взялись за оружие для защиты

Канады от Фенийских захватчиков. И, возможно, давнишний военный парад на Янг-стрит

также возымел действие.

Что бы ни было, как верноподданный канадец, я должен был идти воевать, это

абсолютно ясно.

Кроме того, как еврей, я имел свои счеты с нацистами. В 1939 году ни один

нормальный человек не мог предвидеть масштаб того кошмара, который гитлеровский

режим обрушил на евреев. Взять только сумасшедшие научные изыскания, развернутые

для создания газовых камер и крематориев в концлагерях. Но антисемитские

преследования, уже бушевавшие в Германии и других странах нацистского режима, не

оставляли сомнений, что эти люди – непримиримые враги моего народа.

Все это побудило меня идти добровольцем в армию.

В сентябре 1939 года я подал заявление в Королевский канадский флот. Во флот,

потому что любил море и, спасибо «Динни», имел большой мореходный опыт. Была еще

одна перспективная причина – Палестина, вытянутая вдоль побережья, должна была

стать важной морской державой. Когда-нибудь моя квалификация, полученная на флоте,

могла пригодиться там.

Но если я имел «еврейские основания» для службы на флоте, то флот имел

«еврейские основания» для отказа. Мне сказали, что для простого матроса я слишком

образован, офицерский же состав уже набран. Тем не менее, пообещали держать в

списке и уведомить о появлении вакансии. Расстроенный, я считал это просто досадной

задержкой, будучи слишком наивным, чтобы сомневаться в полученных объяснениях, и

продолжал работать, ожидая звонка со дня на день.

Проходили месяцы, а звонка не было. Потом, в начале 1940 года, мне позвонил

старый друг Мэйтланд Штейнкопф из Виннипега. Естественно, разговор коснулся войны и

наших перспектив зачисления. Я рассказал, что подал заявление во флот и надеюсь

получить вызов. Мэйтланд же развеял мои иллюзии раз и навсегда, сказав, что тоже

пытался поступить на флот, но его близкий друг, работавший там, в кадровой службе,

сказал по секрету, что во флотские офицеры не берут евреев. По их весьма

консервативным традициям присутствие евреев в кают-компании нежелательно.

Меня разозлило, что в стране, воюющей с гитлеровским режимом, господствуют такие

обычаи, однако, я не был сильно удивлен. Многие флотские офицеры были призваны из

элитных яхт-клубов, где господствовали англо-саксонские белые протестанты*, и царила

атмосфера в немалой степени расистская. Еще раз я столкнулся с этим после войны,

когда обнаружил, что яхт-клубы закрыты для евреев и основал еврейский яхт-клуб, чтобы

решить эту проблему.

Но это в будущем. Тогда, в начале сороковых, я стремился на войну, это была моя

главная забота. У меня не было ни времени, ни оснований воевать с нежеланием

флотского начальства принимать на службу евреев. Я просто потерял интерес к флоту и

не хотел воевать вместе с людьми, отказавшими мне. Со временем тяготы и нужды

войны должны были сломать консервативную флотскую традицию. Много месяцев спустя

прозвучал долгожданный звонок из флотской кадровой службы, но было поздно.


Флот закрылся для меня, пришлось искать другой род войск. Я решил

довольствоваться пехотой, хотя и там перспективы быть принятым не были сильно

радужными.


Это было время «странной войны», боев в Европе почти не было. Канадская армия,

смехотворно слабая, не спешила формировать новые боевые единицы. На каждое место

претендовала сотня добровольцев, и отбор был очень сложный. В результате он стал

походить на прием в элитный клуб. Но после долгих усилий, по большому блату, меня

зачислили во второй батальон Собственного Королевского полка**.

В то время, подобно другим милицейским полкам, он был укомплектован лишь

частично. Первый батальон был на службе, а второй оставался в резерве. Солдаты

обучались в свободные от основной работы часы. Соответственно и я делил свое время

между Tip Top Tailors, где пытался научить людей эффективно работать в мое

отсутствие, и армией, где учился так же как в бизнесе – снизу вверх. Начав с рядового

пехотинца, окончил сержантскую школу, и получил капральские лычки. Позже поднялся

до сержанта и служил старшиной роты.

Это был длинный и разочаровывающий процесс. Шло лето 1940 года, и война

приняла серьезный оборот. Франция пала, лишь жалкие остатки британских войск и войск

Содружества, эвакуировавшиеся из Дюнкерка, еще стояли против Гитлера. Будущее

мира висело на волоске, а я проводил вечера, обучая солдат отданию чести и другим,

столь же необходимым для победы навыкам. Хотелось реальных действий, интенсивной

учебы, чтобы подготовиться к боям. Но шли месяцы, а я все еще вел шизофреническую

жизнь руководителя в бизнеса днем и солдата вечером. Казалось, я никогда не попаду

на войну. Наконец, после шести месяцев сержантской службы меня рекомендовали на

офицерские курсы. Это казалось большим облегчением. Я ожидал немедленной

отправки, но только через три или четыре месяца меня вызвали и отправили на курсы в

Броквил, за 200 миль к востоку от Торонто.

Если это настоящая интенсивная учеба, о которой я мечтал, то все мои желания будут

удовлетворены. Следует помнить, что мне было двадцать восемь лет, многовато для

начинающего карьеру пехотного офицера. Остальные были значительно моложе, в

среднем около двадцати двух лет. Что было еще хуже, я не удовлетворял физическим

требованиям, мой вес подбирался к 240 фунтам. Курс не был рассчитан на потерявших

форму толстяков. Это была суровая проверка еще и на выносливость. Мы работали с

двойной нагрузкой, преодолевали большие расстояния, нас гоняли с утра до вечера

почти каждый день. Иногда думал, выживу ли? В такие моменты я снова вспоминал

грустные времена в Тель-Ашере, но быстро собирался с силами снова. К концу курсов я

был в хорошей форме.

Еще одну проверку устроила нам погода. Зимы в этой части Канады всегда холодные,

но бывают холоднее обычного. Эта была неописуема. Одним из моих худших солдатских

воспоминаний, включая кошмары боев на передовой, была караульная служба в

Броквиле, когда по ночам температура падала до минус 30-40 по Фаренгейту***. На посту

нам запрещалось шевельнуться, чтобы не быть обнаруженными. Обутые в обычные

кожаные сапоги, мы едва не отмораживали ноги. Отогреваясь после смены, я испытывал

страшные муки.


Несмотря на тяготы (или благодаря им, не знаю), это была блестящая подготовка для

пехотных офицеров. Через три месяца, младшим лейтенантом, я перешел в Борденский

лагерь для дальнейшего обучения. Борден - один из стационарных армейских лагерей,

всего в 60 милях к северу от Торонто. Нам, "однозвездочным чудам"**** условия по

сравнению с Броквилом казались роскошными. Я наслаждался дальнейшей учебой, по

завершении которой стал старшим лейтенантом Канадской Армии!


Предполагалось, что каждый офицер после окончания курсов некоторое время

поработает преподавателем. Меня послали в Корнуоллский начальный учебный центр,

CABT № 31, как он назывался официально, поручив работу, ставшую одним из самых

больших удовольствий в жизни. Будь я лет на шесть моложе, и не будь войны, с

удовольствием провел бы там остаток молодости.

Корнуолл расположен в пятидесяти милях к западу от Монреаля, на границе Онтарио

и Квебека. Местное население - французские и шотландские канадцы. Значительная

часть постоянного состава была из местных жителей. Начальник центра, полковник Руди

Лароуз, (позже парламентский пристав палаты общин в Оттаве) был похож на человека

из дореволюционной Франции, офицер и джентльмен старой школы. Он считал, что в

жизни должен быть стиль. Наша кухня стала непревзойденной в округе, что

неудивительно, поскольку Руди вытребовал бывшего шеф-повара лучшего оттавского

отеля Chateau laurier. Мой вес стал расти на глазах. Еда при этом не была единственным

развлечением. Местное население было очень дружелюбно, мы, офицеры, были весьма

популярны у его женской части, что приносило много радостей.

Меня поставили на так называемый «проблемный взвод». Обычно такие взводы

состояли из солдат с низким интеллектом, негодного материала. Обнаружилось, однако,

что большинство были нормально развиты, просто не имели формального образования.

Многие были из индейцев или жителей глухих мест, мало ходивших в школу. Не было

оснований полагать, что из них нельзя сделать отличных пехотинцев. Благодаря

хорошим отношениям, которые я сумел установить, они успешно прошли обучение, и я

даже умудрялся удерживать их от проступков. Возможно, последнее было главной моей

заслугой. Они были необузданы, особенно если удавалось выпить, поэтому я разработал

собственную систему, чтобы уберечь их от тюрьмы. Если кто-то хотел пойти в город

расслабиться, я просил двух добровольцев сопровождать его. Эскорт, к его чести,

оставался трезвым, оберегал подопечного от полиции и обеспечивал возвращение в

лагерь.

Был у меня «особый взвод» и с другого конца спектра. Солдаты с исключительно

высоким IQ. Проходя с ними тот же начальный курс, я видел интересный контраст.

Однажды я обучал взвод связи, группу замечательных солдат, «офицерский материал».

С помощью лучшего сержанта я прошел с ними интенсивный курс, включая начальное и

углубленное изучение. Были времена Перл-Харбор, когда в войну вступили США.

Американцы попросили канадских солдат приехать и устроить показательные

выступления, помочь поднять моральный облик и боевой дух. Я привез в штат Нью-Йорк

отборный взвод связи. Все солдаты взялись за поручение с энтузиазмом. Канадцы

вообще любят показать американцам, как надо работать и они устроили впечатляющее

шоу. Имея всего лишь десятинедельную подготовку, они показали боевую выучку,

инсценировав условную атаку с дымом и холостыми выстрелами. Закончилось это

парадным прохождением с духовым оркестром. Мы произвели сногсшибательное

впечатление. Наши американские хозяева разинули рты от восхищения, их ведущий был

в восторге от нашей точности и сноровки. Мы не стали их разубеждать в том, что это

всего лишь обычный взвод канадской армии.


Меня предполагали продержать в Корнуолле всего три месяца, но я допустил ошибку,

выполняя свои обязанности так хорошо, что полковник Лароуз решил, что я ему

пригожусь. Причины, подозреваю, были не только военные. Помимо служебных

обязанностей я музицировал на наших пирушках, организуя импровизированные

концерты. Если что и любил полковник Лароуз, так это покутить. Поэтому он попытался

сохранить мои функции на постоянной основе, назначив офицером по личному составу,

что сильно затрудняло увольнение из центра в будущем.

Вскоре работа офицером по личному составу создала напряженные отношения между

мной и полковником. В мои обязанности входили доклады о моральном духе в лагере.

При этом я рискнул коснуться проблемы, многими считавшейся табуированной, имевшей

отношение и к самому полковнику, так как он был французским канадцем. Хотя в то

время всеобщая воинская повинность оставалась в силе, обязательной была служба

только в Канаде. За границу посылали лишь добровольцев. Набирали же их следующим

способом. Солдат строили на плацу с оркестром и развевающимися знаменами. Затем их

бомбардировали патриотическими речами, заканчивавшимися воодушевляющим

призывом отправляться добровольцами за границу. Кроме всего прочего, эта процедура

создавала заметное напряжение между английскими и французскими канадцами. Как все

граждане, французские канадцы призывались в армию. Но по глубоко коренящимся в

канадской истории причинам они не проявляли большого желания отправляться на войну

с Германией, в отличие от их английских однополчан. Несколько квебекских солдат

признались англоговорящим сослуживцам, что хотят обучаться главным образом для

подготовки к предстоящей войне с Онтарио*****. Насколько серьезно это было сказано, я

не знаю. В результате лишь немногие из наших франкоговорящих призывников

записывались добровольцами на войну, что справедливо возмущало солдат из Онтарио.

Я тоже считал недопустимым то, что одни собираются за границу, навстречу

опасности, другие же, точно такие же годные и способные, остаются дома. Моё мнение,

весьма твердое, было изложено в рапортах об обстановке в полку, где я призывал

расширить мобилизацию в заграничные части. Как и другие французские канадцы,

полковник Лароуз был против подобных действий и вызвал меня для разноса. Однако, к

его возмущению, я отказался отозвать свои рапорты. Позже, во время европейской

кампании, когда «добровольная» система привела к тому, что канадские силы весьма

слабо пополнялись, мое мнение лишь укрепилось. Боевым подразделениям хронически

не хватало хорошо обученных солдат.

Кроме этого небольшого разногласия с полковником Лароузом, я втянулся в другой

конфликт, который с моей помощью благополучно разрешился. По прибытии в Корнуолл

я обнаружил, что солдатская пища была буквально несъедобной. Причем не по причине

нехватки продуктов, они были в избытке и хорошего качества, офицеры, и солдаты имели

одинаковый рацион. Причина была в раскладке и приготовлении.


Мы, молодые офицеры, собрались и решили что-то предпринять. Если один из нас

был дежурным офицером, то устраивал скандал в солдатской кухне и

квартирмейстерском складе, подробно описывая все недостатки в своем рапорте. Кроме

того, мы приглашали солдат отведать нашей еды. Начальник, квартирмейстер и повара

вняли нашим доводам, и вскоре солдатская пища стала почти такой же хорошей, как в

офицерской столовой. Солдаты стали получать ростбифы, бифштексы, тушеное мясо,

свежую рыбу, овощи.

С тех пор забота о солдатской пище стало для меня одной из главных, где бы я ни

служил. Это, без сомнения, было одной из причин того, что многие солдаты были рады

служить под моей командой. Не потому, что я следовал афоризму Наполеона - "как

армию кормят, так она и воюет". Просто любил хорошую еду и ненавидел, когда ее

портят. Я полностью принял традицию канадской армии, по которой хороший офицер не

притронется к еде, пока не убедится, что его солдаты накормлены. И в боевых условиях

солдаты и офицеры получали почти одинаковую пищу.

В канадской армии у меня были замечательные отношения с однополчанами любого

ранга. Так повелось с самого начала службы, когда я был рядовым, потом сержантом.

Мой жизненный опыт был совсем не таким как у большинства солдат. Только что я был

одним из руководителей крупной компании, мне подчинялись тысячи людей. Я много

зарабатывал и богато жил. С другой стороны мой палестинский опыт научил меня жить

бедно, приспосабливаясь к самым разным условиям. Ни воспитание в богатой семье, ни

моя должность в компании отца не сделали меня высокомерным. Я не считал себя

«высшим», а работников компании, наоборот, «низшими», а радовался и восхищался их

умением работать, что позволило мне легко привыкнуть к армии. Я быстро установил и

поддерживал дружеские отношения со своими сослуживцами, солдатами и сержантами.

Когда я стал офицером, сердечные отношения с подчиненными сохранились. Тут я

следовал традициям Королевского полка, где старались установить товарищеские

отношения между офицерами и солдатами, где подчеркивалось, что офицеры выросли из

солдат. В других же полках, наоборот, не жаловали офицеров, вышедших из их же

солдатских рядов. Я добивался того, чтобы солдат хорошо содержали, включая не

только заботу об их желудках. Плохая еда, это не единственное, что ухудшает

солдатскую жизнь. Будучи преподавателем в Корнуолле, я был «солдатским другом»,

помогал решать личные вопросы. Они советовались со мной по делам семейным,

финансовым, юридическим. Если возникали проблемы с гражданскими судами, старался

их защитить. Как правило, при этом избегал юридических процедур, предпочитая

наказание трудом. Хотя нарушители были не в восторге от полученных нарядов, однако,

благодарны за избавление от тюремного срока. Моя забота о подчиненных щедро

вознаграждалась ощущением их любви и уважения.

В свете того, как со мной обошелся флот, интересно заметить, что в армии я не

чувствовал какой-либо неприязни ко мне, как к еврею. Наоборот, любая дискриминация

обычно работала на меня, мои солдаты, казалось, из кожи лезли, чтобы показать свое

хорошее отношение. Но однажды я все же столкнулся с антисемитским проявлением. Это

произошло в госпитале, где я лечился от свинки. По радио передавали новости, в

которых впервые официально было сказано, что нацисты осуществляют истребление

евреев в Европе.

После слов диктора о счете жертв уже на миллионы, установилась мертвая тишина.

Внезапно молчание прервал хриплый голос из соседней палаты. «Ну, - воскликнул

мужчина, его слова были хорошо слышны по всему госпиталю, - Гитлер сделал чертовски

правильную штуку. Пришел бы он в Торонто и вымел оттуда всех евреев!»

Слова вошли в меня как нож. Я сам был из Торонто, там жила моя семья. То, что

сказал этот человек, было прямым выпадом против меня, выпадом наихудшим. Я вскочил

с кровати и бросился в соседнюю палату.

«Кто это сказал?», - взревел я.


«Я»,- вызывающе произнес один мужчина.

Я подошел.

«Я убью тебя»,- сказал я, действительно собираясь это сделать. Как только я

потянулся к нему, его глаза почти вылезли из орбит от страха. Я остановился. «Нет, -

сказал я ему сквозь зубы, - ты не стоишь моего времени. У меня есть задача, и если я

убью тебя одного или много подобных тебе нацистских ублюдков, то не смогу ее

выполнить», - после чего повернулся и пошел к своей постели, еще трясясь от ярости.

Долгое время после этого царило молчание.

----------------------------------------------------

*Перевод известной аббревиатуры WASP. Прим. перев.

**В оригинале The Queen's Own Rifles - Собственный стрелковый полк Королевы.

Прим. перев.

***По Цельсию примерно то же. Прим. перев.

**** В те годы была популярна эстрадная песня "One-pip wonders". Pip - знак

различия на погоне. Прим. перев.

*****Онтарио - англоговорящая провинция Канады, Квебек - франкоговорящая. Прим.

перев.

Глава 8. В Собственном Королевском полку

В военные годы Атлантика была опасным местом, кишевшим немецкими подводными

лодками. Тысячи смельчаков гибли, пересекая ее. Проделав это в марте 1943 года, я

заразился свинкой.


Путешествие было отвратительным. Роскошный довоенный лайнер «Королева

Елизавета» опустился до транспортного военного корабля. Это была еще гордая леди,

достаточно быстрая, чтобы не нуждаться в эскорте, но для новой своей роли

перепроектированная под перевозку максимального числа солдат. Переполненная, она

была буквально клаустрофобной. Например, нас, двенадцать офицеров, запихали в то,

что было каютой на четверых. И это еще было хорошо по сравнению с солдатами,

размещенными ниже, в трюмах, превращенных в огромные общежития. Я помню мое

путешествие через Средиземное море на Patria и возмущение размещением солдат

Иностранного легиона. Теперь настала моя очередь.

В довершение всего на забитый до отказа корабль свалилась эпидемия свинки. Одна

из столовых вскоре превратилась в подобие госпиталя в Атланте из фильма «Унесенные

ветром». Везде лежали тела. Переутомленные, перетрудившиеся врачи спешили от

постели к постели. Мне посчастливилось избежать хоть этого кошмара, и к концу

путешествия я имел возможность поздравить себя, поскольку никаких симптомов свинки

не появилось.

Прибытие в Англию стало большим облегчением после тесноты корабля. Мы

остановились в Алдершоте, где разместились в старинных казармах, видевших солдат

еще Крымской войны. По крайней мере, они были просторными. Первые несколько дней

делать было нечего и мы, превратившись в туристов, бродили по местным пивным,

посетили пару мюзик-холлов. Начало миссии по спасению мира было не впечатляющим.

Через неделю было приказано явиться в находящуюся поблизости Бордонскую

войсковую школу тактической подготовки, славящуюся трудностями учебного

процесса. С самого начала курсанты ежедневно пробегали 20-30 миль в боевом

снаряжении. Как обычно, черт побери, я позволил себе потерять форму, финальный же

раунд прощальных пирушек в Канаде не улучшил ее. Плюс к тому закончился

инкубационный период моей свинки, и я почувствовал себя нехорошо.

У меня был жалкий вид в тот первый день в Бордоне, когда я старался удержаться в

команде. Военные инструкторы не славились мягкосердечием, но в этот раз дежурный

офицер оказался добрым. Заметив что со мной не все в порядке, он послал меня к врачу.

Очевидно со мной происходило что-то нехорошее, но мои начинавшие опухать челюсти

не впечатлили врача. Обвинив меня в попытке уклонения от боевой учебы, он грубо

приказал вернуться в строй. Следующий день стал мучительным. Меня шатало и рвало,

хотелось, чтобы пришли немцы и вытащили меня отсюда. Тогда уже врач-суперпатриот

диагностировал свинку и направил меня в изолятор. К тому времени опухоль

распространилась по всему телу. Мои гениталии тоже очень болели, вызывая страх

бесплодия (впоследствии мои шестеро детей доказали его беспочвенность).


После свинки и антисемитского инцидента, описанного в предыдущей главе, меня

отправили обратно в Алдершот, где я влился в группу из сотен офицеров, нетерпеливо

ожидающих отправки в войска. Существовала система ротации: каждый некоторое время

находился в своем подразделении в войсках, после чего возвращался, и его заменял

другой. Это породило сильную конкуренцию среди желающих удержаться в своих частях.

В первый раз я попал на фронт командиром седьмого взвода. Меня хорошо приняли

солдаты, крепкие горняки с северных каменоломен. Я думал, что буду с ними постоянно,

но надежды не сбылись. Всего через несколько недель пришел приказ о переводе в

пехотную школу преподавателем курса стрелкового оружия. По слухам (в Канадской

армии, как в любой другой, слухи были значительной частью жизни), попав туда, я уже не

смогу уйти. Я обратился к своему командиру, шотландцу Спраггу, умоляя отменить это

назначение, объяснив, что хочу остаться в боевом подразделении, а не в какой-то школе.

Он очень сочувствовал, но ничего не мог поделать. Приказ. Однако, дал хороший совет: по прибытии в пехотную школу прикинуться дурачком.

Из-за отсутствия кинокамеры на последовавшем за этим собеседовании мир потерял

один из самых комичных эпизодов всех времен. К собеседованию я тщательно

подготовился. Полковник, энергичный, толковый кадровый офицер, подняв глаза, чтобы

поприветствовать нового инструктора по стрелковому оружию, увидел через стол

всклокоченную фигуру в эксцентричной позе изображающую внимание. На небритом

лице большая серьезность, рот приоткрыт.

Очень важно было остаться серьезным. Я по природе медленно говорю и когда

требуется, могу соперничать с деревенским дурачком. Понятно, что трудно прервать того, кто серьезно что-то бубнит. Запинаясь, морща лоб, я признался полковнику, что, к

несчастью, не склонен к механике, и поинтересовался смогу ли быть хорошим

преподавателем. После того, как замысловатый вопрос из какого я города, вызвал

глубокое десятисекундное размышление, стало понятно, что я не произвел впечатления.

Ясно, что он влип с этим неряшливым, недисциплинированным полудурком.

Скрипучая армейская машина заработала с небывалой скоростью - я был признан

негодным и в тот же день вышвырнут из лагеря обратно в батальон. Я был в восторге.

К тому времени первый батальон Собственного Королевского полка провел на

действительной службе три года. Отлично обученное подразделение, состоящее из

добровольцев, гордящихся принадлежностью к старейшему канадскому пехотному полку.

Именно гордость, вероятно, извиняет мое мнение, что в европейской наступательной

кампании полк показал себя одной из лучших штурмовых частей армии союзников. В день

Д Собственный Королевский полк был в составе 8-й бригады, углубившейся на семь

миль, пока американцы не могли оторваться от берега на нашем правом фланге.

Британские войска на левом застряли в нескольких милях от берега. После этого в атаке

на французском побережье почти все вражеские укрепления были подавлены бойцами

3-й дивизии канадской пехоты. Королевский полк часто находился в доблестных первых

рядах. То же было во время перемещения в Германию через Голландию. Солдаты

Королевского полка первыми из союзных войск дошли до Рейна, штурмуя линию

Зигфрида после того, как помогли очистить устье реки Шельды и сыграли решающую

роль, помогая взломать линию Шлиффена успешным штурмом Мушова и

Балбергервалда.


Тем временем война начала вовлекать нас в свою орбиту, и вторжение союзников в

Европу было только вопросом времени. Сейчас мы готовились к этому. По доктрине,

которой мы руководствовались в учении, а позже и в бою, пехота считалась царицей поля

боя. Мы, пехотные офицеры, учились управлять поддерживающими силами,

поступающими в наше распоряжение. В бою оказалось очень эффективным

координирование артиллерийской, авиационной, танковой поддержки с нашего

командного пункта.


Вернувшись снова в батальон, я принял минометный взвод и поступил на курсы

минометных офицеров знаменитой английской войсковой школы тактической подготовки

в Бернард Кастле. Курсанты отбирались из боевых подразделений английской армии.

Большинство моих соучеников повидали разные театры военных действий: «Крысы

пустыни» - ветераны боев против Роммеля в Северной Африке, офицеры-новички после

итальянской кампании, «Синдиты»*, воевавшие в Бирме, где минометы перевозились

через джунгли на мулах, офицеры из многих прославленных канадских, британских,

союзнических полков.

Это были шестинедельные курсы боевой подготовки в условиях намеренно более

тяжелых, чем в реальном бою, с целью отсеять не справившихся. Процент отчисленных

был высок. Один офицер пожаловался, что его заставили за день пробежать больше, чем

за год войны в пустыне. Но теперь я был в хорошей форме и выдержал жесткий тренинг

до последнего дня.


В последний день мы рьяно взялись за знаменитую полосу препятствий Бернард

Кастла, линию барьеров и преград, которые славились труднопроходимостью. Одним из

наиболее трудных этапов был пятнадцатифутовой высоты мост, опутанный колючей

проволокой. Из-за веса я был освобожден от этого прыжка, но самонадеянно решил, что

смогу его выполнить. Рухнув на землю, почувствовал, что с правой лодыжкой что-то

случилось.

С ужасной болью я поспешил в госпиталь, где узнал, что действительно сломал

лодыжку. На пике физических страданий я еще и испугался, что из-за этого не смогу

участвовать в боевых действиях батальона. Так и было бы, если бы не везение. Я попал

в руки блестящего врача, одного из лучших костных хирургов Британии, чьи идеи далеко

опережали его время. Я стал одним из его подопытных кроликов.

Осмотрев мою лодыжку, он стянул ее лангетой и сказал, что я должен немедленно

начать ходить. Чтобы показать, что значит немедленно, он приказал: «Сейчас! Встать на

ноги! Встать! Встать! Встать!»

Я не поверил своим ушам. Я считал, что ненормальным докторам надо

сопротивляться, не подчиняться им, но он был так настойчив, что я решил попытаться,

заставил себя приподняться и свалился на кровать в холодном поту почти потеряв

сознание от боли, поднявшейся из лодыжки. «Я просто не могу опереться на нее», -

сказал я врачу.

«Вы должны, - ответил он. Завтра я покажу вам солдат, которые пролежали шесть

месяцев, их лодыжки еще не зажили, потому что были неподвижны столь длительное

время». И он показал, и я пошел, и лодыжка зажила сказочно быстро.

Происходили в госпитале и другие чудеса. Я был одним из счастливчиков, как и мои

соседи, включая британских моряков, чьи тела были страшно исполосованы кипящим

паром или горящим маслом и срослись чудодейственным образом. Еще большим чудом

были солдаты, раненные на пляжах Анцио. Их привезли полностью в гипсе, наложенном

на поле боя почти две недели назад. Когда санитары снимали гипс, скажем с

искалеченной ноги, зловоние гниющего мяса почти сбивало с ног. Но растительные

отвары залечили раны. Процесс приехали изучать потрясенные исследователи.

Через несколько недель доктор наложил мне легкий гипс и отправил в батальон. Его

прогнозы подтвердились, еще несколько недель упражнений и терапии залечили ногу

полностью. Хотя я и прихрамывал некоторое время, но был мобилен.

Мое назначение командиром минометного взвода было постоянным. Другими

словами, как офицеру, прошедшему специальное обучение, мне больше не грозила

опасность ротации. Командование взводом дело серьезное и заслуживает краткого

пояснения. Пехотные минометы предназначены для поддержки штурмовых пехотных или

танковых групп. Это очень эффективное оружие. Они легки и мобильны, могут следовать

за пехотой почти всюду. Благодаря высокой траектории могут стрелять почти над всем и

почти во все. Сержант Корриган из Королевского полка подтвердил это, попав из

миномета в один из главных немецких складов оружия в Булони - склад взлетел в небо.

Минометный взвод насчитывал семь сержантов, шесть капралов и двадцать стрелков.

Это была отличная группа хорошо обученных и тренированных бойцов. Каждый из них от

сержанта до шофера был специалистом и почти любой, если потребуется, мог принять

командование взводом. Это была самая слаженная и сильная группа из виденных мной.

Приняв командование, я пообещал себе сделать все, что в моих силах, чтобы доказать,

что достоин руководить ими.

Сержанты Королевского полка - совершенно особая порода солдат. Я горжусь тем,

что мне довелось быть сержантом 2-го батальона. Позже, в Голландии, я стал почетным

членом сержантского стола. Это было особым доказательством нашего товарищества.

Мне выдали членское кольцо – единственное кольцо, которое я носил.


Сержанты моего взвода были, как я и ожидал, впечатляющи. Роли Гьютон, старший

сержант, щеголеватый статный мужчина с широкими, как двери конюшни, плечами,

пользовался репутацией самого буйного драчуна в полку. Сержанты Стайлес и Сулливан

тоже хорошо смотрелись. «Папа» Уарнер и Клут - старшие сержанты, наиболее

уважаемые в батальоне. Оба большие и худые. Сержант же Салли выглядел как

старомодный борец, сильный, плотный, со сломанным носом.


Первые несколько дней мы присматривались друг к другуЯ был офицером,

командиром - им полагалось выполнять мои приказы. В то же время я понимал, что без

сотрудничества мало что смогу сделать. Вопрос был в цене сотрудничества. Будут они

следовать старому принципу, что офицеры приходят и уходят, а сержанты остаются или

мы поладим - зависело от того, насколько успешно я справлюсь с руководством.

Сразу как я вернулся из военной школы в Бернард Кастле, еще прихрамывая,

началось наше противостояние. Курсы минометных офицеров научили совершенно по-

новому использовать это оружие, и мне не терпелось применить только что полученные

знания. Сержанты, однако, явно не хотели менять привычную рутинную работу и заняли

позицию неприятия. Я не смог сработаться с ними и подозреваю, что их,

квалифицированных специалистов, задело, что какой-то новичок навязывает им свои

идеи. Ухудшило ситуацию то, что я настоял на регулярных марш-бросках с минометами и

снарядами на спинах, сорок лишних фунтов к обычному снаряжению. Это выполнялось со

скрипом и добавляло недовольства.

Все время происходили мелкие стычки. Сержанты были уверены, что я не смогу

насильно внедрить свои идеи. Они сознавали свою нужность и постоянно проверяли

меня, пытаясь понять как далеко все это зайдет.

Однажды, пока я стоял в нерешительности перед строем, семь сержантов, не спеша,

вразвалочку, подошли на плац двумя минутами позже. Возглавлял их Гьютон, явно

пытаясь показать мне, кто хозяин в доме. Я принял вызов. До дня Д оставалось всего

несколько недель, и я знал, что рискую потерять семь лучших сержантов канадской

армии. Но я не мог рисковать еще больше, идя в бой с двумя рулевыми. Я доложил по

команде и потребовал наказть их.

С тревогой я ожидал результата своего рискованного хода. К моему облегчению

полковник Джок Спраг, командир батальона поддержал меня. К еще большему

облегчению бригадный генерал Блакадер, командир бригады, решил отпустить их с

выговором. Был взят важный барьер, мой авторитет во взводе больше не пошатнулся. С

того момента сержанты, как и остальные, максимально поддерживали меня, мы работали

слаженно, с взаимным уважением. Все произошло незадолго до того, как их дружба и

преданность подверглись настоящему испытанию.

Это случилось всего через несколько дней, когда мои сержанты собрались со своими

сослуживцами из противотанкового взвода посидеть в пивной. Они пригласили меня и

командира противотанкового взвода Дона Хогарта, моего хорошего друга. Дон, тогда

старший лейтенант, как и я, был сильный, массивный мужчина, красивый, несмотря на

рубцы, после недавней аварии на джипе. К утру он мог получить раны и посерьезнее.

Застолье началось смачно, вскоре мы были в приподнятом настроении. Все шло

замечательно, пока без всяких предупреждений Роли Гьютон и Дон Хогарт вдруг не

встали в боевую стойку. Ситуация стала опасной, если бы началась драка, остальные

сержанты вступили бы в нее да и я не смог бы держать руки в карманах.

Мы в центре Алдершота, кругом военная полиция. Пьяная драка могла завершиться

для всех нас военным судом. Кто знает, где бы это закончилось?

Я попытался восстановить мир, встав между ними, но ничего не вышло. Ситуация

становилась отчаянной и требовала отчаянных действий. Я повернулся к Дону, обвинил

его в оскорблении моего сержанта и предложил выйти уладить дело со мной. Понятно,

что драка сержанта с офицером - дело крайне серьезное, пусть лучше это будут два

равных по званию офицера.

Мы вышли в темноту. Четырнадцать сержантов из двух взводов встали стеной,

заслонив нас от посторонних взоров. Это была самая эффективная оборона, они были

сейчас одной из сильнейших групп на свете. Огражденные от нежелательного

вмешательства, мы с Доном стояли нос к носу и бились. Оба были пьяны вдрызг.


Удары сыпались со всех сторон, никто из нас не махал кулаками для видимости.

Удары Дона были болезненными, не думаю, что его радовали мои. Он дрался люто, хотя

немного утих, несколько раз попав кулаком в стену пивной. Как-то он ухватил меня, и мы

повалились на землю, все еще колотя друг друга, и издавая душераздирающие вопли. Я

много боксировал и со своими 240 фунтами против его 200 имел явное преимущество.


Это могло длиться долго, поскольку мы оба стали почти неуязвимыми. Наконец, я

помню, мои сержанты оттащили меня, когда я стал бить его головой о мостовую.

Сержанты подняли меня, отвели домой и уложили в постель. Они должны были

сторожить меня, потому что позже я был разбужен ревом Дона, которого не пускали ко

мне с дубиной.

На следующий день мы с Доном стали лучшими друзьями.


Позже батальон поднялся на Шотландские высоты в Инверари для отработки

десантирования с кораблей. Мы учились взаимодействовать при высадке и даже

стрелять из минометов с неустойчивых маленьких суденышек. Глубоко изучив десантные

операции, мы заслужили для 3-й канадской пехотной дивизии, которой принадлежал

Королевский полк, кличку «Водяные крысы». Однажды мы с моими солдатами чуть не

превратились в мертвых водяных крыс, когда я в пылу учебного штурма скомандовал

«Выше!», что означало уменьшение дальности, имея в виду ее увеличение. Когда я понял

ошибку, как и все на пристающем корабле, мины уже были в воздухе, и мы плыли прямо

под них. Это было впечатляющая демонстрация дисциплины для необстрелянных

солдат. Все просто уставились на меня, пока мины падали в воду прямо перед нами, не

причиняя вреда.


Делали мы и другие нестандартные вещи с минометами. Я проявил глубокий интерес к

данному оружию, которое показалось мне потенциально весьма полезным, хотя и имело

два больших недостатка: сравнительно долгое время развертывания минометной

батареи и несовершенные средства наводки и расчета дальности. Я искал способы

устранения этих недочетов.

Развертывание батареи включало несколько подготовительных действий,

считавшихся необходимыми для эффективной наводки, что требовало много времени.

Командир должен был определить позицию для опорной плиты и найти подходящее

место для НП (наблюдательного пункта). Затем надо было определить вспомогательную

точку прицеливания для привязки к ней при управлении огнем. Все эти позиции

определялись пешей рекогносцировкой, что тоже занимало много времени.

Я решил сократить весь процесс, исключив пешую часть и используя карту для

фиксирования различных позиций. Тщательное изучение моей крупномасштабной карты

оказалось эффективным способом определения наиболее подходящих точек для каждой

позиции и значительно ускорило процесс. Таким образом, я разворачивал батарею за 10

минут вместо положенного по инструкции часа!

Карта использовалась и на следующем шаге, чтобы усовершенствовать процесс

наводки. До сих пор минометы пристреливались, что завуалировано обозначало стрельбу

в направлении цели. Если снаряд падал левее, миномет доворачивали вправо, если не

долетал - то чуть опускали ствол. Опытный расчет делал это быстро, но метод был

несовершенный. Главный его недостаток - противник обнаруживал пристрелку миномета

в его направлении, и получал возможность защитить или сменить позицию. Я рассказал

об этом Элли Дантону, командиру роты поддержки, который раньше командовал

минометным взводом. По моей просьбе он устроил мне учения с артиллеристами. Я

тщательно изучил как они, используя координаты на карте и математические расчеты,

осуществляют прицеливание. С помощью артиллерийских приемов я по радио или

телефону корректировал стрельбу с наблюдательного пункта, используя для указаний

карту.

В целом концепция была проста, нужно было всего лишь научиться работать с картой.

Я расхвалил идею нашим пехотным офицерам, и они научились направлять минометный

Двойное подданство

огонь на выбранные цели. Все, что было от них нужно - получить необходимые

координаты на карте. После этого наши мины летели прямо в цель с минимальным

количеством пристрелочных пусков, поражая врага внезапно, не давая ему заранее

узнать, что мы собираемся делать. Иногда мы, получив координаты целей на карте,

успевали сделать десять-двенадцать выстрелов, пока противник понимал, что находится

под нашим обстрелом. Поскольку каждая мина поражала сотни ярдов, эффект был

сокрушительным. Мы быстро научились правильно использовать эти приемы.

________________________________________

* Индийская пехотная бригада, позже дивизия

Глава 9. Поразительное время в Англии

Я провел больше года в Англии перед высадкой в Европе и, как всякий канадец,

уставал и болел от подготовки, переподготовки, от бега по всей Англии под дождем. Но с

течением времени видел что наш батальон, как и остальные канадские и союзнические

подразделения, достигал пика тренированности и опыта, росла уверенность в том, что

когда наступит время, мы разобьем немецкие войска. Мы были готовы к решительному

броску через пролив в Европу.

Солдаты не стальные пружины и не могут находиться во взведенном состоянии без

отдыха. Продолжительный период подготовки, бесконечное ожидание, понимание, что

скоро высадка, вместе с неопределенностью точной даты, незнанием, что ожидает

каждого, все это в совокупности создавало тяжелый прессинг. Естественно, мы искали

возможность выпустить пар.

Как только появлялся шанс, мы выходили немного отдохнуть. Вечерами сидели в

пивных в маленьких английских городках и деревнях, где мы стояли. Как правило,

встречали нас гостеприимно. В общем гражданское население любило канадцев, и

всегда находилась веселая компания для выпивки и беседы. Но это не было тем

отдыхом, какого не хватало нам, молодым мужчинам. Поэтому мы хватались за любую

возможность побывать в большом городе. Как только выдавался свободный вечер, я

прыгал на мотоцикл и ехал 30-40 миль по неосвещенной местности в Брайтон или другой

город, где было много развлечений, и сколько угодно хорошего ирландского виски.

Дорога туда была терпимой. Фары мотоцикла закрашивались для соблюдения

светомаскировки, но я был хороший ездок, поскольку неделю тренировался как

посыльный, преодолевая на полном газу ухабистые заросли дрока и вереска. Любой,

прошедший через это живым, должен мастерски водить мотоцикл. Возвращение

обратно, однако, после изрядного количества спиртного, было совсем другой историей.

Как-то на обратном пути я взялся подвезти до лагеря рядового Симпсона из роты B,

служившего в нашей столовой. Поездка была богата событиями. Не сказать, чтоб я был

совсем трезвый, да еще и кромешная тьма. Мы несколько раз упали, правда, ничего не

сломали. Симпсон был в шоке и позже развлекал офицерскую столовую полным

перечислением наших приключений.

К сожалению, его рассказ была выслушан с большим интересом не кем иным как

нашим командиром роты, Эли Дальтоном, который повернулся ко мне и недвусмысленно

заявил, что я не должен больше садиться на мотоцикл. «Спешен до особого

распоряжения!»- так это было обозначено. Подозреваю, что запрет был вызван не

столько нежной заботой о моем благополучии, сколько боязнью лишиться опытного

офицера-минометчика.

Эли и его брат Чарли командовали ротами в нашем батальоне. Кроме того, что они

были отличными вояками (естественно, их прозвали шайкой Дальтонов* в честь

знаменитых преступников), они были душой компании.Прирожденные рассказчики,

имевшие в запасе истории на все случаи жизни, они утверждали, что способности к

повествованию тестировались при рождении. Тех, кто не проходил тест, душили.

Хорошая компания поддерживалась и другими веселыми молодыми офицерами,

такими как Дэйв Оуэн, Дэйв Миллс, Ханк Эллиот, Кен Маклеод и остальными.

Большинство из нас либо вместе прошли офицерскую школу, либо когда-то служили. Мы

с удовольствием собирались за общим столом. Для многих из этих замечательных

молодых людей такое удовольствие могло оказаться последним на этой земле. Все

осознавали вероятность подобного исхода, поэтому спешили в поисках развлечений.

Старшие офицеры понимали наши чувства и терпели наши выходки. В то же время они

беспокоились, чтобы мы не попали в серьезную переделку, из-за чего не смогли бы

участвовать в боевых действиях. Я помню, как однажды командир батальона Джок Спрагг

поехал в Брайтон забрать нас с Кен Маклеодом до того, как мы влипнем в историю.


В свою очередь, мы, младшие офицеры, делали то же с нашими солдатами. Частично,

чтобы уберечь их от неприятностей, частично, чтобы командовать взводами, полностью

укомплектованными хорошо обученными людьми. В одну из лондонских пивных, «Лорд

Канцлер», вход офицерам был неофициально запрещен. Устав там не работал. Солдаты

считали ее своей и не хотели, вмешательства командиров в их времяпровождение. Если

же кто-то все же осмеливался сунуть туда нос, вполне мог схлопотать по нему кулаком.

Но я не позволил распространить это на меня и часто наведывался туда в поисках

отсутствующего во взводе солдата, боясь, боясь, чтобы он не попал в какую-нибудь

передрягу.

Если я не находил отсутствующего в пивных, то шел в полицию на Боу стрит, куда он

мог попасть будучи подобранным «пьяным и буянившим» или вовлеченным в какую-

нибудь драку. Я всегда немного волновался, входя в этот знаменитый полицейский

участок, описанный во многих детективных рассказах. Мое удовольствие не разделяли

английские полисмены, которые обращались со мной подчеркнуто невежливо, когда я

приходил искать своих солдат. Я не мог обижаться на них, они успели основательно

устать от канадцев и их буйства.


С другой стороны, простые английские обыватели, как правило, были дружелюбны и

любезны, демонстрируя большую терпимость к нашим выходкам. Не то чтобы мы

мешали им. Любые нарушения порядка мы старались не выпускать наружу. В отличие от

других союзников, канадские солдаты редко вступали в стычки с гражданскими. Но группа

наших солдат в запале кутежа могла иногда нанести заметный ущерб, что британцы, как

ни странно, принимали беззлобно. Мы же старались отплатить за их доброту. Помню

Рождество 1943 года, когда мы устроили концерт для детей в Бурнмаусе. Мое

нехристианское происхождение не освободило меня от активного участия. Я удостоился

чести быть Санта Клаусом. Нарядился очень тщательно, белая борода и прочее,

возгласы «Хо-хо-хо, Ха-ха-ха». Я чувствовал, что играю очень убедительно. Вдруг

неожиданно маленький мальчик с переднего ряда закричал на весь зал, разрывая

барабанные перепонки: «Это не Санта Клаус! Посмотрите на его сапоги. Это канадец!»

Надеюсь, его осведомленность в канадской обуви имела достаточно невинный источник,

хотя количество побед на любовном фронте некоторых моих сослуживцев поражало

меня.

Надо ли говорить, что мы проявляли интерес к английским девушкам? Пытаясь свести

к минимуму неудачные романы со старомодными или ждущими мужей из-за моря

английскими дамами, некоторые женские благотворительные организации из хороших

побуждений организовывали для нас «свидания вслепую». Юные леди, которые нам

попадались, были по-своему весьма любезны и старательно развлекали нас, но это

было не совсем то, чего мы жаждали...

В моем последнем увольнении перед днем «Д» я проснулся в незнакомой комнате с

девушкой, которую не мог вспомнить. Немного с похмелья, в недоумении, я что-то

заподозрил. В то время военная контрразведка затягивала гайки на предмет сохранения

в секрете плана операции в Европе. Под влиянием шпиономании я испугался, что она

воспользовалась моим пьяным состоянием и выведала информацию. Потому повел себя

с ней холодно, хоть и была она очень красива и привлекательна. Все равно она

настойчиво предлагала проводить меня на станцию, что было трогательно с ее стороны.

Вероятно, она догадывалась, что это мое последнее увольнение перед уходом на

передовую и правильно чувствовала, как важно было, чтобы кто-то меня проводил.

В эти последние несколько дней перед высадкой Главнокомандующий союзными

войсками генерал Дуайт Эйзенхауэр оказал нам честь своим визитом. После нескольких

часов подготовки и ожидания он, наконец, прибыл. Проведя беглую инспекцию

батальона, выступил с короткой речью. В то время Эйзенхауэр объезжал войска,

собиравшиеся участвовать в боевых действиях. Не помню точно его слова, но смысл был

следующий:


«Я завидую вам, солдаты. Вы в большей или меньшей степени стоите на первых

ступеньках лестницы. Вы молоды и вся военная карьера у вас впереди. Вы идете на

большое дело и ничем не ограничены. У вас огромные возможности для продвижения. Я

же Главнокомандующий и повышаться мне некуда». Так, или примерно так, он сказал.


Через несколько недель многие из его молодых слушателей были мертвы или

покалечены. Сам же генерал продолжал строить свою карьеру и стал Президентом

Соединенных Штатов.

Вдохновляющие речи делали свое дело, но более важной частью подготовки к дню

«Д» было осваивание ТДК* , которые должны были перевозить через пролив наши

минометы. Это требовало некоторого опыта, поскольку, вероятно, такая баржа была

наименее удобным судном, изобретенным после долбленых каноэ. Честно говоря,

удобство было последним, о чем думал конструктор. Плоскодонное судно, рассчитанное

на перевозку трех танков в центре палубы, окруженных со всех сторон

бронетранспортерами. Ни дюйма свободного пространства. Мы должны были набиться в

эти бронетранспортеры и устраиваться, кто как может.

Много дней мы тренировались на борту ненавистной баржи и всегда чувствовали себя

как игральные кости в стакане. Любая маленькая волна швыряла плоскодонку как пробку, нас, в свою очередь, кидало в наших машинах на бронированные стенки, принося синяки

и кровоподтеки. Естественно, мы были совершенно беззащитны, и последние дни

лишены горячей пищи.

Наше личное снаряжение включало портативные печки, работавшие на «сухом

спирте». Но кругом был бензин и снаряды, мы не могли зажечь их на ТДК. Самому

«сухому спирту» некоторые находчивые солдаты все же сумели найти применение.

На борту ТДК всегда было много страдающих морской болезнью. Даже я с моим

многолетним опытом плавания на малых судах, не был избавлен от приступов тошноты.

Но на одной из последних тренировок я заметил необычно много солдат, свесивших

головы за борт, и не догадывался почему, пока, подержав за ноги одного из моих

сержантов, чтобы помочь ему опорожнить за борт свой кишечник, не спросил, что за

чертовщина происходит. Он признался, что кроме обычной холодной тушенки (всегда

вредной для желудка) и болтания по волнам как пробка (что еще хуже для желудка), его

внутренности взбунтовались против высокооктанового стимулятора в виде алкоголя,

выделенного из «сухого спирта» и «очищенного» путем фильтрования через носок! Сам

факт, что солдаты были готовы таким самоубийственным способом облегчить страдания,

говорил о том жалком состоянии, в котором мы пребывали после нескольких дней

болтания в этом бычьем загоне. В конце мы достигли такой стадии отупения, что могли

думать только об ожидающем нас на другой стороне пролива. Вероятно, армия знала, что

делала.

В то же время все мы, офицеры и солдаты, испытывали острое чувство предвкушения.

Мы знали, что обладаем привилегией быть участниками уникального исторического

события. Несмотря на лишения, я не отдал бы свое место на ТДК ни за что на свете. Мы

взволнованно ждали того дня, когда получим долгожданный приказ.

__________________________________________

* Известные в конце 19 в. грабители, братья Дальтоны, однофамильцы героев.

Прим. перев.

**Танко-десантный корабль. Прим. перев.

Глава 10. День «Д» и следующие

Двойное подданство

И вот пришел приказ. У меня закружилась голова, когда руки сжали большой рулон

карт, на которых, в отличие от предшествующих, были напечатаны реальные названия.

Всё. Мы выступаем. Разворачивая карты, я ужаснулся, чувствуя, что они рвутся снизу.

Не такое уж большое событие, в моем состоянии выросшее до величайшей трагедии.


Пролив бушевал. Наш ТДК мотало и крутило сильнее, чем раньше. В моем мозгу

возобладал страх, что из-за шторма высадку отложат. Я знал, что любая задержка будет

долгой, потому что погода, приливы-отливы редко бывают подходящими. Но задолго до

этого я был измучен длительным отчаянием или страхом, когда думал о том, что ждет

нас на берегу.

Если что-то и могло отвлечь нас, так это то, что предстало перед глазами. Во всех

направлениях до горизонта море было усеяно кораблями всех мыслимых типов и

размеров. От мощных военных кораблей и авианосцев до маленьких десантных

суденышек. Небо над нами было черно от гудящих самолетов, идущих на Францию. Тем

временем, мы знали, град бомб и снарядов обрушился на немецкие позиции в районе

высадки. Все мы надеялись, что после такой бомбардировки мало кто останется в живых

и будет в силах помешать высадке.

Толстые бетонные укрепления береговой обороны развеяли наши надежды. Роты А и

В, достигшие берега, столкнулись с мощным продольным огнем, но не остановились.

Перебравшись через дамбу, промчались по простреливаемой суше и начали штурмовать

немецкие позиции, намертво затыкая 88-миллиметровые пушки и пулеметы,

простреливающие берег продольным огнем. Эта первая схватка была лютой и кровавой.

Оба командира рот были ранены (Элли Дальтон командовал ротой А, его брат Чарли –

ротой В). Рота В потеряла почти половину солдат в этом первом наступлении с берега.

Единственным офицером, оставшимся в ней, был лейтенант Ханк Эллиот. Он теперь

принял командование ротой, капрал возглавил остатки роты А. Обе роты громили

огневые точки на берегу и двигались дальше.


Когда вторая волна наступающих достигла суши, мы были на первом ТДК,

подошедшем к берегу. Было Ч+45 (45 минут после высадки первой штурмовой группы).

Мы доставили первые орудия и технику для поддержки пехоты. Наше судно везло три

танка "Шерман" из Форта Гарри Хорс и двенадцать бронетранспортеров нашего

батальона (два из расположения роты В, пять - из взвода ручных пулеметов и пять - из

моего минометного взвода). Мой бронетранспортер первым из нашего взвода съехал на

берег, двигаясь за танками и машинами роты В. Пришлось круто повернуть, чтобы

объехать заграждение на кромке берега. Водитель второй машины с минометами был

немного менее проворным. Его бронетранспортер врезался в заграждение и опрокинулся

в воду. Это могло повлечь серьезные потери, но, к счастью, пассажиры выскочили

невредимыми, и мы смогли спасти технику. В остальном высадка прошла без эксцессов.

За исключением случайной снайперской пули нас никто не обстреливал на берегу.

Роты А и В славно поработали. Мы были готовы наступать, но возникла серьезная

проблема. По плану инженерные подразделения должны были пробить проходы в дамбе

и убрать заграждения с пути следования техники. Шторм на море, однако, помешал

инженерам вытащить на берег танки. Они не смогли пробить дамбу, и мы не могли

проехать на наших машинах. Дамба хорошо нас защищала, но наступать было

невозможно. Я пошел искать своего командира роты, капитана Тони Соттрелла,

руководившего высадкой. Он был ранен минометным снарядом, разорвавшимся так

близко, что из его спины вырвало клок. Теперь, весь перевязанный, он, однако, ухитрялся

выполнять свою задачу. Он мало что мог сделать для меня сейчас, поскольку не знал как

решить проблему с дамбой и где разместить роту С.

Найдя узкий пролом , я протиснулся через него и пошел искать командира роты С,

чтобы разобраться как мы можем помочь ему в наступлении. На береговой стороне

дамбы вдоль пролива были маршрутные метки. Я пробирался вдоль пролива, нервничая

от понимания того, что открыт снайперам, что здесь могут быть мины. Продвигаясь

ползком, я не видел ни одного нашего солдата, пока не натолкнулся на одного из

батальонных сержантов - Джемисона, распростертого на земле с простреленной шеей.

Снайперская пуля. Рана жуткая. Я был уверен (к счастью, ошибся), что смертельная.

Сделав для него все возможное, двинулся дальше. Это было что-то вроде «Добро

пожаловать на войну».


Через десять ярдов последовало еще одно приветствие - сильный удар в ногу.

Снайпер, подстреливший Джемисона, видимо, засек и меня. Пуля, просвистев над

головой, задела каблук сапога, оставив царапину на черной коже. Повезло – первый раз

из многих – и я поспешил оттуда.

Все еще никого не видя, с возрастающим отчаянием прополз еще около сотни ярдов,

пока не вышел на тропу. По ней прошел значительное расстояние, так и не найдя солдат, казалось, растворившихся в густом воздухе. Возвращаясь обратно по своим следам, я

пополз по этой тропе (мой каблук напоминал о недостатках прежнего маршрута) к

другому узкому пролому в дамбе. Теперь я был снова на берегу, но намного севернее

моего взвода. Пришлось бежать и ползти через сотни ярдов вязкого песка и только

благодаря предшествовавшим жестким тренировкам я это выдержал.

Я поковылял обратно к взводу, не найдя достаточно широкого прохода для

транспорта. Пришлось задумался о том, чтобы оставить машины на берегу и двинуться

вперед с минометами на плечах через узкий проход, чему мы уже были обучены. Похоже,

это был единственный способ поддержать наши штурмовые роты. В этот момент снова

появился Тони Коттрелл с хорошей новостью, что наши инженерные подразделения

почти пробили проход в заграждениях. Возглавляемые "Шерманами" мы пошли вперед, чтобы соединиться с нашими штурмовыми силами.

Городок Берньер-сюр-Мер пришлось зачищать, перходя от дома к дому. Заняв его,

роты А и В достигли своей цели. Роты С и D перекатились через них, продвигаясь все

дальше от моря. Мы двигались по заглубленным дорогам, окруженным старинной живой

изгородью, почти не встречая сопротивления.


Теперь множество самых разных транспортных средств на заглубленной дороге были

скрыты от противника высокими рядами деревьев. Я все еще нервно посматривал вверх,

ожидая в любой момент вражеских самолетов, просто не понимая, как могла наша

авиация обеспечить такую хорошую защиту. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть

правдой. Меня озадачило также отсутствие какого-либо планового оборонительного

немецкого огня на этой единственной дороге, ведущей от берега.

Рядом находящиеся пушки были захвачены нашими войсками, и единственное, что я

мог предположить - артподготовка с кораблей и бомбардировка с воздуха перед штурмом

дали великолепный результат - вражеская артиллерия была разбита. Иначе нас

перестреляли бы как куропаток.

Медленно двигаясь по дороге, мы наткнулись на мертвое тело, лежащее на обочине

со стороны моря. Один из наших ребят. Он лежал на животе как будто спал,

светловолосая голова покоилась на руке. Другая рука, с нашивками, вытянута вперед.

Нашивок четыре: три красных и одна серебряная. Четыре года учился, и сейчас, через

несколько часов наступления, его работа закончена. Я мог только взирать и думать о

тщете всего на свете.

Королевский полк в тот день понес самые большие потери в канадской армии.

Шестьдесят три убитыми и скончавшимися от ран, двадцать раненых и травмированных.

В 17.30 рота D под командой майора Нейла Гордона достигла главной цели батальона –

взяла деревню Аниси, в семи милях от пролива.


Заняв Аниси, Королевский полк выполнил все поставленные на день Д задачи.

Насколько мне известно, лишь некоторые штурмовые части выполнили свои боевые

задачи полностью. Американцы все еще торчали на береговом плацдарме, на нашем

правом фланге, успех британцев был скромным. Зачищая берега, наш батальон работал

весьма тщательно. Как писал Честер Уилмот в «Битве за Европу»: «Собственный

Королевский полк двигался так быстро... когда полк де ла Чаудера высадился

пятнадцатью минутами позже, стрельба исходила только от снайперов». Батальон

выполнил все ему порученное, но цена этому была высока.

Моему взводу в тот день повезло, что было хорошей приметой на будущее.

Травмирован один ординарец, Френсис, по иронии судьбы не в бою. Ему ушибло почки

комом земли, когда мы с помощью взрывов готовили позиции для минометов. Мое

предложение отправиться в тыл он не принял, но испытывал сильную боль и, так как моя

невнимательность была причиной его травмы, в качестве компенсации я вместо него

копал общее укрытие.

Френсис был интересным человеком. Стопроцентный гуронский индеец, сын вождя,

высокий, с проницательными черными глазами, бронзовой кожей, большими черными

усами и выбритым, за исключением узкого «ирокеза» в центре, черепом. Простой малый,

беспощадный, неулыбчивый вояка, добровольно вступивший в канадскую армию после

многих лет службы в армии США, куда сбежал, как говорят, скрываясь от закона.

Несмотря на травмированные почки я почти силой удержал его от вылазки за немецкими

скальпами в эту ночь.


Наша открытая позиция той ночью была необычной для минометного взвода.

Минометы должны находиться в безопасном месте предпочтительно в углублении, ярдах

в пятистах от цепей. Для корректировки огня впереди располагается наблюдательный

пункт с телефонной связью. Если позиция открыта, минометы должны быть вкопаны и

замаскированы. Для этого нужны гигантские щели. Отсюда и травмировавший Френсиса

взрыв. После взрыва остаются воронки, которые потом надо зачищать лопатой и киркой.

Так были сделаны укрытия для шести минометов. Тем временем, поскольку мы были в

передовой группе и в любой момент могли быть контратакованы, необходимо было

занять круговую оборону, для чего солдаты должны были вырыть окопы и для себя.


Только бывшие военные знают, сколько времени пехота тратит на рытье окопов.

Попробовал бы читатель ради эксперимента вырыть в своем огороде на пару с

приятелем яму в пять футов глубиной, шесть - длиной и два – шириной. Для более

реалистичного эксперимента хорошо бы использовать кирку и лопату, которые перед

этим вы целый день носили на себе, и выбрать твердую каменистую почву. Копая,

помните, что это лишь малая часть ежедневной работы. Что-то вроде дополнения к

тяжелым боям, часто включающим рытье десяти-двенадцати мелких щелей при смене

позиций или наступлении.

Так случилось со мной в день Д, работа оказалась изнурительной. Потом, еще

покрытый пылью, всю ночь, по очереди с Френсисом, я вглядывался в темноту, пытаясь

обнаружить противника.


Та первая ночь на берегу не обошлась без происшествий. Джок Спрагг, командир

батальона, заглянул к нам, когда его разбудили и сообщили, что немецкие парашютисты

приземлились где-то поблизости. «Если вы не справитесь с ними, сообщите»,- сказал он

и отправился досыпать. Парашютистов поблизости не обнаружилось. Что касается меня,

майор Ал Никсон, командир роты С, поставил мой взвод на дежурство, а снять забыл.

Когда на рассвете я пришел к нему в окоп, он крепко спал. Разбудив его, обиженным

тоном доложил о его недосмотре. Он отшутился, я же счёл время для шуток

неподходящим.

Весь следующий день мы отдыхали от той бессонной ночи. Вдруг какая-то

француженка прямо из первой цепи, не обращая внимания на наши крики, призывающие

остаться в укрытии, побежала к своему дому. Вернувшись через некоторое время, она

преподнесла нам вкуснейшего, только что приготовленного кролика. Это был типичный

пример благодарности французов, которые появлялись везде, чтобы поблагодарить нас,

даже если шел бой, и свистели пули и снаряды. Союзное командование просило их не

покидать дома, как для защиты нас от переодетых немцев, так и для собственной

безопасности. У нас был приказ во время «зачисток» деревень стрелять во все, что

движется и, конечно, мы делали это, если было известно, что противник где-то рядом.

Если же мы входили в густонаселенные районы, то от стрельбы воздерживались.

Я слышал и другие, менее радужные, отзывы о неблагодарных поступках французов

по отношению к освободителям. Из моего же личного опыта могу только сказать, что они

прилагали серьезные усилия для выражения благодарности. Позже, во время тяжелой

бомбардировки в окрестностях Кале, один мужчина с замечательным пониманием

ситуации пробежал под рвущимися снарядами, чтобы принести нам затянутую паутиной

бутылку лучшего шампанского, которое я пробовал в своей жизни.

Мы оставались на переднем крае пять дней, после чего утром, 11 июня, получили

приказ отойти в тыл для отдыха. Это была хорошая новость: после тяжелого перехода и

тяжелых пятидневных боев, когда поспать удавалось не более пяти часов в сутки, мы

выдохлись. В хорошем настроении мы ехали в тыл, предвкушая отдых.

Следовало быть более осведомленными, и со временем, находясь в трудных

ситуациях мы стали более скептично воспринимать обещания отдыха и отпуска. Когда мы

добрались до тыла и собирались выйти из машин, пришел приказ развернуться и

двигаться прямо на передовую. Неподалеку началась немецкая контратака. Лишение

отдыха сильно огорчило, но делать было нечего. Мы развернули машины и двинулись

обратно.

Наше командование спешно готовило комбинированную пехотную штурмовую группу с

приданными танками для отражения немецкой контратаки. Как только я прибыл снова на

передовую, мне приказали отправиться на нейтральную полосу для рекогносцировки.

Вместе с офицером из артиллерийской службы наблюдения мы установили

наблюдательный пункт и разработали план стрельб для поддержки штурма. К счастью я

неожиданно встретил старого друга, теперь офицера-минометчика Королевских

стрелков*. Он предложил объединить наши с ним минометные взводы. Мы установили

наш НП в крестьянском доме, открытом противнику, в том числе одиночным снайперам,

перед позициями Королевских стрелков. Одна пуля пролетела через окно на высоте

моего лба точно в тот момент, когда я нагнулся посмотреть карту, что помешало мне

сосредоточиться.

Подготовив план стрельб, я вернулся посовещаться с ударной группой для

координации нашего огня с их движением. Атака осуществлялась пехотой (Рота D Нейла

Гордона, одного из лучших командиров) и танками. Пока я стоял в ожидании на линии

старта, случилось что-то, явно говорящее о выходе атаки из-под контроля. Танки, рота из

первого гусарского, громыхая, вышли на стартовую отметку с пехотинцами роты D на

броне. После чего, к моему изумлению, вместо того, чтобы остановиться и обсудить

последние детали, а также дать возможность пехоте сойти на землю, прошли дальше,

даже не замедлив ход. Сначала я решил, что командир танкистов ошибся и сейчас

вернется, чтобы начать атаку как положено, со стрелками в пешем строю, но секунды

шли, а колонна продолжала преодолевать холм. Казалось, командир никогда не слышал

слово «координация»! Мы были готовы открыть огонь двумя нашими минометными

взводами и двумя артиллерийскими полками, он же шел напролом без огневой

поддержки. Теперь о ней не было и речи, потому что, не зная в точности его маршрута,

мы боялись поразить своих же солдат. Им сейчас приходилось рассчитывать только на

себя.


Штурмовая группа шла прямо на немецкий танковый батальон с «Тиграми»,

вооруженными 88-миллиметровыми пушками, против которых наши «Шерманы» были

совершенно беззащитны. Немцы со свойственным им высокомерием называли

«Шерманы» «зажигалкой Ронсон» - одна искорка и он горит. Конечно же вскоре после

этого дурацкого прохода через линию старта много танков заполыхало в кукурузном поле.

Я бросился вперед, посмотреть могу ли чем-то помочь в данный момент и встретил

возвращающегося Нейла Гордона с обмотанным бинтами лицом. Ему прострелило обе

щеки. Он не мог говорить, впрочем, из-за ранения или из-за горя было непонятно.

Большая часть роты D, замечательные солдаты, была потеряна в первые страшные

моменты боя.

Хотя наша атака не удалась, у противника появился повод задуматься. Я никогда не

видел столь жаркого боя, ни до, ни после. Большинство повреждений врагу нанес один из

наших лейтенантов Джордж Бин. Несмотря на то, что был дважды ранен в начале атаки,

он собрал около себя сержанта Скраттона, семерых стрелков и два танка. С ними он

прорвал оборону врага справа и вошел в деревню ле Мешил-Патри. Там они некоторое

время громили изумленных немцев. Когда Бина ранило снова, сержант Скраттон собрал

всех выживших, и они без потерь отступили. За этот бой Джордж Бин был награжден

Военным крестом, а сержант Скраттон – Военной медалью.

Хотя мне не дали возможности скоординировать план стрельб со штурмом, я сделал,

что мог, дав огневую поддержку минометами. Заметив стога сена, я заподозрил, что они

маскируют танки и поджег их фосфорными минами. Посыпавшиеся оттуда танковые

экипажи подтвердили мою догадку. Сейчас, увидев печальную картину нашего разгрома,

я приказал минометчикам открыть огонь, чтобы прикрыть отступление и блокировать

попытки преследования со стороны немцев.

Индейский разведчик Королевских стрелков был с нами на НП и внимательно

разглядывал лежащую впереди деревню. Внезапно напрягшись, он указал на немецкую

каску в кукурузном поле. Он разглядел ее невооруженным глазом, я же с трудом отыскал

ее в бинокль, поскольку была она в полутора тысячах ярдов. Да, это была действительно

немецкая каска, возможно рядом было еще несколько.

Позвонив по полевому телефону на минометную батарею, я приказал дать несколько

залпов. Разорвавшиеся мины вызвали поразительный эффект. Сотни немецких

пехотинцев вскочили на ноги и побежали во всех направлениях. Та единственная каска

выдала присутствие большого количества вражеской пехоты, собиравшейся атаковать.

Это был мой шанс: я позвонил всем минометным расчетам и через секунды сотни мин

были в воздухе. Использовалась смесь мощных осколочно-фугасных и зажигательных

фосфорных снарядов. Эффект должен был быть опустошительным. Через несколько

минут этой боевой единицы не существовало. Ее унесло в небеса.

Наш минометный огонь полностью дезорганизовал немецкую контратаку, противник

понес сокрушительные потери в ходе обстрела. Фактически данный сектор больше не

представлял для нас угрозы, и 16-17 июня ле Мешил-Патри была занята без единого

выстрела. Англичане нашли четырнадцать разбитых немецких танков и свыше двух

тысяч немцев, убитых в полях и окопах. В тот момент мы еще не знали полный объем

причиненных разрушений. Моей заботой было прекратить огонь своих минометов и

приготовиться к отходу. Двигаясь по узким деревенским улицам, мы попали под сильный

обстрел. Немецкие танки пытались обстреливать и нашу отступающую бронетехнику.

«Шерманы» метались, пытаясь уйти с линии огня, мы тоже делали все, что могли для

скорейшего отступления. Внезапно над моей головой раздался хлопок - 88-

миллиметровый снаряд ударил в ближайшее здание. Меня сбросило с машины, и после

удара о землю моя форма загорелась. Она горела, а я лежал беспомощный,

парализованный ниже пояса, и смотрел вверх в поисках помощи. Мои изумленные глаза

наткнулись на застывшие взгляды моих солдат, которые сидели, оглушенные взрывом.

Они были слишком поражены, чтобы придти на помощь.


Еще хуже было то, что мою каску взрывом сбито назад. Повиснув на ремешке, она

нанесла мне оглушающий удар по голове. Это звучит невероятно, но в голове

пронеслось: «если я выживу, никогда больше не надену каску!» (Не надел). Все длилось

доли секунды. Я собрался, и сумел руками сбить пламя прежде, чем получил серьезные

ожоги. В это время я заметил, что еще кто-то из лежащих на земле, горит, но, будучи

парализованным, ничем не мог помочь и просто с ужасом смотрел как он горел и горел.

Наконец, тело снова заработало, и я поднялся на ноги. Вокруг были жутко покалеченные

тела убитых и раненых. Мы долго разбирали их.

Когда удалось перевести дыхание, стало ясно, что мы остановили немецкое

наступление, осуществляемое элитными частями СС с целью снова отбросить нас на

берег. Атака дорого нам обошлась (рота D потеряла более ста солдат из 135), но, как

позже заметил генерал Гай Саймондс, танковая дивизия немцев забуксовала. Однако, я

знал, что мы могли достичь намного большего, если бы танки подчинялись пехоте, а не

наоборот.

Через несколько дней меня послали с поисковой группой за нашими солдатами,

пропавшими в бою 11 июня. Мы не представляли, что могло случиться с ними, а также,

почему этот поиск окажется незабываемым. Вскоре я все выяснил. Нацистские герои 12-й

танковой дивизии "Гитлерюгенд"** построили их на пшеничном поле и хладнокровно

расстреляли из пулеметов. Они лежали там, где упали, среди поломанных и

окровавленных стеблей пшеницы. Мои солдаты и я получили сомнительную привилегию

стать первыми канадцами нашей дивизии, узнавшими, как немцы планировали воевать.


Знаю, что были канадцы, выражавшие возмущение после публикации таких книг как

«Шесть лет войны», где канадские солдаты утверждают, что иногда они расстреливали

пленных немцев. Некоторые читатели, казалось, не способны были поверить, что это

делали «наши парни». Возможно я сделаю полезный вклад в подобные дебаты, заметив,

что после того дня в пшеничном поле, несколько пленных из "Гитлерюгенда" и других

эсэсовских дивизий все же были взяты.

Но это в будущем. Сейчас же на месте этого зверства я мог лишь собрать солдатские

медальоны - работа, которую я не забуду до конца жизни - и явиться в расположение

батальона. Ведь каждый убитый был моим другом, а их тела пролежали три дня на

июньском солнце. Как только я поведал эту страшную историю полковнику Спраггу, его

вызвали куда-то, и он оставил меня в своем блиндаже. Я был в очень плохой форме

после недели постоянных, почти без передышки, боев. Кроме того, у меня все еще ныло

в груди от пережитого, я был потрясен жестокостью недавно увиденного. Пахнущие

гнилью медальоны убитых друзей лежали в моем кармане как напоминание, если оно

нужно было, напоминание.

Пока я сидел там потрясенный и выдохшийся, ко мне присоединился полковник из

первого гусарского, который с ротой D принял такой бой 11 июня. Он тоже был в ужасном

настроении. Сидя там и сочувствуя друг другу, мы случайно заметили принадлежащую

моему полковнику бутылку виски. Как и всем, ему было разрешено принести одну

единственную бутылку на день Д, это было его премией. Пытаясь преодолеть депрессию,

мы начали прихлебывать из нее. Алкоголь вкупе с измотанностью просто вырубил меня,

и когда полковник Спрагг вернулся, то нашел меня под столом мертвецки пьяным. Он

вызвал моего ординарца Френсиса, чтобы тот оттащил меня в безопасный окоп, который

оказался в укрытии. Когда следующим утром я проснулся, то обнаружил себя в полной

темноте, не имея ни малейшего представления о том, где я и как я здесь оказался. Мне

стало страшно.

Что до Джока Спрагга, он не донимал меня за безжалостное обращение с его виски.

Это был замечательный командир. Он хорошо воспитывал нас в Англии и потом, после

дня Д, делал все возможное, чтобы мы остались в живых.

___________________________________________

*Пехоты Главного резерва. Прим перев.

**12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд» (нем. 12. SS-Panzer-Division „Hitlerju-

gend“) - танковая дивизия Ваффен-СС. Большинство личного состава - воспитанники

гитлерюгенд, 1926 года рождения. Прим перев.

Глава 11. Дружественный огонь

Когда нам приказали сменить королевских стрелков в Бретвилле, я не мог поверить,

что было только 17 июня, казалось, мы воевали уже месяцы. Думаю, причиной было то,

что как минометчик, я участвовал во всех действиях и операциях, а также во всех

необходимых рекогносцировках. Из-за этих дополнительных обязанностей наша группа

была занята и тогда, когда другие солдаты и офицеры батальона могли отдохнуть.

Ни до, ни после я не видел ничего, подобного Бретвиллу. Он был быстро и полностью

покинут жителями, что создавало впечатление города призраков или прекрасной сказки.

Двигаясь по главной улице к центру, мы видели широко открытые двери магазинов, их

витрины и полки выглядели как в ярмарочный день, за исключением того, что нигде не

было людей. К несчастью, среди изобилующих товарами магазинов нашлось несколько с

витринами, полными искушающих напитков. Трудно было устоять перед приглашением

открытых дверей. Стоило офицерам отвернуться, толпа солдат ввалилась туда, как к

себе домой.

История полка лаконично утверждает: «Следующая неделя была полна

происшествиями. Выяснилось, что имеется огромное количество местного кальвадоса.

Это огненное бренди, полученное перегонкой сидра. Чтобы избавиться от такого

излишества были приняты серьезные меры»

Один из моих посыльных, хороший мальчишка, залез в бутылку или наоборот, именно

в тот момент, когда чудесным образом появился хозяин магазина, застав его на месте

преступления. Не знаю точно, что там случилось, но результатом стала драка. Это

хорошо характеризует крепкого торговца: мой посыльный был высоким и сильным

индейским юношей, не всякий смог бы схватиться с ним. Затем я получил приказ

арестовать его.

Моя штаб-квартира была в задней комнате дома, защищенного с вражеской стороны.

Арестованного доставили туда, действительно совершенно пьяного. Темнело, и я решил

оставить его до утра. Мы легли на пол, его положили между моим шофером и связным.

Френсис, мой ординарец, лежал около меня. Было так темно, что буквально свою руку

перед собственным лицом не разглядишь.

Вдруг я услышал резкий щелчок и громкий голос арестованного: «Я зарядил один

патрон. Вы все знаете для кого»

Я понял, что он держит одну из наших Ли-Энфилдовских винтовок калибра 0,303

дюйма и что курок взведен. Я почувствовал руку Френсиса на моем плече, и в темноте мы

молча откатились в противоположный конец комнаты.

Парень возмущался тем, что я арестовал его, ворчал и угрожал мне, но я не думал,

что это может зайти так далеко. Теперь мы попались. Я мог спровоцировать развязку,

бросив что-нибудь в угол. Он бы выстрелил, выдав себя, я смог бы выстрелить в него.

Однако это было последнее, ну предпоследнее, чего бы я хотел. В трезвом виде это

хороший парень, и, по возможности, не хотелось причинять ему вреда. Да и о других

надо было подумать, точно не было известно, кто где находится.

Я решил рискнуть и обнаружил себя. Оттянув затвор пистолета, приказал ему

бросить винтовку, предупредив, что вынужден буду его убить, если он откроет огонь, и

велел остальным поддержать меня. «У тебя нет шансов, - предупредил я,- с первым же

выстрелом ты свалишься полный свинца».


Стояло напряженное молчание. Затем раздались всхлипы и он запричитал:


- Я думал вы мои друзья, а теперь вы собираетесь посадить меня в тюрьму.


- Я сделаю все, что в моих силах. Доверься мне.

Снова молчание. «Хорошо, сэр». Звук падающей на пол винтовки. Мой шофер схватил

ее, и мы с облегчением вздохнули, заметив, что в комнате необычно жарко.

Военно-полевой суд проходил в замке, неподалеку от передовых позиций. Слушание

было весьма драматическим, поскольку из-за сильных бомбардировок приходилось

трижды объявлять перерыв и спускаться в подвал. Меня вызвали как свидетеля, и по

моей просьбе подсудимому разрешили отбывать наказание на передовой под моим

надзором. Мэр Бретвилля и истец были удовлетворены. Мэр расцеловал прокурора в

обе щеки и велел подать всем шампанского.

Это был бы счастливый конец, не вмешайся противник. Немцы начали обстреливать

наши позиции и город из конца в конец с невероятной интенсивностью. Я же в это время

был дежурным по штабу, что обязывало во время обстрела оставаться на месте, тогда

как другие могли спуститься в подвал. Я должен был сидеть у телефона, стоящего на

столе дежурного. Стол находился около огромных окон замка, полностью открытых

вражескому огню. В разгар одного из жестоких обстрелов, когда я благоразумно отступил

на несколько шагов под укрытие каменного лестничного марша, телефон зазвонил.


Происходящее напоминало абсурдную комедию Чарли Чаплина. В замок били

снаряды, телефон продолжал звонить, стоило мне решиться на бросок, чтобы ответить

на этот проклятый звонок, как раздавался очередной выстрел. Один снаряд влетел прямо

в окно, а телефон все звонил. Я молился, чтобы снаряд перебил провод, но нет – он

звонил. Сделав дикий прыжок, схватил трубку и, задыхаясь, пролепетал: «Дежурный

офицер». Звонящий, видимо разозленный долгим ожиданием, грубо спросил: «Кто

говорит?». Теперь разозлился я и прорычал: «Кто, черт побрал, интересуется?»

«Бригадный генерал Блэкадр. Что происходит?» Бомбардировка вновь усилилась и могла

ответить сама за себя, однако я сообщил: «Мы под сильным обстрелом, сэр. Больше

ничего». Он попросил держать его в курсе событий. Хорошая связь играет важнейшую

роль в современной войне.

Когда обстрел закончился, я попросил разрешения проведать своих солдат. Меня

беспокоила их безопасность, хотя я знал, что наши окопы выдержат практически любой

обстрел. Было жутко идти через городок. Всего несколько дней назад, когда мы только

вошли, он выглядел нетронутым. Теперь его почти нельзя было узнать, многие кварталы

были попросту превращены в руины, включая, к сожалению, и винные магазины.

Дойдя до своего взвода, я был остановлен одним из самых здоровенных моих

сержантов. Хотя он улыбался и пытался скрыть свои эмоции, его трясло как осиновый

лист. Он уверял, что все в порядке, но уговаривал спуститься в окоп кое-что посмотреть.

На дне окопа была расстелена его шинель. Он нагнулся и поднял ее на высоту локтя,

чтобы я взглянул. Шинель была изрешечена шрапнелью. Почти в каждый окоп были

попадания. Ни до, ни после я не видел, чтобы узкий окоп раздолбили до такой степени.

Чудом, что мы избежали потерь. Когда наступало длительное затишье, солдаты

перебирались в свои комнаты в доме, примыкающие к нашим позициям, отдохнуть и

перекусить. Эта неожиданная смена позиций - единственное, что нас спасло. Сержант с

изрешеченной шинелью никак не мог успокоиться, и я отправил его отдохнуть.

Вскоре после возвращения меня снова вызвали в штаб батальона. Полковник указал

на лес в полутора тысячах ярдов впереди и сказал, что предполагает наличие там

большой концентрации войск противника. «Вы сможете достать до этой цели?

Артиллерия, похоже, не сможет, а нам необходимо срочно нейтрализовать их».

Трехдюймовый минометный снаряд весит 10 фунтов и разлетается на мелкие

осколки, способные вызвать разрушения в радиусе сотни ярдов. В течение пяти минут

после получения приказа восемьдесят мин взлетели в воздух по направлению к цели. Это

решило поставленную полковником задачу. Хотя больше никто не атаковал, мы

постоянно находились под минометным и артиллерийским огнем. Хорошо еще, что

потеряли только одного убитым и семнадцать ранеными.

Одиннадцать дней спустя после высадки, 27 июня, на следующий день после моего

тридцать первого дня рождения, мы без сожаления покидали Бретвилл.

Теперь стало очевидным, что союзникам следовало расширять плацдарм во Франции.

Первым делом надо было взять Кан. И вот в начале июля меня послали помочь в

подготовке плана стрельб для нападения на здания администрации аэропорта Карпике,

прямо на окраине Кана. Когда я оборудовал НП на открытой позиции, далеко впереди

наших окопов, с которого хорошо просматривалось летное поле, то обнаружил, что

здания администрации окружены огромными немецкими «тиграми», как те, чьи 88-

миллиметровые пушки так отделали наши «Шерманы» 11 июня. Они были в окопах и

хорошо простреливали полосу, которую надо было пересечь.

Я срочно сообщил в штаб батальона, что летное поле хорошо защищено танками и

попросил полковника Спрагга отложить запланированный штурм. Он не решился на

изменение оперативного приказа, пришедшего из штаба дивизии, но я предупредил, что

если наши солдаты атакуют здания администрации без мощной поддержки, то будут

уничтожены «тиграми». Полковник доложил в штабы бригады и дивизии и атаку

отложили.

Но хоть и отложили, танки выглядели заманчивой целью. Не устояв перед

искушением попробовать достать «тигры» минометным огнем, я позвонил во взвод и

приказал выпустить по танкам несколько осколочно-фугасных и фосфорных мин. Когда

вокруг танков начали падать мины, командиры спешно закрыли люки. Что ни говори, а

немцы - солдаты умелые. Они поняли, что такая точная стрельба должна направляться с

какого-то НП, иначе минометы били бы вслепую. Видно было, что на нас началась охота.

Дом, который мы заняли под НП, был в опасной близости от позиций противника, всего в

нескольких сотнях ярдов от «тигров», но вне их зоны видимости. Тем не менее один

командир танка точно угадал наше расположение. Его башня закрутилась, и ствол

нацелился на нас. В мгновение ока мы бросились из дома. Только успели выскочить, как

снаряд попал в него.

Выход на открытое место для наблюдения дело опасное. Не всегда опасность

исходит только от противника, как я убедился вскоре, еще до того, как мы захватили

административное здание аэропорта Карпике. Однажды я снова был на НП с сержантом

Стайлсом, когда началась наша артиллерийская подготовка. Обстрел был очень

интенсивный, поддерживаемый в этот раз флотскими 16-дюймовыми пушками. Из-за

какой-то ошибки в расчете стартовую позицию орудий слишком оттянули назад, и

снаряды начали падать позади нашего НП. Я знал, что дальность будет постепенно

увеличиваться и скоро нас накроет. Пока мы стояли и безнадежно думали, что делать,

начали стрелять немцы. Их снаряды тоже посыпались на нас. Ловушка! Стайлс решил

бежать, чтобы спастись от нашего обстрела. Выпрыгивая из окна, он угодил под свой

снаряд.

Я остался один и должен был быстро сообразить, есть ли у меня шанс выжить в

ближайшие несколько минут. Мы использовали для НП чердак - непрочную, крытую

шифером деревянную будку на крыше массивного каменного сарая. Вниз вели ступеньки,

полностью заваленные старым бутовым камнем и проволокой. В отчаянии я прыгнул на

лестницу, пытаясь освободить дорогу, пробиваясь с такой бешеной силой, с какой только

мог. Неожиданно обнаружился проход и я стал протискиваться вниз. Но почти сразу

застрял, запутался в проволоке, зацепившись ремнями и полевой сумкой. Снаряды с

каждой минутой ложились все ближе.

Я совсем выдохся от борьбы и ощущения полного тупика. Однако, постепенно

овладев собой, стал разматывать проволоку и сумел освободиться. Потом начал

продвигаться вниз.

Сарай уже был под полномасштабным обстрелом и когда снаряды попадали в него,

грохот разрывал уши. Земля дрожала под ногами, пока я бежал в коровник в задней части

сарая. Там нашелся прочный маленький догкарт**. Я перевернул его, чтобы накрыться.

Но, несмотря на тележку и толстые каменные стены, положение выглядело

безнадежным. Тяжелые осколочно-фугасные снаряды сыпались дождем, какой-то должен

был попасть в меня обязательно. Сделать я ничего не мог.

Не знаю, сколько я пролежал там беспомощный и оцепенелый, но после некоторого,

казавшегося вечностью, времени, земля перестала дрожать, и оглушающий ад

переместился над моей головой вперед. Много времени прошло прежде, чем я смог унять

свою дрожь и двинуться назад к нашим позициям. Там я встретил своего ординарца

Френсиса. Он был рад видеть меня после тяжелой переделки, хотя и заявил насмешливо:

«Не беспокойтесь, сэр. Случись вам погибнуть, я доставлю ваше тело».

В штабе батальона наш адъютант Билл Уир отнесся ко мне немного более

сочувственно. Взглянул на меня и, не говоря ни слова, вручил бутылку виски.

------------------------------------------------------------------------

*Дружественный огонь - военный термин, означающий огонь по своим. Прим. перев.

**Род охотничьего экипажа для собак. Прим. перев.

Глава 12. Огненный котел

Дорога из Кана в Фалез длиною в двадцать миль тянется на юг. Сегодня ее можно

проехать за полчаса или меньше, восхищаясь лесами и пологими горными хребтами

нормандского ландшафта. В течение месяца, летом 1944 года, на этих двадцати милях

разворачивалось одно из крупных исторических сражений. Битва лицом к лицу, в которой

пролилась кровь англичан, поляков и канадцев, в составе войск союзников разгромивших

цвет немецкой армии.

«Десять футов, освобожденных в секторе Кана, были равны миле в других местах», -

сказал Эйзенхауэр. Это дважды верно. Во-первых, тяжело биться с доведенным до

отчаяния, хорошо окопавшимся противником, ожесточенно цепляющимся за каждый

дюйм. Во-вторых, потому, что хоть территория и мала, стратегически она очень важна.

Наступление английских и канадских войск с севера вынудило немцев сконцентрировать

свои силы здесь, что позволило американцам под командованием Паттона прорвать

оборону с юга.

Стратегия работала хорошо. Она очевидно работала бы еще лучше, не будь

постоянных бессмысленных распрей политического и национального характера.

Возможно мои претензии относительно саморекламы Паттона по всей стране в то время,

когда он должен был захлопнуть ловушку и запереть немцев в огненном котле возле

Фалеза, следует принимать со щепоткой соли*. У нас, канадцев, о северо-западной

Европе остались горькие воспоминания. Мы выполняли тяжелую, неприглядную, грязную

работу, как и на дороге Кан-Фалез.

Комплимент от немцев виде большого количества элитных войск, особенно 12-й

дивизии СС, концентрируемых напротив нашей канадской 3-й пехотной дивизии стал уже

привычным делом. Это была тщетная попытка остановить наступление. Они с большими

жертвами и безрезультатно контратаковали все подразделения 21-й группы армий,

отводя свои войска с других участков фронта. Что и нужно было командованию

союзников.

Первой целью нашей атаки 18 июля в 7 утра был Коломбель – крепко обороняемый

промышленный пригород на восточной стороне Кана. Но где заводы - там дымовые

трубы, где дымовые трубы - там наблюдательные пункты и снайперы. Эта наука была

оплачена нашими потерями. Бой был тяжелым, но городок мы взяли. .

После чего тут и там стали возникать фигуры в серой полевой форме - в окружение

попало много немцев. Знак хороший, но пленных было столько, что появились проблемы.

Ресурсы на пределе, а немцев надо конвоировать в тыл, продолжая при этом бои. Помню

разговор с Джимми Аулдом, тогда лейтенантом, ныне - министром в правительстве

Онтарио. Он вел сотни пленных в тыл под конвоем всего лишь нескольких солдат. Мы

оцепенели от страха, когда один из двух задних конвоиров дал какому-то пленному

понести свой ручной пулемет Брена. Пулемет - штука тяжелая, и я думаю грех было не

воспользоваться услугами представителей высшей расы.

Колонна пленных прошаркала мимо и Джимми, быстро попрощавшись, побежал к

ней. В этот момент вдруг все посыпалось к чертям, и пленные стали падать на дорогу.

Среди воплей и проклятий я не сразу сообразил, что стрельба началась со стороны

противника. Это была работа СС. Так они наказали немцев, не желавших погибать в

бою и сдавшихся в плен. Когда группа их бывших соратников попала в поле зрения, они

открыли огонь, несколько человек убив и намного больше ранив.

Жибервиль был следующим в нашем списке покупок. Подойдя к нему, мы

натолкнулись на окопы с пулеметами и минометами. После захвата плацдарма

пришлось зачищать дома с гранатами, ручными пулеметами и винтовками. Волосы

вставали дыбом, похоже было на перестрелки в западных сериалах, где врываются в

дома, вышибая двери, с пистолетами наготове. Бой был столь жестоким, что солдатам из

роты С, когда у них кончились патроны, пришлось использовать только что захваченные

немецкие шмайсеры против их прежних владельцев. Но мы одержали верх и к концу дня

взяли около 600 пленных, 200 убитых валялись на поле боя. Мы провели сырую тяжелую

ночь, сгрудившись везде, где можно было укрыться от дождя.

Оглядываясь назад, можно сказать, что одна из наибольших странностей на войне,

это то, что нам приходилось жить как животным. Часто целыми днями промокшие,

постоянно потные, замерзшие, усталые и голодные. Порой единственной едой был ром в

наших флягах, а вздремнуть удавалось сжавшись на дне узкого грязного окопа. Как

хорошо, что ни моя мать, ни остальные известные мне матери не знали, в каких условиях

нам приходилось выживать. Она бы изумилась, что мы не умерли от холода, и была бы

права. Сейчас мне трудно понять это. Но я так огрубел, что как и животному, мне не

хотелось заходить в дом.

В Жибервиле были и другие проблемы, кроме сырости и холода. В жарком бою рота А

лишилась всех трех командиров взводов, включая моего дорогого друга Кена Маклеода.

Чтобы меньше переживать я временно принял его взвод по приглашению сержанта

Тейлора, его сержанта. У меня было несколько стычек с ним в Англии и до сих пор мы не

были большими друзьями, но при таких больших потерях офицеров и сержантов он был

рад мне.

Мое первое дело как командира взвода было уговорить солдат не полагаться на

удачу. Мы наступали по дороге под огнем, когда вдруг все прыгнули в окоп слева. На

дорогу они вылезли с криками радости, щелкая пачками денег. Все это, спешно отступая, видимо бросил немецкий дивизионный финансист. Солдаты, казалось, полностью забыли

об окружающей опасности. Я вынужден был приказать им выбросить деньги и укрыться.

Несколько мгновений чувствовалось напряжение, я не знал, подчинятся они или нет. В

конце концов, они с глубоким сожалением бросили деньги обратно в окоп, подобрали

оружие и двинулись по дороге навстречу противнику. Бог знает, сколько денег мы

оставили там в этот день.

Став их командиром, я заметил, что наша дружба с сержантом Тейлором укрепилась.

Пару дней спустя он пригласил меня выпить. Это была хорошая мысль. Он достал

бутылку кальвадоса и налил мне полный стакан. Самый вкусный из пробованных мною.

Я выпил его залпом. Что было потом помню плохо, единственное, что помню, это

танковую роту «Крыс пустыни», проезжавшую мимо без офицера. Мне кажется, они звали

меня принять командование ротой, и смутно помню, как с боевым кличем пытался

забраться на танк ...


Следующее, что помню – это пробуждение на носилках возле перекрестка. Тем

временем целый батальон прошел мимо, видя меня растянувшегося, неподвижного,

окруженного солдатами со скорбными лицами. Прошел слух, что Дункельмана, наконец,

убили. Во время сильного приступа головной боли мне пришлось столкнуться с еще

одной проблемой. Солдаты моего минометного взвода, обиженные тем, что я собирался

уехать с танкистами, пренебрегая ими, отказывались разговаривать со мной. Теперь они

отсиживались в замке, подвал которого казался достаточно безопасным. Когда я

спустился туда, с похмелья, но дружелюбный, то встретил демонстративное равнодушие.

Я так разозлился, что пошел искать другое пристанище. Взобравшись по широкой

лестнице, нашел спальню, заполненную огромной кроватью с балдахином и белыми

простынями. После того, через что мы прошли, это казалось слишком хорошим, чтобы

быть правдой. Мираж, порожденный кальвадосом. Но дотронувшись грязной рукой, я

убедился, что постель вполне реальная и мягкая. Понимая, что большое двойное окно

слабо защищает от шальной пули или снаряда, я вытянулся на ней.

Проспав отлично несколько часов в этом роскошном антураже, я спустился вниз. Идя

по двору, заметил четыре приближающихся самолета. Сначала я принял их за

«Тайфуны» и не обратил особого внимания, но по мере того, как их гул приближался, я

сообразил, что это немецкие пикирующие бомбардировщики «Фокке-Вульф». Пока я

стоял в испуге, беззащитный, на открытом пространстве, самолеты сбросили бомбы и

выстрелили из пушек. Я бросился на землю, вздрагивая от разрывов вокруг меня. Каким-

то образом мне удалось уцелеть.

Как выяснилось, моим солдатам в замке повезло меньше. Одна из бомб попала прямо

в «безопасный» подвал, где, не будь той пустяковой размолвки, я должен был ночевать.

Несколько моих солдат погибли.

Через некоторое время судьба опять милостиво обошлась со мной. Мы ехали по

дороге, когда рев моторов заставил поднять головы. Шесть немецких самолетов зависли,

готовясь спикировать на нашу колонну. Ничто не мешало превратить нас, полностью

открытых, в фарш.

В тот миг, когда они должны были начать пикирование, откуда ни возьмись, им на

перехват пошли английские «Спитфайеры». Все шесть немецких самолетов загорелись

одновременно. Вид был незабываемый. Это было напоминанием о том, что может

случиться без противовоздушной обороны.

31 июля, через 57 дней непрерывных боев, нас отправили на отдых в Фонтен-Энри. До

этого была так называемая «передышка» в Гайманче: в простреливаемой полосе, в

склепе, после недавнего боя. В общем, в похоронном антураже. После такого «отдыха»

бои были почти желанной сменой обстановки.


Но сейчас мы на самом деле отдыхали в Фонтен-Энри, в буйной зелени, где я мог

бродить и разглядывать окружающее. Я увидел безмятежно пасущееся стадо коров.

Вдруг одна из них беззвучно повалилась в высокую траву. Вскоре трава снова

зашевелилась, и чуть позже самозваный заготовительный отряд украдкой прошел мимо

плаката «За мародерство - расстрел», волоча умело отхваченную четверть туши под

самым носом бригадных патрулей. Позже мы устроили незаконное барбекю, но были

наказаны за свой проступок расстройством желудка, вызванным свежим мясом.

Здесь был полный покой. Была возможность принять душ. Это так роскошно – быть

чистым, полежать на пляже, искупаться, не боясь снайперских пуль. Несколько дней

назад ко мне в руки попал открытый «Фольксваген», брошенный отступающими немцами.

Я съездил на кладбище, где похоронены погибшие при высадке. Там я нашел могилу

сержанта Харриса, моего еврейского друга, с крестом на ней!

Как хорошо сидеть в офицерской столовой без постоянного страха перед

неожиданным обстрелом. Как спокойно... и как ужасно видеть, что множество знакомых

лиц отсутствует. Маклеод мертв. Макнейли тоже. Элли Дальтон все еще в госпитале,

раненный при высадке вместе с братом Чарли. Нет и многих других, друзей по

офицерской школе, боевой учебе, людей, с которыми я провел месяцы в батальоне. Их

места заняты новыми, незнакомыми офицерами, заменившими их, первыми в долгом

процессе. Было много таких, кого я так и не успел близко узнать, часто они гибли через

несколько дней после прибытия..


Менялись и солдаты. Меня просили поговорить с ними, рассказать историю батальона,

подготовить к боям. Солдаты были растеряны и напуганы, что неудивительно. Мы несли

такие большие потери, что на 16 августа дивизия лишилась 76% личного состава.

Естественно новички сомневались, смогут ли они воевать нормально или запаникуют и

погубят товарищей. Одному из них не о чем было беспокоиться. Стрелок Обри Козенс,

когда настал его черед, действовал в бою отлично.

Восемь дней отдыха в лагере закончились, и мы двинулись обратно на фронт. Тем

временем распространились слухи, что я разработал собственный способ точного

обнаружения вражеской артиллерии и минометов. По расположению воронок я мог

определить направление и расстояние до них. Вычисления под обстрелом делать

страшно, но это возмещается тем, что пушки могут быть уничтожены прежде, чем нанесут

большой вред.

Меня вызвали в штаб бригады объяснить технологию. Штаб находился в большом

замке прямо на передовой, изредка обстреливаемом противником. К моему изумлению я

увидел часовых в дверях и поваров, работающих в незащищенном от обстрела месте.

Найдя старшего офицера штаба, я недвусмысленно заявил ему, что солдаты

подвергаются ненужному риску и предложил перевести их в тыловую, лучше

защищенную часть замка.

Мне следовало лучше знать, что такое давать советы штабным офицерам. Через

несколько секунд я встретил командира бригады, видимо возмущенного моими

«предложениями». Подойдя ко мне, он задрал свой нос и заявил громко и четко:

«Дункельман, до сих пор мы отлично справлялись без вас».


Я мало что мог сделать, просто высказал свои соображения о безопасности замка, где

солдаты проводят все время. Позже, когда разорвавшийся рядом снаряд убил поваров и

часовых, я не ощутил удовлетворения от правильности своих советов.

Между тем американцы развернули наступление на юг с таким успехом, что фюрер

лично приказал контратаковать их, сняв для этой цели две дивизии с нашего участка. Это

позволило нам ускорить Тотальную Операцию – выдавить противника в Фалез и

окружить. Запертые таким образом в огненном котле немцы были бы отданы на милость

нашим авиации и артиллерии, которые поливали бы их огнем до полной капитуляции или

до полного истребления.

Немецкая армия сейчас была загнана в угол и билась отчаянно за каждый фут.

Однако, наше наступление продвигалось успешно, и прорыв 7 августа сдерживался

только личным присутствием генерала Майера, остановившего отступление,

превращавшееся в панику. Затем, на втором этапе, наступления на моих глазах

произошла катастрофа.


Для поддержки нашей атаки планировалась крупная дневная бомбардировка

американскими «летающими крепостями» - 492 бомбардировщика сразу. По мере

продвижения к месту сбора, наши силы скапливались на перекрестках, что создавало

небольшие пробки. Я доехал до перекрестка на мотоцикле и ждал там с полчаса, надеясь

получить инструкции. На углу стоял штаб дивизии. Хотя и понятно было, что это центр

координирования, но столько возникало срочных вопросов по поводу движения тысяч

солдат и самых разных транспортных средств, что стало понятно - никаких инструкций я

не получу. Потеряв терпение, я поехал обратно к своим солдатам, которых оставил в

тысяче ярдов отсюда. Отъезжая на мотоцикле, я взглянул вверх и увидел строй

«летающих крепостей». Солдаты радостно закричали, но крики застряли у них в глотках

при виде открывшихся бомболюков и посыпавшихся из них бомб... посыпавшихся на

перекресток, откуда я только что уехал.


«О, Боже, - сказал я своим солдатам,- туда едет генерал!». Действительно, среди

тяжелых потерь был и генерал-майор Келлер, командовавший 3-й канадской дивизией с

дня Д.

Трагическая ошибка. Большая часть атакующих сил была потеряна при этой

бомбежке. Если бы такой удар был нанесен силами Люфтваффе, они могли бы считать

его самым сокрушительным за всю войну.

Однако, вскоре мы оправились и пошли вперед. Преодолевая отчаянное

сопротивление немцев, загнали их в Фалез, обратно в котел. План оказался

великолепным. Но потом взаимодействие союзников нарушилось. Вместо того, чтобы

закрыть оставшуюся половину клещей Монтгомери, Паттону позволили сбежать на север

к Сене, где не было особого сопротивления немцев. Выглядело это прекрасно и на карте, и в новостях, как и его инкрустированные жемчугом револьверы на фотографиях. Но он

ушел оттуда, где был нужен, где шли бои. Если бы он удержал позицию и сделал, как

было запланировано, крюк вправо, закрыв Фалезский котел, война могла бы закончиться

там и тогда. Но случилось так, что в двадцатых числах августа значительные остатки

немецких армий смогли вырваться из Фалезского мешка и воевать дальше.

Тем не менее, в том мешке мы разгромили целую треклятую армию. Между 17 и 23

августа наши авиация и артиллерия устроили бойню восьми немецким дивизиям и

разбили шестнадцать других вражеских формирований. В «Помни меня» Эдвард Мидс

так описал этот эпизод.

«С рассвета до заката авиация бомбила, обстреливала и блокировала вражеский

транспорт, танки и пушки. Дороги были перекрыты разбитой техникой. Мертвые лежали

везде, среди сожженных танков и завалов из покореженных пушек, грузовиков и вагонов.

Рядом с раздутыми трупами лошадей.

Петля союзников затянулась. Окруженные, с бессчетным числом убитых, ведомые

паникой, немцы сдавались тысячами. Но многие продолжали сражаться. С яростью

пойманных животных, карабкаясь по кучам трупов, они атаковали границы сдавившего их

кольца.»

По докладу Эйзенхауэра немцы потеряли к 25 августа 400 тысяч убитыми, ранеными и

пленными, из которых военнопленных было 200 тысяч. Немецкие донесения называют

более высокое число потерь на тот день – 460 тысяч. 12-я дивизия СС, особо меня

интересовавшая, на 7 июня имела 20 тысяч человек, из котла вышло 300 солдат.

Ясно, что мы одержали большую победу. Теперь конец войны был делом времени, но

для некоторых было слишком поздно. 16 августа я чудом уцелел, когда снайпер в

Дамбленвилле выстрелил с большого расстояния, и пуля, ударившись о дорогу,

просвистела между моими ногами. Вечером я рассказал об этом Давиду Оуэну. Это был

мой лучший друг, мы были вместе с Броквилла, каждый раз попадая в одну часть. После

ужина он заскочил в деревенский дом, где я расположился. Мы посмеялись над тем, что

меня миновала ужасная рана, и поболтали о том, что будем делать после войны, сможем

ли снова привыкнуть к мирной жизни.

На следующий день Давида Оуэна убили.

-------------------------------------------------

* С некоторой долей сомнения. Английская идиома. Прим. перев.

Глава 13. На Шельду


Теперь противник полностью отступал, и нашей задачей было догнать его и

уничтожить. Настала моя очередь командовать специальной штурмовой группой,

наступающей в авангарде батальона. У нас было четыре бронетранспортера с

пулеметами, четыре - с минометами, два с противотанковыми ружьями и тяжелый

пулемет 50-го калибра установленный на моем бронетранспортере. Мы были мобильны,

компактны, обладали значительной боевой мощью и победоносно двигались вперед,

ощущая дующий в лицо ветер. Это было очень романтическое чувство. Но никогда не

знаешь, где нарвешься на арьергардное прикрытие или минное поле. Это слегка

нервировало, и я не очень жалел, что делил честь пребывания в авангарде поочередно с

другими офицерами роты поддержки.

Мы проходили буквально через кладбища солдат, лошадей и всех видов транспорта.

Разгром был сокрушительный: танки, грузовики, транспортеры, даже полевые кухни с еще

теплой кашей.

Лошади являли удивительно неприятное зрелище. Почему-то супер-

механизированная немецкая армия использовала их как транспорт. Наши самолеты и

артиллерия убивали лошадей сотнями, и они лежали вместе со своими хозяевами на

августовской жаре, раздуваясь и воняя до самых небес. Зловоние трупов, человеческих и

лошадиных, неизбежное и незабываемое, вызывало у некоторых из нас рвоту. Даже

летчики, пролетая над отступающими войсками, ощущали этот запах.

Мы полностью контролировали воздушное пространство, что было очень здорово.

Зловещая обстановка вокруг напоминала о важности этого господства. Застрявшие

бампер к бамперу машины на дороге с двумя полосами движения только в одном

направлении были как рыба в бочке для Люфтваффе.

В этих условиях я с ужасом увидел санитарный джип, движущийся сбоку от меня, в

котором на подвесных носилках корчился в агонии один из моих солдат. Это был мой

вестовой, парень, который, находясь под арестом, устроил нам в темноте веселую сцену.

Санитар сказал, что он врезался на скорости в бок танка и пока нельзя определить

тяжесть его ранений. Ясно, что у него были дикие боли, срочно нужен был врач, но в этом

потоке машин невозможно было ехать против движения, чтобы доставить его в полевой

госпиталь.


Все эти долгие часы мы делали все, что можно было сделать на ходу. Он постоянно

извивался и стонал, иногда крича во весь голос. Все в зоне слышимости страдали вместе

с ним час за часом. Невозможно было избавить его от боли.

Это происшествие закончилось хорошо, когда, все перетерпев, он вернулся к нам как

новенький. Было еще много счастливых случаев, особенно из-за того, что мы первыми из

союзных войск проходили через французские деревни, где нас встречали бурной

радостью, поцелуями, цветами и даже – что еще приятнее - сыром и вином, которые

всучивали буквально силой.

Такое внимание стало более привычным, когда мы отделились от наступавших

частей, чтобы двинуться на запад для зачистки портов Канала. В настоящий момент

линии коммуникаций союзников, все еще базировавшихся на первоначальном береговом

плацдарме, были слишком длинными. Предвидя это, немцы оставили в портах

гарнизоны, чтобы в удобные моменты нападать оттуда на наши растянувшиеся

маршруты. Наличие гарнизонов не позволяло нам использовать эти порты.

Понятно, что это представляло большую опасность для самого существования нашей

армии (задачи снабжения продовольствием, вооружением и другими необходимыми

вещами были достаточно трудны и без немецких налетов на наши поезда). Мы получили

задание зачистить их, начиная с Булони.

Было ясно, что полномасштабный штурм Булони, окруженной массивными бетонными

укреплениями, почти невозможен. Немцы годами совершенствовали укрепление городка

и, к сожалению, выполнили работу отлично, возведя укрепления на холмах, к востоку от

города. Земля вокруг каждого укрепления была опутана проволокой, заминирована, в том

числе минами-ловушками, имела глубокие лабиринты с бетонированными огневыми

позициями, связанными подземными ходами сообщения. Это был прекрасный пример

инженерного мастерства. Его обороняли десять тысяч немцев, вооруженных до зубов

самым современным оружием того времени, щедро снабжаемых боеприпасами и

имеющих приказ биться «zum letzten Mann»*.

Взять же эту крепость предстояло двум недоукомплектованным пехотным бригадам 3-

й пехотной дивизии канадской армии. Мы скрупулезно готовили план штурма по всем

правилам военного искусства.


На время подготовки и планирования операции наша часть расположилась в Ла-

Капелле – небольшой деревушке в пяти милях к востоку от города. Поскольку я

командовал подразделением, которое первым вошло в город и приняло привычное уже

выражение благодарности, меня встретили как освободителя, как полубога. Приятно быть

осыпанным подарками. Каждый день я получал свежие яйца (весьма вкусно после

месяцев на военном пайке в Англии), а хозяин моей квартиры был очень щедр насчет

бренди за номинальную плату. К сожалению, любовь местного населения также

проявлялась в желании в желании видеть во мне батальонного переводчика для связи с

Сопротивлением в том числе. Единственной проблемой было то, что хоть как истинный

торонтец я много лет изучал в школе второй государственный язык Канады и имел

клеймо француза, понимали меня только англоговорящие. Но в приливе

доброжелательности и бренди мы сумели преодолеть языковой барьер, и жизнь в Ла-

Капелле была прекрасной.

Идиллический антракт резко закончился, когда немецкий гарнизон Булони начал

интенсивно обстреливать нас. Пришел приказ эвакуировать гражданское население (в

Булони немцы уже сделали это), и мой хозяин вынужден был уехать. Щедрым жестом,

который должен был разорвать его нормандское сердце, он вручил мне ключ от винного

погреба, сказав, что я могу пить все, что будет угодно.

Отряды Сопротивления остались помогать нам. Вражеские обстрелы продолжались,

собирая свою дань. Мой командир роты, всеобщий любимец, капитан Джек Прайс был

убит, мой старый друг, с которым мы высаживались в день Д, майор Никсон тем же

снарядом был ранен. Но постепенно тщательное планирование операции подходило к

завершению, артиллерийская и авиационная поддержка была тоже подготовлена.

Из-за чудовищной силы огня противника и его доминирующих позиций необходима

была такая огневая поддержка, которая не дала бы ему возможности поднять голову,

пока пехота не подберется как можно ближе к вражеским цепям. До сих пор мы не

подходили к линии бомбардировки тяжелыми бомбардировщиками ближе, чем на шесть

тысяч ярдов. Но теперь, из-за неуязвимости вражеских позиций, нам было приказано

подойти на четыре. Поскольку мы уже не раз попадали под свои же бомбы и несли из-за

этого тяжелые потери, у нас были серьезные опасения. Однако, это был прямой приказ

фельдмаршала Монтгомери, которого мы уважали и, кроме того, понимали, что без такой

тактики наши шансы достичь цели равны нулю, и нужно снова быть готовыми к риску

пострадать от своих бомбардировщиков.

В 6.15 утра 17 сентября Королевский полк завел двигатели и двинулся к месту сбора.

Целью был захват северной части города. Точно с 8.55 до 9.55 шла мощная

бомбардировка с участием сотен тяжелых и средних бомбардировщиков. Все это время

наша артиллерия обстреливала позиции врага, которые вскоре покрылись дымовой

завесой. Двигаясь вперед, мы видели, как бомбы падали на цели. Подойдя на четыре

тысячи ярдов, мы подняли головы и увидели эскадрилью бомбардировщиков,

приближающуюся к нам с открытыми бомболюками. Не было ни малейшего укрытия и

мы поняли, что это конец В последний момент два больших "Ланкастера"** спикировали

под самые носы бомбардировщиков и увели их к более подобающим целям.

Теперь, чтобы дать нам подойти еще ближе к вражеским позициям,

бомбардировщиков сменила артиллерия. Было задействовано не менее трех полков

тяжелой артиллерии, восемь полков средней и два полка тяжелых зениток. Для ближней

поддержки использовались также штурмовики. Стрелковые роты под таким мощным

огненным одеялом успешно достигли стартовых рубежей практически невредимыми.

Нужно было пройти одну за другой множество укрепленных огневых позиций. Мы

медленно продвигались от точки к точке, искусно перемещая вперед огневую поддержку.

Противник держался цепко и только большая храбрость двигала наши роты вперед. Бой

длился полных пять дней, и все это время наши минометы поливали концентрированным

огнем все, что требовалось.

Замечательно продемонстрировал преимуществао минометов и виртуозное

искусство их расчетов сержант Корриган. Ему удалось бросить мину в вентиляционную

шахту главного немецкого арсенала, который взлетел на воздух с очень приятным

грохотом. Сержанта Корригана, что было довольно естественно, прозвали после этого «С

одного выстрела». Я также помню моего старого соратника Дона Хогарта, хромого и

полусумасшедшего, разъяренного боем, стоящего посреди улицы, полностью

просматриваемой немцами, и направляющего огонь своих противотанковых ружей прямо

около амбразур.

Помню Джорджа Бина, дважды раненного, ведущего в атаку солдат, превозмогая

боль.

После того, как гарнизон сдался, последний веселый штрих был нанесен одним из

сержантов, который вывел группу пленных, странным образом нарядившись. По,только

ему ведомым причинам, капрал был в шелковой шляпе и играл на скрипке, которую он

«освободил», «Собачий вальс»*** Под мелодию «Собачьего вальса» пленные

приплясывали, следуя за ним. Видимо мы все слегка тронулись.

К 22 сентября 185 офицеров и 8 500 военных других рангов были взяты в плен двумя

бригадами, Булонь была полностью освобождена после пяти дней непрерывных боев.

Это был настоящий подвиг. Я, конечно, предвзятый наблюдатель, но сомневаюсь, что

какая-либо другая пехота мира могла бы этого достичь.

Собственному Королевскому пехотному полку не дали никакого отдыха. В шесть часов

вечера 22 сентября, рота А и саперный взвод уже были направлены в Кале.

29 сентября мы двинулись в решающую атаку на Кале. Морально немецкий гарнизон

был уже сломлен падением Булони и сдачей мыса Серый Нос. После того, как тяжелые

бомбардировщики обработали врага, наша атака была встречена белыми флагами.

Формально немецкий командир сдался 30-го. Самолюбие его было удовлетворено. Мы

взяли семь тысяч пленных в Кале, но самое главное было то, что Па де Кале был

полностью очищен, все пусковые установки Фау-1 и позиции тяжелых пушек,

простреливающих Канал, были захвачены. Английскому побережью и Лондону больше не

угрожали разрушения от самолетов-снарядов.

Теперь, после взятия портов на проливе, появилась еще одна грязная работа. Нас

перевели в Бельгию для освобождения берегов Шельды, чтобы получить доступ к

большому порту Антверпен. 2-я Английская армия генерала Демпси захватила порт

нетронутым в начале сентября, но еще пятьдесят страшных миль на обоих берегах

крепко держали немцы. Они всегда понимали важность блокирования Шельды. Это не

давало союзникам использовать порт, истощало наступление из-за трудностей

снабжения. Немцы знали, что Антверпен бесполезен для союзников до тех пор, пока они

удерживают выходы к морю и извилистое устье. Пока все союзники не признали важность

освобождения Шельды, ни черта не было сделано для обеспечения нашей работы.

Американцы захватывали юг Франции, английская армия Демпси была выведена из

Антверпена на северо-восток. Снова канадцам, как Золушке, досталась тяжелая,

грязная, опасная кампания. Снова мы остались с крайне растянутыми войсками, получив

тяжелейшую задачу вытеснения врага, хорошо окопавшегося, подготовленного, в высшей

степени защищенного.

Никто из побывавших там не забудет это место. Монтгомери назвал его страшным.

Канадцы, сражавшиеся там, часто по пояс в воде, были бы менее сдержаны. Земля была

отвоевана у моря, и представляла собой мертвые плоские луга (польдеры), окруженные

лабиринтом земляных валов. Эти валы с дорогами на гребнях обеспечивали

обороняющихся отличными пятнадцатифутовыми оборонительными позициями. Если же

мы имели несчастье двигаться по одному из этих валов, то вскоре обнаруживали, что

немцы с большой точностью пристреляли свои пулеметы и минометы. Поэтому мы

вынуждены были двигаться низинами, по пояс в воде, через затопленные луга. Мы

находились под огнем из мощных укреплений и пулеметных гнезд на острове Валхерен с

севера, пока его не захватили другие наши части. Редко попадались такие укрепления

как в Булони. Нашей задачей было преодолеть заливные луга, земляные валы и деревни.

Везде мы натыкались на хитрости оборонявшихся. Груды деревьев, проволока, минные

поля. Даже плавающие трупы их соратников были минами-ловушками. В грязи, под

дождем, в холоде и сырости мы жили и сражались на открытой дикой местности в

бесконечном аду.

У нашей 3-ей дивизии была задача освободить южный берег реки, место ставшее

известным как Брескенский мешок, к северу от бельгийско-голландской границы. Против

нас было четырнадцать тысяч немцев из 64-й пехотной дивизии, ветеранов российского

фронта, отлично экипированных и, кроме всего прочего, защищенных вездесущей водой,

в которой вязла любая атака.

7-я бригада, тем не менее, вскоре дала им жару, атакуя через канал Леопольда

специальными огнеметными подразделениями. Через несколько дней другое

изобретение генерала Саймонда - группа амфибий, прозванная Буйволами, - удивила

врага, обойдя его с флангов десантным штурмом. Мы давили медленно, постоянно под

огнем. Историк Нью-Браунсуикского полка****- соседа нашей 3-ей дивизии - точно описал

эту кампанию как "неведомую доселе напасть". Это было похоже на тактику индейцев.

Небольшие группы, использовавшие даже минимальные шансы, разведка,

прощупывание, попытка перехитрить врага, наступление день за днем, ночь за ночью ни

с чем, кроме смелости и надежды «на удачу». В этих условиях возродилось старое

прозвище 3-ей дивизии. Мы, в самом деле, были «Водяными крысами».

Польдер за польдером. Дот за дотом. Грязь, еще больше грязи. Несколько случаев

запомнились мне. Я живо помню гонки по гребню холма на мотоцикле с немецким танком

на гребне другого холма, отстоящего на тысячу ярдов. Из танка стреляли в меня из всего, что только можно. Я шел как сквозь геенну, через снаряды и пули, свистевшие вокруг. Я

не могу забыть какие опустошения производили наши огнеметы или бомбы,

сбрасываемые с штурмовиков.

7 ноября операции в этом секторе были, наконец, официально завершены. Мы

предвкушали отпуск, может быть даже в Англии, для отдыха и переформирования. Ведь

мы воевали четыре месяца без малейшей передышки, все были измучены боями.

Конечно, мы знали, почему отпуска были так редки. Спасибо премьер-министру

Маккензи Кингу за закон о воинской повинности, который позволял отбывать ее дома.

Канадские войска в Европе очень часто нуждались в пополнении, каждое подразделение

было сильно недоукомплектовано, поэтому постоянно требовались резервы, которых

никогда не было. С резервами все в порядке было там: тысячи бойцов, годных и

обученных, жили в комфортабельных казармах в Канаде. «Хитрый Вилли»***** Маккензи

Кинг, понимающий непопулярность призыва в армию в Квебеке (и еще более

заботящийся о поддержке этой провинцией его Либеральной партии), обещал не

посылать солдат за пределы Канады против их воли. Еще в Корнуэлле я не соглашался с

моим франкоговорящим полковником относительно этой политики. Теперь, видя, как

воюют наши войска в Европе, я еще более убедился в неправильности принципа «моя

хата с краю». Эта политика привела к большим потерям канадской армии в боях. Я не

был одинок в своих взглядах. В начале войны наши солдаты на параде в Алдершоте

освистали Кинга, когда он проводил смотр, поэтому неудивительно, что он ни разу не

посетил нас в Европе. Если бы он появился в Брескенском мешке, с его пухлой персоной

мог произойти несчастный случай.

Мой личный опыт пребывания в отпусках не воодушевлял. Первый, после четырех

месяцев на переднем крае, длился сорок восемь часов. Я поспешно нашел бельгийскую

санитарку, с которой столкнулся, когда она пришла жаловаться, что из-за нашей

артиллерии гражданское население несет ненужные потери (жалоба была плохо

воспринята сначала), мы договорились встретиться в Антверпене. Сев в отходящий

автобус, я обнаружил, что он идет в Брюссель. Вот и квалифицированное тылового

планирование, и налаживание хороших отношений с местным населением!

Но дела пошли еще хуже. В Брюсселе я провел двое суток в таком загуле, что не

заметил, как около меня разорвались три фауст-патрона. Только через несколько часов

пьянства я расслышал голос в фойе, кричащий: «Где Бен Дункельман?». Ничего не

подозревая, я, пошатываясь, вышел и ответил: «Здесь!». Это был Дон Хогарт. «Бен, черт

возьми, возвращайся в батальон!». После чего, даже не переведя дыхания, заорал на все

фойе, заполненное людьми: «Где девочки?» Ясно, что мой отпуск закончился, не успев

начаться. Сослуживцы забросили меня в грузовик, и я поехал в мой затопленный дом на

Шельде, горько размышляя, почему старина Дон так чертовски быстро нашел меня.

Позже у меня был один настоящий отпуск – неделя в Лондоне, всем отпускам отпуск.

Прежде, чем я отбыл, командир батальона попросил меня во время пребывания в

Лондоне навестить нашего шефа – королеву Марию. Я был единственным строевым

старшим офицером полка, не представленным королеве-матери. Она всегда питала

острый интерес к Собственному полку и спрашивала обо мне. Я с нетерпением

предвкушал знакомство с ней, но возможность, к сожалению, все не выдавалась. Я был

совершенно не в форме, ни физически, ни психически, да и морально тоже, поскольку

провел неделю так, что совершенно не соответствовал визиту вежливости на чашку чая.

За эту неделю чай был, пожалуй, единственным напитком, к которому я не

притронулся. Проснувшись на пароходе, который вез меня обратно через пролив, я

обнаружил группу канадских офицеров, охранявших меня: каждый раз, когда я засыпал,

я видел себя перебирающимся через парящее болото, где гигантские крокодилы

разевали огромные пасти, чтобы проглотить меня.

В таком состоянии неудивительно, что мы восприняли новость о недельном отдыхе в

Генте с большой долей недоверия. Но это оказалось правдой, и та неделя стала для

меня лучшей за всю войну. Согрело душу уже начало, когда я построил роту на городской

площади, и нас окружили матери семейств с детьми, наперебой приглашая к себе солдат.

После того, как солдаты были определены на постой, застенчивая пожилая пара подошла

ко мне и пригласила воспользоваться их гостеприимством. Я был очень благодарен.

Меньшую признательность вызвали у меня обязательные обеды в столовой (исключая

визит фельдмаршала Монтгомери), поскольку я имел другие соображения относительно

того, как буду проводить мой первый со дня высадки отдых. Посещение столовой было

требованием внутреннего распорядка, я забредал туда и пытался оказать нашим

почетным гостям соответствующее уважение. Старший офицер часто отпускал меня

пораньше, поскольку в те дни мои действия были слегка непредсказуемы. После шести

месяцев на переднем крае чистые простыни и горячая вода в любящей семье было для

меня слишком. Возможно, я уже не ожидал увидеть подобное в своей жизни. В те дни

каждый шел, пока не падал убитый или раненный. Я уже дошел до предела своих

возможностей. Внезапная смена обстановки взорвала внутри меня какую-то плотину. Я не

пропускал ни одной пивной в городке, просыпался в странных местах, не понимая где я, а

в это время специальные группы прочесывали окрестности в поисках меня.

9 ноября мы выехали из Гента в учебный лагерь, потом 11 числа начали долгий

переход в Неймеген. Наш транспорт, так же как и мы, сильно устал. Было очень трудно

поддерживать его в рабочем состоянии. Бронетранспортеры начали терять траки,

грузовики глохнуть. Наконец, мы достигли Берген-Дала, примыкающего к Неймегену с

юга. Там мы сменили войска 82-й американской воздушно-десантной дивизии. Теперь мы

выступали в другой роли. Три зимних месяца нам предстояло находиться в позиционной

обороне.

В это время я ушел из минометного взвода и принял командование ротой в звании

Врио (временно исполняющего обязанности) майора*****. Я был одним из очень

немногих строевых офицеров, воюющих с первого дня в одном и том же звании.

Это была холодная длинная зима. Мы контролировали почти милю фронтовой полосы

в холмах и лесах над польдерами, которые тянулись вперед к Рейну. Здесь мы впервые

увидели реактивные самолеты, когда немцы попытались атаковать и бомбить

Неймегенский мост слева от нас, ведущий в Арнхем. Огонь зениток покрывал небо

облаками дыма, как экраном. Реактивные самолеты проносились так быстро, что их

трудно было разглядеть. Даже собственным пилотам они, казалось, были непривычны,

судя по тому, что бомбы падали в милях от моста, иногда около нас. Еще мы с трепетом

наблюдали за цепями молний, вылетающих с другого берега Рейна и уходящих

вертикально в воздух. Только после войны мы узнали, что это были ракеты Фау-2,

выпущенные по Лондону.


Наша позиция была ключевой на этом участке фронта. Она располагалась на склоне,

на открытой местности, то есть мы постоянно были под вражеским огнем. По ночам было

странно и жутко слышать хлопающие звуки в кронах высоких деревьев слева от нас. Их

издавали брошенные там парашюты 82-й парашютной дивизии во время решающего

десанта на Неймеген и Арнхем. Днем невозможно было выйти из окопов, а ночью мы

могли свободно перемещаться.

Все слышали рассказы о дружеском общении воюющих армий в окопах во время

Рождества в Первую мировую войну. Я могу добавить свой комментарий. В канун

Рождества 1944 года мы услышали какие-то шумы в расположении немцев. Пели

девушки, их веселые песни странно звучали в суровой военной обстановке. По мере

приближения ночи веселье и пенье усиливались. Мои солдаты начали подпевать. Я

увидел, что они повеселели, вылезли из окопов и бродили вокруг. Немцы начали

стрелять в воздух трассирующими очередями, что напоминало фейерверк. Солдаты,

казалось, абсолютно расслабились, прониклись настроением праздника, духом

товарищества. Приказав им вернуться в окопы, я думаю, подчинились только те, кто был

рядом. В это время немцы без предупреждения обрушили шквал огня на наши позиции.

___________________________________________________

* Ланкастер (англ. Avro 683 Lancaster) — британский тяжёлый четырёхмоторный

бомбардировщик. Прим. перев.

** До последнего солдата (нем). Прим. перев.

*** В оригинале Skater's Walz, что примерно соответсвует "Собачьему вальсу".

Прим. перев.

**** В оригинале North Shore Regiment - Севернобережный полк. На русском звучит не

очень складно, поэтому здесь используется его второе наименование по названию

провинции. Прим. перев.

***** Такое звание дается только на время исполнения обязанностей командира.

После чего возвращается предшествующее звание. Прим. перев.

======================================================

Глава 14. Рейнланд

Мы надеялись, что в январе будем наступать на Рейнланд в самой Германии.

Однако, из-за успешного немецкого контрнаступления на американцев в Арденнах, наше

наступление было отложено. Оказалось, что наши войска будут по-прежнему платить

дорогую цену за отсутствие единого координационного командования. Монтгомери не раз

предлагал Эйзенхауэру такое командование создать.

Снова наступило длительное ожидание, и у меня появилась возможность

потренировать солдат. Обходя места нашей дислокации, мы с Дугом Хамильтоном нашли

отличное уединенное место для тренировок. Внезапно вокруг нас засвистели пули.

Поскольку мы находились на занятиях, единственным оружием была моя маленькая

девятимиллиметровая полуавтоматическая "Беретта". Мы прыгнули в канаву, я быстро

опустошил несколько обойм в направлении врага, и мы поспешно отступили. Видимо на

нас наткнулся небольшой патруль, который быстро убежал в другую сторону.

Происшедшее сильно напугало, поскольку нас могли и расстрелять, и обезоружить во

время занятий. И это после того, как мы уцелели в настоящих боях. Это было бы двойной

насмешкой, поскольку за три месяца моего командования рота не потеряла ни одного

человека.

Однажды Стив Летт, наш командир, сказал мне: "Вы выдвинуты кандидатом от

Либеральной партии по округу Спадина на предстоящих выборах." Информация была

громом среди ясного неба, поскольку я никогда не проявлял интереса к политике

либералов. Он посоветовал мне согласиться, тогда у меня не будет соперников.

Здесь была определенная логика, которую я начал понимать. Спадина была в

большой степени еврейским округом. Либералы решили, что еврейский «герой войны»,

одетый в хаки, будет непобедим. Перспективы политической карьеры – весьма

соблазнительная штука. Еще один соблазн – если я соглашусь, меня отправят в Канаду

для участия в избирательной кампании, я побуду вне этого фронтового ада.

Однако, поразмышляв немного, я решил, что не совсем порядочно вступать в партию

Маккензи Кинга из-за его закона о воинской обязанности. Придя к такому решению, я

вернулся в свою роту. Новость о моем выдвижении обогнала меня, я был встречен

солдатской делегацией. Один из них, молодой парень, сказал со слезой в голосе: «Не

уезжайте, сэр, иначе мы погибнем»

Подобная вера в офицера нелогична, конечно, но если она существует, то с такими

солдатами нет ничего невозможного, они пойдут за мной везде. Я помолился, чтобы

удача не покидала нас, и сообщил полковнику, что вынужден отклонить его предложение.

До сих пор у меня было хорошее здоровье, однако недавно начались приступы

высокой температуры. Я сказал нашему медику, что подозреваю малярию, но он не

давал мне хинин, требуя сначала сдать анализы в госпитале. Я же считал, что мое место

рядом с моими солдатами, поскольку мы готовимся к наступлению. Подготовки включала

переодевание в белые костюмы для маскировки на снегу, что в нашем случае было

бесполезно, поскольку немцы взорвали дамбы на Рейне, и мы должны были наступать

через затопленные луга.

Наступление обещало быть одним из важнейших в войне. Перед генералом

Крераром, первым канадцем, командующим целой армией на поле боя, была поставлена

задача гнать немцев через Рейн обратно в Германию. Дивизия же наша должна была

двигаться из Неймегена на север к Миллингену, потом на юго-восток через мощно

укрепленные Рейхвальд и Хохвальд к Рейну возле Веселя.

По нашим звуковым традициям с девяти утра начался грохот артиллерийской и

авиационной бомбардировки. Не знаю как он подействовал на противника, но меня ей-

богу напугал. Гром был такой, что поверг нас в шок. Затем последовал сигнал, и мы

двинулись через политую дождями и затопленную Ваальскую равнину, которую успели

так хорошо разглядеть. Слева от нас был Нью-Браунсуикский полк, справа – Чаудерский.

Преодолев небольшое сопротивление, два батальона вскоре достигли намеченных мест,

и мы перекатились через них. На дорогах, затопленных всего на несколько дюймов,

сопротивление было слабым Если и сделал противник что-то, то это скорее во вред, чем

на пользу - взорвал насыпи, и все его оборонительные позиции затопило. Мы же просто

покрывали все, что возвышалось над землей, огнем тяжелых минометов, часто поджигая

при этом дома. Нам удавалось двигаться вперед без потерь и скоро мы вошли в город

Миллинген, наш конечный пункт.

Войдя с предосторожностями в Миллинген в составе передовых отрядов, я увидел,

что значит быть вражеским парашютистом, идущим к центру города и случайно

наткнувшимся на нас. В мгновение ока мы спрятались за забор и навели на него все наши

стволы. Когда он приблизился на шесть футов, я встал, направил автомат ему в живот и

приказал остановиться. Он вытаращил глаза и спросил: «Разве ты не знаешь меня,

Бен?». Сначала я, действительно, не узнал, что его сильно поразило, поскольку это был

мой старый друг из Канады, Лео Хипс. Его отец был членом Парламента и Лео иногда

проводил часть летних каникул в нашем доме на озере Симхо. Лео воевал эксцентрично,

совершая весьма таинственные действия в странных местах, но что он делал болтаясь

на Рейне в форме, сильно похожей на форму немецкого парашютиста, я понять не мог.

Оправившись от неожиданности, мы поспешили занять позиции на обратной стороне

склона рейнской дамбы. Насколько я знаю, мы первыми из союзников во Второй Мировой

войне захватили и удержали позиции на Рейне. Это было прямо напротив того места, где

Рейн сливается с Нижним Рейном и на востоке от нас впадает в Маас. Пока все шло

невероятно легко, и враг досаждал нам меньше, чем ледоход. В одном месте, где дорога

была в низине, я вынужден был помогать двум низкорослым солдатам, держа их за

воротники, чтобы подбородки были над водой.

Наши войска расположились на склоне насыпи на высокой стороне. Каждый взвод

разместился в деревенском доме. Подвалы домов были полны заготовок на зиму,

скотные дворы – кур и коров. Они бы все равно утонули и наши повара, из гуманных

соображений были только рады избавить их от медленной смерти. Хотя взятие

Миллингена прошло удивительно легко, но триста вражеских снарядов, брошенных на

деревню, убили и моего друга капитана Джорджа Бина, имевшего Военный крест.

В двадцатых числах февраля нас сменило подразделение 43-й английской дивизии,

которое приняло жаркий бой в районе Рейчвалда. Их командир предупредил меня, что

если мы ввяжемся в бой в этом районе, то должны немедленно оставить захваченные

объекты, если хотим выжить, поскольку противник обрушивает на взятые позиции

массированный артиллерийский и минометный огонь. Сейчас вода поднялась на

несколько футов, и мы эвакуировались с наших позиций на амфибиях. После высадки и

построения меня поразил внешний вид солдат. Это был строй огородных пугал. Грязная

форма, как и небритые лица могли быть любого цвета. Что-то бандитское было и в том,

что у каждого на ремне болталась пара куриц. К счастью, встречавшие нас бригадный

генерал Робертс и полковник Летт были слишком вежливы или слишком осведомлены о

важности надежного продовольственного снабжения на поле боя, чтобы делать

замечания.

Вторая фаза операции называлась «Блокбастер», ее цель – вытеснить немцев с

позиции в Хочвалде, известной как линия Шлифена. Напомню, что наша поддержка была

столь же мощной и оглушительной, как и в первой фазе. 26-го числа мы должны были

выступить в 4.30, Чаудерский полк справа – в 8.45 и Нью-Браунсуикский - по центру в

8.30 .

Нас подняли в 3.30, отвратительное время для пробуждения и понимания того, что

шансы не проснуться больше никогда, весьма высоки. Как обычно накормили горячим

кофе, ромом, сэндвичами. Проверили солдатское снаряжение и оружие. Артиллерия

достигла крещендо, когда мы двинулись на линию старта в 4.00. Наш первый объект –

маленькая деревня Мушов. Предыдущие атаки на Мушов, Стиг и Виммершов

захлебнулись и наступавшие с тяжелыми потерями были отброшены назад отборными

немецкими парашютно-десантными войсками. Эти войска успешно остановили

наступление союзников по всему фронту. Мы знали, что вступаем в серьезную драку.

Все эпизоды той атаки помню отчетливо. Наступая, мы держались как можно ближе к

ползущему огневому валу. Снаряды взрывались не далее, чем в десяти ярдах перед

нами. Хотя было четыре часа, раннее февральское утро, светло было как днем, Монти

как обычно обеспечил нам искусственный лунный свет прожекторами, игравшими на

облаках.

Я двигался в центре роты: 16-й взвод слева, 17-й – справа и 18-й под командой Джона

Ханкока - сзади. Мы двигались с максимально возможной осторожностью, прижимаясь к

огневому валу. Преодолев сопротивление врага, достигли нашей цели – фермерские

дома Мушова.


Пока все хорошо. Ни одного убитого! Но я знал, что надвигается и прокричал приказ

командирам взводов рассредоточиться и хорошо окопаться в стороне от захваченных

немецких позиций.

Немецкая оборонительная тактика была блестяще продумана и строго соблюдалась

одними из лучших солдат Европы. Нет упорной обороне: продержаться, сколько можно в

превосходно защищенных окопах, отступить на подготовленные чуть позади позиции,

немедленно подвергнуть мощному обстрелу из заранее пристрелянных пушек и

минометов только что оставленные окопы, даже если там остались свои же солдаты.

Обстрел координируется с атакой пехоты, идущей отбивать потерянную позицию.

Отличная тактика.


То же самое происходило сейчас. Как только они оставили деревенские дома,

началась контратака. На наших солдат обрушился тяжелый и точный шквал снарядов.

Посыльный пришел сказать мне, что 16-й взвод, не оставивший занятые позиции,

оказался в огненном смерче и его просто громят. Посмотрев туда, я увидел

обрушившийся на них ад. Каждую минуту пораженных становилось больше. Солдаты 17-

го взвода подошли помочь вынести раненых и попали в ту же огненную ловушку. Все это

место превратилось в бойню. Тела раненых, убитых, умирающих лежали везде, куда

падал взгляд. Это был кошмар.

С этими солдатами я прожил более 3 месяцев. Я заботился о них и как хороший

офицер пытался защитить от подобных переделок. Они шли за мной в эту атаку, как

обычно полностью мне доверяя, надеясь, что я выведу их живыми. Теперь я не мог

сделать ничего, только помочь вынести тела в укрытие, пытаясь по возможности

перевязать так, чтобы они не умерли от потери крови.

Штурм продолжался с убийственной эффективностью. Мы пытались держаться, но

вражеская контратака блокировала дома, занятые 16-м взводом. Бой переходил от атаки

к контратаке с тяжелыми потерями с обеих сторон. Бой за Мушов, как и многие другие,

завис в равновесном состоянии. Один из немногих выживших бойцов 16-го взвода,

сержант Обри Козенс не сдавался. Вот официальное описание событий.

«В Голландии ночью 25-26-го февраля 1945 года 1-й батальон Собственного

Королевского полка Канады начал штурм деревни Мушов - важного плацдарма для

будущего наступления.

Взвод сержанта Козенса с двумя танками поддержки атаковал вражеские огневые

позиции в трех фермерских домах, но дважды был отброшен фанатично

сопротивляющимся противником. После чего пошел в жестокую контратаку, в которой

понес тяжелые потери, а командир взвода был убит.

Сержант Козенс возглавил группу из четырех выживших бойцов, разместил их на

позиции, позволяющей прикрыть его огнем, сам же перебежал по открытому участку под

тяжелым минометным и артиллерийским обстрелом к уцелевшему танку, где, презирая

опасность, встал на открытом месте возле башни и направлял огонь.

После отражения следующей контратаки противника сержант Козенс приказал

танкистам атаковать дома, четыре уцелевших солдата двигались следом. Когда танк

протаранил первый дом, сержант вошел в него один, нескольких обитателей убил,

остальных захватил в плен.

В одиночку, под интенсивным пулеметным и автоматным огнем, он затем вошел во

второй и третий дома и лично убил или взял в плен и их обитателей.

Сразу после подавления этих важных огневых точек, сержант Козенс был поражен

снайперским выстрелом в голову, после чего почти мгновенно умер.

«…Выдающаяся отвага, инициативность и несомненное лидерство храброго

сержанта, который лично убил по крайней мере двенадцать вражеских солдат и

столько же взял в плен, позволили захватить жизненно необходимые для дальнейших

действий бригады позиции…» (Лондонская газета, 22 мая 1945 г.)

.

Сержант Обри Козенс был посмертно награжден Крестом Победы.

Теперь, из-за множества убитых и раненых, 16-й и 17-й взводы перестали

существовать как боевые подразделения. Под дождем вражеских пуль и снарядов нам

ничего не оставалось кроме как залечь, прибегнув к помощи 18-го взвода Джона Ханкока

и нескольких танков поддержки, и надеяться, что вражеские контратаки прекратятся.

Это и произошло. Сначала прекратился обстрел, потом двое моих солдат привели

шестерых пленных. Наши испытания закончились, и мы смогли управлять происходящим.

После героического подвига Козенса, который остановил контратаки, мы завладели

позицией просто оставшись на ней до конца.


Но цена была чудовищна. В конце того страшного дня только тридцать шесть бойцов

осталось в моей роте из ста пятнадцати пересекших стартовую линию. Я был

единственным не пострадавшим офицером вместе с единственным сержантом.

Теперь прибыла и выдвинулась вперед рота B. Она заняла Виммершов без особого

сопротивления. Мы тоже пошли на Виммершов, где, смертельно уставшие, забрались в

подвал сельского дома. Нетрудно разместить в подвале целую роту, если в ней не более

тридцати шести бойцов. Солдаты притащили мне кровать, на которой я устроился.

Остальные легли на полу.

Я выдохся. Боль в теле. Еще больше в душе. Ни до, ни после не было у меня дороже

и ближе солдат, чем те парни из роты D. Они поверили мне, я сделал все, что в моих

силах, чтобы оправдать доверие. Плохо спалось в эту ночь, несмотря на усталость

Мы были в жалком состоянии после Мушова. Я был единственным офицером и почти

не имел сержантов. Рота понесла ужасные потери и нуждалась в срочном отдыхе,

пополнении и переформировании. Казалось, и думать нельзя о немедленном

продолжении боевых действий. Однако, в приказе на следующий день командир

объявил, что батальон, включая роту D, должен двигаться вперед и освободить

Хочвальд. Я был потрясен и сказал ему, что у меня всего тридцать шесть бойцов, один

сержант и ни одного офицера, что рота не может воевать. Он сочувственно кивнул, но

приказ не отменил, только сказал, чтобы мы следовали позади остальных рот и

участвовали в меру своих сил.

С трудом помню, что произошло в следующие пару дней. Я был почти без сознания.

Лихорадка свирепствовала, я был измотан физически и душевно. Но могу сложить

кусочки дня, чтобы получить точную картину. Пока батальон шел через Балбергер Вальд

в Хочвальд, моя рота шла за ротой B, шедшей в свою очередь шла за танками. Внезапно

впереди раздались взрывы, сопровождаемые криками и стонами. Один из танков

напоролся на теллер-мину, вырвавшую трак, лишив его возможности двигаться. В то же

время разведчики роты В попали на минное поле. Несколько человек наступили на

противопехотные мины, им оторвало ноги. Один из танкистов поврежденного танка

выпрыгнул наружу и тоже наступил на противопехотную мину. Раненые катались по

земле в судорогах, пытаясь заглушить стоны. Но, разумеется, стоны усиливались,

раздавались снова и снова, пока их товарищи безуспешно пытались вколоть им морфий,

чтобы заглушить боль.

Я прошел вперед посмотреть что происходит, почему мы остановились .

Растерявшиеся танкисты и рота В не были готовы продолжать движение. Я приказал

командиру танкистов двигаться вперед и проложить нам путь. Он растерялся, а ведь в

самом худшем случае мина могла всего лишь вырвать гусеничный трак, и отказался

выполнить приказ, сославшись на то, что его танки не являются подразделением нашего

батальона, «просто поддержка», это не обязывает его выполнять команды наших

офицеров. Я поговорил с командиром батальона. Он поддержал меня, но командир

танкистов отказался сдвинуться с места. Наш командир обратился к командиру танкистов

– не помогло. Спор был долгий и ожесточенный. В какой-то момент я вынул пистолет и

пригрозил расстрелять командира танка, если он не пойдет вперед. Но он оказался не

менее храбрым и отказался подчиниться даже под угрозой. Я связался с полковником

снова. Время уходило, наше продвижение застопорилось, тормозя все наступление в

целом. Ситуация была критической. Почти безнадежно полковник сказал: «Я оставляю

решение за вами. Ищите выход.»


Поскольку танки отказывались двигаться вперед, а в ротае B упал боевой дух,

оставался единственный вариант – выдвинуть вперед остатки моей потрепанной роты.

Это казалось очень несправедливым, однако делать было нечего. Я имел право настоять

на вызове саперов для разминирования, но мы потеряли бы драгоценное время и не

смогли бы компенсировать задержку.

Я собрал солдат роты D и сказал, что мы возглавим движение. Солдаты были

свидетелями спора и понимали ситуацию. Возможно, они были возмущены, как и я, но

приняли ответственность без единого звука. Постоянные стоны раненых,

подорвавшихся на минном поле и покалечившихся на всю жизнь, были жестоким

напоминанием о тяжести этой ответственности. Мы собирались двигаться с

максимальной осторожностью, зная, что стоит на кону.

Решили посовещаться. У кого есть идеи? Я всегда просил своих солдат высказывать

предложения, что, может быть, непривычно другим офицерам, но определенно

эффективно. Я спросил: "Если бы вы засевали минное поле в лесу, где бы вы

закладывали мины?". В ответ услышал, что большая помеха - корни деревьев. Я

ухватился за эту мысль. Точно! Никому неохота укладывать мины под корни деревьев.

Где много корней? Конечно у основания дерева.


Вопрос был решен. Мы двинулись на глазах колонны. Начали продвигаться вперед,

прыгая от дерева к дереву, стараясь приземляться около самого основания. Это не так

трудно, как кажется, если деревья растут густо. Возможно, это выглядело уродливо,

напоминало какой-то странный балет, но хитрость сработала. В течение напряженного и

страшного часа мы преодолели минное поле без единой потери.

Потом последовали два события.

За участие в Хочвальдском бою меня наградили орденом «За Выдающиеся заслуги».

Потом, спустя годы, я пришел на разбирательство к заместителю главы Департамента

скоростных дорог Онтарио, человеку по имени Аллен. У меня были трудности с

планированием торгового центра в Торонто. Мои эксперты изложили дело. Инженеры

департамента выдвинули противоположную точку зрения. Тогда Аллен сказал, отвергая

предложения своих же инженеров: «Вы видите этого человека – Дункельмана? У него

есть основания просить!» Воцарилось недоуменное молчание. «Видите ли, - объяснил

он, - я шел с ним через Хочвальд. Мы, саперы, потеряли половину солдат. Я не знаю, как

прошел там он».

Насколько я помню, это был единственный случай, когда я получил реальную выгоду

от своих военных приключений.

У меня был посыльный - человек с запада, по имени Парадис, один из ветеранов

роты. Умный, смелый и надежный. Когда мы наступали через лес, я подозвал его. «Вы

теперь сержант», - сказал я. Ему это не понравилось, он не хотел повышений. Я

настаивал. Не только потому, что не хватало сержантов. Я думал, что это повышение и,

как следствие, сержантская школа - способ обезопасить его. После той бойни, которую

мы перенесли, я как минимум должен был постараться спасти выживших.

Мы шли вперед, прячась за буграми, извлекая максимум возможного из этих

прикрытий, пока один из моих разведчиков не попал под огонь. Со мной был офицер из

пополнения, я попросил его взять несколько солдат и зайти с другой стороны посмотреть, кто стреляет. Парадиз вызвался, как его сержант, помочь офицеру. Они обошли фланг,

как я им сказал. Но неопытный и возбужденный офицер повел их вокруг незащищенной

стороны бугра, прямо под вражеский огонь. Парадиз был убит.

Нет нужды говорить, что недалеко бы мы ушли во всех наших наступлениях без

горячей пищи и боеприпасов, которые обеспечивала нам замечательная группа под

командой ротного старшины Билли Айвса и ротного сержанта-квартирмейстера

Салтстона. Я хорошо помню, как Билли Айвс принес горячую пищу под вечер того дня,

когда мы попали на минное поле. Я никогда не узнаю, как он прошел через него. Однако

как бы тяжело ни трудились наши повара, ничего похожего на домашнюю кухню у них не

получалось. После взятия Хочвалда, мы отдыхали в Рейчвалде, и там я получил

чудесный сюрприз: одну из великолепнейших маминых посылок со всеми деликатесами,

включая прекрасную "салями". Насладившись несколькими кусочками, я повесил

остальное на ветку над моей землянкой. Позже, выйдя отрезать еще, я увидел что

"салями" исчезла.

Я видимо сошел с ума. Иначе мое поведение объяснить невозможно. Я приказал

старшине построить роту, так как был уверен, что один из них, моих лучших друзей и

верных однополчан, украл мою "салями"! Я ходил перед строем взад-вперед Бог знает

сколько времени, рассуждая о том, как неблагодарно они обошлись со мной, а я считал

себя их другом, заботился о них, и т.д., и т.д. Когда я высказал все, что должен был

сказать, отпустил их расстроенных и вернулся в землянку, то чуть не подпрыгнул,

наступив на что-то, лежащее на земле. Отшвырнув листья, я нагнулся и обнаружил

пропавшую "салями". Она просто свалилась с ветки.

Мне было безгранично стыдно и досадно и не хватило смелости признать ошибку.

Вместо этого я спрятал "салями" и никогда не вспоминал о происшедшем. Если эти

строки читает кто-нибудь из получивших тот незаслуженный разнос, я надеюсь, мои

запоздалые извинения будут приняты.

28-го марта батальон перешел Рейн по мосту в Ресе, взятому несколькими днями

раньше 51-й Британской дивизией, поддерживаемой отрядом коммандос. Батальон вновь

преследовал врага, который хоть и был дезорганизован, в любой момент мог

остановиться и нанести удар. Вскоре, однако, нас вывели из наступления и вернули в

Голландию завершать освобождение севера страны.

Это была приятная часть войны, типа той, какую любят показывать в кино. Мою роту

на много дней отделили от батальона. В сопровождении танков, 25-фунтовых гаубиц,

трехдюймовых минометов и легких пулеметов мы ухаживали за сельскими женщинами,

принимали сдавшихся в плен немцев и веселились. Голландцы принимали нас по-

королевски, пекли торты с большими кленовыми листьями на них* и устраивали

роскошные банкеты. Ничего не жалели для канадцев-освободителей.

Однако были не только удовольствия и игры. Никогда не знаешь, когда наткнешься на

нацистского фанатика, готового к страшному концу, что и случилось в последнем бою.

Когда мы подошли к Зейдерзее и были возле мощеной дамбы, мне приказали вести роту

вместе с танками, артиллерией, бронетранспортерами и минометами на север и

освободить Пингам, который по предположениям обороняло триста нацистов под

командой печально известного эсэсовца Зеленая Рубашка. Он был инструктором СС,

значит на порядок безумнее остальных эсэсовцев. Страна была плоской, мы двигались

на высоте и открыто по главной дороге к городу. В миле от него остановились для

рекогносцировки. На перекрестке стоял дом и живший в нем голландец сказал мне, что

немцы готовы сдаться, я могу поговорить с их командиром по телефону, если хочу. Когда

мы поговорили, он согласился сдаться и обещал позвонить мне после совещания со

своим штабом. Прошло шесть часов, он все еще не звонил. Командир голландских

подпольщиков вызвался поговорить с ним от моего имени. Он сообщил, что немецкий

командир просит еще подождать. Мы прождали весь день, и вечером история

повторилась снова. Наш нацистский друг играл с нами в игру.


Город был заполнен гражданским населением, и я сильно колебался, принимая

решение о штурме. Ситуация осложнялась тем, что враг окопался вокруг города и

находился в зданиях на участке, чуть возвышающемся над местностью. Наше

наступление, к несчастью, ограничивалось главной дорогой, проходящей по высокому и

открытому пространству к городу и несомненно давно пристрелянной. Я всю ночь

просидел над картой, думая, что делать. Наконец увидел дорогу, ведущую в город с

севера, это был крюк миль в пятнадцать. Я снова позвонил немецкому командиру и

предъявил ультиматум. Пока он хмыкал и бормотал, я собрал танковую группу,

пулеметчиков и минометчиков под начало Джона Ханкока, приказав ему обойти город

справа, и быть готовым атаковать с тыла. По расчетам для обхода и выхода на позиции

нужно три часа, потому объявил двухчасовой ультиматум. Естественно, по истечению

срока немцы сдаваться не собирались. Мы имитировали атаку с юга, открыв сильный

огонь, и как раз в этот момент, откуда ни возьмись, появился Джон и атаковал с севера.

Когда он приблизился к зданиям, я приказал ему войти. В тылу были небольшие силы

противника, открывшие огонь. Но Большой Джон, шести футов четырех дюймов росту,

выбежал впереди своих солдат на дорогу и по-немецки призвал противника сдаться,

объяснив, что никакого смысла в сопротивлении нет. Его смелые действия, несомненно,

спасли много жизней, за что он был награжден Военным Крестом.


Теперь батальон рассеялся по всей северной Голландии, замечательно проводя

время. Но с 20 по 22 апреля нас сменили и приказали вернуться в Германию. Война для

меня близилась к завершению. По возвращении в Германию я сдал роту капитану С. В.

Фуллертону и слег от истощения. Меня лихорадило, и мучили приступы малярии. Муки

были не только физические: постоянное напряжение от боев и опасностей, шок от

кровавой бани в Мушове – все это вместе с болезнью привело меня в госпиталь в Генте.

Я был там, когда в 8 часов утра 5 мая 1945 года объявили официальное прекращение

огня.

Я не знаю как описать нашу кампанию тем, кто никогда не испытал ничего подобного.

330 дней канадские солдаты, не имея достаточного количества людей и боеприпасов,

шли с боями от берегов Нормандии до берегов Балтики, внеся свой вклад в тяжелейшие

в истории сражения. В своем итоговом докладе Эйзенхауэр говорил о трех важнейших

для достижения победы событиях. Это бой на побережье Нормандии, бой в Фалезском

котле и бои на Рейне в феврале-марте. Во всех трех канадцы играли существенную роль.

Об освобождении портов Канала, устья Шельды, кампании Золушки, пусть

заключительное слово скажет Монтгомери:

«Канадцы показали себя великолепными, воистину великолепными воинами. Их

работа на побережье Канала, освобождение Шельды были величайшими военными

достижениями, за которые они заслуживают высочайшей похвалы. Эту работу могли

выполнить только первоклассные войска. Войска второго класса проиграли бы».

___________________________________________________

*Кленовый лист - символ Канады. Прим. перев.

Глава 15. Возвращение с войны

Когда война закончилась, у меня было два немедленных желания: выздороветь и

уехать домой демобилизованным. В исполнении первого я преуспел после того, как

врачи в Генте идентифицировали заразивший меня вирус, и еще больше преуспел, когда

майор Морган, «коновал» Королевского полка, заботливо мобилизовал ящик виски и, в

нарушение правил всех госпиталей мира, контрабандой доставил в мою палату. Он

ободряюще таился под моей кроватью, пока я полностью не поправился, что совпало по

времени с опустошением последней бутылки.


Демобилизация заняла чуть больше времени.

Меня направили обратно в батальон, располагавшийся теперь в Амерсфорте и

Дорне, в Голландии, и охранявший двадцать тысяч немецких военнопленных. Службу

трудно было назвать утомительной, главной заботой стала реабилитация и поддержка

боевого духа солдат. Настроение офицеров было превосходным и соответствовало

нашим бытовым условиям. Роты B и D имели собственную офицерскую столовую в

одном из замков Дорна, где для восьми офицеров кроме ротных поваров готовили еще

два голландских шеф-повара! В яхт-клубе на близлежащих красивых Лострехских озерах

мы организовали центр досуга . Голландцы излучали дружелюбие и благодарность.

Привлекательные юные леди, коих было немало, проявляли к нам, канадцам, большой

интерес. Наши застолья – восполнение потерянного времени – были поистине

запоминающимися событиями.

В довершение этих радостей мне была оказана высокая честь. Мой командир, Стив

Летт, позвонил и сообщил, что мне предлагается должность командира 1-го батальона

Собственного Королевского полка. Трудно было бы представить большую награду и

более соблазнительное предложение. После пяти лет в полку я глубоко привязался к

нему, с годами это чувство не угасло. Командовать одним из его батальонов было весьма

заманчивой перспективой и высокой честью.

Однако, множество причин побудило меня отказаться от этой чести. Я не собирался

делать военную карьеру, так что это назначение и, следовательно, присвоение звания

подполковника не было так важно для меня с точки зрения перспективы. Кроме того, я

хотел вернуться в Торонто, где в моей помощи крайне нуждался наш семейный бизнес.

В ответе Стиву Летту, с сожалением отклоняющем столь лестное предложение, среди

аргументов был упомянут еще один. Я объяснил, как возмутила меня информация о том,

что британские военные корабли охотятся за судами, перевозящими в Палестину

выживших в концлагерях иммигрантов. После того, как стало известно об этой акции

британского правительства, сказал я ему, меня часто посещала мысль об увольнении из

армии в знак протеста. Командир выслушал меня с глубоким пониманием, но

посоветовал не увольняться, аргументируя тем, что я намного больше помогу евреям в

качестве заслуженного канадского офицера. Он выразил уверенность, что средний

канадец симпатизирует сионистам, и в этом оказался прав.

Была и еще одна причина отказа - 1-й батальон должен был дислоцироваться в

Германии. Сама мысль о службе в этой стране вызывала отвращение. В течение

короткого времени, проведенного на германской земле в качестве боевого офицера, я не

возненавидел забитое и напуганное гражданское население, с которым там столкнулся. Я

не испытывал большой злобы к взятым в гарнизонах немецким пленным, которых мы

охраняли. Для меня это были обычные солдаты. Я чувствовал, что они, в общем, лишь

немногим хуже большинства людей, с которыми конфликтовали евреи. Если есть какое-то

особое чувство, которое я питаю к немцам, то это сожаление об их наивности, столь

дорого обошедшейся миру и им самим.

Без сомнения, однако, я ненавижу нацистов. Я ненавижу элитные нацистские

организации – "Гитлерюгенд", дивизию "Герман Геринг", СС, "Зеленых Рубашек" и им

подобные. Эти не заслуживают снисхождения. Продвигаясь по Европе, наши

наступающие части сталкивались с такими проделками нацистов, что виденное на поле

боя казалось менее ужасным. Один за другим были освобождены нацистские лагеря

смерти, в которых из миллионов загнанных в этот ад мужчин, женщин и детей осталось

несколько десятков тысяч похожих на скелеты созданий. Как и весь мир, я, оцепенев от

ужаса, разглядывал сделанные там фотографии зверств, выходящих за пределы всякого

здравого смысла. Еще большее негодование вызывало то, что огромная часть этих

замученных были евреями, как и я сам. У меня не осталось ничего, кроме отвращения к

нацистским извергам, творившим эти «искусные» зверства, и я не хотел служить в

стране, где свободно и безнаказанно разгуливали многие из этих людей.

Как ни странно, я ни разу не посетил ни один концлагерь, будучи в непосредственой

близости от них. Стив Летт, зная мои глубокие еврейские чувства, предложил транспорт

для самостоятельной поездки туда и, наверное, был сильно озадачен, когда я не принял

предложение. У меня просто не хватило духу для такого кошмарного зрелища. Хотя я не

объяснил почему, Стив был слишком умен, чтобы настаивать. Сам он побывал там, но

никогда не рассказывал об увиденном.

Каким-то образом близость этих лагерей дала толчок к осознанию тяжелого

положения моих собратьев-евреев. Если когда и нуждались евреи в помощи, то именно

сейчас. Выжившие каким-то чудом в лагерях или просидевшие всю войну в укрытиях,

жалкие остатки европейских евреев снова вышли на свет божий. Понятно, что

большинство хотело уехать с континента, на котором миллионы евреев были затравлены

до смерти. Понятно, что они хотели жить среди собственного народа, в таком месте, где

чувствовали бы себя в безопасности. Поэтому десятки тысяч еврейских беженцев

отправились в Палестину.


Однако это легче сказать, чем сделать. Белой Книгой* 1939 года консервативное

правительство окончательно отменило обещание Британии евреям относительно

Палестины. Закрыв перед евреями, спасающимися от Гитлера, последнюю открытую

дверь, Британия установила политику ограничения еврейской иммиграции, а потом через

пять лет запретила ее совсем. Ограничения для евреев на покупку земли в Палестине

сделали невозможным расширение существующих поселений и строительство новых.


В то время лейбористская оппозиция остро критиковала политику Белой Книги,

клянясь аннулировать ее с приходом к власти. На первых послевоенных выборах в июне

1945 года лейбористы набрали внушительное большинство голосов, и евреи мира были

счастливы. Они надеялись, что новый лейбористский кабинет выполнит предвыборные

обещания и вернется к просионистской политике декларации Бальфура 1917 года на

основании мандата Лиги Наций на управление Палестиной.


Довольно быстро стало понятным, что лейбористское правительство не собирается

менять политику своего консервативного предшественника по отношению к Палестине.

Опять еврейские надежды превратились в прах. Официально еврейская иммиграция в

соответствии с Белой Книгой не должна была превышать 15 тысяч в год. Но еврейские

беженцы («перемещенные лица» как они теперь назывались) слишком долго должны

были преодолевать юридические препоны. Многие из тех, кому не удалось получить

драгоценный иммиграционный сертификат, начали искать нелегальные пути в Палестину.

Со всех портов южной Европы утлые маленькие рыбацкие суденышки и речные пароходы

с потушенными огнями, набитые сотнями беженцев, пересекали Средиземное море.

Британские власти не могли игнорировать такие нарушения закона. Кораблям военно-

морского флота было приказано перехватывать эти суда. Убитых горем потенциальных

иммигрантов депортировали на Кипр, где содержали в лагерях для интернированных.

Еврейская община Палестины, Ишув, с оружием в руках поднялась против британской

политики. Хагана**, еврейское подполье, помогла организовать поток нелегальных

иммигрантов. Иногда, если отряды Хаганы охраняли причаливающие иммигрантские

суда, происходили вооруженные стычки с британской полицией и армией.

Британцы дали сдачи. Положение об обороне 1945 года давало властям почти

неограниченные полномочия, используемые в полной мере. Был осуществлен широкий

поиск складов оружия Хаганы. Подозреваемые члены Хаганы и других подпольных

еврейских групп – Эцель и Лехи*** – были брошены в тюрьмы вместе с многими

лидерами Ишува. Однако, эти репрессии не смогли сломить еврейскую оппозицию.

Наоборот, сопротивление стало более жестким и яростным.

Новости из Палестины занимали все более заметное место на первых страницах

газет. Мои послевоенные развлечения в Голландии продолжались, но возникло какое-то

беспокойство, появилось ощущение, что скоро я понадоблюсь где-то, и нетерпение по

поводу демобилизации возрастало. Я с радостью сел на транспортный военный корабль,

который повез нас обратно через Атлантику, на этот раз с большим комфортом.

Прямо с поезда из Галифакса батальон построился на станции Юнион в Торонто.

Было 17 декабря 1945 года – морозный зимний день. Солдаты могли немного

шевелиться, я же, находясь во главе своей роты, должен был держать строй. Поэтому

стоял совершенно неподвижно, как приросший к месту. У меня замерзали пальцы,

становилось все более неприятно.

Не говоря ни слова, один солдат вышел из строя и подошел ко мне. Вручив мне свои

перчатки, он промаршировал обратно в строй. Ничего не было сказано, но это было

последним красноречивым актом того простого товарищества, которое осталось моим

самым приятным воспоминанием о Собственном Королевском полку.

Со станции мы прошли небольшое расстояние до Университетской авеню к

Арсеналам. Короткая церемония и в последний раз:

«Ра-зой-дись!»

__________________________________________________

* Белая Книга (White Paper), отчет о политических мероприятиях британского

правительства, представляемый парламенту. Прим. перев.

**Еврейская подпольная военная организация, созданная с целью самообороны.

Прим. перев.

***Еврейские подпольные антибританские террористические организации. Прим.

перев.

Глава 16. Плохие новости из Палестины

Это было замечательно – снять форму и снова превратиться в обычного горожанина.

Конечно, как и все мои старые товарищи, я понаслаждался ролью «вернувшегося с войны

героя», принимая восхищенное внимание семьи и друзей. Так же как они я понял, что эта

роль впечатляет несколько дней, после чего никто с тобой не носится, ждут, что ты

начнешь работать.

Как оказалось, работы для меня нашлось очень много. За время войны «Tip Top Tai-

lors» сильно скатился вниз, и его спасение требовало моего полного внимания. Я до

такой степени погрузился в работу, что, в конце концов, продал мою любимую «Динни»

друзьям, сказавшим, что у меня нет времени заниматься ей.

Поначалу работа не оставляла времени для сионистской деятельности. С трудом

находилась минутка просмотреть газеты. Увиденное очень огорчало. Ситуация в

Палестине ухудшалась, участились столкновения британского правительства и еврейской

общины, корабли Королевского военного флота продолжали преследование

«нелегальных» иммигрантских судов. В Канаде сформировалось мнение,

соответствующее политике старшего члена Содружества - Британии. Некоторые

торонтовские газеты демонстрировали в своих материалах явно антисионистские

взгляды. В конце концов, еврейские организации Торонто организовали делегацию для

встречи с прессой, чтобы потребовать перемен. В группу из нескольких раввинов и

лидеров еврейских кругов пригласили и меня, приняв во внимание военные заслуги.

В назначенный день нас провели пред ясные очи Джорджа МакКалаха, издателя

«Телеграммы» и «Мира и Почты» - двух наиболее влиятельных газет того времени.

Члены делегации высказались очень тактично и застенчиво, что не произвело на него

никакого впечатления.

Пришел мой черед говорить.

«Мистер МакКалах, - сказал я, - ваш антисемитизм не лучше гитлеровского».

Его ирландский темперамент вскипел. Вскочив на ноги, приблизив ко мне свое

покрасневшее лицо, он взревел: «Что вы имеете в виду, черт побери?»


Дело шло к драке, уголком глаза я увидел своих собратьев-делегатов, со страху

закативших глаза к потолку. Но стоял на своем и закричал в ответ, что его газеты пышут

антисемитизмом в передовицах, что по поводу Палестины статистические и исторические

сведения просто лживы, что еврейские проблемы не освещаются правдиво.

Разразились очень жаркие дебаты, правда, без кулаков с обеих сторон. Мои собратья,

казалось, изучают стены в поисках люка для побега. Оказалось, однако, что все эти крики

были не напрасны. После встречи газеты заняли более благоприятную позицию по

отношению к сионизму. После того, как редактором «Телеграммы» стал Джон Бассет, она

последовательно поддерживала Израиль вплоть до закрытия.

Этот, незначительный сам по себе, эпизод побудил сионистскую организацию Канады

предложить мне пост агента по связям с общественностью в Онтарио. При всей моей

занятости на работе, я посвящал максимально возможное время этим делам, не столь

трудным, как это может показаться. В Канаде существовало довольно много людей,

поддерживающих сионизм. Несколькими годами раньше группа неевреев создала

организацию Канадский Палестинский Комитет в поддержку евреев. В 1944 году Комитет

послал к премьер-министру Маккензи Кингу делегацию во главе с Досточтимым Артуром

Рюбаком. Делегацию поддержали сионистские представители, среди которых была моя

мать. Они обрисовали историю сионизма и потребовали открыть ворота Палестины

еврейским беженцам из Европы. Затем делегация нажала на премьера, чтобы он

использовал свое влияние на британское правительство для продвижения этих

требований.

В то время реакция Маккензи Кинга была неодобрительной. Позже, однако, он занял

более уклончивую позицию, тогда как назначенные им продвинулись много дальше в

поддержке сионизма. Юстас Ранд, канадский представитель в Англо-Американском

комитете по расследованию, и Лестер Пирсон, делегат ООН, оказали огромную помощь в

продвижении плана разделения. Это изменение было, по крайней мере отчасти, вызвано

усилиями Канадского Палестинского комитета во главе с покойным Хербом Моуватом.

Несмотря на крепкие верноподданнические узы, связывающие их с Британией, его члены

не отступали ни в поддержке еврейского народа, ни в критике британской политики в

Палестине.

С такой сильной помощью я мог приносить пользу, влияя на общественное мнение.

Однако новости из Палестины делались все более зловещими, становилось ясно, что

конфликт входит в решающую фазу и евреям нужна более существенная помощь, чем

хорошее общественное мнение.

Тем не менее, я занимался своим бизнесом в Торонто, когда леди Лорна Вингейт

обратилась непосредственно ко мне . Как ее покойный муж, легендарный генерал-майор

Орд Вингейт, погибший в авиакатастрофе, командуя британскими войсками в Бирме, она

была верной сионисткой. Путешествуя по миру с целью агитации в поддержку сионизма,

она выступила в Оттаве. Оттуда специально поехала ко мне домой, чтобы встретиться

лично.

Ее сообщение было простым. Она хотела, чтобы я уехал из мирного Торонто обратно

в Палестину в качестве солдата. Она сказала прямо «Будь мой муж жив, он не сказал бы

«нет». Он бы потребовал, чтобы вы поехали в Палестину и предложили свои услуги!»

Я был смущен и пытался объяснить свое положение. У меня есть обязанности, есть

бизнес, которым я управляю, я должен учитывать интересы моей семьи... Я достаточно

повоевал в своей жизни, мне нравится быть штатским, когда никто не пытается меня

убить. В любом случае мне 34 года, слишком много, чтобы снова отправиться на войну.

Там должны быть другие, помоложе меня.

Она выслушала. Потом рассказала о том, что ее покойного мужа беспокоила нехватка

в Хагане обученных боевых офицеров. Меня смутило, что она знала все о моих боевых

навыках. Ее заключение было однозначным: с моей подготовкой и опытом я нужен

Палестине.

Вскоре после этого наводящего на размышления визита, председательствуя на

первом негевском обеде*, я поддержал сбор денег для поселений в Израиле. Там я

встретил Джорджа Филдинга Элиота, военного писателя, который был приглашенным

выступающим. Он запомнился мне своим предупреждением, что Ишув должен готовиться

к войне, и что всемирная поддержка еврейского народа очень важна для победы. Это

заставило меня задуматься глубже. Но что вынудило меня принять собственное

решение, так это речь американского священника, симпатизирующего арабам. Он описал

в страшных подробностях, что арабы устроят евреям если победят в неизбежном

военном конфликте. Решение было принято. Когда придет время, я пойду добровольцем

в еврейскую армию в Палестине.


Судя по всему ждать оставалось недолго. Ужасающий символизм действий британских

солдат, депортирующих еврейских беженцев, настроил мировое общественное мнение

против антисионистских репрессий Британии. Соединенные штаты и Советский Союз

выразили публичную поддержку решения, гарантирующего право на самоопределение

евреям и арабам Палестины. Британское правительство, в то время поддерживавшее

арабов, объявило, что отказывается от мандата и передает решение вопроса ООН. 29

ноября 1947 года после многомесячного обсуждения Генеральная ассамблея ООН

решила 33 голосами против 13 разделить Палестину на два государства: еврейское и

арабское.

Еврейские лидеры не были полностью удовлетворены таким решением, но, понимая,

что это лучший вариант в сложившихся условиях, немедленно объявили о согласии с

разделением. Арабы же яростно протестовали. Не сумев заставить ООН отклонить план

США и СССР, арабские лидеры в Палестине срочно объявили, что отклоняют план

разделения и применят силу для его срыва. В преддверии отказа Британии от мандата 14

мая 1948 года решительная конфронтация была не за горами.

Перспектива для евреев безрадостная. Когда англичане уйдут, Ишув столкнется с

вооруженным сопротивлением арабов, в два раза превышающих евреев по численности.

Это было плохо. Полностью нарушала равенство возможность арабов рассчитывать на

регулярные армии соседних государств. Арабские армии не имели боевого опыта, но

обучались как регулярные формирования и снабжались современным тяжелым оружием.

Сирия и Ливан имели французскую технику, Британия вооружила Египет, Ирак и

Трансиорданию, где Арабским легионом командовали английские офицеры.

Еврейские силы состояли только из Хаганы и других нелегальных организаций. У них

было ограниченное систематическое обучение и небольшой боевой опыт столкновений с

арабами и британской армией. Кроме того, много евреев служило в регулярных армиях

во время Второй мировой войны, либо в еврейской бригаде британской армии, либо в 8-й

армии, воевавшей в пустыне против Роммеля. Но преследуемые англичанами,

подвергавшиеся обыскам, евреи имели лишь немного легкого оружия. Ни артиллерии, ни

танков, ни самолетов не было. Неравенство было огромным, почти безнадежно

огромным.

Мое решение было принято, но время выполнения еще не наступило. Пока что мне

представилась возможность сделать непосредственный вклад в военное обеспечение

евреев. Я работал в офисе, когда вошла весьма известная, но неожиданная

посетительница. Миссис Аяла Закс, прославившаяся своими подвигами, будучи агентом

союзников в оккупированной Франции, а ныне жена Самуила Закса, президента

сионистской организации Канады. В обстановке секретности привычной со времен

войны, а также соответствующей ситуации, она познакомила меня со своим компаньоном,

палестинским евреем по имени Гутман. Выяснилось, что Гутман был представителем

Хаганы в Северной Америке и имел для меня лестное предложение. Он пригласил меня

стать руководителем Хаганы в Канаде. С радостью приняв его предложение, я выполнял

эту работу в большой тайне.

В то время нам сказали воздержаться от вербовки, поскольку у евреев было больше

солдат, чем оружия. У Ишува было достаточно своих забот без того, чтобы вооружать,

кормить и содержать группы зарубежных добровольцев. Главная наша цель сейчас –

оружие. Добыть его – только часть задачи, британский флот все еще плотно блокирует

палестинское побережье, перевозка оружия является сложным и опасным делом. Наш

канадский комитет Хаганы ничем не мог помочь по этой части, но мог собирать деньги

для покупки оружия. С помощью таких преданных работников как Юстас Гарри Батшов,

Мое Майерсон, Мое Шулемсон и многих других, мы добились заметных успехов в сборе

денег от канадских сторонников.

Закупка оружия не входила сферу моей деятельности, и я был рад ничего о ней не

знать, отдавая дань секретности. Но я знал достаточно, чтобы представлять тяжесть

такой задачи. В самые лучшие времена вы не могли зайти в ближайший оружейный

магазин и купить сотню противотанковых ружей или тысячу гранат или пятьдесят

пулеметов. Добавим к этому, что английская разведка была начеку, и главной проблемой

было, найдя нужное оружие, тайно его купить и потом переправить в Палестину. Йосеф

Эйтан (Джо Эйсен), с которым я познакомился в Израиле, каким-то образом управлял

этими операциями с большим успехом. Много народу помогало ему, включая моего

брата Джо, участвовавшего в закупке деталей пулеметов и даже в искусной контрабанде

их в Палестину. Большую помощь на всех этапах оказывали еврейские бизнесмены,

производившие излишки армейского снаряжения. Затем, используя свои связи, они

придерживали очень важные детали и жертвовали их бесплатно.


Я однажды был непосредственным участником покупки оружия, когда ехал в Нью-Йорк

с Самуилом Заксом проконсультироваться с Элиезером Капланом, казначеем Еврейского

Агентства**. Мне нужно было его разрешение потратить огромную сумму – 1000 долларов

- на несколько портативных противотанковых ружей. Он отказал, мотивируя тем, что

денег мало и первостепенной задачей является закупка пшеницы, для питания 800 000

евреев, которые останутся после ухода англичан. Противотанковые ружья, настаивал он,

не самая большая необходимость. Я был потрясен и объяснил ему, что если не будет

закуплено столь необходимое оружие, еврейских ртов останется очень мало. Он не

уступал. Деньги, сказал он, тратить нельзя. На этом встреча закончилась, поскольку

деньги не поступили, сделка сорвалась.

Если в Канаде такие покупки проходили нормально, то в Соединенных Штатах

существовали ограничения поставок военной техники на Ближний Восток.

Госдепартамент проделал столь тщательную работу для введения этого запрета, что

даже колючую проволоку отнес к запрещенному оружию. В Канаде напротив не было

особых трудностей при покупке важного вспомогательного оборудования, такого, как

джипы, грузовики, системы связи. Продажа подобной техники не ограничивалась. Мне

самому удалось раздобыть несколько канадских раций «19», произведенных во время

войны для Красной Армии, но не поставлявшихся. Позже, во время осады Иерусалима,

это были единственные системы связи. Их нельзя было перепутать – приемопередающие

рации с клеймом «Сделано в Канаде» и русской маркировкой были легко узнаваемы.

Работа комитета Хаганы шла хорошо, все функционировало без сбоев, и я

предвкушал поездку в Палестину, где уже был принят на службу в Хагану. В это время ко

мне пришли два человека разбившие все мои надежды: полковник Давид Маркус, еврей,

выпускник Вест-Пойнта*, занимавший административную должность в американской

армии во время войны, и сопровождающий его Шломо Шамир, которого позже я должен

был встретить в Палестине. Они пришли сказать, что командование Хаганы решило

набрать опытных строевых солдат для службы в еврейских формированиях. Они хотели,

чтобы я сформировал пехотную бригаду из англоговорящих добровольцев, которой сам

бы и командовал в боях.

Это был большой и важный проект, увлекший меня. Понятно, что он был важнее моего

планируемого отъезда в Палестину, который следовало отложить.

Набор добровольцев во всех отношениях был трогательным и волнующим процессом.

Было большим удовольствием видеть как сотни канадских ветеранов, евреев и неевреев,

откликались на призыв и предлагали свои услуги. Конечно же, среди них были и

авантюристы, хотя обычные «солдаты удачи» сразу теряли интерес, узнав, что получат

не более, чем содержание. Большинство людей пришли с ясным пониманием цели,

которую, вероятно, лучше всего сформулировал знаменитый канадский боевой летчик-ас

Джордж «Чудак» Берлинг: «Я верю,- прямо заявил он, - что евреи заслужили собственное

государство после бездомных скитаний в течение тысячелетий. Я просто предлагаю свою

помощь».

Это был необычный человек – худой статный блондин, холостой, спокойный, с

хорошей осанкой, выделявшей его из толпы. Украшенный множеством боевых наград

герой тяжелых воздушных сражений над Мальтой в 1942 году, пилот легендарного

мастерства с 29 сбитыми самолетами на счету. Не было у нас такой задачи, которую он

не готов был выполнить. Он помог набрать остальных летчиков. Потом предложил взять

группу летчиков на Кипр, где они помогли бы ему украсть эскадрилью истребителей

«Спитфайер» Королевских Воздушных сил с английского аэродрома! Другой

предложенный им план предполагал записаться добровольцами к арабам, а потом на их

самолетах перейти на сторону евреев.

Циники считают, что Берлинг примкнул к нам только из-за денег (будучи таким

высоким профессионалом, он имел скромную зарплату). Но я не верю, что его меньше

волновали наши цели. Получилось так, что до Палестины он не добрался, так как по пути

туда погиб в авиационной катастрофе в Италии.

Проводя набор, мы сталкивались с множеством сюрпризов. Например, приятно было

обнаружить, что число нееврейских добровольцев, не имеющих личных интересов в

ближневосточном конфликте, превышало число еврейских. К сожалению, мне было

приказано набирать в свою бригаду только евреев.

У нас не было проблем с законом в этой работе. Когда мы начали кампанию, я

консультировался с сенатором Артуром Рюбаком из канадского палестинского комитета,

известным юристом. Он объяснил, что законы Канады запрещают вербовку в страны, чьи

правительства аккредитованы. Поскольку еврейского правительства еще не

существовало, запрет на наши действия не распространялся, и моя деятельность была

полностью легитимна. Тем не менее, во избежание возможных недопониманий, я

уволился из милиции Королевского полка, сделав это с большим сожалением.

Много написано о доблестных добровольцах, приехавших в Испанию сражаться в

интербригадах против фашистов Франко. И наоборот, почти ничего неизвестно о людях,

особенно канадцах, которые вызвались сражаться за Израиль, когда их донкихотская

миссия граничила с самоубийством. Целая книга может и должна быть написана о

канадцах, около тысячи которых сражались за создание государства Израиль в 1948 году.

Только один пример: на счету канадских летчиков треть сбитых в той войне арабских

самолетов.

Конечно, наша деятельность была законной. В США же наши коллеги делали гораздо

более тяжелую работу. По закону США добровольцы в зарубежных армиях могут

потерять американское гражданство. Что еще хуже, американская ассоциация ветеранов

поддержала этот закон, поставив многих еврейских ветеранов в неприятное положение.

Из-за этого только пятьсот американских добровольцев удалось набрать.

Я был расстроен, но понимал эту дилемму американских ветеранов, хотя у меня ее и

не было. Канадское гражданство не мешало мне выполнять свой долг перед еврейским

народом. Я ясно продемонстрировал верность Канаде, теперь я знал свои обязанности

перед евреями.

Естественно, я сталкивался с канадскими евреями, испытывающими трудности такой

двойной верности. Они стеснялись поддерживать сионизм из-за британского

противостояния. Однажды, еще руководя набором добровольцев, я посетил сионистское

собрание в Оттаве. В процессе дебатов лидер торонтовских евреев встал и сказал, что

если случится столкновение между евреями и англичанами, то он наденет форму и будет

сражаться на стороне англичан! Хоть это и нехорошо, добавил он, но моя работа по

вербовке добровольцев должна считаться незаконной.

Такая позиция огорчила меня. Но, видимо, не следовало так серьезно воспринимать

его слова. Когда пришло время отъезда на войну в Палестине, я передал свою должность

в комитете Хаганы этому самому джентльмену.

Хотя ничего преступного в нашей работе не было, по разным очевидным причинам мы

ее не афишировали. Наоборот, она велась в стиле плаща и кинжала. В частные дома по

всей стране люди приезжали по одному-два человека, чтобы примкнуть к группе из

десяти-пятнадцати. Я лично должен был приезжать и говорить с многими из этих групп и

с тысячами участников в разных местах. В то же время на моих плечах лежали

обязанности в «Tip Top Tailors». Бизнес все еще испытывал трудности, и у меня было

полно работы.

Никто не может сказать, что я работал вхолостую. Участие в наборе добровольцев и

сборе денег определенно были важным вкладом в подготовку Хаганы. Еще я чувствовал,

что могу делать больше, чем собеседование и отбор добровольцев. Кроме всего прочего

я был хорошо обученным офицером с большим боевым опытом. Хагане очень не хватало

таких людей. Каждый день газеты сообщали, что в Палестине возрастает количество

столкновений между евреями и арабами, сопровождаемых атаками и контратаками,

блокадой дорог и осадой поселений.


Я нервничал, хотелось попасть в Палестину до ухода англичан, когда борьба начнется

серьезная. Я чувствовал, что последние недели британского правления следует

эффективно использовать для широкомасштабных приготовлений и обучения. Чтобы

небольшие силы, которые мы имеем, могли быть организованы и развернуты наилучшим

образом в решающий момент. Я понимал, что здесь мои знания и умения были бы

полезны не менее, чем в реальном бою. Кроме того, я хотел подготовить почву для

прибытия в Палестину наших канадских волонтеров. Мое нетерпение росло.

Наконец, после долгих ожиданий я получил разрешение выезжать. Налегке я сел в

самолет во Францию 12 марта 1948 года.

____________________________________________________

*Негевский обед - традиционное ежегодное собрание Еврейского национального

фонда Канады. Первый состоялся в 1948 году в Торонто в честь образования Израиля.

На этих обедах поощрялись активисты, отмечались важные события еврейской

жизни, собирались деньги для помощи Израилю. Первоначально помощь

предназначалась для жителей пустыни Негев, составлявшей в то время 60% площади

Израиля. Впоследствии помощь оказывалась и другим регионам. Прим. перев.

**Еврейское агентство было основано 11 августа 1929 на 16-м конгрессе

сионистов. Официальным названием было The Jewish Agency for Palestine (Еврейское

агентство для Палестины), центральный офис располагался в Лондоне. Другое его

название - Сохнут. Прим. перев.

***Вест-Пойнт - высшее федеральное военное учебное заведение армии США.

Является старейшей из пяти военных академий в США. Прим. перев.

Глава 17. Снова на войну

Париж! Всего три года как кончилась война, и французская столица возвращалась к

себе предвоенной и веселой. Я же прибыл туда не для развлечений. Я встретился с

представителями Хаганы для обсуждения перевозки и размещения волонтеров, которые

должны были следовать за мной по созданному нами секретному каналу. Мы также

разботали программу обучения в транзитных лагерях, откуда будет преодолен

заключительный отрезок пути в Палестину.

Солдаты Хаганы во Франции производили хорошее впечатление, организация

оказалась первоклассной. По всей стране были организованы центры приема

добровольцев, где они могли остановиться, следуя в Палестину. Все выглядело так, как

будто Сопротивление снова действукт повсюду. Но меня беспокоила позиция

французского правительства, которое, по моим сведениям, держало нас под колпаком. В

то время главным врагом Хаганы была Британия. Французы же, имея свои счеты с

англичанами, вытеснившими их из Сирии и Ливана, не питали вражды к любым

сообществам, накручивавшим хвост льву*. В то же время у Франции на Ближнем Востоке

свои сложные и разветвленные интересы. Эта страна - главная строительная площадка

Хаганы в Европе и французская разведка была полностью осведомлена о больших

лагерях около Марселя и осуществлявшемся там нелегальном военном обучении. Если

из соображений большой политики французские власти решат разгромить нас, то вся

программа переправки добровольцев развалится. Я предпочел вести себя во Франции

как можно осторожнее и сдержаннее, держа пальцы скрещенными.

В Марселе я посетил спрятанный в холмах к северу от города транзитный лагерь и

проинспектировал учебное оборудование. Занятия были не очень интенсивными.

Предполагалось, что все добровольцы - ветераны войны. Им требовалось лишь немного

физкультуры, чтобы вернуть форму, и несколько практических занятий с оружием,

которым предстояло воевать. Главное - познакомиться друг с другом и привыкнуть

работать в команде.

Я в Марселе претерпел личные метаморфозы, превратившись в нелегала.

Ограничения иммиграции в контролируемую англичанами Палестину все еше были в

силе, по крайней мере, для евреев. Чтобы въехать в страну, нужно было изменить

внешность в соответствии с «одолженным» паспортом.

Дело для меня необычное. Никогда не жил на нелегальном положении и вот на тебе.

Нужно отказаться от собственных имени и личности, приняв образ некоего совершенно

неизвестного путешественника. Из своего нового паспорта я с интересом узнал, что

отныне являюсь англичанином по фамилии Фокс, родом из Твикенхама, 5 футов 8

дюймов ростом, 160 фунтов весом, с карими глазами и черными волосами. Трудновато

было это понять с учетом моих, уже упоминавшихся, 6 футов 2 дюймов и почти 240

фунтов, голубых глаз и светло-коричневых волос. В остальном мы были близнецами.

Еще хуже было то, что я не мог спрятать канадский акцент и научиться произносить

«Твикинем» на английский манер. Позже, на корабле, мы с моим попутчиком Макси

Брауном часами продумывали свои действия на случай, если британская

иммиграционная служба подвергнет меня допросу. Выглядело смешно, но дело было

несмешное. Если меня поймают, это кончится тюрьмой, а после ухода англичан мной,

вероятно, займутся арабы.

Когда первая группа добровольцев под командой Лайонела Друкера прибыла в

Марсель, убедившись, что они безопасно добрались до тренировочного лагеря, уехал и я.

В то время как остальные добровольцы должны были присоединиться к европейским

нелегальным иммигрантам и на их древних суденышках попробовать пробиться через

английскую блокаду, мое присутствие в Палестине сочли достаточно срочным, чтобы

переправить туда относительно комфортабельным «ВИП способом». Вместе с Макси

Брауном мы сели на обычный средиземноморский пассажирский лайнер, следующий в

Хайфу. Среди пассажиров было еще несколько евреев, некоторые несомненно были

тоже нелегалами. Мое настоящее имя знал только Макси Браун. Тем не менее, мы оба

были очень осторожны, следили за словами, чтобы не выдать себя.

Мы узнали, что евреи на предыдущем корабле были атакованы арабами в

Александрии и потом высажены в Хайфе. На случай повторения такого инцидента мы

были очень сдержаны в общении с другими еврейскими пассажирами. Я особенно

сблизился с двумя еврейскими детьми, осиротевшими в войну, которые ехали в

сопровождении пожилой украинской деревенской женщины, боготворившей и

баловавшей их. От нее я узнал их историю, быль, буквально более удивительную, чем

вымысел.

Отец этих детей был известным врачом на Украине. Когда пришли немцы, родителей

убили, но пожилая женщина спасла детей, пряча их все длинные суровые годы немецкой

оккупации. После освобождения она решила, что сиротам следует вернуться к своему

народу, сделав целью своей жизни их переезд в Палестину. Простая женщина, бедная,

необразованная, недалекая. Каким-то образом с двумя маленькими детьми на буксире ей

удалось преодолеть все, кажущиеся неприступными, преграды на пути из Украины в

Марсель через дюжину стран разрушенной войной Европы. И вот на корабле, следующем

в Хайфу, она была близка к завершению задачи, которую сама на себя взвалила.

Я проникся нежными чувствами к ней и ее делу. Короткая и трагическая история двух

маленьких детей отразила для меня страдания всех еврейских детей Европы во время

нацистского кошмара. Когда мы сходили по трапу в Хайфе, я взял их маленькие ладошки

в свои, чтобы подбодрить насколько это возможно.

Мы прибыли в Хайфу без больших проблем. Я прошел через арабский

иммиграционный контроль, помахав в воздухе паспортом мистера Фокса из Твикенхама.

Чиновник бросил на меня понимающий взгляд, и я ни минуты не думаю, что обдурил его.

Полагаю, он получил соответствующую сумму. Если даже он увидел бы несоответствие

между этим «мистером Фоксом» и описанным в паспорте, то оставил бы свое

наблюдение при себе. После такого «паспортного контроля» нас подвергли тщательному

обыску на предмет оружия и боеприпасов. Вероятно, недостаточному, потому что нас

еще раз обыскали британские солдаты, грубо вытолкав из автобуса на выезде из

аэропорта.


Вернувшись в автобус, мы увидели, что водитель очень расстроен из-за задержки.

Порт находился в арабском районе, и он боялся попасть под пули снайперов, проезжая

через него. Все, что мы могли сделать в ожидании такого события, это поместить женщин

и детей в середину автобуса, где они имели хоть какую-то защиту, создаваемую

мужчинами, сидящими у окон. К счастью, предосторожности оказались лишними.

Короткая поездка была напряженной, но прошла без происшествий, и вскоре мы

добрались до Хадар Хакармель, который тогда был главным еврейским кварталом

Хайфы. Нас с Макси направили в небольшой отель, где нас должны были встретить.

Макси был военным техником, хорошим специалистом по стрелковому оружию, его опыт

несомненно высоко ценился. Не успели мы прибыть, как его уже куда-то определили. Для

меня все пошло не столь гладко.

Я оказался самым первым зарубежным добровольцем («Махал»), приехавшим в

Палестину не иммигрантом, чтобы поселиться, а солдатом, чтобы воевать. Это вызвало

некоторые проблемы. В течение многих лет иммиграции еврейская община создала

систему приема иммигрантов, работающую как хорошо смазанная машина. Будь я

иммигрантом, обо мне бы позаботились. Но я не иммигрировал, я записался в солдаты.

Вернее, хотел записаться, но Хагана еще не выработала систему приема зарубежных

добровольцев.

После того, как Макси Брауна увели, я остался в отеле в нетерпеливом ожидании.

Единственным утешением была великолепная панорама Хайфы и окрестностей. Я не

нашел бы лучшего места, чтобы убить время. Из отеля, на половине высоты горы

Кармель, открывался замечательный вид с глубокой голубизной Средиземного моря

внизу и снежной шапкой горы Хермон, сияющей вдалеке за сирийской границей. Но пока

я любовался живописной панорамой, мои глаза наткнулись на грустную палестинскую

реальность. Внизу, в гавани, я мог разглядеть ряд ветхих маленьких корабликов. Это

были захваченные иммигрантские суда, трофеи одной из бесславных побед Королевского

военного флота над беспомощными беженцами. Меня переполняло возмущение

бессердечием британских властей, сочетающих этот грех с действенной помощью

арабам в борьбе с еврейской общиной Палестины. Если я должен вступить в эту борьбу,

я должен враждовать с англичанами, моими старыми товарищами по оружию во многих

боях в Европе. Моя злость при виде того, что они сделали с этими жалкими маленькими

иммигрантскими суденышками, была хорошей моральной подготовкой к такому

столкновению.


Но пока что я находился в отеле, думая, не забыли ли обо мне. Складывалось

впечатление, что я просижу в этом отеле всю войну. После целого дня, проведенного

здесь, когда я был на грани отчаяния, ко мне подошел курьер Пальмаха.

Представившись, он сказал, что имеет указание сопроводить меня в Тель-Авив, в штаб-

квартиру Пальмаха. Это один маленький пример работы Пальмаха, который, всегда готов

взяться за любую задачу. Поскольку не нашлось никого, кто принял бы зарубежных

добровольцев, Пальмах – элита Хаганы – сделал шаг вперед. Я взял свои вещи, и мы

двинулись в Тель-Авив.


Добраться из Хайфы в Тель-Авив было серьезной задачей. Главная дорога между

этими городами была перерезана, мы поехали в объезд через Долину Эзры, что тоже

небезопасно, поскольку некоторые участки контролировал Арабский Легион.

Командирами там были английские офицеры, и официально он был частью Британского

гарнизона Палестины, охраняющего закон и порядок. Но солдатами были арабы из

Трансиордании и его подразделения занимали враждебную позицию по отношению к

евреям. Они обстреливали еврейские машины на скоростных дорогах. Пока мы мчались,

мой проводник сжимал спрятанный пистолет, который носил с собой. Без пистолета он

был беззащитен перед легионерами, возглавляемыми англичанами, с пистолетом он

рисковал попасть под арест за нелегальное оружие к этим же самым легионерам.

Тяжелый выбор.

Мы оказались достаточно везучими и добрались до Тель-Авива без происшествий.

Там пошли прямо в штаб-квартиру Пальмаха. Пальмах был штурмовым отрядом Хаганы,

состоящим из молодых мужчин и женщин, мобилизованных в боевые формирования на

постоянной основе, в отличие от основного состава Хаганы, который являлся милицией и

служил на общественных началах. Пальмахники были молодыми, рожденными в

Палестине («сабрами») и принадлежали к интересному типу евреев: пропорционально

сложенные, ясноглазые, сильные, гордые, смелые и практичные. При всем различии

между нами я постоянно чувствовал большую близость к ним. Я провел с отрядами

много времени в последующие месяцы и всегда мне было с ними легко. Даже когда

возникали проблемы с языком, мы могли общаться без особых трудностей.

По прибытии я был представлен командиру Пальмаха Игалю Алону. Игаль –

симпатичный молодой человек, около тридцати лет, который носился по окрестностям в

открытом автомобиле с развевающимися на ветру волосами и, поразив воображение

Ишува, стал весьма популярен. Он и другие офицеры Пальмаха встретили меня очень

сердечно, мы поладили. Однако довольно скоро начали серьезно конфликтовать.

Я полагал, что канадские добровольцы образуют отдельную войсковую часть под

моей командой. Так мне дали понять, когда я набирал добровольцев в Канаде и так я

говорил людям, которых записывал. Находясь вместе, мы избежали бы проблем

общения, возникающих у англоязычных солдат в ивритоязычной армии. Я был уверен,

что мы были бы на хорошем счету и внесли бы наибольший вклад в еврейскую армию,

будучи отдельной единицей.


Командиры Пальмаха придерживались противоположного мнения. В то время

Пальмах безуспешно пытался увеличить свои ряды. В конце 1947 года, когда конфликт

начал набирать силу, он насчитывал не более 2100 мужчин и женщин в строю и не более

тысячи в активном резерве. Соответственно Пальмах проявлял активный интерес ко

всем вновь прибывшим, прилагая большие усилия, чтобы привлечь их в свои ряды.

Имевшие боевой опыт канадские добровольцы особенно для этого подходили. Офицеры

Пальмаха искали закаленных бойцов для укрепления массы неопытных новобранцев и

надеялись, что я, как и другие добровольцы, применю для этого свой опыт. Они ясно

дали понять, что возражают против идеи отдельной канадской части.

Я не собирался сдаваться без боя и в следующие несколько дней стучался во все

двери, пытаясь организовать канадскую боевую единицу. Я понял, что в сложившихся

обстоятельствах это почти невозможно – все были против. Я мог бы смириться с этим, но

сделал намного более печальное для меня открытие: вся организация была

беспорядочной. Не было реального армейского командования. Разные военные

структуры действовали отдельно, часто конкурируя друг с другом как спортивные

команды звездных игроков. Даже в лучшие времена координация была организована

небрежно.

Еще хуже обстояло дело с гражданскими властями. При всем своем значительном

престиже Сохнут было еще очень далек от эффективного правительства. В то же время в

стране царил хаос. Англичане уходили из Палестины удрученными, казалось, они

пытались оставить после себя максимальный беспорядок. Эскалация конфликта с

арабами уже привела к частичному разрушению коммуникаций и еврейские поселения во

многих частях страны были отрезаны от систем жизнеобеспечения. Не хватало денег на

самые элементарные нужды. Неудивительно, что при таких серьезных проблемах вопрос

условий приема в армию канадских добровольцев не был самым приоритетным.


Я решил сделать последнюю попытку организации канадского подразделения и вынес

свой вопрос прямо наверх. В то время Давид Бен-Гурион, официально занимал

должность председателя Сохнута и вскоре должен был возглавить первый израильский

кабинет министров. Но в основном его внимание было направлено на военные дела. Он

взял под свой контроль все вопросы обороны, направив всю свою энергию на

превращение Хаганы в армию, способную противостоять и побеждать регулярные

арабские формирования. Понятно, что это тот человек, с которым надо поговорить. Я

попросил встречи с ним.

Когда я приехал, его офис бурлил, курьеры сновали во всех направлениях. В кабинете

меня тепло принял коренастый человек с белыми волосами. Он выразил острый личный

интерес ко мне, забрасывая вопросами, не спуская с меня проницательных глаз. На

прощание пообещал всячески помогать мне и другим канадским добровольцам освоиться

в стране, а также изыскать возможность создания канадской части.

С первой встречи Бен-Гурион мне очень понравился и, кажется, то же отношение

появилось у него ко мне. Мы близко познакомились и, благодаря ему, я чувствовал себя

почти членом его семьи. Его смерть в 1973 году была для меня личным горем.

На той встрече Бен-Гурион обратил на меня внимание, а позже оказал доверие, На

той встрече Бен-Гурион обратил на меня внимание, а позже оказал доверие, поручая

серьезные задачи. В дальнейшем его дверь всегда была открыта для меня. Чтобы

успешно справиться с любым делом достаточно было заручиться его поддержкой,

поскольку он всегда был готов перерезать красную ленту** и ускорить любой процесс в

пределах своей компетенции.

К тому времени я почувствовал, что провел достаточно времени в кабинетах и на

совещаниях. Я хотел разузнать, что происходит на полях сражений и предложить

посильную помощь. По совету Бен-Гуриона я обратился к Игалу Ядину, исполняющему

обязанности руководителя, за общим описанием ситуации.

Ядин подробно описал военное положение. Нарисованная картина была страшной.

Пути сообщения по стране разорваны. Арабы контролируют важные участки всех главных

скоростных дорог. Многие еврейские поселения блокированы неделями, сто тысяч

евреев Иерусалима в трудном положении так как отрезаны от коммуникаций, поскольку

арабы заблокировали дороги до самого берега. Он сказал, что вражеские силы уже

мобилизованы и вероятно вступят в бой в ближайшие недели, оказывая давление на

хорошо вооруженные регулярные войска соседних арабских государств. По сравнению с

ними еврейские формирования малочисленны, им не хватает оружия, боеприпасов,

тяжелого вооружения. Даже легкого оружия не хватает, многие солдаты не имеют

никакого. Неравенство кажется непреодолимым.


Ключевой точкой является Иерусалим. Если арабская блокада не будет прорвана и

снабжение жителей не возобновится, город будет взят измором. Пальмах только что

начал операцию «Нахшон», цель которой открыть дорогу для конвоев с продовольствием.

Мне хотелось как можно скорее начать действовать, познакомиться с местными

условиями, я рвался в войска, которые там сражались. По моей просьбе Бен-Гурион

направил меня в бригаду Пальмаха «Харель», вступающую в завершающую фазу

операции «Нахшон».


Я снова отправился воевать.

_________________________________________________________________________

* Лев - символ Англии. Прим. Перев.

**Красная лента - английская идиома, означающая бюрократию.

Глава 18. Сквозь строй

Хульда, где формировался конвой в Иерусалим, - маленькое процветающее еврейское

поселение к югу от главной дороги Тель-Авив – Иерусалим. Подъезжая к ней на джипе, я

имел возможность полюбоваться апельсиновыми садами и возделанными полями –

картина изобилия и мира.

Выйдя около штаба бригады, я, однако, оказался в центре какого-то сильно шумного

события. Хульда превратилась в одну большую транзитную станцию, забитую

обветшалыми грузовиками, в основном десятитонными гражданскими машинами. Их

грузили тюками товаров, мешками провизии, ящиками боеприпасов. Казалось, каждую

минуту подъезжал новый автомобиль, чтобы добавить шума и суеты. Люди спешили

туда-сюда по своим делам, и моего хилого иврита было явно недостаточно, чтобы

уговорить кого-нибудь остановиться и объяснить, где я могу доложить о себе.

После многочисленных попыток, наконец, удалось сказать кто я такой. У меня было

направление в бригаду «Харел» внештатным штабным офицером для помощи в

планировании. Старый вояка, я знал, как это воспринимается на местах. «Какого черта он

здесь? - должно быть думали они, - и кому он нужен, этот внештатный офицер?» Но

встретили меня вполне дружелюбно. К сожалению, вся работа в штабе осуществлялась

на иврите, который у меня был далеко не достаточен для быстрого общения. Одно было

бесспорно – мне необходимо выучить военные термины, иначе я не смогу высказать

даже самые элементарные замечания. Я вытащил тетрадь и начал записывать основные

слова английскими буквами, пытаясь запомнить их.

Командир бригады «Харел», высокий, приятный парень, хорошо сложенный,

голубоглазый, выглядел как все сабры. Казалось, он немного смущается, но держится

хорошо. Впечатляла его молодость. Двадцать шесть лет, а выглядит моложе. Таков он -

командир первой бригады Ишува, фактически единственной эффективной боевой части,

он должен выковать из только что скомплектованной бригады слаженную боевую единицу

и немедленно ввести в бой. Похоже он способен и на это, и на большее, в его руках

судьба Иерусалима и сотня тысяч находящихся там евреев. Его имя Ицхак Рабин.

Заместителя командира и начальника оперативного отдела зовут Итти. Он не любит

меня и не скрывает своей неприязни. Не говорит по-английски и не переносит моего

спотыкающегося иврита. На второй день моего пребывания в бригаде Итти вызвал меня.

Ему удалось объяснить, что он собирается выехать на броневике на рекогносцировку

иерусалимской дороги. Если я не слишком боюсь, намекнул он, то могу поехать с ним.

«Броневик» может быть слишком громкое название для той самодельной штуковины,

на которой мы собирались ехать. Легкий грузовичок «Додж», полностью, как ящик,

обшитый стальными плитами с прорезями для стрельбы. Как и многое другое, броневик

был изготовлен в мастерских Хаганы, которые делали очень впечатляющую работу

весьма скромными средствами. Не Бог весть что, но выглядело эффективной защитой от

обычного стрелкового оружия. Наличие у арабов бронебойных пуль, однако, могло бы

доставить нам неприятности.

В любом случае это было лучшее из того, что мы имели. Поездка на любой машине с

мягким корпусом была бы самоубийством. Мы не просто собирались ехать на виду у

арабских снайперов, а хотели вызвать их огонь и тем самым обнаружить.

Внутри темно, жарко и неудобно, но тихо, пока едем по главной дороге. Мы все еще

на береговой равнине, где нет места для засады. Проблемы появятся, когда начнем

подниматься на холмы.

Мы приблизились к полицейской крепости Латруна чуть слева от дороги. Занятый

арабским легионом Латрун - хороший пример английского двуличия. Британские офицеры

легиона прекрасно осведомлены о том, что в нескольких сотнях ярдов от их позиций

тысячи арабских бандитов залегли в ожидании, готовые напасть на еврейский караван,

пытающийся пройти в Иерусалим. Англичане не только не пошевелили пальцем, чтобы

отогнать их, они сидят здесь и охраняют их с фланга.

Мы прошли Латрун без происшествий, хотя уловили блеск биноклей на крепостных

стенах. За нами следят. Сразу за Латруном находится Баб-эль-Вад - перекресток, после

которого дорога начинает карабкаться на холмы в страну засад.


Я сжал свою винтовку, английскую Ли-Энфилд и напряженно всматривался в

окружающее через бойницу.

Как, о небо, мы сможем провести через эту дорогу тяжело груженный караван. Сама

дорога является полосой препятствий. Она извивается и круто поднимается на холм,

узкой кромкой обходя обнажившиеся камни, вынуждая нашего шофера еле двигаться на

низкой передаче. Что еще хуже, на всем пути нависали крутые лесистые склоны холмов,

усеянные валунами - прекрасные огневые позиции. Пока мы ехали, стояла мертвая

тишина. Нас не обстреливали, но места для иллюзий не оставалось. Предыдущий опыт

показывает - арабы концентрируют силы на вершинах холмов и ждут, чтобы обстрелять

что-нибудь похожее на легкую и прибыльную добычу. До этого у них, видимо, приказ не

стрелять, чтобы не обнаружить себя.

Едем без происшествий. Все тихо-мирно. Мертвая тишина.

Мы добрались до Кирьят Анавима, большого еврейского поселения возле

Иерусалима, где должны были забрать работавших поблизости солдат Пальмаха и

сопроводить их автобусы обратно через холмы. Когда наш шофер накренил броневик на

узкой дороге, собираясь повернуть, передние колеса зависли над пропастью. При

попытке дать задний ход задние колеса беспомощно закрутились на щебенке. Он

попробовал снова. Машина застряла. Когда мы вышли и подтолкнули, машина не

подалась. О движении вперед не было речи – колеса были на самом краю.

У меня было достаточно опыта, чтобы знать как поступать в таких ситуациях. Когда я

сказал об этом Итти, он проигнорировал меня и крикнул шоферу, колеса закрутились

снова. Громкий спор с размахиванием руками и энергичными жестами. Машина ни с

места. Я попытался предложить помощь, Итти снова отмахнулся. Это не шутки: день

далеко перевалил за половину, если еще потеряем время, темнота застанет нас на Баб-

эль-Вадской дороге - песпектива мало привлекательная.


Споры периодически продолжались, колеса крутились, двигатель жалобно

протестовал против неправильного обращения. Итти, видимо ничего не понимал в этом.

Наконец, повернувшись ко мне, он спросил хмуро: «Ну, что вы предлагаете?»

Я осторожно приступил к работе. Сначала поднял домкратом передние колеса и мы

немного оттолкнули машину от кромки. Я поднял их снова, еще несколько дюймов. Еще

несколько раз и колеса отодвинулись от края достаточно далеко. Броневик сдвинулся с

места без проблем.

Мы снова сели в машину и поехали вниз по дороге, сопровождаемые автобусами.

Обратный путь прошел гладко, не считая того, что теперь, конечно, Итти еще больше

невзлюбил меня. Я счел его глупым хвастуном, не более того.

С солдатами Пальмаха мы безопасно прошли Баб-эль-Вад, а по дороге на базу в

Хульде Итти приказал водителю броневика снова развернуться. К моему удивлению, мы

поехали обратно к перекрестку Баб-эль-Вад. Возле него была бензоколонка, на которой

арабы часто устраивали засады для нападения на наши караваны. Итти остановил

машину на некотором расстоянии и выбрался из нее, держа что-то в руке. Затем

прогулочным шагом двинулся вперед на виду у арабов, прятавшихся на склонах холмов.

Он брел к станции, опустив свою ношу - узел, замотанный в тряпьё. Вдруг его движения

потеряли свою медлительность, он подбежал к машине, прыгнул в нее и толкнул

водителя, что означало приказ ехать.

Именно в этот момент сильный взрыв встряхнул нашу машину, поставив ее на два

колеса. Когда она вернулась в прежнее положение, я оглянулся. Бензоколонку разнесло

на куски. Какое-то время царило шоковое молчание. Затем, когда удивление от такой

явной наглости прошло, арабы начали палить из всего, что у них было, приказ не

открывать огня был перечеркнут таким беспардонным хамством евреев. Как град по

жестяной крыше стучали их пули, выбивая татуировку на боках броневика, но

отскакивали, не причинив вреда.

По дороге обратно в Хульду мне было о чем подумать. Этот расстрел с холмов был

только прелюдией того, что предстоит испытать каравану, который мы собираемся вести.

Много там винтовок и все они ждут нас.


Еще этот Итти. Слишком заносчивый, чтобы прислушаться к совету какого-то новичка-

иностранца, и один из самых смелых людей, кого я когда-либо видел. Как мы

сработаемся?

20 апреля. Сегодня караван выходит. Прошлой ночью в Хульду внезапно приехал

Бен-Гурион с несколькими помощниками. Приезд хранился в секрете, однако мельком

увидев эту белую гриву, я не сомневался в ее принадлежности. Он дружески

приветствовал меня, но возможности поговорить не оказалось. Он спешил на совещание

с офицерами штаба.

Было совершенно непонятно, что происходит. Но видимо была причина. Некоторые из

присутствующих на совещании выступили против конвоя через холмы, мотивируя тем,

что арабы превратят в котлету медленные, небронированные грузовики вместе с

водителями. Бен-Гурион был непреклонен: на карту поставлена судьба Иерусалима, если

снабжения не будет, город может быть взят измором, последствия будут

катастрофическими. Караван должен пройти любой ценой!

Грузовики начали выстраиваться. Пестрая колонна. Одни новые и мощные, другие –

старые и изношенные. Многие реквизированы у киббуцников вместе с водителями.

Водители тоже всех возрастов и типов. Некоторые из них - ветераны, проведшие годы на

узких, плохо вымощенных дорогах Палестины. Они возили в город выращенную

продукцию, возвращались с нужными товарами. Они знали иерусалимскую дорогу, знали,

что их ждет. Большинство машин совсем не защищены. Хотя в последние месяцы из-за

арабских снайперов многие владельцы грузовиков защитили двигатели и бензобаки

стальными плитами. Несколько счастливчиков будут сидеть в бронированных кабинах.

Большинство же полностью беззащитны перед вражеским огнем и когда их тяжело

груженые машины будут медленно карабкаться по крутым склонам, то превратятся в

мишени. У одних на лицах читался страх, другие старались выглядеть невозмутимыми.

Пальмаховский эскорт очень хорошо вооружен. После всех рассказов о нехватке

вооружения было приятным сюрпризом увидеть их сравнительно хорошо экипированных,

с легким оружием, включая несколько автоматов и пулеметов. На вопрос о том насколько

оружие новое, ответом были хитрые улыбки. Меня сбил с толку еще один секрет: видимо

целый грузовой самолет, набитый пулеметами MG42, видимо, целый грузовой самолет,

набитый пулеметами MG42, пришел несколько дней назад на захолустный аэродром.

Говорят, что из Чехословакии.

Гарри Яффе, один из моих друзей и партнеров в неудачной попытке создания

поселения с дюжину лет тому назад, мобилизован в этот конвой. Приятно увидеть его

снова. Около двенадцати лет прошло с нашей последней встречи, мы многое пережили

за эти годы. Я знаю, что он служил майором в Британском Транспортном корпусе* и

награжден за спасение солдат с торпедированного транспортного корабля. Не было

времени поговорить, поскольку он бегал с тысячей и одной административной

проблемой. Гарри отвечал за сбор этих сотен грузовиков и должен был убедиться, что

каждый из них дойдет до Иерусалима.

Стояла атмосфера ожидания. Последние приготовления, крики, снующие взад-вперед

люди. Водители заняли свои места и вдоль всего строя затарахтели заведенные моторы.


Я ехал со штабными офицерами на заднем сиденье легковой машины. Мы сидели

втроем, я один занимал почти все это сиденье. Сидеть было очень тесно, но мы

надеялись доехать быстро.


Прошел слух, что Бен-Гурион следует с нами в одном из первых броневиков! Я понял,

зачем он делает это. Своим присутствием в головной машине он пытается убедить нас в

том, что конвой должен пройти и внушить веру в то, что он пройдет. Его поступок хорошо

демонстрирует, что значит лидерство Бен-Гуриона в тяжелые для Израиля часы.


Вроде впереди что-то двинулось. Да, двинулось. Мы едем. Я вспомнил нависающие

над дорогой холмы и град огня, обрушившийся на нас вчера, когда Итти взорвал

бензоколонку. Через это мы собираемся пройти.

Конвой шел в хорошем темпе, вздымая облако пыли, которое висело над дорогой и

обозначало наше продвижение вперед. Пока что мы держались в колонне, водители

пытались идти с постоянной скоростью 35 миль в час. Я смотрел по сторонам и ничего

подозрительного не видел, поскольку мы еще были внизу, на равнине. После Баб-эль-

Вада, когда дорога пойдет вверх в холмы...

На обочине появился человек, машущий, чтобы мы остановились. Оказалось, офицер

Маккаби Моссери из административной службы бригады, неопытный водитель, не

справился с машиной и хотел, чтобы его кто-нибудь сменил за рулем. Я вызвался

поменяться с ним местами, радуясь возможности выбраться из тесной кабины. Маккаби

сел на мое место. Я сменил его за рулем, и колонна двинулась. В моей новой машине

ехал бригадный врач и крепкий молодой пальмахник на заднем сиденье. Мне сказали, что

доктора надо доставить как можно скорее, он может понадобиться. Я пообещал сделать

все возможное.

Проехали полицейский замок в Латруне, подошли к перекрестку. Я бросил быстрый

взгляд налево, на развалины бензоколонки. От нее почти ничего не осталось, Итти

сделал хорошую работу. Сейчас головные машины начали подъем. Первые выстрелы

раздались с обеих сторон дороги.

Это был ливень, настоящий свинцовый ливень. Треск и клацание винтовок

сопровождались грохотом пулеметов. Как только поступил приказ, арабы должны были

начать стрельбу из всего, что у них было, стреляли они с той же скоростью, с какой их

пальцы успевали нажимать на спусковые крючки. У них не было недостатка в патронах,

их было больше, чем мы могли предположить.

Пальмахники отстреливались. Из окна каждого грузовика, из-за тюков груза, из

каждого броневика солдаты стреляли по холмам. Это было почти невозможно:

пристроившись на качающейся машине, попытаться поймать вспышку со стороны

хорошо замаскированных арабов и прицелиться. Но худо-бедно конвой отстреливался и

если даже не нанес арабам большой урон, по крайней мере, не давал им поднять головы.

Где они? Я с трудом осмелился на секунду отвести глаза от дороги, но было понятно,

что арабы хорошо укрыты. Склоны холмов были круты и густо заросли молодыми

соснами. Они там прячутся за скалами. Мы же здесь на открытой местности.


Я держал ногу на педали газа, виляя насколько было возможно, чтобы затруднить

прицеливание. Пули летели во всех направлениях. Это было как тропический ливень. Я

мог видеть как впереди разлетался щебень от попавших в него пуль.

Пальмахник на заднем сиденье, вытянувшись во всю длину, тщательно целился и

стрелял из окна. Каждый раз он менял позицию и стрелял в другую сторону. Шум стоял

такой, что его выстрелы были едва слышны.

Огонь становился все интенсивнее и это чувствовалось. Внезапно на обочине

показался стоящий неподвижно грузовик, его шины были пробиты и спущены. Я бросил

быстрый взгляд, нет, кабина пуста, видимо, пассажиры перебрались в другую машину. Им

повезло больше, чем водителю другого грузовика, убитого тем же взрывом, который

поджег его грузовик.

Следуя инструкциям, на медленных участках подъема я перешел в левый ряд и ехал

быстро, как мог. Это быстрее и безопаснее - быть движущейся целью. Справа

десятитонки карабкались на низкой передаче, придавленные тяжелым грузом. Они были

отличными мишенями.

Иногда стрельба ослабевала на некоторое время, и я начинал думать, что худшее

позади, но вскоре она возобновлялась еще сильнее, чем раньше. Арабы сидели здесь

днями, ожидая случая, и теперь стреляли с такой скоростью, с какой успевали

перезаряжать оружие. Это чудо, что не так много грузовиков было подбито. А может и не

такое уж чудо, стрельба с машин заставила противника отодвинуться дальше от дороги.

На этих лесистых склонах арабы были плохо заметны. И не важно, сколько пуль прошило

бок машины, она продолжала ехать, если только не были поражены основные узлы, такие

как двигатель, радиатор или бензобак. Или водитель. У врача в моей машине был

автомат Стэн, который он использовал на всю катушку, что подливало масла в огонь.

Стрелял не только в свою сторону, каждый раз, увидев цель слева, он перегибался и

стрелял прямо возле моего уха. Пару раз в пылу боя пули просвистели перед моим

лицом.

Еще один грузовик подбит. Я резко вильнул влево, чтобы объехать его, не сбросив

скорость, впритирку обходя обрыв в 30-40 футов на другой стороне. Врач пробормотал

комплимент насчет моей координации. Неминуемая смерть, казалось, обострила мою

реакцию, возможно, это побочный продукт страха высоты.

Но теперь все остановилось. Вся колонна. Что случилось? Когда машины встали,

арабы удвоили огонь, пытаясь максимально использовать выпавший шанс. Я потихоньку

двигался вперед, пытаясь найти те несколько подбитых машин, которые блокировали

дорогу. Один из броневиков был рядом и пытался столкнуть горящие машины на обочину,

но обломки сцепились, и задача оказалась трудной. Несколько солдат Пальмаха

спрыгнули с грузовиков, чтобы помочь, другие заняли позиции на обочине и

отстреливались от противника над ними.

Путь свободен. Оставшиеся грузовики газанули, переключили скорость и поехали.

Вверху впереди было несколько острых и жестоких стычек. Там, где позиции

противника над нами представляли угрозу, группы пальмахников, как мужчин, так и

женщин, отделялись от колонны и пытались атаковать склоны холмов. Это было почти

безнадежно – несколько молодых смельчаков хотели взять хорошо укрепленные позиции.

Большинство из них погибли.

Еще одна остановка. Дорога снова блокирована. Горящие машины, тела на дороге.

Броневик и помогающие ему пальмахники толкают обломки в сторону. Когда колонна

протискивается вперед, я узнаю знакомую фигуру. Гарри Яффе руководит расчисткой

дороги и одновременно подгоняет водителей: давай, давай! Кажется, его ничуть не

Двойное подданство

волнует то, что стоя посреди дороги, он является превосходной мишенью. Пули летят во

все стороны, поскольку арабы сосредоточили огонь на заторе, пытаясь полностью

остановить караван. Однако, Гарри стоял спокойно, помогая расчистке, пока путь

полностью не освободился.

На обочине раненый, не знаю пальмахник или водитель. Я ударил по тормозам, мы

выскочили и втащили его в кабину. Около нас усилился обстрел, арабы пытались убить

нас, пока мы не двигались вперед. Несколько пуль попали в машину, не причинив

большого вреда. Я отпустил сцепление, и мы умчались.

Это кончится когда-нибудь? Казалось, оно длится часами. Просто сидеть и знать, что

твоя жизнь зависит от меткости арабов еще хуже, чем бой. Я почти променял бы такое на

Мушов. Это было просто массовое самоубийство.

Вдруг я заметил, что обстрел ведется только сзади. Вокруг нас огонь прекращается,

несколько последних пулеметных очередей остались в стороне. Я прибавил газу для

скорости.

Мы прошли! Мы сделали это!

Так я ощутил вкус первой операции на второй войне. Она могла оказаться последней.

Маккаби Моссери, занявший мое место на заднем сиденье легковой машины, был

смертельно ранен пулей.

* В оригинале British Service Corps. По выполняемым задачам примерно обеспечение

транспортом. Прим. перев.

Глава 19. Кровавый путь на гору Скопус

Проезжая через осажденный город, мы видели приветствующие нас толпы

высыпавших на улицы веселых иерусалимцев, переполненных радостью встречи с нами.

Их радость, однако, подкрашена скорбью. Множество убитых и раненых были живым

напоминанием о горькой цене столь необходимого груза продовольствия и других вещей.

Мы сломали железное кольцо, душившее город, дорого заплатив за это.


Я слишком хорошо знал эту цену, поскольку на заднем сиденье моей машины лежал

без сознания раненый, и я не знал, как ему помочь. Остановившись, спросил как проехать

в больницу. Спросил, естественно по-английски. «Кто вы?» – раздался голос из толпы.

Вопрос казался неуместным, но я автоматически назвался. «Из Канады?»- спросил

мужчина. Это был Дов Джозеф, один из первых канадских евреев, поселившихся в

Палестине, в то время губернатор Иерусалима. Я был потрясен этой встречей, но

времени возобновить знакомство, не было. Мне нужна была больница.

Никогда не забуду, что предстало перед моими глазами, когда я добрался до

больницы. Она была полна молодыми пальмахниками, юношами и девушками,

лежащими на носилках. Их тела были страшно изранены. Некоторые явно умирали.

Санитары, многие из которых были гражданскими волонтерами, наклонившись над ними,

пытались сделать все, что можно, их лица были полны скорби от созерцания угасающих

молодых жизней.

Мы торжествовали, однако цена была горькой, а успех лишь частичным. Сразу после

того, как караван пробил свой путь, арабы усилили осаду Баб-эль-Вадской дороги, и

должно было пройти шесть недель, прежде чем ее смогли открыть снова.


Но сиюминутная цель была достигнута. Доставленный груз спас Иерусалим от голода.

Да и мы пришли тоже. Присутствие бригады Харел сильно укрепило городской гарнизон и

возродило у всех надежду. Усиленный войсками и снабженный продовольствием город

был способен выстоять до полного и окончательного снятия блокады.

С точки зрения военной сделано невозможное. Имея такие выигрышные позиции и

такую мощь огня, арабы могли бы остановить караван и полностью его уничтожить. Но

мы прошли прошли, хвала пальмахникам и водителям, взявшимся за очевидно

безнадежную задачу под управлением транспортной службы, руководимой Гарри Яффе.

Многим отвага и решительность стоили жизни. Ныне те, кто едет вверх или вниз по

дороге на Шаар Хагай (Баб-эль-Вад) могут видеть на обочине скрученные металлические

обломки недошедших грузовиков- памятник сражавшимся и погибшим там!

Не все в Иерусалиме были нам рады. Кроме живших там в 1948 году ста тысяч

евреев, в разных районах города обитало не менее шестидесяти тысяч арабов. Это

превратило Иерусалим в шахматную доску с блокирующими друг друга арабскими и

еврейскими районами. В стенах Старого Города в основном жили мусульмане и арабы-

христиане, но был и еврейский квартал с примерно двумя тысячами обитателей, в

основном студентов ешив и пожилых людей, не связанных напрямую с другими

еврейскими районами. Еще один еврейский район – гора Скопус, где находились

Еврейский университет и больница Хадасса, был попросту отрезан от остального

еврейского Иерусалима новым арабским пригородом Шейх Джерах.

Не только евреи сталкивались с подобными проблемами. Арабы тоже были в трудном

положении. Хоть они и радовались возвращению собратьев из окружающих деревень (и

поддержке и защите английского гарнизона), внутри города они были меньшинством,

общины их были изолированы. Увеличивало напряжение и то, что каждая из сторон

оседлала коммуникации другой.

Еще более осложнял ситуацию и тот факт, что англичане все еще находились в

Иерусалиме, собираясь уйти только 14 мая. Отказавшись почти от всех функций

управления городом, они отступили в так называемые «безопасные зоны». (Евреи

называли их «Бевинград» по имени известного свои антисемитизмом британского

министра иностранных дел Эрнеста Бевина). Англичане не пропускали через свои зоны

никого, усилив, таким образом, раздробление города на изолированные части.

Несмотря на заявления о нейтралитете, не было сомнений в их враждебном

отношении к евреям. До самого конца присутствия в городе английские военные

продолжали препятствовать работе Хаганы, организовывая «полицейские акции», в

которых арестовывали ее членов и отбирали у них оружие. Эти действия (и другие,

довольно темные и менее официальные) провоцировали ответные антибританские

выступления со стороны менее крупных подпольных еврейских организаций, групп Эцель

и Лехи, подогревающих злобу своими нападениями на отдельных солдат и чиновников.

Более того, эти группы также нападали на арабские центры. Наиболее известным было

их нападение на деревню Дир Яссин, где было убито много арабских мирных граждан.

Кровопролитие распространялось, и вскоре должно было захватить весь город.

Поскольку гора Скопус была окружена сочувствующими арабам кварталами, врачи и

медсестры больницы Хадасса ездили с работы и на работу под охраной, как и

амбулаторные больные и сотрудники еврейского университета. 13 апреля 1948 года, за

неделю до нашего прибытия в Иерусалим, одна из таких групп, проезжая арабский

пригород Шейх Джерах, наткнулась на засаду. Семь часов беспощадный огонь держал

всех в машинах, пока арабы не подожгли их коктейлем Молотова. Погибло семьдесят

пять человек, среди которых хорошо известные врачи и медицинские специалисты.

Инцидент произошел на расстоянии броска камня от английского полицейского поста. Все

это время экипажи курсировавших мимо британских бронемашин смотрели на побоище

сквозь пальцы.

Я обвиняю в происходящем англичан не меньше чем арабов. Изображая охрану

закона и порядка, британская армия преследовала Хагану как «незаконное вооруженное

формирование». Однако, английские солдаты праздно сидели, когда в нескольких шагах

от них убивали беспомощных граждан. Этот пример британского лицемерия и

двуличности уничтожил всякие остатки моих братских чувств к ним. Я, гражданин

Британского Содружества и офицер канадской армии, обязанный быть верным

британской короне, в данный момент без колебаний готов был вступить в конфронтацию

с британской армией.

25 апреля, всего через пять дней после прибытия в Иерусалим, войска бригады

«Харел» атаковали Шейх Джерах, арабский район, в котором конвой Хадассы напоролся

на засаду. Там проходит горная дорога, по которой осуществляется снабжение, и мы

были обязаны удостовериться, что она открыта. Если находящийся в арабском окружении

гарнизон горы Скопус не будет постоянно снабжаться и пополняться, будущее еврейское

государство рискует потерять больницу и университет, имеющие огромное практическое

и символическое значение.

В отличие от других атак в те дни, когда оружия и боеприпасов обычно не хватало,

операция в Шейх Джерахе имела необычайно роскошную поддержку в виде броневика,

«одолженного» у британской полиции. В то время, когда стандартным оружием были

примитивные (часто самодельные) автоматы Стэн, а двухдюймовые минометы

классифицировались как тяжелая артиллерия, эта машина с двухфунтовым

противотанковым ружьем и ручным пулеметом Беза была бесценным приобретением.

Хотя нам и разрешалось использовать не более пятисот патронов для пулемета и двух

снарядов для пушки, это вооружение было чертовски полезно при правильном

использовании.

Нашей целью был дом Нашашиби – стратегическая позиция, главенствующая на

дороге, проходящей по горе Скопус. Мне была поставлена задача разработки плана

огневого прикрытия. Я выехал на рекогносцировку с командиром броневика и нашел

хорошую позицию для оказания огневой поддержки. Затем в соответствии с планом туда

пришла пехота, мы осуществили подговленный уже обстрел и рота заняла объект без

потерь. В штаб, в Иерусалим, пошло сообщение «Дорога на гору Скопус открыта!».

Довольные собой, мы начали отдыхать, когда со своего наблюдательного пункта

возле Меа Шеарим* я заметил на близлежащем холме группу английских офицеров. По

жестикуляции командовавшего ими полковника я без труда догадался об их намерениях.

Зная, что он в безопасности, полковник совещался с группой наблюдения и оповещения.

Его формальные, почти ритуальные движения не оставляли места сомнениям. Англичане

собирались атаковать нашу только что занятую позицию в Шейх Джерахе.

Я спешно позвонил командиру батальона, чтобы предупредить о происходящем и

сообщить свои предположения. Осмотр местности ясно подсказывал, что делать. Я

попросил разрешения предотвратить атаку штурмом поста британской полиции,

контролирующего вход в квартал. Пост охранял взвод с двумя шестифунтовыми

противотанковыми ружьями, двумя трехдюймовыми минометами и пулеметным

отделением. Больших трудностей в захвате позиции не предвиделось. Командует там

английский офицер, симпатизирующий нам, и он, вероятно, не окажет большого

сопротивления. Захват поста дал бы нам тактическую позицию и оружие, чтобы подавить

атаку англичан в зародыше.

Прямая атака на английский пост, однако, могла повлечь серьезные политические

последствия, поэтому требовалось попросить разрешение руководства Сохнута. Время

шло, намерение англичан атаковать становилось все более несомненным. Я с

нетерпением ждал ответа руководства. Он пришел. Руководство категорически запретило

совершать действия, которые англичане могут счесть агрессией. Эта предосторожность

была понятна. При своем скрытом покровительстве арабам англичане обычно

воздерживались от полномасштабных нападений на подразделения Хаганы. Пока они не

меняли своей политики, было рискованно провоцировать их. По крайней мере, так

считали сотрудники Сохнута. Но отсюда я видел, что атака англичан вот-вот начнется.

Тем не менее, приказ был ясен, и оставалось только ждать неизбежного. Оно случилось

достаточно скоро.


Против нашей неполной роты англичане выставили полный батальон пехоты с

танковой и артиллерийской поддержкой. Даже при таком неравенстве они не рисковали

предпринять лобовой штурм. Вместо этого танки отошли на расстояние, превышающее

поражающую дальность нашего легкого оружия. Оттуда их низкотраекторные

высокоскоростные пулеметы начали бить по дому Нашашиби, где залегли наши солдаты.

Со своего наблюдательного пункта я беспомощно смотрел, как их позиции разбивались

вдребезги. Нападение было ужасающим, и вскоре рота Пальмаха практически перестала

существовать как боевое подразделение.

Точно в тот момент, когда мы подумали, скоро ли англичане начнут окончательный

штурм, чтобы разделаться с нами, пришло сообщение от Элиезера Каплана,

представителя Сохнута в Иерусалиме. В сообщении говорилось, что англичане только

что предъявили ультиматум с требованием немедленного отхода из Шейх Джераха.

Англичане обосновали свое требование. Предварив его атакой, они заявили, что Шейх

Джерах находится на их эвакуационном пути, а наше там присутствие подвергает

опасности войска, которые скоро должны выйти из Иерусалима. Возражения были

нелепы. Насколько мы знали, они не могут уйти слишком скоро, а мы и не собираемся

каким-либо образом мешать их выходу.

В данный момент англичане могли просто идти, не встречая ни малейшего

сопротивления, поскольку шестьдесят человек из нашего отряда были убиты или ранены.

Видимо не зная о причиненных нам страшных потерях, они, к нашему удивлению, были

готовы к переговорам. Боясь, что солдаты Пальмаха еще способны стрелять, во

избежание риска они были готовы уговаривать нас уйти из строения Нашашиби.


Настало время блефовать. Трое из нас пошли в английский лагерь для переговоров с

командиром: Ицхак Рабин, Шнурман, наш офицер связи с англичанами, и я. Чтобы скрыть

свое истинное лицо я должен был хранить молчание, Шнурман - говорить, а потом

совещаться с нами на иврите. Мы милостиво объявляем, что готовы уйти из Шейх

Джераха, только при условии, что англичане не отдадут его арабам, а будут держать в

качестве нейтральной зоны до своего ухода. (Если это будет сделано, мы достигнем

главной цели – откроем дорогу на горе Скопус) Если же англичане поймут, что мы

блефуем и отклонят наши условия, то не будет другого выбора, кроме как уйти без каких-

либо гарантий.

Водитель джипа, проехав через позиции англичан, доставил нас в штаб

подразделения, обстреливавшего наших солдат. Мы ехали с большой опаской, этот

батальон особенно агрессивный и быстрый, недавно пострадал от террористической

атаки евреев, так что настроение их было мрачным, а действия непредсказуемы.

Часовые, сделав разрешающий жест, окинули нас тяжелыми взглядами, и мы с тоской

поняли, что в любой момент можем быть арестованы. Найти повод было нетрудно, все

были «незаконно» вооружены - на ремнях наших полевых брюк висели пистолеты.

Пока я стоял возле джипа, пытаясь выглядеть равнодушным, Шнурман и Ицхак вошли

в здание штаба. Вскоре они вернулись побледневшие и напряженные. Незаметно отдали

мне пистолеты. В сопровождении англичан, без оружия, они должны были ехать на джипе

в Шейх Джерах. Мне следовало остаться здесь. Как я должен возвращаться на наши

позиции? Они ничего не могли сказать. Один, с тремя «незаконными» пистолетами, в

самом сердце английской зоны безопасности, окруженный английскими солдатами в

боевом снаряжении.


Сунув пистолеты за ремень под мою широкую парашютно-десантную куртку, я

благословил свой лишний вес - расслабленный ремень делал выпуклости менее

подозрительными. Огляделся. Что еще можно сделать? Джип уехал, оставив меня на

плацу. Солдаты входили и выходили из штаба, глядя на меня все более подозрительно.

Я знал, что им ничего не стоит на ходу пристрелить меня.

Пока я стоял, пытаясь выглядеть спокойно и легкомысленно, хотя сердце подступало

уже к горлу, мимо прошел еврей в гражданской одежде. Не знаю, что он делал в

английском лагере, но когда он взглянул на меня, я тихо поприветствовал его ивритским

«Шалом!». Одежда на мне, как у английского солдата, – берет, полевые брюки,

английская десантная куртка. иНеудивительно, что он с некоторым подозрением

посмотрел на меня. «Атта иегуди?» («Ты еврей?»), - спросил он. «Да», - ответил я. Он

посмотрел с сомнением, но посмотрев еще раз, похоже, поверил. Я попросил помочь

выйти отсюда, он шепотом пообещал.

Когда мы начали двигаться от штаба к дому, примыкающему к зоне безопасности, у

меня было такое чувство, что на моей спине намалевана большая мишень. На секунду я

подумал, что меня предали. В доме, судя по всему, было много английских солдат,

слышался шум застолья, женский смех, поющие женские голоса. Мой проводник,

скользнув вместе со мной внутрь, скрытно вел из комнаты в комнату, избегая пьяных

английских солдат, шатающихся по дому. После того, что казалось вечностью,

достаточной, чтобы не осталось сомнений относительно назначения дома, я вышел в

боковую дверь. Тем временем стемнело, но, к счастью, вышла луна. Бледный свет,

отбрасываемый на булыжники ничейной полосы, освещал наш путь. Часами мы крались

мимо безлюдных домов и вдоль аллей, прижимаясь к земле у дверных проемов, когда

слышали стук сапог часовых, с трудом осмеливаясь дышать, пока шаги уходили за зону

слышимости. Каким-то образом, благодаря удаче и умению моего проводника, мы

добрались до наших позиций без происшествий.

На следующий день, когда я появился в расположении нашей бригады, меня

приветствовали так восторженно, что стало ясно, меня считали или погибшим или

арестованным.

Я, конечно же, очень хотел узнать, чем закончились переговорыс англичанами.

Казалось, наш блеф удался. Ицхак и Шнурман встали в агрессивную позу, отказавшись

выводить войска, пока не получат обещание англичан не передавать Шейх Джерах

арабам. Английский офицер дал необходимые заверения, после чего Ицхак и Шнурман

были препровождены на наши позиции для наблюдения за выводом солдат. Они

выглядели довольными результатом.

Однако их радость была преждевременной**. Обычно обещание английского офицера

имеет обязательную силу. Это было исключением. Дав честное слово, полковник передал

квартал иракским силам, немедленно возобновившим блокаду горы Скопус.

Это привело к окрашенному горькой иронией результату. После того, как наши

поредевшие войска ушли из Шейх Джераха, мы с Ицхаком отправились в Сохнут

доложить о наших действиях. Мы рассказали об английской атаке и печальных потерях

среди солдат Пальмаха. Я чувствовал, что гражданским руководителям следует точно

представить происшедшее, понять, почему нас так сильно разбили. Я объяснил подробно

как танки обстреливали наши позиции с безопасного расстояния, на котором мы не могли

достать их. «У нас нет никакого противотанкового оружия! - горько заключил я. – Просто

ни черта нет, чтобы их остановить!». В этот момент я повернул голову и уткнулся

взглядом в лицо Элиезера Каплана – человека, который шесть месяцев назад в Нью-

Йорке решил, что важнее купить пшеницу, чем потратить тысячу долларов на "Пиаты", противотанковые гранатометы.

Британская двуличность лишила нас дорогой победы. Снова гора Скопус отрезана,

снова ее маленький гарнизон требует снабжения и пополнения. Бесспорно необходимо

возобновить попытку захвата Шейх Джераха и открыть дорогу силой. Ясно, что англичане

будут вытеснять нас снова. Как мы должны пройти через эту гору? Поскольку силой не

удалось, было решено сделать новую попытку, на этот раз тайно. Я помог планировать

операцию, предпринятую всего через четыре дня после трагической атаки в Шейх

Джерахе. Она обещала быть одной из рискованнейших среди тех, в которых я когда-либо

участвовал.

Лагерь британский полиции находился немного севернее Шейх Джераха, занятого

ныне иракскими войсками. По принятому плану один из батальонов «Хареля» должен

был под покровом ночи пробраться между лагерем и Шейх Джерахом. Единственный

шанс на успех – остаться незамеченными. Если наше присутствие обнаружится, мы

окажемся зажатыми между англичанами и иракцами. Тогда наше слабое вооружение и

незащищенная позиция грозят полным уничтожением. Если мы не проведем скрытно

весь батальон, будет катастрофа.

Для операции был выбран батальон Менахема Россака, в котором было много

новобранцев, молодых и необученных. Не было сомнений в их боевом духе, но не

хватало дисциплины, почти невозможно было их утихомирить. Перед выходом мы с

большим трудом заставили их прекратить боевые выкрики, которые я считал дурным

знаком.

Но я недооценил их. Как только мы приблизились к опасному месту, все разговоры

стихли. Более того, двигаясь длинной колонной, они не превышали допустимый уровень

шума. Мы шли по крутому склону, лишенному растительности. Поверхность скал была

покрыта отдельными камнями и глинистыми сланцами. Кроме личного снаряжения

солдаты были нагружены вещами для горы Скопус. Хотя они были обуты в ботинки на

резиновой подошве, заглушающие шаги, было почти невозможно для тяжело

нагруженного человека не споткнуться в темноте, не сбить случайно камень. В холодном

ночном воздухе легчайший звук распространялся далеко. Для нашего нервного слуха

любой скатившийся голыш звучал как лавина.

Англичане и иракцы были бдительны и не расслаблялись. Осветительные ракеты и

прожекторы начали обшаривать темноту, казалось мы почти неизбежно будем

обнаружены. Если это случится, нас обстреляют с двух сторон и разнесут в клочья.

Казалось, так думаю не я один. Каждый раз, когда ракета зажигала небо, вся колонна до

единого солдата застывала в неподвижности, как статуи. Это была впечатляющая

демонстрация дисциплины и понимания. Затем, когда свет затухал, мы продолжали

движение.

Наконец, после нескольких, останавливающих сердце часов такого марша, мы

достигли безопасного места – Имперского военного кладбища чуть к северу от больницы

Хадасса. Напряжение спало. Удалось!

Это было лишь один из блестящих подвигов батальона Менахема. На него всегда

можно было положиться, выполняя невозможное. Успешно проведя батальон через

вражеские позиции до горы Скопус, Менахем и его заместитель Иска совершили подвиг

высшего порядка, не сделав ни единого выстрела!

Гарнизон горы Скопус был безмерно рад видеть нас и еще больше рад принесенным

боеприпасам и еде. Но, конечно, столь важная операция проводилась не только для

доставки патронов и муки. Гора Скопус - одна из гряд холмов к востоку от Старого города

- и остальные стратегические высоты были в руках арабов. Батальон Менахема был

отправлен туда с целью продвижения на юг и захвата остальной части гряды. Первым

объектом захвата была больница Августы Виктории, граничащая с городком Еврейского

университета. Здесь арабы имели выгодную укрепленную позицию над Старым городом,

которая также являлась идеальным местом для артиллерийского обстрела Нового

еврейского города. Кроме того, овладев данной стратегической точкой, мы получали

контроль над дорогой из Иерихона, единственной арабской безопасной дорогой для

снабжения и пополнения.

Достигнув горы Скопус, мы немедленно начали готовиться к штурму. Завершив все

приготовления, солдаты занимали позиции для атаки, когда неожиданное событие

поставило под угрозу всю операцию. Каким-то образом английский командир в

Иерусалиме пронюхал о ней. За два часа до назначенного времени штурма он позвонил в

университет и предупредил, что если мы атакуем с горы Скопус, то он обрушит всю силу

своих войск, поддерживаемую тяжелой артиллерией, чтобы уничтожить нас.


Угроза не была оставлена без внимания и вызвала большое замешательство у

Менахема, у которого еще был свеж в памяти ужас атаки англичан на Шейх Джерах.

Ввиду этого он понял, что надо отложить атаку во избежание разгрома и запросить у

Сохнута новые инструкции. У меня не было сомнений, что если мы обратимся в Сохнут,

нам прикажут отменить атаку.

Моя дилемма была не менее суровой, чем у Менахема, поскольку я был старшим по

званию из присутствующих офицеров бригады и частично отвечал за операцию. После

того, как я побывал под обстрелом в Шейх Джерахе, я знал, чем чревато игнорирование

предупреждения англичан. Но я также знал, какое огромное значение для обороны

Иерусалима имеет захват района больницы Августы Виктории сейчас, до того, как

арабские регулярные армии будут введены в бой. Более того, я не был уверен в

решительности английского командира и сомневался, что он станет рисковать. Ведь

потери среди его солдат могли быть тяжелыми и это всего за несколько дней до

планируемого выхода англичан из Палестины.

В то же время наша позиция для обороны была несравненно лучше, английская же

для нападения - значительно хуже, чем в Шейх Джерахе. Гора Скопус – длинная гряда,

несколько тысяч ярдов в длину, позиции наши растянуты, что является гораздо менее

удобной целью, чем один дом, в котором находились наши солдаты в Шейх Джерахе.

Еще более важный момент – была только одна дорога из Иерусалима, и та была усыпана

там и тут свалившимися со склонов булыжниками, что делало ее непроходимой для

танков и другого транспорта. Поскольку англичане были вынуждены держаться этой

дороги, блокировать их не составляло особого труда. Я уговаривал Менахема атаковать, как было задумано.

«А как же англичане?», - спросил он с сомнением.

«Англичане? – сказал я торжественно, с оттенком полной уверенности, - оставь их

мне!»


Я начал давать указания солдатам, защищающим наш тыл, охраняя атакующих от

любого вмешательства англичан. В то же время я принял полную ответственность перед

Сохнутом.

Менахем и его солдаты продолжали готовиться. Перед самым часом 0 я отошел от

расчета нашего «Давидки» и направился в университетскую библиотеку. Оттуда позвонил

в штаб англичан и кратко информировал ответившего офицера, что мы открываем огонь

ровно через одну минуту. «Если вы хотите, - добавил я, - вы можете появиться здесь. Но

я обещаю, что ни один солдат, ни одна машина не вернется назад!» Не дождавшись

ответа повесил трубку. Можно было начинать атаку.

Здание больницы Августа Виктория было на другой стороне глубокого ущелья. С

заходом солнца солдаты скользнули в тишине на свои позиции у самого края. Отсюда они

должны будут добежать и атаковать противника. Поскольку у нас хронически не хватало

боеприпасов, план огневой поддержки был экономным и далеко не совершенным.

«Обработка» (любимое слово фельдмаршала Монтгомери) состояла из одного выстрела

«Давидки», который одновременно являлся сигналом наступления для пехоты. Мы

рассчитывали на внезапность, темноту и пугающее воздействие «Давидкиной» бомбы.


«Давидка» был одним из чудес войны 1948 года. Очень тяжелый миномет,

сработанный в мастерских Хаганы, стреляющий необычайно тяжелым снарядом. Его

дальность была небольшой и он не всегда наносил реальный ущерб. Зато производил

страшной громкости взрыв и невероятное психологическое воздействие на арабов. К

сожалению «Давидка» изготовлялся нелегально, в примитивных мастерских и

надежность его оставляла желать лучшего.

В час 0 был дан приказ «Огонь!». Раздался оглушающий рев «Давидки». Через

несколько секунд дым рассеялся, открывая картину полного разрушения. Самоделка

взорвалась от выстрела, убив и ранив немало наших солдат. Выживших было слишком

мало для атаки и ее пришлось отменить.

Операция на горе Скопус уже достигла главной цели: усиление гарнизона и доставка

необходимых грузов. Однако, неудача в захвате больницы Августа Виктория

разочаровала нас. Захватив больницу, мы могли перерезать жизненно важную для

снабжения дорогу на Иерихон. Для собственного утешения мы послали группу захвата

атаковать дорогу. Захват возглавлял Ури (командир прежде сильно засекреченного

«Немецкого взвода», состоящего из немецких евреев, обучавшихся в немецкой форме, с

немецким оружием, способных успешно маскироваться под солдат вермахта, действуя в

тылу у немцев). Сама операция не требовала, чтобы Ури командовал по-немецки, но

дала ему возможность показать свою квалификацию взрывных дел мастера. Взорвав

несколько трубопроводов, он сумел сделать дорогу непроходимой.


Провал атаки на Августу Викторию заслуживает еще двух замечаний. Первое, за две

минуты до начала я был с расчетом «Давидки». Чуть позже отошел к телефону

поговорить с англичанами и миномет взорвался, уничтожив весь расчет. Если бы я не

командовал прикрытием, я был бы там. Мой телефонный звонок тоже оказался

судьбоносным и не только для меня: англичане так и не появились.


Через две недели они оставили Палестину. Я не сожалел об этом.

* Район Иерусалима. Прим. перев.

** См. приложение " О недостверных исторических источниках", п. II.

Глава 20. Новые проблемы, старые решения

Двойное подданство

После успешного освобождения дороги на гору Скопус мы вернулись на старые

позиции в городе. Однако, не остались там, а вскоре вернули нашу базу в Маалех

Хахамиша, пригородный район на западной стороне города, высоко в холмах над

киббуцем Кирьят-Анавим и тель-авивской дорогой.

Радостно было снова оказаться возле этой дороги. С тех пор как мы пробились по

ней, чтобы добраться до города, я убедился, что ключ к нашему владению Иерусалимом-

кроме того, что там блокирована сотня тысяч еврейских жизней, у него есть и

неоценимое символическое значение – в том, чтобы как-то прорвать душащую город

петлю, отрезавшую нас от Тель-Авива, и прорвать окончательно. С тех пор, как мы

прибыли в город, я начал настаивать на том, что мы должны освободить тель-авивскую

дорогу. Но эта идея казалась сумасшедшей почти всем моим коллегам, утверждавшим,

что дело обороны города требует всех до единого, мужчин и женщин, которые у нас есть.

Я не мог возражать против того, что мы истощены, но продолжал добиваться прорыва.

Это все в будущем. Пока у нас были более насущные проблемы. Маалех Хахамиша

был во многих отношениях прекрасной базой для бригады «Харел» и гостеприимство

местных жителей было восхитительно щедрым. Многие из них урезали свой и без того

бедный дневной рацион, чтобы обеспечить нас хорошим питанием. Но основным

недостатком ее как базы был тот факт, что она просматривалась радарами с

близлежащего холма. Это было плоховато даже во время британской оккупации, а когда

за несколько дней до ухода они передали радиолокационную станцию Арабскому

легиону, это потребовало немедленных действий. В тот же день солдаты батальона

Иосефеле Табенкина атаковали станцию и вытеснили легионеров с казавшейся очень

сильной позиции. Заметный успех и важный трофей.

Я был настолько убежден в стратегической важности радиолокационной станции, что

строго потребовал держать на вершине холма взвод Пальмаха для усиленной обороны.

Но нам так не хватало людей для наступления, что вопрос об отводе какого-либо

подразделения Пальмаха на оборонительные позиции даже не ставился. Было сделано

все для передачи охраны милицейскому отряду из Иерусалима. Городское командование,

вероятно, от недопонимания сопротивлялось требованию и в конце концов послало отряд

неопытных бойцов.

Поскольку я был убежден, что Легион попытается отбить этот ключевой пост,

назначение неопытных солдат для его охраны расстроило меня, и я сказал об этом

громко всем, кто слушал. Ицхак Рабин, помнящий печальную точность моих предсказаний

о том, что еврейские поселения Этцион на востоке будут захвачены, если не поменяют

оборонительную тактику, попросил меня изложить новый план обороны вершины холма и

проинструктировать гарнизон как защищать свои позиции.

Германское Верховное командование утвердило бы мой план. План весьма

неожиданный, поскольку являлся плагиатом блестящей немецкой оборонительной

тактики, с которой я часто и с тяжелыми последствиями сталкивался в Европе. По плану, защитники должны были покинуть кажущиеся безопасными узкие траншеи вокруг станции

(которые на самом деле очень уязвимы, поскольку видны и детально известны

противнику, занимавшему их раньше), и тайно выкопать окопы на окружающих холмах,

оставив прежние в качестве ложных. Я знал, что подобная тактика лишила бы арабов

преимуществ от тяжелых дальнобойных орудий. После того, как их низкотраекторные

снаряды разнесут к чертовой матери наши ложные позиции, солдаты, не понесшие

потерь, неожиданно выскочат и отобьют атаку танков и пехоты, последующую за

обстрелом. Мой план также предполагал держать подразделение «Харела» в готовности

к контратаке.

План был отличный, но он не сработал. Во-первых, нам не хватало людей, а значит и

возможности отправить хоть одного солдата «Харела» на помощь атакуемым

защитникам. Во-вторых, только у хорошо обученных, уверенных в себе солдат хватило

бы духу уйти из заранее подготовленных надежных окопов в маленькие ячейки на

возможно враждебной местности. Милиционеры преспокойно нарушили все мои

инструкции, остались в окопах и были сметены точным обстрелом, предшествующим

успешной атаке арабов. В считанные минуты арабы вновь полностью овладели радарной

станцией.

Вражеские пушки, смотрящие в наши глотки, ухудшили, мягко говоря, ситуацию.

Противник вскоре попытался развить наступление. Пока 25-фунтовые пушки и другие

орудия поливали огнем с холмов, их бронемашины наступали на Маалех Хашамишу, на

ходу обстреливая нас. Помню чувство беспомощности, охватившее меня, когда мы

теряли все, что было перед ними, и я знал, что у нас нет бронебойного оружия. Машины

шли и шли, а наши пули отскакивали от них, и стало ясно, что нас захватят. В этот

момент вскипел боевой дух. На полном виду у врага несколько бойцов батальона

Иосефеле Табенкина перебежали открытое пространство, чтобы взобраться на крутой

склон холма. Под мощным непрерывным огнем они пересекли открытый склон и оттуда

смогли бросить «коктейль Молотова» на бронемашины. Две машины взорвались,

остальные отступили к радарной станции, и мы выжили, чтобы снова сражаться.

Хотя больше наши позиции не подвергались атакам, арабский легион владел

радарной станцией, что было постоянной угрозой, а для меня постоянным напоминанием

о нашей главной проблеме – дисциплине. Мы потеряли шанс захвата этой станции,

потому что милиция полностью проигнорировала мой приказ. Мы пытались биться с

хорошо вооруженными профессионалами, используя плохо вооруженных новобранцев.

Старый опытнай пехотинец, я знал, что подобная система не работает, нам самим надо

стать профессионалами. Не будучи солдатом по духу, я тем не менее знал, что воюющей

армии требуются жесткая организация и железная дисциплина, хоть это и противоречило

моему характеру.

Ситуацию осложняло то, что сменная милицейская система отработала свое. Весь

наш многолетний боевой опыт состоял в мелких стычках с арабскими боевиками. Теперь,

на настоящей войне против регулярной армии стало ясно, что необходима новая форма

организации и новая военная доктрина.

Например, сам Пальмах. С самого начала он создавался тайно под носом англичан. Из

этих молодых людей формировались небольшие взводы, обычно квартировавшие в

киббуцах. Киббуцная жизнь и работа воспитали их в духе равенства. Дисциплина

базировалась на равенстве, верности, и близкой дружбе между всеми, независимо от

чина. Солдаты не носили знаков различия из-за бесполезности и из принципа. Офицеров

и сержантов хорошо знали в небольших подразделениях. Они пользовались заметным

уважением, их приказы не обсуждались даже без формальной военной дисциплины.

В результате все очень хорошо функционировало в небольших групповых операциях.

У меня было много возможностей убедиться в их отваге и самопожертвовании, а также

необузданном веселье, с которыми эти молодые и преданные солдаты воевали. Они шли

в бой с песнями, с чувством гордости за свой отряд, я никогда не видел ничего подобного.

Пока было все хорошо. Но ситуация изменилась почти за одну ночь, когда

сформировалась бригада «Харел». Теперь объединились незнакомые люди.

Существующим взводам было придано подкрепление. Взводы объединились в роты и

батальоны с другими подразделениями, до того неизвестными. В таких обстоятельствах

невозможно было следовать пальмаховским традициям близкого общения и

неформального понимания. Если сотни совершенно незнакомых людей, в большинстве

наскоро обученные штатские, наскоро же собраны для немедленного введения в бой в

составе новых боевых формирований, необходимы обычная армейская организация и

дисциплина.

Это стало очевидным для старослужащих после того, как офицеры обнаружили, что

их команды не выполняются, поскольку пальмахники не знали, что приказ исходит от

офицера. Не было знаков различия, проясняющих ситуацию. Последствиями были

дорогие ошибки, недопустимые в боевых условиях, так как стоили жизней.

Например, одной из первых операций бригады была атака Неби Самвил,

закончившаяся катастрофой с потерей почти всех атакующих. Причина была проста –

хотя штурм планировался под покровом темноты, командир не подчинился приказу и

начал атаку на рассвете. В утреннем свете его солдаты были хорошо видны

обороняющимся и их отбросили назад с тяжелыми потерями. Неби Самвил на одном из

самых высоких холмов в районе Иерусалима остался в руках арабов, постоянно

угрожавших нашим коммуникациям. Этот провал высветил еще одну слабость:

недостаток дисциплины в командной цепочке.

Я начал силой вводить необходимые изменения, что оказалось нелегко. Офицеры и

солдаты бригады были так заняты, получая одно задание за другим, что попытка любой

реорганизации была подобна попытке стричь бегущую овцу. Каждый день мы бились

просто за физическое выживание.


Естественно, не я один понимал необходимость изменений. Большинство офицеров

бригады сознавали это, и мои предложения обычно принимались без возражений. Когда я

предложил ввести знаки различия, идею полностью одобрили некоторые старшие

офицеры: Ицхак Рабин (который улыбнувшись, согласился: «Если вы сможете их

уговорить») и Менахем Россак, командир одного из батальонов. Но активно возражал

Итти, начальник оперативного отдела, имеющий большое влияние на Иосефеле

Табенкина, командира другого батальона. Поскольку речь шла о принципе (неприятие

знаков различия - одно из святая святых Пальмаха) – было трудно реализовать идею

немедленно. Но со временем ее начали принимать. Первыми знаки различия надели

капралы и сержанты. Потом, в качестве одобряющего жеста, публично согласился с моим

предложением Менахем, надев соответствующие его званию знаки. Первый сделавший

это старший офицер.

Легче было добиться менее символических, более практических действий. Одной из

досаждавших бригаде проблем была организация снабжения и тыла. Тоже проблема

роста. Пока обычным формированием был взвод, постоянно находящийся в киббуце,

логистика была простейшей – или продукты есть или их нет. Совершенно другое дело –

бригада, располагающаяся возле Иерусалима, не имеющая соответствующей тыловой

базы, особенно когда чего-то не хватает всем жителям осажденного города – и военным,

и штатским. Поскольку Пальмах не имел вообще никакой официальной организации

военного снабжения, ее следовало создавать с нуля. Как это сделать?

Меня поражало, что мы вообще не имеем какого-то неприкосновенного запаса. Все

сейчас оказались в ловушке в Иерусалиме, включая Яффе и его помощников, людей,

помогавших организовать снабжение и реквизицию грузовиков. Как и Гарри, эти

палестинские евреи отслужили в британском подразделении обеспечения в Западной

пустыне, где приобрели большие знания и опыт организации тыловой службы. Сейчас

они работали вхолостую. Почему бы нам не задействовать их? Я высказал свою мысль

Ицхаку, он изложил ее другим старшим офицерам. Идея была принята с некоторым

сомнением, но нынешние трудности были столь огромны, а перспективные преимущества

столь очевидны, что план был принят. Я посоветовал Гарри Яффе перевести его

заместителя Шморака начальником адьютантско-квартирмейстерской службы бригады.

Гарри согласился. С ним пришла группа офицеров и сержантов, создавшая

организационную структуру и недостающие службы. Они работали с энергией и

энтузиазмом, вскоре их усилия оказали воздействие на бригаду в целом,

функционирование стало намного эффективнее.

Когда я только пришел в бригаду новичком, меня никто не знал и на мои предложения

автоматически не обращали внимания. Не имея формальной власти, я и насильно не мог

их внедрить. Даже Ицхак, формально управляя бригадой, часто испытывал трудности с

выполнением собственных приказов некоторыми независимо мыслящими подчиненными!

Но с самого начала мои отношения с пальмахниками были прекрасными. Почти

каждый тепло встретил меня и был рад и благодарен, что я, как и другие зарубежные

волонтеры, приехал издалека, по доброй воле, помогать в защите еврейского

государста. Снискать их понимание, а затем и согласие с моим мнением и

предложениями, безусловно помог мой предшествующий опыт жизни и работы в

Палестине и особая симпатия к гордым искренним сабрам.

Когда Хагана и Пальмах еще действовали в глубоком подполье, мое появление на

совещании штаба было мотивировано словами «Ху мишелану!» («Он один из нас!»). Я не

мог желать большей чести...

Сейчас я намеревался использовать свое влияние полностью, чтобы убедить моих

соратников в необходимости прорвать блокаду Иерусалима для возобновления связи с

Тель-Авивом. Если это было трудно, то не потому, что всем хорошо жилось и они не

хотели что-то менять из эгоистичных соображений. Далеко не так. В осаде мы, солдаты,

жили и воевали в ужасных условиях. Все были плохо одеты, разношерстная изношенная

форма с элементами штатской одежды отнюдь не идеальна для жарких дней и холодных

ночей. Еды всегда не хватало, и нехватка становилась все заметнее, хотя городское

население, военное и гражданское, сидело месяцами на скудном пайке. То же самое с

водой, которая строго дозировалась иерусалимским губернатором, Довом Джозефом,

поскольку после занятия Латрунской насосной станции арабским легионом

водоснабжение было отрезано. С этого момента население должно было рассчитывать

на дождевую воду, собираемую в старинные цистерны, которые играли ту же роль много

лет назад в других осадах Иерусалима в течение его долгой и трудной истории. В

результате воды едва хватало только для питья, мытье даже не обсуждалось.

Неделями я не мог поменять нижнее белье. Если я узнавал о возможности помыться,

то радостно шагал несколько миль по холмам, ради такой роскоши как основательное

мытье. Это был один из наиболее приятных моментов во время службы в Иерусалиме.

Боевые действия в грязи, буквально превращающей нас в слоеный торт, делали жизнь

еще более трудной и давали новое значение выражению «грязные солдаты». Были

времена, когда я с радостью поменял бы эти иссушающие, пыльные, условия на серую

мрачную влажность брескенского кармана, где вода была доступна в неограниченных

количествах.

Наши лишения и тяготы, разумеется, мужественно переносило и гражданское

население города. Кроме того, они подвергались и военным опасностям. Арабские

снайперы, которые казалось были способны держать под постоянным обстрелом

еврейские районы города, не ограничивались евреями только в военной форме. Позже,

когда к боевым действиям подключились регулярные арабские армии, непрерывная

снайперская стрельба усилилась и сопровождалась почти непрекращающимся ни днем,

ни ночью орудийным обстрелом, взымавшим регулярную дань жизнями военных и

штатских.

Несмотря на все это, жители Иерусалима оставались бесстрашными, их отвага в

тяжелых и опасных условиях была одним из главных факторов, позволивших выдержать

осаду. Но одной отваги как солдат, так и гражданских, недостаточно, чтобы выиграть

битву за Иерусалим. Нам не хватало оружия, боеприпасов и другого военного имущества.

В то время, как арабская артиллерия вела все более мощный и разрушительный огонь,

нам почти нечем было ответить. Совершенно не хватало артиллерии и минометов,

склады боеприпасов были практически пусты. Поскльку арабы обстреливали нас

безнаказанно, я все более убеждался в том, что следует пробиваться к Тель-Авиву для

пополнения запасов и для доставки минометов, которыми мы могли бы отбиваться.

Я, конечно, знал, что у руководства Иерусалима забот полон рот, что давление

противника нарастает, и, что еще хуже, Ирак и Египет открыто вступают в войну, значит

мы столкнемся с дополнительными регулярными формированиями. Битва обещает быть

мучительной, руководство Иерусалима главным образом заботится о захвате контроля

над городскими укреплениями, чтобы усилить оборону в будущем противостоянии. Наши

ресурсы, солдаты, оружие на пределе.


Тем не менее, я официально предложил, чтобы войска в Иерусалиме, особенно

бригада «Харел», взялись за одну задачу – вновь открыть дорогу с побережья для нашего

обеспечения.


Как я и ожидал, иерусалимские руководители с ходу отклонили мое предложение,

будучи убежденными, что дорогу освободят войска, пробивающиеся из Тель-Авива. Я же

настоятельно советовал не полагаться на спасение снаружи. Страдал от блокады

Иерусалим, не Тель-Авив! Нравилось нам это или нет – дело наше. Не было смысла

отражать атаки на Иерусалим, оставалось только сдать город из-за голода или сложить

оружие, когда закончатся патроны, что было вполне реально.

В бригаде моя идея была принята неоднозначно. Ицхак Рабин одобрил ее целиком, с

энтузиазмом поддержал Менахем Россак. Но была непримиримая оппозиция в лице Итти

и Иосефеле, которые считали, что освобождение дороги – «не наш ребенок». Это было

не первое разногласие, разделяющее командование «Хареля» на части.

Менахем, с которым у меня были близкие отношения, склонялся к поддержке моих

предложений, так же как, нарушая пальмаховскую традицию, он носил знаки различия. На

другом конце шкалы был Итти, который не любил меня и все, за что я стоял. Однажды,

когда я объяснял, как планировал операцию с помощью крупномасштабной карты, он

ядовито заметил: «В Пальмахе мы должны видеть землю, мы не планируем по карте».

Моя давняя встреча с ним на бензоколонке показала, что он был крайне смелым

человеком и, казалось, не доверял планированию, подготовке, за которые я ратовал,

считая это чем-то вроде трусости. Его близким союзником был Иосефеле Табенкин, с

которым я часто не соглашался, но всегда был в дружеских отношениях. Иосефеле был

тоже традиционным офицером Пальмаха, очень лихой и тоже с подозрением

относящийся к предлагаемым мной новшествам, направленным на создание жесткой

организации, необходимой для крупномасштабных операций. Вместе с Итти

(планировавшим большинство его батальонных операций, что для батальона Менахема

делал я), он протестовал против большей части моих идей, включая план прорыва.

Обсуждения плана казались бесконечными, мое нетерпение усиливалось из-за того, что

каждый раз мы шли к иерусалимским властям под огнем снайперов. Более того, власти

возражали против плана, так же как Итти. Идея постепенно становилась все более

обоснованной с поддержкой Ицхака, окончательно ее приняли в результате «внешнего

вмешательства», буквально как грома среди ясного неба. Иерусалим был отрезан от

путей сообщения с внешним миром. Но один путь еще был – воздушный. Ежедневно

маленький самолет "Аустер" отваживался вылетать из Тель-Авива и приземляться на

полевом аэродроме. Он доставлял почту и важных гостей, включая Бен-Гуриона,

несколько раз побывавшего в осажденном городе. Во время некоторых посещений он

приглашал меня встретиться. Мы стали верными друзьями. Оказалось, он накопил

изрядный запас моих предложений, особенно поддержанных Ицхаком Рабином. Бен-

Гурион высказался о моих предложениях относительно реорганизации бригады и оказал

большую поддержку идее освобождения дороги на Тель-Авив. Это решило исход дела.

Мы собирались попытаться.

Глава 21. Прорыв

Мне было официально поручено планирование прорыва. Работая с максимальной

скоростью (с помощью крупномасштабных карт, столь презираемых Итти), я вскоре

разработал подробный план нападения на все арабские укрепления между Иерусалимом

и Баб-эль-Вадом, приблизительно полпути до Тель-Авива. План (позже названный

операцией Маккаби в честь Маккаби Моввери, смертельно раненного после того, как он

поменялся со мной местами в конвое на Иерусалим), предусматривал поэтапное

наступление, которое сначала освободит северную, потом южную части дороги к

береговой равнине.

Поскольку Менахем выразил самый большой энтузиазм по поводу всей операции, его

батальон был «поощрен» наиболее трудной задачей. Укрепления на холмах к северу

слабо охранялись арабскими боевиками, имевшими, однако, сильную поддержку частей

Арабского легиона, расположенного в окрестностях Латруна. Солдатам Менахема было

поручено овладеть этими укреплениями на вершине и отбивать неизбежные контратаки

Легиона.

Арабские отряды, окопавшиеся на холмах, не были особой преградой. Худшим

противником являлась сама местность. Крутые, обрывистые, усыпанные валунами холмы

стали непреодолимым препятствием, когда мы вели караван с берега.

Операция началась 10 мая. С наступлением темноты батальон отправился с наших

передовых позиций в Абу Гош. Вел его лично Иска, заместитель Менахема, который на

собственном примере показал как надо ловко протискиваться вверх-вниз по каменистым

холмам. Местность была изматывающая и темнота не облегчала передвижение. Тем не

менее, в долгом тяжелом ночном бою батальон освобождал одно укрепление за другим

на участке протяженностью 8 миль, пока все холмы над дорогой с северной стороны до

самого Баб-эль-Вада не оказались в наших руках.

Первая часть операции завершилась блестяще, но у батальона Менахема не было

времени почивать на лаврах. Специально посланные арабские боевики поспешили в

Латрун просить помощи у Арабского Легиона, помощь была обещана. Их артиллерия

быстро пристрелялась к холмам, направив тяжелые снаряды на войска Пальмаха,

находящиеся на открытом пространстве, поскольку в скалах не выроешь окопы. Под

артиллерийским прикрытием началась пехотная атака, чтобы вытеснить наших солдат,

укрывшихся от обстрела за валунами и утесами. Они пытались отбиться от атакующих,

карабкающихся по холмам. Некоторые наши солдаты были вынуждены отступить, но

командиры рот быстро перегруппировали их для контратаки, и позиции были

возвращены. Бой часами перекатывался взад-вперед.

Арабский легион воспользовался преимуществом мощного оружия и неограниченного

количества боеприпасов, а также поддержкой значительного числа местных арабских

крестьян. Наши солдаты, однако, закалились в боях и бились со смелостью людей,

которым нечего терять. Вопрос о капитуляции даже не стоял – все были осведомлены о

том, какая медленная смерть ожидает любого еврея, захваченного боевиками.

Единственный путь отхода – назад в Иерусалим, задыхающийся в кольце окружения. Час

за часом солдаты держали позиции, отбивая атаку за атакой, пока арабы не отступили.

Сражение стало одним из звездных часов батальона Менахема. Захватив северные

холмы, они достигли главной цели операции, чем полностью заслужили официальное

название: Шаар Хагайский батальон. Шаар Хагай – ивритское название Баб-эль-Вада.

Этот бой, как и все остальные, был выигран за счет личной твердости каждого

пехотинца, но нашим успехом мы также обязаны офицеру бригадной разведки

Црубавелу, давшему точную информацию о расположении и силе противника. Он был

опорой всех операций бригады, часто лично выходил для сбора важнейших сведений, без

которых мы работали бы вслепую. Большая часть его работы делалась с воздуха на

маленьком самолетике "Аустер", предназначенном для аэросъемки. Я помню, что

однажды он был сбит. Чудом выжив после катастрофы, хромой, весь перевязанный, но

неустрашимый, Црубавел вернулся в бригаду. Всю ту ночь он снова провел на ногах в

разведке на ничейной земле.

Теперь, контролируя северную часть дороги, сделав важнейший шаг для прорыва, мы

получили еще одно важное преимущество, захватив насосную станцию на южной

стороне. Этот укрепленный комплекс, построенный англичанами вдоль крепостных стен,

находился чуть в удалении от главной дороги и был важной тактической позицией,

которую мы заняли в момент ухода англичан в рамках их общего отхода к берегу. Через

три дня, 15 мая, они навсегда ушли из Палестины. Мы были рады это видеть, но в те

важные дни думали о другом.

Несмотря на успех первого этапа наступления никакой караван пока пройти не мог,

поскольку арабы все еще доминировали на холмах южной части дороги. Для прорыва мы

начали второй этап операции – захват Бен-Махсира, арабской деревни с населением

около четырех тысяч, расположенной на холмах всего в двух милях к югу от Баб-эль-

Вада. Хотя Бен-Махсир не нависал над самой дорогой, это была база для атак на наши

конвои. Пока мы не выгоним противника оттуда, дорога не может быть открыта снова.

Наш план предусматривал внезапную ночную атаку батальоном Иосефеле. Сам он,

конечно же возражал против операции в целом. Даже, несмотря на официальное

решение, что «Харел» освободит дорогу (по крайней мере, до Баб-эль-Вада), Иосефеле

под влиянием Итти оставался при своем критическом мнении, хотя и получил прямой

приказ Ицхака Рабина, своего бригадного командира. В конце концов он снял свои

возражения и в общем, и в частности относительно своей роли, но сделал это с такой

миной, что Ицхак решил назначить к нему кого-то для присмотра. Мне было приказано

присоединиться к штабу Иосефеле во время атаки на Бен-Махсир.

Атаку планировалось начать внезапно, значит под покровом ночи. Солдаты должны

были доехать на автобусах до передовой линии в Абу Гош по территории,

контролируемой нами. Оттуда им следовало как можно тише дойти до Бен-Махсира и

захватить деревню внезапно.

Мы выступили как планировалось. Автобусы проехали Абу Гош и направились к

месту, выбранному для начала атаки. Но когда оказались там, я с ужасом увидел, что мы

не остановились, как я планировал, для незаметной и безопасной высадки солдат.

Вместо этого с шумом поехали впотьмах по дороге, даже не пытаясь сохранять тишину

или скрытность. Внезапно возникло чувство, что со мной такое уже было. Мыслями я на

миг вернулся в Нормандию четырехлетней давности, когда танки гусарского полка на

моих глазах прошли через стартовую линию атаки с несчастными солдатами нашей роты

D, держащимися за...


Я был разгневан и беспомощен, но сделать ничего не мог, поскольку ехал на связном

грузовике за машиной Иосефеле, возможности контакта с ним не было. Колонна

небрежно катилась своей дорогой, как будто мы были вне этого мира и не двигались к

сильно укрепленной вражеской позиции. Эта глупость могла иметь только одно следствие

– через несколько секунд автобусы попали под обстрел. Сначала легкий, но быстро

усиливавшийся. Понятно, что звуки нашего приближения предупредили арабов, теперь

спешивших занять огневые позиции. Очевидно мы могли захватить деревню почти без

сопротивления, если бы следовали задуманному и подойдя внезапно, напали

неожиданно. Вместо этого, нарушив планы, мы попали в очень трудную ситуацию.

Пока огонь арабов нарастал, наши солдаты выпрыгнули из автобусов и залегли на

обочине дороги. Жалуясь, что в темноте невозможно перестроиться, Иосефеле приказал

отступить, но это оказалось не столь легко. Автобусы, зажатые между холмов, как в

сэндвичах, были далеко в долине. Языки огня вражеского обстрела плевали на нас из

темноты. Прежде чем водители с великим трудом смогли вывести автобусы, снаряды

унесли несколько жизней. В несколько минут связной грузовичок наполнился ранеными.

В результате нам удалось выйти оттуда, но дорогой ценой. Хуже всего, что потери

были бесполезны, ибо цель не была достигнута. Бен-Махсир остался в руках арабов. То,

что должно было быть простой и успешной операцией закончилось серьезной неудачей.

Убитые горем, мы вернулись в Абу Гош, где Ицхак устроил передовой штаб бригады.

Когда я рассказал о происшедшем, он покачал головой и сказал: «Чего-то вроде этого я и

боялся».

Мы обсудили ситуацию в целом, решая что делать дальше. Вопрос об отступлении не

стоял, если Бен-Махсир не будет взят, дорога останется закрытой и снабжение

Иерусалима будет невозможно. Хотя противник сейчас лучше защищен, я все же

высказался за захват деревни, что не будет столь уж тяжело, при определенных усилиях.

Ицхак согласился.

План второй атаки строился главным образом на внезапности и огневом прикрытии

«Давидки». Я чувствовал, что при таких условиях деревню можно взять относительно

небольшим отрядом дисциплинированных солдат, строго следуя плану. Некоторые

офицеры высказали сомнения насчет пересечения столь трудной местности ночью с

тяжелым «Давидкой». Они не сомневались, что расчет «Давидки» будет обнаружен и

захвачен по пути. Для ответа на эти возражения я посоветовался с Амосом Хоревом.

Амос Хорев имел обманчиво ангельскую внешность. Молодой, маленького роста,

медлительный, с голубыми глазами и кудрявыми волосами. За этим фасадом скрывался

человек жесткий, энергичный, бесстрашный солдат, очень восприимчивый к новым идеям

и тактическим приемам. Я всегда с удовольствием работал с ним, и в этом случае, как

обычно, не разочаровался. Изучив местность, он доложил, что считает возможным

донести тяжелый миномет до самых стен Бен-Махсира под покровом темноты. Если ему

дадут двадцать солдат, чтобы донести «Давидку» и мины к нему, он доведет их до места, откуда можно будет обеспечить ближнюю огневую поддержку. Это отвело большинство

возражений. Хотя Иосефеле и Итти все еще явно не выказывали особого энтузиазма по

поводу операции, однако, из-за того, как была проведена первая неудавшаяся атака, их

возражения не имели большого веса.

На этот раз все шло точно по плану. Амос проскользнул через холмы с двадцатью

солдатами и «Давидкой» и поставил их на позиции вовремя. До рассвета «Давидка»

обстрелял деревню, произведя как обычно, раздирающий уши шум, и штурмовая группа

пошла. «Давидка» хорошо выполнил свою работу по воздействию на моральный дух.

Солдаты почти не встретили сопротивления. Благодаря смелости и инициативе Амоса

Хорева атака была невероятно успешной.

Вскоре после этого батальон Менахема, защищавший нападавших с флангов,

оказался контратакован большими силами арабов с ближней артиллерийской

поддержкой. Некоторых солдат потеснили, но они, в свою очередь, контратаковали и

отодвинули арабов назад.

После отражения этой контратаки Бен-Махсир надежно остался в наших руках, что

означало полный контроль над дорогой до Баб-эль-Вада. Хотя она была блокирована

тяжелыми камнями и валунами, в некоторых местах даже вскопана, много времени для

ремонта не потребовалось, и она снова стала пригодна для использования.

Дорога от Иерусалима до Баб-эль-Вада освобождена, что и являлось целью

операции. Однако, участок до Тель-Авива все еще блокирован. Недалеко к западу от Баб-

эль-Вада Арабский Легион занял крепость в Латруне и тем самым контролировал другой

важный участок дороги. Произошла любопытная перестановка: раньше мы могли пройти

через береговую равнину, а холмистый участок был перекрыт для наших караванов.

Теперь холмистый участок был открыт, а равнинный находился под контролем

противника.

Мы были убеждены, что продолжение дороги до Тель-Авива, на запад от Баб-эль-

Вада будет освобождено другими силами, откроющими путь караванам снабжения с

берега. Пробудилась эта уверенность, когда несколько солдат из бригады «Гивати»

(среди них несколько моих канадских добровольцев) проскочили с запада пешком, с

грузом продуктов. Они рассказали, что действительно их бригада пыталась пробиться на

восток к нам, но, понеся тяжелые потери в Латруне, остановилась. Несмотря на

повторные попытки взять его, крепость оставалась в руках Легиона, надежно блокируя

дорогу.

Время шло. Ночь за ночью я ждал с запада сигнала от солдат «Гивати» в назначенном

месте. Нервы были натянуты. Никто не появлялся. Наши дозоры на западе не могли

связаться с ними. Что касается конвоя - сигналов не было!! Тем временем ситуация в

Иерусалиме ухудшалась. С уходом англичан другие арабские народы официально

присоединились к давящей на нас группировке. Вражеские атаки становились сильнее, у

наших же солдат не хватало оружия и патронов, чтобы держаться. Нужно было искать

пути доставки предметов жизнеобеспечения. Быстрого захвата Латруна бригадой

«Гивати» не ожидалось. Новости из штаба не поступали, несмотря на ночные попытки

передать сигнал, Ицхак не мог установить радиосвязь с Тель-Авивом.

В этих отчаянных обстоятельствах я предложил новый подход. Надо попытаться

открыть другую проселочную дорогу, в обход Латруна. Я уговаривал Ицхака разрешить

разведку для поиска такой дороги на западе. Сначала предложение было воспринято с

сомнением, но ситуация в Иерусалиме становилось все серьезнее, других решений не

появлялось, и я получил разрешение планировать операцию.

Понятно, что чем меньше разведгруппа, тем больше шансов на успех. Я попросил

назначить Амоса Хорева командиром. С ним должны были пойти я и еще два-три

человека. Это было все наше «войско». Ехать собирались на бронированной машине в

сопровождении легкого грузовика с четырьмя ведущими колесами - нашей «спасательной

лодкой» на всякий случай. Поскольку идти мы должны были по вражеской территории,

вероятность такого случая была велика. Когда или если мы доберемся до Тель-Авива,

разведанная дорога будет улучшена и подготовлена для тяжело груженных машин.

В последний момент к нам присоединился Иосефеле. Это было типично для него.

Возражая с самого начала против операции в целом, но будучи отважным и рисковым

солдатом, он, едва прослышав о разведке, - рискованном деле, насколько ему было

известно, - решительно настоял на своем участии. К нам присоединилась еще одна

хорошо известная личность – Бенни Маршак. Официально он числился офицером

Пальмаха "по общеобразовательной подготовке", но его обязанности были ближе к

обязанностям политического комиссара Красной Армии. Я не мог и мечтать о лучшем

напарнике в деле, где на карту были поставлены жизни. Каждый в нашем броневике был

в ранге офицера, имел боевой опыт и доказал свое мужество.

Когда операция была разрешена и спланирована, начались последние приготовления.

Мы часами изучали все детали последних донесений разведгрупп, которые каждую ночь

исследовали западное направление от Баб-эдь-Вада. Они докладывали, что к северо-

западу от Латруна и в нем самом есть вражеские войска, юго-запад же вроде бы

свободен. 19 августа после полудня Амос провел последний инструктаж. Он предупредил

об опасности пересечения открытой равнины. Если машины выйдут из строя, каждый

должен рассчитывать на себя и сам пробираться к нашим позициям. Никто не мог

оценить наши шансы, это понимание усилило общее ощущение напряжения и

предчувствия.

С приближением темноты солдаты Пальмаха подошли посидеть с нами. Настроение

этих юношей и девушек, обычно приподнятое, было непривычно подавленным. Они знали

о нашем задании и правильно оценивали шансы на успех. Сидя на холодной траве, они

запели не обычные гортанные, энергичные песни об израильских первопроходцах, а

медленные, трогательные и волнующие. Будучи открытыми и прямыми, эти молодые

люди очень стеснялись своих эмоций и редко показывали свои чувства. Слушая их

мелодичные голоса, плывущие в сгущающихся сумерках, я знал, что таким образом они

желают нам удачи.

Мы ждали темноты. Казалось вечность прошла прежде чем Амос собрал нас и дал

последние указания. Погрузились в бронемашину, каждый занял свое место. Я открыл

окошечко для стрельбы и сжал свою винтовку. Хорошо, что удалось получить Ли-

Энфилд, мое любимое оружие в канадской армии. Мне нравился ее каштановый приклад,

каким-то образом придававший уверенность.

У войны есть такая особенность, что мелочи порой заслоняют главные заботы. Вот я

еду на опасное задание, понимая, что если вернусь живым и целым, это будет чудо. Тем

не менее больше всего меня расстроил пустяк. Все мое имущество, в том числе дорогие

мне вещи, лежало в маленьком рюкзачке. Я хотел взять его в машину, однако, Амос

настоял, чтобы все вещи ехали в грузовике. Конечно, он был совершенно прав. В тяжелой

ситуации любой лишний предмет в машине мог представлять опасность. Но я

расстроился с почти суеверным чувством и был рад успокаивающему действию моей

верной Ли-Энфилд.

Бронемашина двинулась вперед по темной дороге к Баб-эль-Вадскому перекрестку. Я

смотрел через свою бойницу, но лесистые холмы вдоль дороги были почти в полной

темноте, и смотреть было не на что. Все равно это была наша территория и вероятность

столкновения с противником была мала.

Очень скоро добрались до перекрестка. Мы дождались грузовичка и в последний раз

посовещались. Затем машина свернула с дороги влево и поехала по пересеченной

местности. Теперь мы на вражеской территории. Пешая разведка пыталась помочь нам

двигаться. Мы постоянно натыкались на кого-нибудь из них. Амос останавливался и

выслушивал их шепот о том, что находится впереди.

Через некоторое время разведчики отстали. Теперь мы были далеко на ничейной

земле, полностью одни. Трясясь в темноте с выключенными фарами, мы всматривались

во враждебную темноту, пугаясь малейшего подозрительного движения. Время от

времени Амос останавливал машину. Мы сидели, стараясь не дышать, напряженно

всматриваясь в сторону любого звука. После нескольких секунд, убедившись, что все

спокойно, Амос давал сигнал, водитель тихонько отпускал сцепление и продолжал

двигаться, молясь, чтобы темнота впереди не таила ям.


Напряжение было ужасным. В любой момент нас могли окликнуть и проверить. В

случае разоблачения мы станем мишенью для града пуль. Я держал палец на

предохранителе своей Ли-Энфилд, надеясь, что в случае чего мы дорого продадим свои

жизни и менее надеясь, что будучи обнаруженными, сможем спастись бегством. И еще

мы знали, что в плену смерть будет медленной и мучительной.

Не думаю, что кто-нибудь точно знал маршрут, по которому мы шли. Амос шел на

запад, к Хульде и Тель-Авиву, но никаких указателей на этой неровной земле не было.

Мы ехали и ехали. В конце концов, после того, что показалось вечностью (фактически не

более нескольких часов) нас окликнули – на иврите!

Радость захлестнула нас. Когда мы назвали себя и сказали часовому откуда пришли,

он выслушал все это с широкой ухмылкой, без слов говорящей: «Кому вы морочите

голову?». Он был уверен, что мы обманываем и наотрез отказался поверить, что мы

только что проехали по вражеской территории из Иерусалима. Все еще не веря, он

связался со своим штабом и показал нам главную тель-авивскую дорогу.

Настроение было странным. Мы слишком оцепенели для ликования от мысли, что

выжили. Ни у кого не было иллюзий относительно шансов исхода нашей миссии, и когда

она завершилась благополучно, разрядка была такой же сильной, как предшествующее

ей многочасовое напряжение. Позже Амос подарил мне в качестве сувенира карту с грубо

прочерченным на ней нашим маршрутом и его подписью внизу.

Как только мы прошли, начались работы по улучшению дороги, прокладываемой

примерно по этому же пути. Амос вернулся через две недели с колонной джипов, везущих

оружие, патроны и подкрепление, которые мы обещали послать в Иерусалим. Позже эта

неровная дорога была тайно улучшена – невероятная задача, невероятный успех – и

сделана проходимой для тяжелых грузовиков. После чего регулярные караваны с

драгоценными запасами двигались по ней, обходя арабский гарнизон в Латруне. Дорога

стала известна под именем «Бирманской дороги» и ее постройка разрушила блокаду. Без

этой дороги ситуация в Иерусалиме была безнадежной.


Когда война закончилась, Латрун все еще был оккупирован Арабским Легионом.

Временная же дорога, которую мы разведали, была вымощена и переименована в

«Дорогу Героев». Следующие 19 лет до 1967 года и до оккупации израильтянами

Латруна, она оставалась единственной дорогой, связывающей Иерусалим с Тель-Авивом

и остальным Израилем.

Глава 22. Минометы и бюрократия


Было еще темно 20 мая утром, когда мы вошли в границы Тель-Авива и ехали к

центру, пока приятный привкус морского воздуха не дал нам понять, что мы у берега. В

этот ранний утренний час не было никаких признаков городской жизни. Тишина странно

контрастировала с обычным городским шумом-гамом. Броневик громыхал по пустым

улицам, пока Амос не высадил меня у пансионата Брандштеттер. Здесь я

останавливался, приехав в Тель-Авив два месяца – всего два месяца – назад.

Естественно я пришел искать пристанище здесь, когда вернулся.

Попрощавшись со мной, Амос и остальные уехали. Когда огни бронемашины

удалились, я повернулся и шагнул в вестибюль пансионата. Я был в состоянии полного

истощения и с удовольствием думал о теплой постели с чистыми простынями, которая

ждет меня. Ход моих блаженных мыслей прервался, когда я обнаружил, что дверь

заперта. Никого не было поблизости, а будить миссис Брандштеттер не хотелось. Делать

было нечего, кроме как дожидаться утра. Я лег на пол и спал (насколько это было

возможно) до рассвета.

Когда полностью рассвело, я прошел к двери и стучал, пока хозяйка не открыла.

Макбет, увидевший призрак Банко, вряд ли удивился больше, чем миссис Брандштеттер.

Она почти упала в обморок, взглянув на меня. Вид был гротескный. Я не брился и даже

должным образом не мылся неделями. Изначальный камуфляж моей десантной куртки

заменился въевшейся в холмах Иерусалима грязью. Истощенный, с красными глазами и

наверняка с запахом. Миссис Брандштеттер естественно была потрясена, увидев такого

субъекта ранним утром у своих дверей.

Оправившись от изумления, она принялась за меня. Когда пехотинец находится в

поле, для него райская мечта: хорошая горячая ванна, бритье, чистое полотенце, белые

простыни, мягкая удобная кровать. Миссис Брандштеттер, не теряя времени, начала

превращать мечту в реальность. В истинно материнской манере нагрела воду, пока я

роскошно барахтался в ванне, приготовила обильный завтрак, я поел досыта и пошел в

свою комнату, залечь в постель на несколько часов блаженного сна. Проснувшись

чистым, сытым и отдохнувшим, почувствовал себя заново родившимся.

Хозяйка сказала, что полковник «Микки» Маркус остановился поблизости, и я

немедленно отправился возобновить знакомство. Впервые я встретил Микки, когда он

приезжал в Торонто в сопровождении Шломо Шамира, чтобы передать мне инструкции по

набору канадских добровольцев для Хаганы. Мы сразу понравились друг другу, наша

дружба крепла до тех пор, пока он не решил обменяться кольцами. Кольцо моего

Королевского полка на его престижное кольцо Вест-Пойнта. Через сутки, когда я понял

сколь для меня важно кольцо Королевского полка, мне было трудно уговорить Микки

отменить сделку.

С началом боев в Палестине Микки пошел добровольцем и теперь, когда мы

неожиданно встретились в Тель-Авиве, нам было о чем поговорить. Он рассказал о своих

впечатлениях от недавней поездки на Южный фронт, где израильские войска были

атакованы гигантской хорошо вооруженной армадой египтян. Я рассказал об Иерусалиме

и «Бирманской дороге», которую мы сделали для объезда. Эта информация пригодилась

ему раньше, чем мы ожидали. Микки был назначен командиром отряда в Иерусалимском

коридоре, где встретил смерть в результате несчастного случая.

В ходе разговора Микки рассказал мне о «новой бригаде» (зашифрованное название

7-й бригады, ошибочно проникшее в исторические записи). Первой задачей бригады было

взятие Латруна. Командиром бригады должен был стать Шломо Шамир. Микки пригласил

меня в качестве одного из двух начальников штабов. Другим должен был стать Вивиан

(Хаим) Герцог. Я не согласился по ряду причин. Мне не нравилась идея разделения

функций. Ни Герцог, ни я не имели бы полной власти. Поскольку боевой опыт Шамира

был меньше моего, я нескромно считал, что должен командовать им!

Я не принял назначение в эту таинственную бригаду без задних мыслей. Меня

занимали мысли более важные. Я должен был доложить о себе Бен-Гуриону,

организовать снабжение Иерусалима, проверить, как служат «мои» канадские

добровольцы. (Трудно было поверить, что всего насколько недель назад я вызвался

съездить в бригаду «Харел» подождать прибытия канадских добровольцев!) Это было

самым главным для меня сейчас, и ничего другого я делать не мог.


Первым делом посетить Бен-Гуриона. Он был очень рад встрече, выглядел довольным

и удовлетворенным нашим успехом в разведке альтернативной дороги в Иерусалим. Я

описал положение в Иерусалиме, где израильские войска были неспособны отвечать на

арабские обстрелы, сказал, что среди необходимых вещей, которые я надеюсь

переправить в Иерусалим по этой дороге, будет большое количество четырехдюймовых

минометов. Я вспомнил, что минометы были подготовлены в самом начале, перед моим

отъездом из Тель-Авива и, к слову, спросил готовы ли они к действию. Он ответил, что

еще нет, и что непонятно почему. После чего попросил меня разобраться и доложить

ему.


То, что я узнал, поразило меня. Перед моим отъездом в Иерусалим в мастерских

Хаганы уже изготовили некоторое количество четырехдюймовых минометов и мин к ним.

Артиллерийское командование набрало батальон, который должен был обучиться работе

с минометами и ввести их в бой. Поскольку месяц назад минометы и их расчеты были в

Тель-Авиве, имелись основания полагать, что минометы испытаны, расчеты обучены и

готовы к работе. Однако, иллюзии быстро развеялись. Минометный батальон сидел без

дела. Ни минометы, ни мины не были доставлены. Не будь это так катастрофично, было

бы смешно: расчеты в одном месте, минометы – в другом, мины – где-то в третьем.


Дальнейшее разбирательство показало, что была на то причина. Инспекторы

артиллерийской службы не выдали сертификаты на минометы и мины, сочтя их

негодными к эксплуатации. Без этого вооружение не могло быть доставлено в батальон.

Я пошел инспектировать минометы и мины с доктором Нейером, ученым из института

Вейцмана, ранее сержантом-минометчиком, привлеченным к производству минометов.

Сначала, должен признаться, я понял отказ инспекторов артиллерийской службы взять на

себя ответственность за такие топорные изделия. «Минометы» представляли собой

несколько труб, обмотанных стальной проволокой. Мины тоже выглядели слишком

примитивно и не внушали особого доверия. Небрежно набросанные, почти на каждой

трещины или недоработки. Неудивительно, что инспекторы сочли эти штуковины более

опасными для собственных солдат, чем для противника! После подробного объяснения

Нейера я, однако, убедился, что внешность обманчива и минометы фактически

достаточно безопасны в эксплуатации. При всем их кустарном виде усиленные

канализационные трубы были достаточно прочны, чтобы выдержать детонацию капсюля.

Более того, проведенные нами испытания показали, что они на удивление точны. Что

касается мин, по мнению Нейера трещины не представляли опасности. Заполнение

взрывчатым веществом было надежным, оно могло задействоваться только детонатором,

взводившимся уже в полете и, следовательно, не воспламенявшимся до

соприкосновения с целью.

Все это доказывало, что не было оснований беспокоиться за безопасность расчетов.

Обсудив возможные недостатки, я не видел причин, почему минометы и мины нельзя

было доставить в войска для немедленной эксплуатации.

Я доложил обо всем Бен-Гуриону, который как министр обороны (совмещающий эту

должность с должностью Премьер-министра) взял под контроль всю военную машину.

Когда я подробно описал ситуацию, чувствовалось, что он захвачен врасплох и напуган

тем, что минометный батальон не обучен, значит, его офицерам не хватает навыков.

Когда он спросил, могу ли я пройти все этапы подготовки как можно быстрее, я

согласился, но при единственном условии - полная власть во время всех стадий работы:

формирование, распределение и обучение расчетов. Я смогу сделать это только если у

меня будут полномочия отдавать приказы и гарантия, что все их будут выполнять.

Неудивительно, что Бен-Гурион был ошарашен моими требованиями. «Глава

государства никогда не подписывал письмо с такими широкими полномочиями!»-

воскликнул он с жаром. Ясно, что он был расстроен, не из-за меня, а содержанием моих

требований. Но я не сдавался, и он в конце концов понял, что времена ненормальные и

для решения экстраординарных проблем нужны экстраординарные меры. Неохотно

уступив, попросил меня выйти и продиктовать секретарю текст. Через несколько минут я

вернулся в его кабинет с письмом. Все еще рассерженный моей настойчивостью, он взял

ручку и с явным недовольством неразборчиво расписался внизу страницы. Затем толкнул

лист через стол и отпустил меня с резким «чтобы работало!». Мне не надо было

повторять дважды.

Я поспешил к заваленному работой начальнику артиллерийской службы Бен-Арцы,

который настаивал, чтобы я письменно взял на себя ответственность, и увидел, что

минометы уже доставлены в ожидавший их с нетерпением батальон. Через две недели

после получения этого нового оружия и боеприпасов первые расчеты были обучены и

готовы к бою.

Во время работы с минометами у меня была возможность познакомиться с

преданными делу гражданскими рабочими, работавшими на их производстве. После

осажденного Иерусалима Тель-Авив и окрестности выглядели совершенно мирными, а

война, казалось, была где-то далеко. Но люди здесь были так же причастны к военным

действиям, как и их двоюродные братья в Иерусалиме. Я узнал об этом во время

ночного посещения литейного цеха возле Тель-Авива, в компании с мистером

Виленчуком, ведущим предпринимателем, который был штатским главой производства.

Вся окрестность естественно была затемнена, но цех ярко освещался печами,

делающими его видимым с воздуха на мили вокруг. Во время нашего посещения

появились египетские самолеты и начали бомбить. Поскольку противовоздушной

обороны, как и израильских самолетов, которые могли бы им помешать, не было,

египетские летчики могли не спеша наводить бомбы на цели. По мере того, как бомбы

крушили все вокруг и ложились ближе и ближе к цеху, некоторые рабочие испугались.

Положив инструменты, они пошли в убежище. Мистер Виленчук, мужчина лет

шестидесяти, спокойно призвал их продолжить работу. Они подчинились, не обращая

внимания на бомбежку. Это было типичное для гражданского населения поведение.

Благодаря силе духа, они внесли решающий вклад в победу своей страны.

Кроме надзора за производством и доставкой минометов я еще и командовал

минометной бригадой, Нейер был моим заместителем. Посещая батальон на учениях, я с

радостью узнал от солдат этой части, что многие из них имели опыт боевых действий во

Второй мировой войне. Некоторые как партизаны, некоторые в регулярных войсках. Это

была крепкая группа людей, желающих воевать и радующихся тому, что получили

оружие, которое будут использовать. Их командир, Шмулик Городецкий, был похож на

них: молодой польский еврей, доложивший, что командовал бригадой в Красной Армии. С

таким опытом он идеально подходил к своей нынешней должности.

Я хотел, чтобы минометные расчеты прошли стандартную огневую подготовку, но

вскоре наткнулся на неожиданный протест. Городецкий не желал следовать моим

инструкциям и настаивал на введении собственных методов, которые, утверждал он,

намного превосходят мои. Никто из нас не уступал, мы спорили жарко и публично.

Ситуация стала неудобной. Офицеры и солдаты батальона знали и очень уважали

Городецкого, я же для них был неизвестно кто, «из шишек». Понятно, что они горой

стояли за своего командира и сопротивлялись моему вмешательству и моим новомодным

идеям. Как командир минометной бригады, я имел возможность заставить их принять

мою точку зрения, но чувствовал, что поскольку солдаты поддерживают Городецкого, это

вряд ли приведет к разрешению противоречий и завоеванию доверия.

Поэтому я сделал Городецкому «спортивное предложение»: берем два миномета на

полигон и пробуем на них, чей метод лучше. Он с радостью согласился. Посмотреть

нашу дуэль собралась большая аудитория, Пришли почти все старшие артиллерийские

офицеры. Не сомневаюсь, многие предвкушали мое грядущее поражение от «их»

солдата. Пока мы готовились, атмосфера становилась напряженной. Городецкий,

который должен был стрелять первым, тщательно установил свой миномет, прицелился и

объявил о готовности. Я подошел к его миномету и проверил прицел. Не поверив своим

глазам, попросил Нейера проверить еще раз. После чего я выпрямился и очень громко

сообщил Городецкому, что если он будет стрелять под таким углом, то мина упадет не

просто далеко от мишени, а поразит близлежащую еврейскую деревню! Мои слова

сильно испугали присутствующих. Собравшиеся артиллерийские офицеры посмотрели и

убедились, что я был совершенно прав. Теперь я установил свой миномет, прицелился и

(иногда жизнь прекрасна!) бросил мину точно в цель. После этого проблемы исчезли,

батальон занимался по моей методике, приказы не обсуждались.

Естественно меня беспокоило происходящее с канадскими волонтерами, которых я

помогал набирать. Перед отъездом в Иерусалим я полагал, что сделал все для их

приема и обучения. Приехав же в Тель-Авив, очень расстроился, узнав, что все мои

усилия были напрасны, что по приезде канадцы были рассеяны по разным частям. Я был

не единственный, кто протестовал против этого распределения. Многие сами жаловались

на нарушение обещания, данного им мной, что они будут служить в одной части под моей

командой. Дело было не в их «канадском патриотизме», большинство этих солдат имело

большой боевой опыт, и не хотело служить под началом офицеров, часто не знающих что

надо делать.

Пока я объезжал разные военные части, стараясь отыскать канадцев, они

рассказывали мне об очень специфических особенностях израильской армии в эти

смутные времена. Поскольку кадровая служба армии была только что сформирована и

пока работала неэффективно, каждая часть проводила собственную призывную

кампанию, проявляя большую инициативу и изобретательность в привлечении приезжих.

Эти «вербовщики» особенно заинтересованы в канадцах, чей боевой опыт наиболее

ценился теперь, когда у командиров уже не было терпения искать обученных солдат.

Некоторые канадцы рассказали, что к ним подходили представители разных частей,

каждый использовал все, что можно вообразить, вплоть до денежного стимулирования,

чтобы уговорить вновь прибывших вступить в их часть.

Прежде чем окончательно похоронить идею создания отдельной канадской части, я

посетил единственную группу, которой удалось сохраниться в составе бригады «Гивати»,

воевавшей в Латруне. Когда я задал им вопрос, то обнаружил у них два мнения. С одной

стороны их еще привлекала идея собрать канадцев вместе. В то же время они

участвовали в достаточно большом числе акций с «Гивати», чувствовали себя хорошо

интегрированными, привязались к солдатам и офицерам, которые со своей стороны,

очевидно, не хотели потерять такую группу солдат. Здесь я не был уверен в

необходимости что-то менять.

К тому времени у меня появились другие мысли. Я чувствовал ответственность перед

солдатами, которых набрал в Канаде и за обещания, данные им. Кроме того, я был

искренне убежден, что отдельная канадская часть была бы чертовски полезна

израильской армии и до сих пор сожалею, что не удалось ее создать. Но сейчас, когда

набранные мной солдаты рассеяны по всему Израилю, идея явно неосуществима, и я

прекратил свои попытки. Но где бы я ни служил, группы канадцев следовали за мной, и я

помогал каждому, кто этого хотел, используя все свое влияние.

К началу июня после того, как я провел быстрый, но тяжелый учебный курс, первая

минометная батарея была готова к боевым действиям в Иерусалиме. Как я понял Бен-

Гуриона, я лично буду ими командовать, вернусь с ними в Иерусалим и поведу в бой. Мои

воспоминания о том, как мы беспомощно припадали к земле в Иерусалиме, не в силах

отразить арабские обстрелы, были еще столь живы, что мне не терпелось скорее

вернуться туда с минометами. Я также был взволнован перспективой участия в первом

конвое по «Бирманской дороге» обратно, за которую испытывал гордость совладельца. Я

знал, что Амос Хорев организовывал первый конвой, и эта часть нашей бригады с

вооружением будет в нем участвовать.


Бен-Гурион думал иначе. Он решил, что важнее остаться в Тель-Авиве с бригадой и

продолжать обучение, поскольку Нейер вполне по силам привести батарею в Иерусалим.

С сожалением пришлось согласиться по обоим пунктам. Батарея погрузилась на джипы и

отправилась докладывать Амосу Хореву.

Вскоре после отъезда первой батареи с 11 июня вступило в силу первое перемирие.

Однако, было почти очевидно, что оно не продлится обговоренные четыренедели. В

преддверии возобновления боев нужно было испытывать больше минометов и

тренировать больше солдат. Мы спешили изо всех сил, чтобы подготовить как можно

больше минометчиков для следующих сражений.


Глава 23. Раскол

Вероятно, стоит на минутку оторваться от взгляда на войну из джипа, чтобы кратко

описать более общую картину. 14 мая 1948 года, пока мы освобождали дорогу, ведущую

в Баб-эль-Вад, закончился мандат Англии на управление Палестиной. В тот день

британские войска, примерно неделю следовавшие к портам, оставили Палестину

навсегда. За этим в течение нескольких часов одно за другим последовали два важных

события. Во-первых, Бен-Гурион, глава временного правительства, провозгласил в Тель-

Авиве государство Израиль, что увенчалось буйным празднованием, во-вторых, войска

Египта, Трансиордании, Сирии и Ирака открыто начали полномасштабную войну против

нового государства. Передовые отряды и «добровольцы» из этих стран намного раньше

помогали палестинским арабам воевать с нами. Но сейчас вся мощь их вооруженных сил

была задействована в этой кампании, выглядевшей безнадежным избиением. Арабские

армии были организованными формированиями, снабженными самым современным

оружием и техникой. Профессионалы, прошедшие длительное обучение как солдаты

регулярной армии. Их офицеры учились в штабных колледжах Франции и Англии. Там,

где не хватало местных офицеров, как в Трансиордании, в Арабском легионе служили

британские офицеры, откомандированные на свои должности собственным

правительством.

Еврейские же силы состояли из пестрого сборища разношерстных групп, действующих

до сих пор нелегально или полулегально, необученных, не имеющих нормального

оружия, не объединенных в крупные регулярные формирования. В то время как арабы

имели танки, артиллерию, авиационную поддержку, у евреев не было почти ничего. Их

вооружение практически состояло из легкого оружия, добытого нелегально или

сделанного в подпольных мастерских. Не хватало всего – транспорта, формы, самого

элементарного военного обеспечения, винтовок и особенно патронов. Это фактически

была самодеятельная армия, где средней артиллерией были сработанные из

водопроводных труб минометы, а бронемашинами - обычные автомобили, обшитые

железными листами.

Внешние наблюдатели, глядя на это, давали очень малочисленным и плохо

вооруженным евреям крохотный шанс. Они рассматривали два фактора. Первый -

тысячи израильтян видели сражения разных армий во время Второй мировой войны.

Хотя израильские офицеры и не учились в штабных колледжах, не всегда это было

недостатком, поскольку они использовали нестандартный подход, импровизировали и

побеждали в ситуациях, которые традиционная военная мысль рассматривала как

непреодолимые. Второй фактор был еще важнее, о нем не следует забывать и сегодня:

евреи воевали в своей стране, знали особенности территории, знали, что идет война на

выживание. За ними стояли тысячи лет истории, укрепляя в мысли, что они воюют за

Родину. Например, Пальмах взял крепость Неби Юша благодаря невероятному героизму.

Добровольцы действовали как живые торпеды. Они взрывали оборонительные стены,

опоясываясь ремнями с динамитными шашками. Такая отвага почти всегда уравнивает

шансы.

В начале, казалось, события развивались в пользу арабов. Арабский легион усилил

давление на Иерусалим. Ирак и Сирия наступали с севера и востока, отхватывая

большие куски страны, изолируя множество еврейских поселений. Но главная угроза шла

с юга, где наибольшая из арабских армий - египетская - огромной массой шла на

прибрежную равнину, поддерживаемая танками и авиацией. Захватывая приграничные

еврейские поселения, египтяне пробивались на север, и эксперты предсказывали, что

скоро они достигнут Тель-Авива.

Как бы жестоко ни выглядела ситуация, арабы не продвигались беспрепятственно.

Маленькие киббуцы, такие как Яд Мордехай и Негба, обороняемые несколькими

дюжинами легко вооруженных поселенцев, сумели задержать и даже остановить

огромные арабские войска, мощно поддерживаемые авиацией и танками. В то же время

только что провозглашенная израильская армия, возглавляемая отрядами Пальмаха,

немедленно развернула наступление, проводя молниеносные рейды, чтобы вырвать у

арабов укрепления, переданные ушедшими англичанами. Постепенно армия становилась

более организованной. Для военного обучения и вступления в армию в страну хлынули

евреи из лагерей беженцев на Кипре и в Европе. Закупалось и ввозилось вооружение.

При посредничестве Чехословакии Советский Союз начал поставлять большое

количество оружия, оставшегося после Второй мировой войны, начиная с трофейных

немецких пулеметов MG42 и штурмовых винтовок и кончая слегка устаревшими, но

вполне боеспособными истребителями "Спитфайер" и "Мессершмитт".

По мере того, как израильская армия набирала силу, арабы начали терять

территорию. Вдали же от линии фронта арабские политические лидеры все еще

хвастались неминуемой победой. 24 мая (через день после того, как Бен-Гурион дал мне

полный контроль над производством минометов и обучением бойцов, и спустя девять

дней после того, как арабские армии официально вступили в борьбу) Совет Безопасности

ООН призвал к прекращению огня, предупредив, что к любой стране, чья армия не

последует призыву, будут применены санкции. Арабские лидеры игнорировали

резолюцию, очень точно прогнозируя, что санкций не последует, поскольку в их

понимании арабские страны уже держат победу в руках. 2 июня была принята еще одна

резолюция о прекращении огня. В этот раз был разговор о направлении международных

сил для ее поддержки. Но арабы вновь отвергли перемирие и никакие международные

силы не появились. Арабский легион под командованием английского генерала Глабб

Паши до предела усилил атаки на Иерусалим. Египетская армия продолжала бешено

атаковать на Южном фронте, пытаясь прорваться к Тель-Авиву, который их самолеты

продолжали регулярно бомбить.

Но израильское контрнаступление также развивалось. Наши войска угрожали Латруну,

тогда как Яффа, Хайфа, Акко и Цфат были надежно в наших руках. По мере того, как

израильская армия пополнялась солдатами, оружием, техникой, училась оперировать

регулярными формированиями, она быстро становилась мощной боевой силой.

Моральный и боевой дух арабских армий падал по мере того, как они видели, что

победа не приходит так легко, как обещали их руководители. В то же время эти самые

руководители трезвели, получая плохие новости с фронта, и начали менять свое мнение

относительно перемирия. Они объявили о готовности к прекращению боевых действий,

надеясь, что передышка даст им время для переформирования войск и осуществления

решающего наступления. 11 июня 1948 года давно обещанное перемирие, наконец,

вступило в силу. Совет Безопасности послал шведского графа Бернадотта на Ближний

Восток во главе миссии наблюдателей для надзора за соблюдением перемирия и в

качестве посредника между евреями и арбами.

Но с самого начала перемирие было пробным и непрочным. Только наивные

оптимисты верили, что война закончилась. Каждый понимал, что очередное нападение

арабов на новое государство – вопрос только времени.

Первое перемирие было периодом большой активности израильской армии.

Передышка в боях дала время на реорганизацию поспешно сформированных частей и на

обучение новобранцев. Были созданы новые рода войск и службы: разведка,

планирование, связь, кадры, снабжение, авиация и флот. Бен-Гурион, как министр

обороны выстроил сильно централизованную систему с управлением из своего кабинета,

хотя страна по-прежнему была разделена на несколько округов: Северный, Центральный,

Тель-Авивский, Иерусалимский и Южный.

Но страна была разделена и в другом смысле, далеко менее здравом. Политические

споры и несогласия бушевали на всех уровнях израильского общества, включая Кабинет

и армейское командование. Бен-Гурион возглавлял Кабинет как лидер левоцентристской

партии Мапай, самой большой политической группировки в стране. Он был хорошо

осведомлен, что многие из старших командиров Пальмаха и других частей

принадлежали к самому левому крылу партии Мапам.

Я узнал из первых рук о том, какие проблемы это порождает, когда обсуждал с Бен-

Гурионом введение общепринятой военной структуры, включая устав. И то, и другое я

горячо защищал. Бен-Гурион склонялся к одобрению этих нововведений. На него

произвел впечатление мой рассказ о введении в «Хареле» знаков различия и некоторых

правил военной дисциплины. Он направил меня к Израилю Галили для дальнейшего

обсуждения.

Галили был и до сих пор является легендарной личностью. Много лет он возглавлял

Еврейский совет обороны. Он приобщился к военному делу в 1920 году, став в 10 лет

посыльным. Сейчас же фактически был главным советником Бен-Гуриона по военной

политике и членом левого крыла социалистической партии Мапам. Его шоковая реакция

на мое предложение о введении знаков различия была предсказуема, и наша дискуссия

перешла в жаркий спор. Попытки переубедить его с помощью примеров того, что мы

делали в «Хареле» были буквально хуже, чем бесполезными. Убедить его не удалось, и я

уверен, что отмена знаков различия в «Хареле» вскоре после обсуждения не была

случайной.


Кроме этого случая у меня не было прямых политических споров. Я чувствовал, что

если Израиль должен быть демократической страной, то армия должна быть

современной, дисциплинированной и стоять вне политики. Мои предложения о

дисциплине, уставе и знаках различия были нацелены только на повышение

эффективности армии. К сожалелению эти предложения рассматривались как вопросы

политические.

Конфликт Бен-Гуриона с левым крылом был в основном за сценой, гораздо более

серьезный кризис назревал справа, и этот конфликт вскоре стал открытым. Иргун Цвай

Леуми (Эцель) образовался во время британского мандата, отколовшись от Хаганы.

Эцель противостоял Сохнуту, отказывался подчиняться Хагане. Он проводил

собственную террористическую кампанию против британского правительства, часто

приводящую к острым конфликтам с официальными еврейскими лидерами. Когда

британский мандат закончился, Эцель слился с подпольем и присоединился к борьбе с

арабами. С провозглашением государства Израиль и созданием официальной

Израильской армии новое правительство достигло соглашения с лидерами Эцель,

согласно которому отдельные отряды Эцель будут распущены и вольются в регулярную

армию. К сожалению эта интеграция не могла быть завершена за одну ночь и Эцель был

еще частично автономен, когда 11 июня было объявлено прекращение огня.


Все могло быть хорошо, но лидеры Эцель были не удовлетворены перемирием,

требовавшим в том числе и соблюдения запрета на ввоз оружия и солдат в Палестину.

Пока перемирие оставалось в силе, из Европы прибыл эцелевский корабль «Алталена»,

доставивший военную технику и сотни добровольцев. Правительство, сочтя прибытие

этого корабля в Тель-Авив вызовом своему авторитету, а также, с некоторым трудом,

грубейшим нарушением пунктов перемирия, приказало армейским подразделениям

остановить выгрузку, как техники, так и пассажиров. Командование Эцель приказало

продолжить высадку. Пришло время открыть карты.

Я в то время был в Тель-Авиве и из окна отеля наблюдал за развитием событий. Я

видел, как армейские подразделения открыли огонь с берега. Их обстрел, чудовищно

эффективный, привел к гибели людей и в конце концов поджег корабль, за чем

последовали оглушительные взрывы боеприпасов на борту. В эти напряженные часы,

когда разразился бой и позже, когда полыхал корабль, только что образованное

государство, казалось, было на пороге гражданской войны. Но Бен-Гурион и его кабинет

проявили твердость, лидеры Эцель отступили и кризис утих. Инцидент в тот день стал

источником дебатов. Лидеры Эцель резко критиковали Бен-Гуриона за запрет выгрузки с

«Алталены» столь нужной военной техники и высадки солдат. Но проблема была не в

грузе или корабле. Вопрос был в том, поддержит ли избранный большинством лидер

существование негосударственной армии. Ответ был однозначен: «Нет!».

В начале июля мне была оказана, вероятно, наибольшая в моей жизни честь. Бен-

Гурион предложил мне стать командиром 7-й бригады. Это повышение произошло, когда

перемирие приближалось к концу, и кризис внутри израильского командования достиг

апогея. В то время как армия делала невероятные усилия для подготовки к кажущемуся

неизбежным возобновлению войны, несколько старших офицеров подали в отставку в

знак протеста против введения Бен-Гурионом формальной дисциплины и организации, а

также его действий, уменьшающих влияние соперничающих политических группировок в

командовании. В этой трудной ситуации Бен-Гурион назначил меня командиром бригады

таким же образом, как когда-то дал мне неограниченные полномочия для организации

минометного батальона. Просто взял и назначил.


В то время начальник штаба Хаганы, бригадный генерал Яаков Дори был не совсем

дееспособен, находясь в госпитале с приступом язвы. Я посетил его однажды, чтобы

обсудить свою новую должность, но хотя он принял меня очень сердечно, состояние его

было столь тяжелым, что я не решился обсуждать серьезные дела. Когда я сказал о том,

что не смог найти ничего о 7-й бригаде, он скривился от боли, обхватил ладонями живот и

сказал «Именно этого я и ожидал!».

Дори, активный и опытный полевой командир, пользовался большим уважением, и

его отсутствие в это критическое время было серьезной помехой. Будь он на месте -

несомненно взял бы дело в свои руки и обеспечил руководство, которого так не хватало.

Игаль Ядин, его начальник оперативного управления, был слишком скромен, чтобы

заполнить пустоту, образовавшуюся в результате отсутствия Дори. В это время

руководство и контроль были полностью в руках Бен-Гуриона.

Хотя Ядин был официально руководителем операций, когда я посетил его, он

оказался неспособен дать мне ясные инструкции относительно моих обязанностей и

задач бригады. Может быть такая неопределенность была выражением его возмущения

Бен-Гурионом, назначившим меня без обсуждения с командованием армии. Все, что

удалось от него получить, это несколько неясную информацию о плохом состоянии

бригады после тяжелых потерь в боях за Латрун и обещание за две недели

переформировать ее, прежде чем мы приступим к активным действиям.

Я продолжал хлопоты в поисках советов и инструкций по поводу моего нового поля

деятельности на севере. Хотелось получить их от кого-нибудь, желающего мне помочь.

Профессор Раттнер, прежний командир Хаганы, сейчас начальник отдела планирования

штаба армии оказал мне огромную помощь, рассказав о стратегических проблемах, с

которыми я столкнусь в Галилее. Более того, я очень живо помню его, показывающего

карту Галилеи и выделившего на ней перекресток дорог в Сасе. «Если вы контролируете

этот перекресток, - сказал он очень эмоционально, - то вы контролируете всю Галилею!»

Звучание этого высказывания я запомнил на месяцы.


Годами позже я должен был вспомнить другой случай. Член штаба Раттнера, человек

по имени Израиль Бер, был особенно учтив и полезен. После службы советником по

безопасности Бен-Гуриона он в конце концов был обвинен в шпионаже в пользу

Советского Союза!

5 июля, когда я приехал в Эйн-Шемер, базу в центральном Израиле, принимать

бригаду, увиденное подействовало отрезвляюще, подтвердив доклады о плохом ее

состоянии. Военный этикет требовал, чтобы уходящий командир официально

поприветствовал приходящего и передал ему командование. Шломо Шамира, прежнего

командира, не было в расположении бригады. Не было и старших офицеров, за

исключением Баруха Амира (Керцмана), бригадного квартирмейстера, оказавшегося

самым старшим из присутствующих и соответственно передавшего мне бригаду.

Начало было неблагоприятным, но худшее было впереди. Пытаясь представить как-то

состояние дел, я попросил у квартирмейстера полную опись бригадного имущества.

Ответ был пугающим: «Все в таком беспорядке, что выполнить ваше требование

невозможно»! Вместо этого он подписал документ, освобождающий меня от всякой

ответственности до составления описи. Ободряющее начало.


Затем я попытался выяснить количество людей и их состояние. Танковый батальон,

79-й, был укомплектован и достаточно хорошо экипирован. Два же пехотных батальона

были пугающе неполны. 72-го батальона почти не существовало, во главе временный

командир. Неудивительно, что моральный дух был предельно низок во всей бригаде. В

тех условиях было трудно, но крайне важно узнать, что случилось в Латруне.

7-я бригада («новая бригада», как Микки Маркус назвал ее мне) была в большой

степени укомплектована вновь прибывшими иммигрантами, спешившими с корабля в

бой, не имея возможности ни для организации, ни для обучения. Средств поддержки у

них почти не было. 79-й танковый батальон Хаима Ласкова был исключением. Он состоял

почти только из самодельных броневиков и пехотной роты на полугусеничных машинах.

Так случилось, что этой поспешно организованной части во главе с совершенно

неопытным командиром в качестве первой задачи было приказано овладеть Латруном.

Город же обороняли Иорданские регулярные силы, и это был крепкий орешек даже для

опытных и закаленных в боях войск.

Операция была безуспешной. Нечестно назвать ее полностью разгромной,

поскольку бригада успешно захватила два ключевых города: Бейт-Джиз и Бейт-Сусин.

Даже штурм главной цели - латрунской полицейской крепости - не был поражением. 79-й

батальон успешно пробился, захватил и оккупировал крепость. Когда началась мощная

контратака, Хаим Ласков получил разрешение вывести свой батальон. Поддерживающая

же пехота другой бригады не появилась, сделав его позицию непригодной для обороны.

Но в общем операция провалилась, и бригада в целом понесла огромные потери. Это

было горькое крещение огнем наших солдат, большинство которых составляли наспех

обученные иммигранты, плохо экипированные, не имеющие даже головных уборов, чтобы

защититься от немилосердного полутропического солнца.


Первое впечатление от операции стимулировало решение поднять моральный дух

всех подразделений. После атаки на Латрун он был ниже нижнего предела. Каждый

обвинял кого-то, включая Шамира, командира бригады, который многозначительно

отсутствовал и не мог высказаться по поводу этой истории. Я уверен, что мои рапорты о

плачевном состоянии 7-й бригады никак не помешали карьере Шамира, каким-то

таинственным образом они исчезали. Насколько я знаю, к Бен-Гуриону они так и не

попали, не мог я найти их и в своих папках в штабе бригады. Шамир же двигался все

выше по карьерной лестнице.

Я просто сидел в Эйн-Шемере, пытаясь переварить информацию, которую только что

собрал о своей новой бригаде. В это время собственной персоной явился посетитель.

Будь это генерал Эйзенхауэр или король Египта Фарук, я бы удивился меньше. Это был

чертик из коробочки моей жизни, Лео Хипс, невероятный канадец, который так же

выпрыгнул возле Рейна в 1945 году в парашютно-десантной форме поприветствовать

мою роту Королевского полка и сейчас стоял передо мной в натуральную величину в

расположении 7-й бригады в центре Израиля четыре года спустя.

Если я удивился его появлению, то его информации удивился еще больше. Он

сообщил, что послан Игалем Ядином принять командование одним из батальонов

бригады вместо Хаима Ласкова, который, насколько он понял, становится командиром

бригады! Я немедленно поправил его, сообщив, что командир бригады я, а Хаим Ласков

остается командиром подчиненного мне 79-го батальона!

Бедный Лео не находил себе места. Он оказался пешкой во все еще продолжающейся

игре Игаля Ядина, пытавшегося оспорить мое назначение, сделанное Бен-Гурионом. При

первой же возможности я опротестовал поведение Ядина. Он не пытался прекратить или

оправдать свои действия, что повлекло большие и неприятные изменения.

Сейчас же мне нужно было забыть и Лео, и Ядина, и вообще все и перейти к работе.

Знакомство с 7-й бригадой ясно показало, в какое ужасное состояние она пришла. К

счастью у меня было две недели передышки, чтобы привести ее в надлежащую форму. Я

начал составлять программу обучения, и в это время пришел приказ командующего

армией покинуть базу в центральном Израиле и двигаться на север. Учения отменялись,

нас выдвигали на передовые позиции. Более того, выступить следовало немедленно,

чтобы прибыть на место к 7 июля, за день до истечения срока перемирия. Я послал

письмо с протестом в штаб, поскольку принимал командование экстренно, рассчитывая,

что у нас есть две недели для реорганизации и не считал, что бригада готова к активным

действиям. Протест не был принят, приказ остался в силе. Мы должны выступить.

Приказав Хаиму Ласкову проследить за перемещением бригады на север, я вылетел на

воздушную рекогносцировку моего нового поля деятельности.

Глава 24. 7-я бригада в действии

Я не капризный пассажир, но пока наш маленький «Аустер» качался и кренился над

арабскими позициями, горячее июльское солнце превратило его кабину в турецкую баню.

Я почти дошел до ностальгии по высадке в день Д, которую ненавидел. Дискомфорт

усиливался от того, что пилот, обладающий непонятным чувством юмора, понимал

просьбу лететь пониже (чтобы лучше было видно), слишком буквально. Мало радовали и

его неуместные шутки, что мой лишний вес мешает, когда требуется, поднять самолет

повыше. В холмистой Галилее это требовалось довольно часто.


Пенистый серебристый туман окутал вершины высоких холмов, пока летчик старался

набрать высоту в горячей разреженной атмосфере. Мы пересекли всю Галилею, ловя

четкие виды покрытой снежной шапкой горы Хермон позади сирийской границы, пышной

зелени вокруг Хульских болот и Галилейского моря. Между Иорданской долиной и

береговой равниной лежат галилейские холмы – по большей части неплодородные и

негостеприимные, с небольшой растительностью местами покрывающей голые,

обветренные склоны. Холмы скалистые и крутые, все более высокие к северу, куда мы

летели. Узкие долины заполнены серебристо-зеленой листвой оливковых деревьев.

Несколько дорог. Те, что я видел, идут по долинам с двух сторон окруженные горами,

ухабистые, грязные колеи, связывающие деревни на вершинах холмов. Округа заселена

неплотно, немного сохранились следы десяти тысяч галилейских деревень с двумя

миллионами обитателей, которые описывал Иосиф во времена римского завоевания.

С воздуха легко оценить стратегическую ситуацию. Евреи контролируют узкую плотно

населенную береговую равнину от Хайфской бухты до ливанской границы, арабы же

заняли холмы и горы в глубине страны. Топография явно в пользу арабов. Холмы кажутся

почти неприступными. Тогда как с них, с высот, расположенных над береговой равниной,

арабская «Армия освобождения» Фавзи эль-Каюкджи, состоящая из палестинцев,

иракцев, сирийцев и множества других добровольцев, угрожала порту Акко и Хайфско-

Аккской дороге, главной коммуникационной линии Израиля.


Кроме этого арабы удерживали один выступ и на самой равнине. Примерно в четырех

тысячах ярдов к востоку от дороги солдаты Каюкджи заняли насыпь Тель-Киссан – место

многих древних поселений. Эти доисторические поселенцы выбрали хорошее место –

насыпь доминировала над важной частью равнины и располагалась по обе стороны

важной дороги в холмах. В руках Каюкджи Тель-Киссан был угрозой нашим позициям и

одновременно служил аванпостом, защищающим основные места концентрации арабов.

Пролетая над ним, я долго и внимательно рассматривал оборонительные позиции на

насыпи – турецкие зигзагообразные окопы образца Первой мировой войны – и

обрадовался, что окопы вырыты только на обращенной к нам западной стороне, тогда как

на восточной, тыловой, никаких следов оборонительных позиций не было. Я решил, что

Тель-Киссан должен быть взят и, более того, он может быть взят достаточно легко, если

зайти с тыла под покровом ночи.

Иегуда Вербер сильно возражал против моего приказа. Когда 7-я бригада прибыла на

север, его 71-й пехотный батальон должен был расположиться в Акко для защиты города

от атак арабов, о которых предупреждали донесения разведки. Атаки должны были

последовать сразу после прекращения перемирия. Теперь я говорил ему, что надо

вывести солдат из окопов и атаковать Тель-Киссан! Иегуда напомнил мне, что когда я

принял бригаду, до перехода на север, он недвусмысленно предупреждал, что батальон

совершенно не боеспособен, на него нельзя рассчитывать в бою до пополнения и

переформирования. Пока же он не получил ничего и весь «батальон» насчитывает одну

стрелковую роту вместо трех или четырех.

Я хорошо понимал эти чувства, зная, что он до сих пор не оправился от пережитого

под Латруном,. Его пессимистические утверждения были еще убедительнее, поскольку

исходили от такого впечатляющего человека. Иегуда был саброй, но двухсотфунтовое

тело, рыжие волосы и голубые глаза делали его больше похожим на гигантского викинга.

Глядя на него, угрюмо стоящего передо мной, я вспомнил, что сам чувствовал, когда

получил приказ вести «роту» из 35 человек в Хохвальд. Но я знал, что он и его солдаты

не вернут свое хладнокровие и уверенность, если оставить их, деморализованных,

сидеть в обороне без дела. Поэтому настоял, чтобы он провел атаку, выразив

убежденность, что все пройдет без потерь. «Если вы подойдете с тыла, под прикрытием

темноты, то возьмете Тель-Киссан одним взводом, и арабы побегут, спасая свои жизни!»

Иегуда служил офицером в еврейской бригаде, в гражданской жизни он был юристом.

Мои объяснения должны были подбодрить его. После некоторых возражений он

убедился, что атака может получиться и согласился лично ее возглавить.

После того, как он увел своих солдат в темноту, я провел несколько бессонных часов

в ожидании донесений. Успех был необходим для подъема морального духа всей

бригады, неудача была бы прелюдией к целой цепи провалов. Солдаты стали бы

фаталистами. Наконец пришло донесение. Полный успех! В темноте Иегуда во главе

своих солдат прошел длинный и трудный путь за вражескими позициями. Они появились

на насыпи с тыла внезапно и окопы были оставлены почти без сопротивления.

Достигнутая столь отважно и умело победа произвела замечательное электризующее

воздействие на моральное состояние бригады. К солдатам мгновенно вернулась

уверенность, теперь ничто не могло нас остановить.

С захватом Тель-Киссана мы получили полный контроль над береговой равниной и

возможность нападать на арабские позиции в холмах. Теперь, когда бригада показала

свой наступательный потенциал, я чувствовал, что нам надо развивать успех и идти в бой

как можно скорее. Нам была уготована оборонительная роль, но я хотел перехватить

инициативу у врага и вывести его из равновесия.

Боевой дух воспарил, и солдаты жаждали дела. Я видел, что они поняли все. Тель-

Киссан был захвачен до рассвета того дня, когда закончилось перемирие. На следующий

день батальон Иегуды продолжал захват арабских деревень Ар Рувейс и Ад Дамун у

подножия гряды на краю равнины. В тоже самое время 21-й батальон Ареле Ярива

(Рабиновича), временно приданный бригаде, захватил две другие маленькие деревни

дальше на север, выпрямив наши позиции и впервые дав нам надежный плацдарм в

холмах вдоль нашего фронта. Эти операции перерезали дорожные ветки к десяти другим

арабским деревням, растянув и истощив вражеские пути сообщения по всей западной

Галилее. Наше наступление также означало, что мы находимся на расстоянии нанесения

удара по арабским городам Шафа Амр, Таршиха, Тарбиха и Магдалкрам, одновременно

была снята арабская угроза городу Акко, так как с потерей позиций у подножия гряды и

дороги, связывающей их, войска Каюкджи сочли крайне трудным атаковать город.

Наш успех был не единственным успехом израильских военных сразу после того, как

слишком самоуверенные арабы не согласились на продление перемирия. Объединенные

одной задачей войска под командой Моше Даяна захватили аэропорт Лида. Наступающие

с юга египтяне были отброшены назад, и израильские силы расширили иерусалимский

коридор, захватив несколько арабских деревень. Гордость за наши победы, вместе с

хорошими новостями с других фронтов подняла настроение в бригаде еще больше, стала

заметна атмосфера оптимизма и ожиданий.

Благодаря первой успешной операции, мы заработали столь нужную по многим

причинам передышку. Мужественный, но истощенный 71-й батальон Иегуды Вербера

отошел на базу, передав свои позиции местным милицейским силам, призванным в

армию на постоянную службу. Остальные позиции удерживалась 21-м батальоном,

понесшим большие потери в неудачной акции возле Дженина. Но им умело командовал

Ареле Ярив, один из способнейших израильских офицеров, в настоящее время министр

Кабинета. Командиром одной из рот был Дов Ярмонович, исключительно хороший

солдат, отважный и вдохновляющий лидер, руководивший большинством батальонных

операций. Солдаты, в основном сабры, оказались способны быстро преодолеть

предшествовавший упадок сил.

Получив передышку столь трудным путем, мы начали интенсивную учебу и

переформирование. Я ездил из батальона в батальон, инспектируя, помогая, ободряя.

72-й батальон столкнулся с особой проблемой: почти уничтоженный в предыдущих боях,

он бездействовал, когда я принял бригаду. Вскоре командование им принял Джек

Нурселла, болезненный, обманчиво тихий американец, проживший в Палестине много

лет. Джек не участвовал в предыдущих боях батальона, но служил с палестинцами в

Еврейской бригаде британской армии, накопив ценный опыт, который вскоре удачно

применил. Батальон отправили в резерв, в лагерь, раньше принадлежавший британской

армии, к северу от Акко. Там мы начали интенсивную учебную программу, дополненную

отдельными боевыми вылазками, изнуряющими врага. Очень быстро 72-й батальон

вновь вернул себе чувство уверенности.

Третьей боевой единицей бригады был 79-й танковый батальон (позже известный как

73-й), под командой Хаима Ласкова. Когда я принимал бригаду, батальон был в

относительно хорошей форме.

79-й был высокого мнения о себе до того, как был выбит из захваченой им Латрунской

крепости. В течение первых нескольких дней после этого солдаты были мрачными и

сердитыми. Но несмотря на это 79-й произвел на меня впечатление хорошо обученной и

хорошо управляемой боевой единицы, и я с нетерпением ждал возможности поработать с

его командиром Хаимом Ласковым и его заместителем Барухом Эрецом, раньше жившим

в Южной Африке.

Через несколько дней после выхода из Эйн Шемера на наши северные позиции, мне

сообщили, что Хаима Ласкова должны перевести с должности командира 79-го

батальона на несколько неопределенную должность внештатного военного губернатора

западной Галилеи с передачей находящихся под моим командованием людей под его

юрисдикцию. Мотивы этого назначения мне неясны по сей день. Для меня ничего не

изменилось, я по-прежнему получал приказы непосредственно от Моше Кармеля,

командующего Северным округом. Подокруг Ласкова был в том же Северном округе,

следовательно, он находился тоже под юрисдикцией Кармеля. 7-я же бригада по-

прежнему была под моим непосредственным командованием.

В то же время Джо Вейнер (прежде старшина канадской артиллерии, служивший со

мной в минометных подразделениях) был назначен командиром 79-го батальона вместо

Хаима Ласкова. Однако, фактически батальон продолжал функционировать под

эффективным руководством Баруха Эреца, служившего в батальоне с момента его

создания.

Во время короткой передышки, пока подразделения учились, я организовал

углубленные курсы для бригадных офицеров и сержантов для улучшения

профессиональные навыков и знаний. Кроме очевидной прямой выгоды для бригады, эти

курсы помогали нам в решении военной задачи несколько непривычной природы. В то

время война в Израиле приобрела романтические черты поприща, где молодые люди с

добрыми намерениями могут сыграть героические роли в собственном реальном военном

фильме. Эта привлекательность породила беспокоящее нас «нашествие фальшивых

офицеров».

В потоке волонтеров, льющемся в Израиль со всего света, было некоторое число

самозванцев, прикидывавшихся опытными офицерами стран, из которых они прибыли.

Часто подобные заявления было трудно проверить и многие из них исправно

направлялись в мою бригаду. В результате мы столкнулись с задачей разоблачения

подобных героев. Я разработал для этого быстрый, но верный тест. Наш офицерский

углубленный курс обучения включал уроки боевых искусств без оружия, которые вел

опытный инструктор, бывший офицер американской морской пехоты. Я устраивал

новичкам поединок с этим преподавателем, и он мгновенно определял был ли его

противник на самом деле пехотным офицером. Основания для такой проверки были

просты: чтобы быть пехотным офицером, нужно быть сильным. Отказ вызывал сомнения

в том, что человек служил в пехотном подразделении. Этот тест выявлял 90%

самозванцев. Остальных выпалывал бывший полковой старшина из Black Watch*,

строевик с луженой глоткой, который гонял офицера на плацу. Каждый, кто запинался,

выполняя его команды, немедленно попадал под подозрение. Человек, не умеющий

маршировать или не схватывающий на лету новые строевые приемы не похож на

офицера регулярной армии.

Оба теста были необходимы, как показывает следующий эпизод.

Однажды в бригаду пришел человек, представившийся полковником одной из

южноамериканских армий, заявивший, что имеет приказ доложить мне, о своем

назначении командиром батальона. Я был меньше впечатлен его данными, чем люди на

базе, и отказался дать ему эту должность, пока он не пройдет нашу офицерскую школу и

тесты. Отказавшись посещать занятия, он в гневе уехал в штаб дивизии. Я думал, что

больше не услышу о нем, но ошибся. Через несколько дней со мной поговорил начальник

оперативного управления Северного командования «Мотке» Маклефф. Маклефф хотел,

чтобы несколько моих солдат выделили в специальный штурмовой батальон,

подчиняющийся непосредственно Северному командованию и не входящий ни в какую

бригаду. Командиром этого батальона должен был стать не кто иной, как самозваный

южноамериканец! Я убедительно возразил, и Маклефф вскоре оставил эту мысль.

Теперь я начал планировать наступательную операцию бригады, не собираясь

отводить имеющемуся составу пассивную оборонительную роль, согласно которой мы

просто должны были удерживать береговую равнину и захваченные у подножия гряды

укрепления. Пришло время предпринять наступление на войска Каюкджи в холмах. Моя

аэрорекогносцировка дала некоторое представление о трудностях, с которыми мы можем

столкнуться, если попытаемся втиснуться в холмы, которые относительно непроходимы и

легко обороняемы.


Были не только трудности рельефа, население было в огромной степени

арабоговорящим и не могло считаться дружелюбным. Большинство жителей были арабы,

некоторые - мусульмане, остальные - христиане, преимущественно марониты. Кроме

того, была еще одна важная группа, проживающая в этой местности, – друзы. Некоторые

жили в друзских деревнях, некоторые - в смешанных, арабо-друзских.

Поскольку они играли важную роль в операциях бригады, следует немного рассказать

о них в этом плане. Друзы – арабоговорящий народ, живущий в Сирии, Ливане и

Палестине. У них свое монотеистическое вероучение без храмов и духовенства, их

догматы – строго охраняемая тайна, хотя хорошо известно, что друзы считают

религиозным долгом заботу о безопасности своих собратьев. Это неудивительно,

учитывая опасную ситуацию, в которой находится эта маленькая община на Ближнем

Востоке. Хотя друзы имеют много общего с арабами – язык, культура, традиции –

имеются и значительные различия между ними. Арабо-друзские отношения часто

неприязненны. Столетиями выживающие как нацменьшинство, друзы приобрели два

выглядящих противоречащими друг другу качества: конформизм и воинственность. Они

имеют репутацию уживающихся с любой властью и в то же время крепких

высококлассных воинов.

Когда я принял командование в этом районе, их военные способности дали мне

большую пищу для размышлений. Я помнил, что из-за восстания друзов в двадцатые

годы французская армия чуть не ушла из Сирии. Запросив информацию о друзах, был

приятно удивлен, легко ее получив. В моем штабе было два человека годами

общавшиеся с друзами: Хаим Авербах, офицер спецслужб, и Мордехай Шекевиц,

представитель Сохнута. Оба хорошо знали друзов, но имели разные мнения о них.

Мордехай был уверен, что ввиду многолетней вражды с арабами, они могли бы перейти

на нашу сторону и вступить в израильскую армию. Хаим считал, что определенные

группы поддерживают нас, но колебался относительно полного им доверия. Предыдущий

опыт не подтверждал ни то, ни другое. Пока большинство друзов оставались

нейтральными, но были несколько отрядов, действующих на арабской стороне, и друзом

был ни больше, ни меньше как адъютант Каюкджи.

Мордехай настоятельно уговаривал меня встретиться с друзскими лидерами и

попытаться найти у них какое-то понимание, тогда как Хаим был твердо настроен против

этого. План был несомненно соблазнительный, поскольку заручившись их поддержкой

или хотя бы доброжелательным нейтралитетом, мы безмерно улучшали свое тактическое

и стратегическое положение. В любом случае мы ничего не теряли от такой попытки.

Возможно «ничего» в данном случае преувеличение, поскольку любой пошедший на

такую встречу подвергался большому личному риску. О том, чтобы друзы пришли к нам,

не было и речи – мы должны идти к ним. Наши представители должны были доверить

свою безопасность друзам, так как их деревни находились в районе, контролируемом

врагом. Всегда была вероятность, что кто-то из друзов польстится ради хорошего

отношения арабов выдать им несколько захваченных ими израильских офицеров.

Дело осложнялось еще и глубокой личной неприязнью между Хаимом и Мордехаем.

Эти два человека были близко связаны по работе некоторое время и продолжали вместе

работать в бригаде, но вместо того, чтобы благодаря этому сблизиться, люто

возненавидели друг друга. Вражда вызвала аналогичную антипатию между друзскими

друзьями и сторонниками каждого из них. Мордехаевы друзы не любили хаимовых и

наоборот.

Но сильнее осложняло ситуацию то, что идея переговоров с друзами встретила

возражение с неожиданной стороны: Шай – израильская разведка, несомненно,

извещенная Хаимом, их представителем в бригаде, дала мне строгие указания не иметь

никаких дел с друзами. Шай предупредил, что друзам нельзя доверять, что многие из них

завербованы арабской стороной. Эти приказы, конечно же, не были беспочвенными, они

основывались на фактах и оценках. Тем не менее, меня удивило упорное

противодействие Шай, которое поставило меня перед дилеммой. Если я пойду на

переговоры с друзами, то не подчинюсь приказу. В то же время я видел какую огромную

выгоду мы получим в случае успеха. Это была игра: большой риск, но и большая ставка.

Я взвесил все аспекты со всей возможной тщательностью, но перспективы были столь

искушающи, что решение нетрудно было предвидеть. Я решил начать переговоры и

попросил Мордехая подготовить встречу.

Наступил день встречи. Мы дождались ночи и в назначенный час, когда глаза

привыкли к темноте, отправились. Нас было четверо: Хаим Ласков, который (с

полномочиями окружного командира) работал вместе со мной над контактами с друзами,

Мордехай Шекевиц, Хаим Ауэрбах (очень колеблющийся из-за нарушения приказа его

начальников из Шай и встречи с друзьями Мордехая) и я сам. Миссия держалась в

полной тайне. Сейчас в абсолютном молчании мы проскользнули через наши позиции.

Около блокирующих дорогу валунов нас ждала группа друзов. С ними в качестве

молчаливого эскорта мы и пошли на ощупь каменистой тропой по направлению к месту

встречи.

По мере удаления от наших порядков напряжение росло. Вооруженные не более, чем

пистолетами, мы углублялись во враждебную территорию в сопровождении вооруженных

незнакомцев. С трудом передвигаясь в темноте между скалами и оливковыми

плантациями, в которых могла скрываться засада, мы знали, что в любой момент можем

быть атакованы в упор без малейшего шанса на защиту. Мы двигались в абсолютном

молчании, напрягая глаза и уши в поисках признаков опасности.

Когда мы приблизились к месту назначения, в моей голове зароились мысли.

Справедлив ли был Шай, говоря о вероломстве друзов? Как они примут нас? Будучи в их

деревне мы оказывались загнанными в угол и полагались только на их милосердие. Если

они решат сотрудничать с нами – хорошо и замечательно. Но если они наше

предложение не примут, то могут соблазниться завершить свой отказ захватом нас в плен

или даже убийством.

Правда есть традиция восточного гостеприимства, согласно которой хозяин отвечает

за безопасность и благополучие своей гостей. Но время военное, случиться может все...

По правилам игры, пока мы не сядем и не преломим вместе хлеб мы еще не гости.


А вот и место назначения, достаточно большая деревня. Эскорт вел нас между

затемненных домов, сгруппированных близко друг к другу. На пути никто не встретился,

друзы явно, как и мы, заинтересованы в сохранении тайны встречи и приняли меры

предосторожности. Проводники остановились возле большого дома и провели нас

внутрь.


Я все еще побаивался за исход этого рискованного дела, входя во впечатляющий

дверной проем, но к этому времени с покорностью воспринимал происходящее, и

любопытство превзошло тревогу. Выпрямившись, я огляделся. Большая комната

освещалась единственной прерывисто мерцающей керосиновой лампой. В ее слабом

свете я мог разглядеть несколько неясных фигур. Без сомнения это были уважаемые

друзы из этой и других деревень, возглавляемые другом Мордехая Шейхом Марзуком. Но

прежде, чем я был им представлен, какой-то статный благородный человек с приятными

чертами лица уже пожимал мне руку. Мордехай объяснил, что это очень видный

духовный лидер друзов из близлежащей деревни, приглашенный местными жителями

для консультаций и благословений. После вежливого официального знакомства и

неизбежных чашек черного кофе (напоминание о моих переговорах при покупке земли в

прошедшие 30-е годы) мы сразу приступили к делу. Переговоры шли непросто из-за

языковых трудностей. Каждое предложение надо было переводить с иврита на арабский

или наоборот и, хотя Мордехай хорошо с этим справлялся, процедура была затяжной.

Поскольку мой иврит все еще был далек от совершенства, а по-английски говорить не

хотелось, я отставал еще больше, чем мои партнеры.

Вначале беседа изобиловала недоговоренностями и имела оттенки подозрения и

напряжения. Лидер друзов начал с множества уточняющих вопросов. Он говорил

медленно и осторожно. Когда он останавливался, Мордехай переводил его слова на

иврит, затем мой ответ - на арабский.

Пока шел медленный обмен репликами, делегаты и сановники сидели неподвижно, их

глаза застывали на говорящем. Даже в мерцающем свете единственной лампы было

ясно, что большое внимание уделяется каждому слову и нюансу. Очевидно решение еще

не было принято. Сначала им нужно было точно знать, чего хотят евреи и что они могут

предложить взамен. Все их поведение было напряженным и нерешительным, поскольку

принятое решение могло погубить и деревни, и людей.

Я сосредоточился на их духовном лидере, поскольку знал, что его мнение имеет

огромный вес. Его вид не был враждебным, но не был и особенно дружелюбным.

Беседа была вроде поединка, в котором каждая сторона прощупывала и испытывала

другую, выясняя мысли и намерения. Вдруг его тон изменился, когда он резко произнёс

что-то, явно похожее на вопрос. Мордехай перевел: «Шейх приглашает нас послать

солдат и оккупировать друзские деревни»! Я чувствовал, что это очень важный момент –

нас тестируют. От моей реакции зависел исход встречи. Было нелегко найти правильный

ответ. По правде говоря, у нас не имелось достаточно солдат, чтобы даже рассматривать

этот вариант. Естественно я не хотел показывать нашу слабость, возможно именно ее он

и хотел обнаружить. Быстро подумав, я сказал, что было бы неразумно размещать

израильских солдат в деревнях. Жители окажутся во фронтовой полосе, женщины и дети

в опасной ситуации. Пока Мордехай переводил, я видел выражение глубокого

удовлетворения на лицах друзских лидеров. Ясно, что ответ им очень понравился. В этот

момент лед был сломан, и я почувствовал, что их доверие завоевано. До этого я был

уверен в поддержке двух делегатов, теперь чувствовал, что все с нами.


Что касается меня, встреча вызвала доверие к друзам. Действительно, после этой

ночи они стали верными и ценными союзниками. Их помощь была непосредственным и

решающим преимуществом в завоевании Шафа-Амра.

---------------------------------------------------------------------------

*Black Watch - элитный шотландский полк. Можно перевести как "Черная стража"

или что-то вроде этого. Прим. перев.

**Христиане, так же как и греки-католики, представляющие собой нечто вроде

католической унии, но составляют ее, в основном, арабы ливанского происхождения.

Богослужения обычно ведутся на сирийском и арабском языках и иногда отдельные

молитвы читаются на латыни как дань уважения Риму. Прим. перев.

Глава 25. На Назарет

Двойное подданство

Шафа-Амр был ценной наградой – большая деревня (4 тысячи жителей) в холмах

западной Галилеи, возвышающаяся над береговой равниной. Отсюда противник

господствовал над нашими позициями, в руках Каюкджи это была постоянная угроза.

Штурм Шафа-Амра был сейчас главной задачей. Кроме естественных

топографических преимуществ деревня была окружена высокой стеной. Большинству

современных армий это старинное укрепление показалось бы смешным. Мы же без

самоходных пушек были беспомощны, как старинная пехота, и эта стена представляла

почти непреодолимую преграду для лобовой атаки. Мы беспомощны, как греки перед

стенами Трои, если не получим, как греки, помощь изнутри. Вот здесь-то наши новые

союзники друзы и пригодились.

Шафа-Амр имел смешанную общину, состоящую из мусульман и друзов. Если друзы

перейдут на нашу сторону, с их помощью нетрудно будет проломить стену и преодолеть

сопротивление мусульман. Этот план не оставлял больших надежд на хорошие

отношения в Шафа-Амре по окончании войны, но если друзы захотят нам помочь, захват

деревни реален.

Было и кое-что еще. Готовясь к штурму, я подробно изучал весь район по картам и

донесениям разведки, обнаружив весьма важный факт. Взяв Шафа-Амр, мы сможем

сравнительно легко пробиться по почти неохраняемой горной дороге и с тыла атаковать

Назарет! В результате я представил Северному командованию гораздо более

амбициозный план поэтапной операции, начиная с захвата Шафа-Амра и в качестве

кульминации – взятие Назарета!

Предложение немедленно уперлось в жесткую оппозицию со стороны Мотке

Маклеффа, начальника оперативного управления. Его не надо было убеждать в том, что

взятие Назарета крайне желательно, перед ним было ежедневное напоминание об этом.

Штаб Северного округа находился в Мирце, которой вместе с другими еврейскими

поселениями в долине Эзра, угрожали арабские позиции на Назаретских холмах. Тем не

менее, он был совершенно не согласен с моим предложением, настаивая на

традиционном плане Хаганы, предлагавшем атаковать с юга по удерживаемой евреями

долине Эзра, используя короткую дорогу в Назарет. Он не скрывал своего мнения

относительно невозможности выполнения моего плана операции. Прежде всего, я

полагаю, он не верил, что мы можем взять Шафа- Амр. Даже если возьмем, мы сможем

добраться до Назарета, только преодолев одиннадцать миль труднопроходимой

территории, находящейся в руках арабов, двигаясь по узкой горной дороге, проходящей

через деревни Саффурия и Иллас, жители которых славились своим героизмом.

Я возражал, утверждая, что взять Назарет с юга, как предлагает Мотке, почти

невозможно. Штурмовые силы должны двигаться по очень крутому склону, по открытой

дороге, изгибающейся серпантином с острыми углами, под господством построенной

англичанами на вершине холма полицейской крепости. Нечего и говорить о движении по

такой дороге ночью. Это должен быть дневной штурм, пехота будет двигаться под

непрерывным огнем, тогда как у обороняющихся будет масса возможностей для засад.


Как человек Мотке мне нравился. Хороший малый, смелый солдат (позже он станет

командовать округом). Но в данном случае мы не могли найти общий язык. Он настаивал

на атаке с юга, я сказал со всей серьезностью, что скорее откажусь от командования

бригадой, чем буду выполнять план, кажущийся мне самоубийством!

Спор был улажен Моше Кармелем, главой Северного командования. С самого начала

Кармель мне очень понравился. Сильный, невозмутимый, похожий на сурового

крестьянина, бесстрашный и решительный. Человек большого самообладания. Я никогда

не видел его неспокойным или раздраженным. В своей обычной спокойной манере он

вмешался в спор и одобрил мой план, хотя потребовал внести одно изменение.

Как я доложил, мы должны наступать с нынешних позиций у подножия гряды.

Углубимся внутрь территории, возьмем Шафа-Амр и сразу, не давая арабам времени

понять на что мы способны, пробьемся через холмы и спустимся в Назарет по

практически неохраняемой северо-западной дороге. Кармель согласился в принципе, но

учитывая предупреждение Мотке насчет риска, потребовал, чтобы мы, взяв Шафа-Амр,

остановились и подтянули фланги прежде, чем идти на Назарет. С моей точки зрения в

этом не было необходимости, возможно это было даже опасно, поскольку давало

Каюкджи возможность снова развернуть свои силы вдоль дороги Шафа-Амр – Назарет.

Но в сложившихся обстоятельствах у меня не было иного выхода, кроме как принять эту

поправку.

Получив разрешение начать атаку, я связался с друзами Шафа-Амра и заверил их,

что мы гарантируем безопасность, если они помогут нам изнутри овладеть деревней.

Друзы пообещали помочь, и мы занялись подготовкой к наступлению.

Согласно их информации, оборона деревни была распределена между друзами и

мусульманами. Каждая община отвечала за свой участок периметра. Я выработал план,

по которому поддерживающий наступление обстрел будет направлен на мусульманские

сектора для отвлечения внимания. В это время наша штурмовая группа войдет со

стороны друзов, стреляя в воздух. Друзские бойцы аналогично будут стрелять поверх

голов, имитируя бой. Такой маневр требовал большого взаимного доверия. Одна

шальная пуля и последствия будут невообразимые. Важнейшим элементом этого

"потешного" боя, разумеется, было полное неведении мусульман о происходящем, что

исключало их появление в друзском секторе для помощи в обороне, не говоря о

возможных впоследствии ссорах между друзами и мусульманами. Фактически во время

имитируемого боя друзы пустили бы нас в деревню, там наши солдаты преодолели бы

сопротивление мусульман, оттеснили их назад и относительно легко заняли деревню.

План выглядел просто и надежно. Однако в последний момент он подвергся

опасности из-за измены в моем штабе. Раньше, когда я принимал бригаду, я слышал о

сомнениях в верности одного из штабных офицеров. Этот человек был с бригадой в

Латруне, его подозревали в контактах с английскими офицерами из Легиона как раз перед

разгромом бригады. Этот и еще несколько странных случаев вызвали у меня подозрение

в его связях с противником. Происшедшее накануне наступления на Шафа-Амр развеяло

все мои сомнения. У меня в штабе предатель!

Из-за характера операции, требующей высшей степени секретности, и из-за моих

подозрений относительно верности этого офицера, я готовил план в штабе Северного

командования, а не в собственном. Приказы старшим офицерам бригады были отданы в

самый последний момент. По той же причине они были устными, а не письменными. Я

думал, что этих предосторожностей будет достаточно для предотвращения любого

вредительства, но недооценил человеческую изворотливость. Нарушив инструкции, он

быстро напечатал приказы в штабе и сбежал. Когда я хватился его, мне сказали, что он

ушел разносить письменные приказы.

Я поспешил за ним. Не найдя, пошел в штаб артиллерии поддержки, где и застал

своего штабного офицера, приказывающего командиру артиллеристов направить весь

огонь на друзскую часть деревни! Одновременно он изменил инструкции штурмующим. Я

собирался направить их к друзскому участку периметра, где предполагалась стрельба в

воздух, он же приказал им идти к мусульманскому сектору, где фальшивая перестрелка

превратилась бы в нечто весьма далекое от игры.


Схема была дьявольская. Если бы все удалось, наш штурмовой отряд, фактически

основные силы бригады, поднялся бы на холм, стреляя в воздух, и был бы скошен огнем

мусульман. Увидев, что наши снаряды падают на их позиции, друзы определенно решили

бы, что их ввели в заблуждение, и вступили бы в бой против нас. В свете столь

очевидного «вероломства» друзы никогда больше не сотрудничали бы с нами. Нечего и

говорить, что атака на Шафа-Амр провалилась бы, разбив все надежды на взятие

Назарета и остальной Галилеи.


Не было сомнения в преднамеренном вредительстве. Мои инструкции были понятны и

каждый пункт подробнейше разъяснен. У всех, кто меня слушал, не могло быть ни

малейшего сомнения в том, что они должны были сделать все возможное, для

безопасности друзов. Этот человек не мог ничего перепутать, будучи слишком

осведомленным и хорошо обученным офицером для такого ненамеренного промаха. В

заключение скажу, что своим поведением он выдал себя с головой. При моем появлении

в штабе артиллерии он занервничал и поспешил уйти.


До атаки оставалось 10 минут. Предательство было раскрыто в самый последний

момент. Я поспешно скорректировал инструкции, затем поспешил к штурмовому отряду и

объяснил, что они должны делать, направив их на участок друзов, как и было задумано.

Теперь можно было начинать.


Все развивалось по плану. Пока шел обстрел мусульманского сектора, штурмовые

силы: 79-й танковый батальон Джо Вейнера с двумя ротами из 21-го батальона Ареле

Ярива подошли к стенам. Они и друзы стреляли в воздух. Атакующие быстро прошли

через цепь друзов, вошли в деревню и захватили мусульман с тыла. В короткое время

деревня оказалась в наших руках, и 71-й батальон Вербера выдвинулся вперед,

соединившись с нами.


Таким образом, ранним утром 14 июля мы были готовы к решающей фазе операции –

штурму Назарета.

В соответствии с моим первоначальным планом нужно было немедленно штурмовать

Назарет, пока арабы не перегруппировали свои обороняющие силы. Но Северное

командование приказало мне остановиться после захвата Шафа-Амра, и я теперь должен

был пережить два изматывающих нервы дня, с тревогой ожидая признаков

перемещения арабов для блокировки нашего наступления.

Но нам повезло, арабы не осознали опасность. Видимо они даже не рассматривали

возможность штурма Назарета с северо-запада, поскольку это было очевидным

сумасшествием с нашей стороны наступать по одиннадцатимильному участок

пересеченной горной и враждебной местности. Уверившись в этом, арабское

командование не изменило свою диспозицию. Большая часть их сил осталась на юге,

хотя задержка нашей атаки давала их командирам время принять меры против

перемещения нескольких бронемашин из северной Галилеи.


Через два дня после нашего успеха в Шафа-Амре я начал второй этап операции точно

по изначальному плану. План предусматривал несколько шагов. Пока мои силы под

покровом ночи двигались по горной дороге в Назарет, другие части Северного округа

начали серию отвлекающих атак в других частях Галилеи, чтобы привлечь внимание

арабов и ввести их в заблуждение относительно наших истинных намерений.

Для штурма Назарета под моей командой сосредоточились значительные силы. Нас

обязали отправить 72-й батальон Джекки Нурселлы для защиты северо-западной

Галилеи с поддержкой местной милиции. Таким образом, я остался с двумя батальонами

7-й бригады – 71-м и 79-м и с 21-м батальоном Ареле Ярива, который пока оставался

приданным бригаде, 13-й батальон Аврахама Йаффе был также передан в мое

подчинение на время операции.

Штурм планировался следующим образом. 13-й батальон, находящийся в долине

Эзра, наступает с юга и прикрывает наш правый фланг, овладев деревней Иллас около

мили к югу от дороги Шафа-Амр – Назарет. Одновременно остальные наступают с запада

и берут Саффурию, другую деревню, доминирующую на горной дороге. Эта атака

выполняется ротой бронемашин из 79-го батальона под командой Амоса Бенина и

пехотной ротой Дова Ярмоновича из 21-го батальона. После захвата Илласа и Саффурии

мы движемся к перекрестку у самого Назарета, закрываем город с севера и блокируем

все попытки Каюкджи усилить гарнизон. После этого, я думаю, взять город будет

нетрудно.

План был крайне необычен. В то время ночная атака на бронемашинах считалась

безрассудством, особенно в холмистой местности, где транспорту тесно на дорогах. Мы

должны пройти 11 миль по узкой, извивающейся дороге через лесистые каменистые

холмы, идеально подходящие для обороны. Если нарвемся на засаду, будут большие

потери. Это был рассчитанный риск, который стоит дорого, если что-то пойдет не так, но

очень выгоден, если все удастся.

Операция началась 15 июля в 11 часов ночи. Наши передовые группы пошли из

Шафа-Амра, где я устроил штаб. После нескольких часов движения никаких донесений не

поступило. Части медленно двигались вперед в темноте. Хаим Ласков приехал в мой

штаб, я оставил его там с резервом, а свой штаб выдвинул вперед в надежде

восстановить связь с наступающими и ускорить их продвижение.

Когда я догнал их, оказалось, что бронемашины встали, едва отойдя от Шафа-Амра.

Вести машины в тех условиях было невозможно и нежелание ехать было понятным и

благоразумным. Но сейчас не время для благоразумия и я приказал им ехать, сам же

пристроился сзади на джипе. Это была медленная езда, напоминаю, на ощупь в полной

темноте между черными холмами, в любой момент можно было попасть в ущелье или

наткнуться на выступ скалы или на вражескую засаду. Я постоянно выходил из машины

вперед, пробовал дорогу и поторапливал бронемашины. Если все будет нормально, то

мы доберемся затемно. Если будем двигаться слишком медленно, то дневной свет

откроет нас, и мы станем уязвимыми для вражеской атаки. С другой стороны, поспешив, в

темноте мы можем сбиться с дороги или попасть к врагу с катастрофическими

последствиями. Следовало принять все меры предосторожности.

Нам повезло, мы не встретили сопротивления до перекрестка у Саффурии, где

попали под небольшой обстрел со стороны деревни. Все было не так опасно, как могло

быть. Противник явно был захвачен врасплох, и обстрел производился с высоты холма,

а не с дороги, где мы могли получить повреждения и потери. Тем не менее, только дураку

могло понравиться быть под обстрелом, а вражеский огонь был препятствием и

опасностью, особенно по мере его усиления. К счастью, они не знали нашего точного

местонахождения и стреляли по большой площади. Так что у нас не было потерь.

Но положение было далеко не замечательным и становилось хуже. Мы оказались на

узкой дороге между холмами с одной стороны и глубоким обрывом с другой. Противник,

зная о нашем появлении, усилил обстрел. Рассвет приближался. Солдаты немедленно

сошли с дороги и заняли огневые позиции, целясь по вспышкам с холмов. С машинами

ничего сделать было нельзя, ни столкнуть с дороги, ни развернуть. Сопротивление врага

было не единственной неудачей. По графику к этому времени 13-й батальон Аврахама

Йаффе должен был занять Иллас, но у нас не было возможности связаться с ним. Дело

было очень серьезным. Его отсутствие оставляло наш левый фланг полностью открытым,

превращая запланированный штурм Саффурии в опасную и кровавую акцию. Ситуация

тяжелая. Мы ушли миль на десять вглубь вражеской территории, полностью

изолированы, шансов на успех очень мало. С рассветом на нас может обрушиться

вражеская атака. Почти невозможно вывести машины из-под огня, все наши люди могут

быть уничтожены.


Лежа под огромной скалой на обочине дороги, я серьезно задумался, продолжать ли

операцию или прекратить, пока не случилось худшее. В это время подошел Дов

Ярманович, чья рота должна была штурмовать Саффурию. В свои сорок лет он был

«стариком» в армии, где большинству полковников было около тридцати. Но этот

жилистый киббуцник был прирожденным солдатом, человеком безграничной отваги, что

он сейчас и доказал. «Единственный выход, -сказал он,- вперед, через холмы к

Саффурии!» Он пообещал, что быстро возьмет деревню, если я ему прикажу. У меня

было два соображения: с одной стороны я очень хотел идти вперед и достичь цели, с

другой – Дов будет наступать по крутому холму на готового к бою противника, и если

атака захлебнется, то день застанет нас на этом открытом месте, в окружении врага.

Будет катастрофа. Дов настаивал на разрешении двигаться вперед. Его оптимистические

прогнозы убедили меня и я отдал приказ.

Его солдаты уже ждали сигнала. Почти мгновенно после моего приказа их

трехдюймовые минометы открыли огонь, и пехота пошла вверх по холму. Через

невероятно короткое время он доложил: «Саффурия взята!». В роте погиб один солдат,

деревенские жители бежали. Взятие деревни стало поворотной точкой. Мы были в

безопасности и преодолели самое большое препятствие на пути к Назарету.

Наш южный фланг был все еще открыт, поскольку не было вестей от 13-го батальона

в Илласе. Непосредственной опасности уже не было, поскольку теперь мы

господствовали над деревней с дороги и я мог направить дозоры в этом направлении с

приказом занять холмы к югу от нее и защитить нас от атак с этой стороны. Затем я

послал связного в Шафа-Амр с докладом о нашем успехе и приказом 71-му батальону,

находящемуся в резерве, выдвинуться вперед и держать дорогу между Шафа-Амром и

Саффурией. Хотя Иллас еще не был взят, получив контроль над дорожным перекрестком

возле Саффурии, мы достигли стратегической цели, закрыв наглухо подход к Назарету с

севера. Как только наши дозоры закроют Иллас, войска подойдут к границам Назарета.

Я устроил штаб бригады у перекрестка, намереваясь собрать все свои резервы для

решающего штурма Назарета. Но генерал Каюкджи не собирался давать нам время на

ожидание 71-го батальона. В отчаянной попытке помешать нашей готовящейся атаке, он

приказал роте бронемашин напасть с севера. Это были тяжелые бронированные машины

новейшего типа с мощным вооружением. 79-й же батальон имел лишь самоделки, не

представляющие большой угрозы, кроме двух захваченных у арабов в Латруне. Тем не

менее батальон вступил в бой и в короткой острой схватке уничтожил все вражеские

машины. Командир 79-го батальона Джо Вернер хорошо показал себя в этом бою. С

помощью одного из недавно полученных противотанковых ружей он лично подбил

несколько вражеских машин.

Ликвидировав эту угрозу, наши части заняли все дороги и Назарет был окружен. Я

столкнулся с одной проблемой: арабы все еще владели мощной полицейской крепостью к

югу от города, которая могла быть эффективной защитой. Штурм этой крепости являлся

нелегкой задачей, он нанес бы большой урон и повлек тяжелые потери и у нас, и в

городе. Этого я особенно старался избежать. Кроме военных сложностей штурм

Назарета налагал большую политическую ответственность. Город, где родился Иисус,

город с преимущественно христианским населением, многочисленными мужскими и

женскими монастырями и религиозными школами, одна из наиболее почитаемых святынь

христианского мира. У Израиля будут далеко идущие международные последствия, если

в ходе боя мы нанесем ущерб религиозным зданиям или населению. Я решил просто

войти в него, надеясь, что ничего не произойдет.

Я полагал, что вход победителей в город происходит с определенным блеском. Но

Назарет был и есть нечто особенное. От его волнистых холмов, монастырей из тесаного

камня, утопающих в садах домов под красными крышами перехватывает дыхание. Его

природа тоже прекрасна: каменистые склоны, покрытые зелеными соснами, напомнили

мне массивные холмы северного Онтарио. Однако, у меня было мало времени

восхищаться живописными ландшафтами, поскольку мы медленно приближались к

городу. Больше всего меня занимал вопрос о том, окажут ли нам сопротивление, заставят

ли брать город дорогой ценой, с разрушительными уличными боями.

Улицы были пустынны и тихи, изредка раздавались выстрелы снайперов. Одна из

пуль впилась в дорогу передо мной, когда я шел рядом с джипом. Это заставило меня

укрыться, но других признаков сопротивления не было. Тем не менее, нельзя было

предвидеть, что ожидает нас за спущенными шторами домов, мимо которых мы

осторожно двигались. Пройдя ближе к центру, солдаты встретили несколько местных

христианских священнослужителей, которые попросили провести их к командиру. Придя

ко мне, они попросили рассматривать Назарет как открытый город и приказать солдатам

не стрелять. Я пообещал не причинять вреда ни городу, ни жителям, в случае

безоговорочной капитуляции. Они пошли в арабский гарнизон обсудить этот вопрос, я же

стал присматривать подходящий дом для размещения штаба. Мне понравился дом

муфтия – главы мусульманской общины.

Христианские священники вернулись в сопровождении мусульманских коллег с

хорошей новостью, что гарнизон готов сдаться. Мы с улыбками встретили эту новость,

которую опровергли защитники полицейской крепости, открыв огонь по нашим солдатам.


Тут подошел Шмулик Городецкий и попросил разрешения обстрелять полицейский

участок. Городецкий, мой былой соперник в той драматической «дуэли» на минометах,

был весьма разочаровавшимся человеком. На протяжении всей операции, он ни разу не

имел возможности показать свой героизм, ни разу не выпустил ни одного снаряда и

сейчас очень хотел показать свою храбрость. Подумав, я разрешил ему обстрелять

крепость, чувствуя, что это нужно для поддержания морального духа его подразделения

и может быть это поможет склонить арабов к капитуляции без дальнейших препятствий.

После той дуэли я сомневался в точности его стрельбы, но в данном случае полагал, что

он просто не может промахнуться. Мы были на холме перед крепостью, которая

располагалась на другом холме примерно в миле от нас. Это была большая и простая

цель, как вошедшая в поговорку открытая дверь*. Он мог стрелять прямой наводкой.

Когда Городецкий радостно развернул свою артиллерию – две небольших стареньких

французских семидесятипятки, христианские священники страшно испугались. Они

умоляли меня не нарушать обещания и не стрелять по городу. Я напомнил им, что

обещал при условии отсутствия сопротивления, защитники крепости стреляли же по

моим солдатам. Но я успокоил их, заверив что нам нужно только подавить сопротивление

крепости, никаких повреждений в городе это не произведет. После чего кивнул

Городецкому, который навел пушки, и приказал стрелять.

Два орудия грохнули. Когда дым рассеялся, я взглянул вниз в долину и был, как

громом поражен. Казалось, никто не смог бы промазать по такой, до смешного, легкой

цели. Городецкий сделал невозможное – из мести! Это такая вот моя удача – после

стольких усилий и обещаний защитить город и сохранить религиозные святыни, я

оказался в окружении толпы кричащих возмущенных христианских священников, только

что увидевших как израильский снаряд упал далеко от близлежащей крепости в угодьях

монастыря! Представив международный шум и дипломатические протесты, я начал

действовать немедленно. Без всяких церемоний я закричал на Городецкого: «Прекрати

стрельбу и убирайся к черту!» Слава Господу, снаряды не причинили вреда, но больше я

не рисковал и с облегчением заметил, что священники скорее смеются, чем сердятся,

удовлетворенные моим смущением.


Возможно, красноармейские инструкторы Городецкого больше понимали в психологии

ведения войны, чем я. Таинственным образом вскоре после взрывов в монастырском

саду гарнизон крепости без сопротивления выкинул белый флаг.

16 июля в 20.40 я отправил триумфальное сообщение: «Назарет взят!»

Штаб бригады вскоре прибыл на новое место. Я попросил своего начальника штаба

составить документ о капитуляции на основании моего устного соглашения с

христианскими и мусульманскими священниками. Назарет безоговорочно капитулирует, а

я гарантирую, что никакого ущерба ни городу ни жителям нанесено не будет.

На следующий день «Нью-Йорк таймс» опубликовала фотографию церемонии. Кроме

Хаима Ласкова и меня на ней были мои старшие штабные офицеры и командиры

батальонов, которых я пригласил подписать капитуляцию.

Это был большой триумф. С падением Назарета, главного бастиона Каюкджи, его

позиции были сильно ослаблены по всей Галилее. Мы не понесли больших потерь и

взяли город, несмотря на Городецкого, без каких либо повреждений и ущерба для

жителей.

Тем не менее, эта легкая победа принесла мне ухудшение здоровья. С самого начала

атаки на Шафа-Амр я почти не отдыхал. Сейчас в течение нескольких бессонных дней и

ночей я перенес такое напряжение, что не мог уснуть, хотя был полностью измотан.

Лежал на полу в нашей комнате оперативной работы, метался и ворочался, но не мог

сомкнуть глаз. Я думал, что делать.

По указанию врача я бросил курить вскоре после демобилизации из канадской армии.

Два года не прикасался к куреву, но сейчас в отчаянии выклянчил пачку сигарет и лежа

тянул одну за другой. После этой ночи я опять стал заядлым курильщиком и только через

некоторое время снова избавился от вредной привычки. Вроде бы небольшая плата за

победу.

_______________________________________

*Английская идиома, означающая очень легкую для попадания цель. Прим. перев.

Глава 26. Яэль

18 июля вступило в силу второе перемирие – в последний момент поражения арабских

армий. На севере падение Назарета и окрестностей поставило войска Каюкджи в трудное

положение. Перемирие же давало время на смену позиции и спокойную перегруппировку,

после чего они могли совершать тяжелые атаки, проходившие незамеченными

наблюдателями ООН. На Иерусалимском фронте израильские силы были на грани

захвата монастыря и насосной станции в Латруне, что позволило бы им открыть старую

дорогу на Иерусалим. Перемирие дало Арабскому легиону возможность избежать

серьезных потерь. На юге египтяне отходили под давлением израильского

контрнаступления и тоже спаслись благодаря навязанному ООН перемирию.

Для меня все это было горькой иронией. Несколькими месяцами ранее, когда только

что созданному государству Израиль грозила неминуемая гибель, ООН шумела, но

ничего не делала, чтобы остановить нашествие арабских армий. В трудный для Израиля

час ООН не делала почти ничего, чтобы ему помочь. Когда же у оккупантов пошла кровь

из носу, и наши войска начали побеждать, Совет Безопасности стал поспешно давить на

израильских лидеров, заставляя их прекратить огонь, вырывая у армии практически

состоявшуюся победу. (Такому пристрастному наблюдателю как я понятно, что с тех пор

роль ООН во всех арабо-израильских войнах была одинаковой. Совсем недавно, в 1973

году, ООН ничего не сделала, чтобы остановить египетско-сирийское нападение, но

активно вмешалась, когда израильская контратака грозила уничтожением окруженной 3-

ей египетской армии и подошла к Дамаску на расстояние пушечного выстрела). Мои

чувства к политике ООН не смягчили поведение ее наблюдателей. Частенько они весело,

без предупреждения, подходили к нашему переднему краю со стороны противника.

Противник это или нет разобрать было нелегко. Я резко предупреждал, что если они

будут продолжать вести себя столь развязно, то в один прекрасный день схлопочут пулю.

На мои советы не обращали никакого внимания. Возможно, несколько близких промахов

наших часовых прояснили ситуацию более эффективно.

Для 7-й бригады перемирие не было совсем уж нежелательным. Мы отошли в

западную Галилею для отдыха и переформирования. На своих позициях остался только

72-й батальон Джекки. Остальные заняла милиция, дав нам передышку. Тем не менее об

ослаблении бдительности не было и речи. Хрупкость перемирия и недоверие Израиля к

намерениям противника, возможно, характеризовал тот факт, что, дав короткий отпуск,

мне приказали находиться поблизости и быть готовым принять командование полевыми

частями западной Галилеи в экстренном случае. Вскоре выяснилось, что

предосторожности оказались ненапрасными.

Во время перемирия агрессивность арабов росла день ото дня. На нашем фронте в

западной Галилее Каюкджи возобновил локальные нападения на еврейские поселения и

позиции, достигнув некоторого начального успеха, действуя против плохо вооруженных и

необученных милицейских частей, сменивших нас. Но усиленный батальон Джекки был

на месте и вышел преподать урок войскам Каюкджи. Ведомый своей англоговорящей

ротой под командой американца Нормана Шутцмана, 72-й батальон вернул все свои

позиции, потерянные в западной Галилее и проник глубже внутрь вражеской территории.

В одной из таких контратак взвод из той самой англоговорящей роты открыл счет в

этой войне. Двигаясь по пересеченной холмистой местности, они оказались

пригвожденными к земле пулями снайперов, укрывшихся за скалами на холмах над ними.

Командир взвода лейтенант Айя Фельдман приказал солдатам примкнуть штыки, после

чего, завыв как предвещающие смерть привидения, они пошли на арабские позиции.

Увидев, что на них движется по холму, изумленные арабы сбросили обувь и в ужасе

разбежались. Насколько я знаю, впервые в израильской армии солдаты примкнули

штыки.

Несмотря на быстрый и эффективный ответ 72-го батальона Каюкджи продолжал

локальные атаки в разных частях западной Галилеи. Эти постоянные уколы во время

перемирия не прекращались, и я начал требовать разрешения на полномасштабную

карательную операцию. Просьба была отклонена по понятным политическим мотивам, и

мы должны были ограничиться контратаками против конкретных арабских выпадов. Не

моя была идея воевать, но и не моя была идея заключать перемирие.

Вроде заняты мы были не очень, но были и «международные» проблемы. После

отражения арабских атак батальон Джекки двинулся вперед для захвата вражеских баз.

Пусть и во время прекращения огня, но наблюдатели ООН согласились, что мы имеем

право, поскольку арабская сторона спровоцировала инцидент. Наблюдатели изменили

карту, отметив эти арабские позиции как оккупированные Израилем. И тут же сделали эти

отметки бессмысленными, присудив арабам контроль за дорогой, ведущей к этим базам!

Естественно мы отказались признать такой абсурд. По нашему настоянию офицеры ООН

в конце концов уступили и передали нам дорогу.

Инцидент усилил мое дальнейшее возмущение ООН. Для меня этот демаркационный

спор был последней соломинкой. С того момента я настоял, чтобы наблюдатели ООН

заказывали пропуска в штабе 7-й бригады, прежде, чем посетить наши передовые

позиции. Из-за однобокой сущности ООН я им просто не доверял!

Во время перемирия я был занят так же, как и во время войны, считая своей

обязанностью участвовать в любых действиях с участием подразделений нашей бригады.

Действий было много, что требовало постоянных разъездов. Кроме того, батальоны,

отдыхающие от пристутствия на передовой, привлекались к активной учебе.

Продолжались углубленные курсы для офицеров и сержантов с моим активным участием.

Кроме того, батальоны, отдыхающие от присутствия на передовой, привлекались к

активной учебе. Продолжались углубленные курсы для офицеров и сержантов с моим

активным участием. Что было еще хуже – повторяющиеся приступы малярии,

вызывающие лихорадку. Мое физическое состояние вкупе с нервным напряжением

ожидания разрешения полномасштабной операции против Каюкджи, постоянные

донесения разведки, предупреждающие о возможности угрозы со стороны маленькой, но

хорошо вооруженной ливанской армии – новый нежелательный фактор, - все это вместе

сделало меня весьма раздражительным командиром. Что и неудивительно - приняв три

месяца назад бригаду, я все время был в работе.

Однажды я вернулся в Акко с передовой, где мы контратаковали войска Каюкджи. Это

был длинный и утомительный день после нескольких бессонных ночей. Усталый, я

вернулся в свою тогдашнюю комнату в номере недавно уехавшего английского

комиссара. Стянул одежду, рассчитывая на несколько часов отдыха, и только собрался

нырнуть в постель, как раздался громкий стук в дверь, сопровождаемый голосом моего

шофера Йосси, зовущим «Адон Бен! Адон Бен!» («Сэр Бен!»). Сердито спросив, что ему

надо, услышал, что пришел посыльный с пакетом из Северного командования.


«Какого черта ты не принял его?». – раздраженно спросил я.

Йосси сказал виновато, но настойчиво: «Она не отдает никому, кроме вас или вашего

заместителя, а его нет поблизости»

Ясно. Выбора не было, что злило еще больше. Накинув одежду, выскочил во

внутренний двор. Не заметив в раздражении, что Йосси назвал посыльного «она»,

удивился, столкнувшись со стройной девушкой в аккуратной коричневой

хлопчатобумажной форме. Однако был слишком возбужден, чтобы обратить на нее

внимание. Грубо выхватив протянутый конверт, не поблагодарив, повернулся и зашагал в

номер. Пока взбирался по лестнице, злость утихла, и я смог задуматься. Что я за

противный ублюдок, если так обращаюсь с посыльным? В памяти отложилось, что надо

извиниться, если мы встретимся еще раз. За тот краткий миг, что видел ее, запомнились

длинные волнистые черные волосы, необычайно крупные карие глаза. Мелькнула мысль,

что если встречу ее, то узнаю.

На следующий день спросив о ней, узнал, что зовут ее Яэль Лифшиц. В тот день мне

нужно было поехать в штаб Северного округа, переехавший в Назарет. Со мной был

Иегуда Вербер, плотный рыжий командир 71-го батальона, в настоящее время мой друг.

По дороге расспросил его про Яэль. Оказалось, что он учился в школе вместе с ее

братом Авигдором и потому хорошо ее знает. Пообещав нас познакомить, он выполнил

обещание, когда мы добрались до Назарета.


Встретив Яэль во второй раз, я шутливо извинился за свою вчерашнюю грубость.

Извинения были приняты благосклонно, видимо не все офицеры, с которыми ей

приходилось иметь дело, отличались хорошими манерами. Из разговора с ней

выяснилось, что она капрал, занимает важную должность – секретарь моего друга

(иногда оппонента) Мотке Макклефа, начальника оперативного управления Северного

округа. Именно она вчера печатала совершенно секретные приказы, а когда не нашлось

офицера, чтобы их доставить, вызвалась выполнить поручение, что и привело ее в мою

квартиру как «посыльного». Прежде чем мы расстались, у меня была еще одна

возможность рассмотреть ее. Вчерашнее впечатление подтвердилось: очень красива.

Утро в штабе прошло в совещаниях и обсуждениях. Полностью освободившись, я

пригласил Яэль пообедать с нами. Пришел Иегуда, мой заместитель Йосеф Эйтан

(Эйсен) и ее начальник Мотке. Мы отправились в близлежащий ресторан Виктора,

славящийся арабской кухней.

Трапеза была запоминающаяся. Когда она закончилась, я был очарован и влюблен до

безумия. Следующие дни был крайне занят подготовкой к первой попытке того, что

впоследствии назвали «Операция Хирам», и мало видел Яэль, но в мыслях она редко

покидала меня. Видимо как-то мои чувства были заметны, а может быть Иегуда или

Йосси «донесли» на меня. В любом случае солдаты бригады, казалось, догадывались о

причине рассеянности командира, чувствовался их большой интерес к зарождающемуся

роману.

Поведение двух моих ближайших помощников было особенно интересным. Один –

личный адъютант Макс Чиниц. Крепко скроенный мужчина, служивший в Хагане, на

севере, много лет, заработавший авторитет отвагой и храбростью. Другой – Йосси, мой

водитель. Маленький, жилистый, крепкий и сильный как бык, не боявшийся никого и

ничего и готовый драться по любому поводу. Мало кто мог ужиться с ним из-за острого

языка и вспыльчивости. Эти особенности можно было объяснить его прошлым. Он был

партизаном в Европе, бился сначала в Польской армии, потом в Красной Армии, позже

вернулся к полякам. Когда польскую дивизию перевели из России в Палестину,

дезертировал и остался в стране как «нелегальный иммигрант». Теперь кроме того, что

он был моим водителем, это был еще и мой телохранитель, и моя няня. Когда он был

рядом, любой, плохо посмотревший на меня, рисковал жизнью.

Совсем разные, Макс и Йосси были отличной командой. Рядом с ними я ощущал себя

в полной безопасности. Следя за мной, как две наседки, они заботились и о моей личной

жизни. До сих пор, если я останавливался поговорить с девушкой, чье поведение было

неподходящим для тридцатипятилетнего холостяка, они делали все возможное, включая

и очень нечестные методы, чтобы отговорить меня от демонстрации слишком глубокого

интереса. С Яэлью их поведение было совсем другим. Они видели, что происходит, и как

мать, мечтающая о внуках, делали все, чтобы поддержать меня, не упуская случая

сказать, какая она замечательная девушка. Их взгляды горячо поддерживали остальные.

Когда ко мне зашел Хаим Ласков, я хотел представить его Яэли. Он удивил меня, заявив, что они давным-давно более чем знакомы. Близкий друг семьи Лифшиц, он относился к

Яэли как к младшей сестре. От него я узнал много хорошего о ней и ее семье. Его теплые

рекомендации много значили для меня, поскольку исходили от человека, бывшего в то

время моим лучшим другом.

Хаим и другие мои друзья, знакомые с Лифшицами, рассказали массу подробностей о

личности Яэли. Ее отца, Давида Лифшица, всем известного как «Абба» (на иврите

«отец»), хорошо знали в Ишуве. Родившийся в России, он мальчиком приехал в

Палестину в 1912 году учиться в гимназии Герцля в Тель-Авиве, где учился с такими

знаменитыми одноклассниками, как Моше Шарет, позже первый министр иностранных

дел Израиля и заместитель премьера. После выпуска вернулся в Россию учиться на

инженера, но все было сметено революцией 1917 года. Его схватили белые и

приговорили к смерти. Находясь в тюрьме в ожидании казни, он был неожиданно

помилован по прихоти белого генерала, отпустившего его. Позже он стал уездным

комиссаром просвещения при первом большевистском правительстве, но оставаться в

России не хотел. С женой и годовалым сыном Авигдором они бежали из страны через

турецкую границу. Оттуда – в Палестину. Здесь вскоре пригодились его инженерные

познания, и он стал одним из основателей Палестинской Электрической корпорации.

Когда мы познакомились, он был менеджером хайфского филиала Палестинской

компании Холодильных Хранилищ, а также занимал высокий пост в министерстве

обороны, отвечая за снабжение армии. Яэль, второй ребенок Лифшица, родилась в

Палестине.

Как любому безумно влюбленному мне страстно хотелось проводить время со своей

девушкой. Понятно было, что перемирие скоро закончится, и я буду по горло в

сумасшедшей работе. Приехав в Палестину шесть месяцев назад, я ни разу не был в

отпуске и чувствовал, что и заслужил его, и крайне в нем нуждаюсь. Сдав бригаду своему

заместителю Йосифу Эйтану, я ушел в отпуск, предвкушая, что несколько дней проведу с

Яэлью. Это был замечательный отпуск, но закончился он не совсем так, как я

планировал.


Приехав в Хайфу, я застал записку от Меира Вейсгала, только что приехавшего из

Канады с письмами от моих родителей. Когда я нашел его, он настоял, чтобы мы вместе

поужинали. Я объяснил, что уже договорился встретиться с Яэлью, но он не отступал.

«Приводи ее с собой». – скомандовал он. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть

головой и принять приглашение.


Меир Вейсгал прошел большой путь с 1928 года, когда молодым одаренным

журналистом поступил на работу к моей матери редактором торонтовского «Еврейского

стандарта». В переходный период он занял видную должность в сионистском движении,

вырос до помощника Хаима Вейцмана, президента Всемирной Сионистской организации,

позже первого президента Израиля, став его доверенным лицом. Меир был и есть

колоритная личность, хорошо известный своим грубоватым остроумием. Вейцман же

напротив, был благородным и несколько надменным. Меир единственный, кто позволял

себе выражаться просто и даже неприлично в присутствии такого важного лица. При этом

Вейсгалл был очень близок с Вейцманом, поддерживал его в борьбе с соперничающими

еврейскими группировками и лидерами. После смерти Вейцмана Меир сменил его на

посту почетного ректора Вейцмановского научного института в Реховоте. В

столкновениях с трудностями или оппозицией ему помогал исключительно сильный

характер.


Конечно, я очень хотел встретиться с ним и узнать новости от родителей. Но меньше

всего меня интересовало его приглашение на ужин. Имелся другой, намного более

важный план на вечер. В этот день я должен сделать предложение Яэли!

Согласие поужинать с Меиром поставило меня в трудное положение. Что я должен

делать? В конце концов, пришло решение. Сначала я делаю предложение Яэли, а потом

мы едем в отель к Меиру.

Я поехал за Яэлью на штабной машине. Вроде все решено, но когда мы встретились,

так смутился, что язык прилип к нёбу. Я пытался ходить окольными путями, спрашивал,

где бы она хотела жить, в Реховоте или на горе Кармель. Хотела бы она побывать у меня

в семье в Канаде? Так я и ходил вокруг да около, не решаясь задать прямой вопрос. Бен

Дункельман, гордящийся своей прямотой и открытостью, не мог пошевелить языком, не

мог сказать то, что должен был сказать!


Дорога оказалась слишком короткой, чтобы успеть справиться с нерешительностью.

Мы подъехали к отелю прежде, чем я добрался до основной темы разговора. Я вышел из

машины, проклиная свою трусость.

Уже наступил вечер, отель был затемнен. Меир ждал нас на улице, и я представил

Яэль. Реакция Меира была типичной: поскольку там, где мы стояли, было темно, он взял

ее за руку, провел в отель, посадил под лампу и подверг внимательнейшему изучению.

Затем лицо его расплылось в широкой улыбке, и он провозгласил: «По мне она

определенно в полном порядке. Можно я позвоню твоей матери, обрадую ее хорошей

новостью?»

Я скорчился. В этот момент ни моей матери, ни кому-либо другому говорить в этом

смысле было нечего. Я еще не решился сделать предложение Яэли и могу только

догадываться, каков будет ответ. Пока мои откровенные намеки и неявные вопросы не

вызвали никакой реакции.


Не обращая внимания на мое смущение, Меир продолжал давить на меня, наступая

коваными сапогами на хорошие манеры и наши переживания. «Вос вартс ду? - перешел

он на идиш, - Чего ты ждешь? Где вы собираетесь жить?» Он все лучше понимал, что мы

значим друг для друга и не скрывал своих мыслей. Расспросы продолжались: «В чем

дело? Ты не любишь эту девушку?». Тут же, не дожидаясь ответа, поворачивался к Яэли

и подвергал ее параллельному допросу. «В чем дело? Не можете принять решение?», –

ругал он ее. К счастью, Яэль не первый раз сталкивалась с ним и не была совсем уж не

подготовлена к такой манере общения. Была маленькая хитрость в этих выпадах,

вызванных хорошими побуждениями. Мое смущение и неудобство росли с каждой

минутой. Я чувствовал, вероятно, по какой-то причине, что весь зал с интересом следит

за нашим разговором, поскольку Меир не умел говорить шепотом...

В конце концов, мое терпение кончилось. Когда внимание Меира переключилось на

что-то другое, я отчаянно прошептал Яэли: «Ты не возражаешь?» Получив безмолвный

утвердительный кивок, гордо объявил: «Яэль и я собираемся пожениться!» Прошло около

месяца с того дня как Яэль пришла с пакетом в мой штаб и встретила такой грубый

прием.

Мейер, конечно, пришел в восторг. Крикнув: «Я должен сказать Розе», - он побежал

давать телеграмму моей матери. Вернулся в замечательном настроении все еще

агрессивно любопытный. Почему мы не сказли ему сразу, хотел бы он знать. Не верил в

желание держать это в секрете. Я уверен, что еще меньше поверил бы он в то, что

предложение было сделано только что, прямо за этим столом, пока он справлялся у

официанта о десерте. С того ужина в отеле «Лев Харкармель» Меир всегда настаивал,

что сделал предложение за меня. Хотя это и гипербола, он может справедливо

утверждать, Хотя это и гипербола, он может справедливо утверждать, что именно

ситуация придала значительную силу его настойчивости.

В тот вечер я слегка отомстил Меиру за его штурмовую тактику. Поскольку у меня не

было с собой денег, он должен был дать мне в долг для покупки свадебных колец. Эта

ссуда была уникальна в своем роде. Я член правления Института Вейцмана, группы,

которая отвечает за сбор средств в его фонд. Уверен, что я единственный, кто совершил

обратный процесс – одолжил деньги у правления.

Спешка Меира создала неловкую ситуацию. Я объявил о женитьбе, еще даже не

будучи знаком с родителями Яэли, не спросив их согласия. Эта оплошность была

исправлена на следующий день, когда я пришел в их прекрасный дом на вершине горы

Кармель. Там я обнаружил, что мое беспокойство по поводу их неведения беспочвенно.

Израиль страна маленькая и «Абба» Лифшиц получал полные и своевременные доклады

о нашем романе.


Тем временем Яэль и я решили сделать свадьбу прямо сейчас, пригласив только

ближайших родственников и нескольких друзей. Узнав об этом, Лифшицы попросили нас

отложить церемонию на неприемлемо долгое для нас время - десять дней. Чтобы

позвать «несколько», как они выразились, друзей и устроить свадьбу как положено. Для

нас это звучало как вечность, но мы дали себя уговорить.


На короткое время грядущая свадьба стала самым важным событием в мире и мы

позволили себе забыть о войне. Но реальность грубо вломилась в нашу идиллию. 10

сентября зазвучали сирены воздушной тревоги и вражеский самолет, взревевший в небе,

сбросил на город бомбы. Одна из них попала в детский дом, убив сорок детей.


Вскоре, когда налет кончился, и мы собрались за обедом, война вмешалась снова.

Зазвонил телефон. Это был Мотке Макеф, попросивший немедленно явиться к нему

домой на Кармель за срочными приказами. Кладя трубку, я увидел необычную улыбку на

лице будущего тестя. Подозреваю, он думал, что спор насчет дня свадьбы

приостановлен. В ближайшие дни независимо от нашего желания мы с Яэлью будем

заняты другими делами, и на такое баловство как свадебная церемония просто не будет

времени.

Глава 27. Операция Хирам

Двойное подданство

Отец Яэли отвез меня к Мотке домой. Там уже был Моше Кармель, командующий

Северным округом. Они вкратце обрисовали серьезность ситуации. Под прикрытием

перемирия войска Каюкджи переформировались и вновь стали агрессивны. Их набеги в

западной Галилее столкнулись с жесткой реакцией 7-й бригады, и наш сектор фронта был

относительно спокоен. Но в северной Галилее арабы вели активную кампанию. Они

взяли в осаду горное поселение Манара. Когда бригада «Кармели» попыталась послать

туда помощь, войска Каюкджи устроили засаду, что повлекло тяжелые потери в колонне

подкрепления. Арабы продолжали контролировать высоты вокруг Манары, с которых

господствовали над идущей с севера на юг дорогой, связывающей район Метуллы с

остальным Израилем. Несмотря на потерю Назарета и удары 7-й бригады силы Каюкджи

теперь надежно укрепились в центральной Галилее и их атаки на севере приобретают

угрожающую силу.

Понятно, что это вопиющее нарушение соглашения о перемирии. Израиль потребовал

вмешательства ООН. Пять дней шли непрерывные переговоры при посредничестве

наблюдателей ООН, но арабские командиры дерзко отклонили требование Израиля

соблюдать договор о прекращении огня. Эта непримиримая позиция арабов обрадовала

меня, так как явным образом взваливала на них вину в прекращении перемирия и

убирала последние политические преграды для полномасштабной операции против

Каюкджи, которой я добивался. Когда Моше Кармель посоветовал мне эту операцию

возглавить, я без колебаний объявил о своей готовности выполнить задачу. Мой план

атаки давно был готов, проработан до последней детали. Фактически операция началась

месяц назад и все подготовительные этапы были успешно завершены, когда в последний

момент атаку отменили.


Суть плана была проста. Каюкджи контролировал большую часть галилейских холмов,

тогда как наши силы были на равнинах и у подножий к востоку, югу и западу. Поскольку

выход к холмам легче всего был с запада и юга, ясно, что с этих сторон арабы и ожидали

штурма. Каюкджи сосредоточил большую часть своих сил на западе, так как постоянное

давление 7-й бригады убедило его, что угроза исходит именно оттуда. На востоке он не

оставил никого, считая это вполне обоснованным. Местность там была

труднопроходимая, а единственная дорога из Цфата в Мейрон блокирована. Эта дорога и

в лучшие времена была трудной. Начиналась она на высоте 3000 футов в Цфате и затем,

извиваясь, спускалась на самое дно долины, где пересекала пять больших водоводов,

спроектированных для выхода зимней дождевой воды. Наши разведчики доложили, что

все это было взорвано и заминировано противотанковыми минами и минами-ловушками.

Из-за непроходимости дороги и отсутствия заметных израильских сил в районе Цфата

Каюкджи очевидно счел эту сторону безопасной, потому я и планировал атаковать с

востока.

Я понимал, что атака из Цфата будет успешной при выполнении двух существенных

условий. Атакующие части должны быть сконцентрированы в Цфате, дорога должна быть

приведена в нормальное состояние и, разумеется, оба этих действия должны быть

сохранены в полной тайне, чтобы Каюкджи не усилил свой открытый восточный фланг.

Условия казались невыполнимыми, но, проработав все подготовительные этапы, я сумел

убедить Моше и Мотке, что надо делать и как надо делать.


Примерно за месяц, 16 сентября вся бригада на базах береговой равнины и

окрестностей погрузилась в машины и с наступлением темноты выехала. Сделав

немыслимый крюк, чтобы двигаться только по еврейским территориям, колонна прошла

на юг, потом повернула на восток через Афулу и Тиверию, потом вышла на крутую и

извилистую дорогу к Рош-Пине и Цфату. Этот ночной бросок был настоящим подвигом.

Не включая фар, следуя строгому запрету, водители, напрягая зрение, ехали по

извивающимся дорогам. Пока колонна следовала по длинному тяжелому пути,

напоминающему американские горки в угольной темноте. Казалось, только чудо проведет

нас без того, чтобы какая-то машина не сбилась с пути, или не врезалась в другую, или

просто не рухнула с узкой дороги в пропасть. Однако рота военной полиции бригады это

чудо сотворила. До рассвета все благополучно прибыли в Цфат без единого

происшествия. По прибытии подразделения быстро заняли укромные места, где должны

были скрываться до часа 0, начала штурма, назначенного на вечер.


Пока бригада осуществляла это изматывающее нервы ночное перемещение,

небольшой отряд умелых и самоотверженных солдат занимался еще более опасным

делом. Под покровом ночи инженерная рота бригады пробралась к блокированной дороге

Цфат - Мейрон и незаметно начала убирать завалы и мины. Каждый знает, что это

наиболее опасная и тонкая работа в лучшие времена. Сейчас она была трудной вдвойне.

Работая рядом с арабской деревней, саперы должны были действовать на ощупь в

полной темноте, изо всех сил пытаясь не издать ни звука, который мог быть услышан

наблюдателями. Поскольку очистить все пять водоводов за одну ночь невозможно,

саперы начали за сутки до атаки, что требовало особой осторожности и скрытности. Если

бы арабы поняли, что мы собираемся делать, на следующий день у Каюкджи было бы

достаточно времени, чтобы развернуть часть его войск на позициях, контролирующих

дорогу и лишить нас возможности действовать по плану.


Каким-то образом инженерам удалось невозможное. Под командой А. Ниссана

(Ниссенбаум), наиболее исполнительного и квалифицированного офицера, обучавшегося

инженерному делу в британской армии, они завершили большую часть работы до

рассвета, заставившего их отойти.


17 сентября к утру мы выполнили большую часть подготовки: бригада прибыла в

Цфат, множество завалов на дороге были убраны. Этой ночью инженеры должны

завершить свою работу. В то же время пехота совершала изнуряющий переход вверх по

холму в направлении Мейрона. Как только дорога будет подготовлена, штурмовые

подразделения пойдут в атаку.


Все было готово. Пока медленно тянулся день, возрастало напряжение ожидания

предстоящего штурма. Весь день со своего наблюдательного пункта я тревожно

разглядывал в бинокль холмы, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки необычной

активности арабов, означающие, что они почувствовали приближение чего-то. К моему

облегчению все было тихо и спокойно. Похоже, они ни о чем не догадывались. Если так,

мы нападем абсолютно внезапно и успех операции гарантирован.


Вечер близок, скоро войскам выступать. И вот, в момент почти максимального

напряжения, высшее командование приказало отложить атаку!


Найти объяснение было нетрудно. В этот день в Иерусалиме был убит граф Бернадот,

посредник ООН. Чувствуя, что ООН действует весьма против Израиля, отвечающего за

это преступление, я, как и многие израильтяне, не сомневался в том, что его совершил

агент-провокатор. Хотя провокации Каюкджи давали юридические основания для

наступления, наши приготовления, тем не менее, были техническим нарушением

прекращения огня и могли быть использованы как повод для нападения непосредственно

на нас.


Сначала атаку только отложили. Потом последовала еще одна отсрочка. Потом еще

одна. В конце концов, вся операция была отменена. 27 сентября я приказал бригаде

возвращаться в западную Галилею. Снова мы двигались в тишине ночью, приняв все

меры, чтобы скрыть передвижение от противника. Я не хотел информировать Каюкджи,

что целая бригада сосредоточилась в Цфате скрытно от него. Это подсказало бы ему, что

мы собирались делать. Время потребовало отменить план, но я чувствовал, что придет

день и он вступит в действие. По той же причине я приказал Ниссану заменить большую

часть мин и мин-ловушек, убрать все признаки ремонтных работ на водоводах, чтобы

противник не заметил, что завалы хоть как-то изменились. Наши предосторожности

оказались весьма эффективными. Хотя тысячи людей знали о готовящейся атаке, арабы

не имели ни малейшего представления о наших действиях. Это была впечатляющая

демонстрация секретности.

И вот месяц спустя, сидя в доме Мотке в Хайфе, я напомнил ему и Моше об

отмененном штурме. Теперь, когда полномасштабной операции против Каюкджи дан

зеленый свет, мое предложение простое: атаковать, как было запланировано.


Меня ждал неприятный сюрприз: Мотке не согласился. Вместо этого он предложил

атаковать с наших нынешних позиций на западе, двигаясь через холмы по дороге

Нахария – Таршиха! Он счел мой план атаки с востока непрактичным, трудно

выполнимым из-за необходимости тайного перемещения тысяч солдат по плохим

дорогам, а также тяжелой работы для инженеров по приведению в порядок дороги Цфат-

Мейрон. Почему не использовать лобовое решение?

Я счел его идею в целом непонятной, так и заявив. Большинство подразделений

Каюкджи сейчас прочно заняли на западе хорошо оборудованные оборонительные

позиции, контролируя подъездные пути. Я удостоверился в этом, испытывая постоянную

угрозу с запада. Как следствие, с учетом еще и топографических преимуществ, оборона

противника достаточно сильна, чтобы устоять перед гораздо большими силами, чем

наши. Я согласился с Мотке, что главной целью операции должен стать захват

перекрестка дорог в Сасе. Планируя эту операцию, я постоянно помнил совет

профессора Ратнера: кто контролирует этот перекресток, тот контролирует Галилею. В

регионе мало дорог и главные сходятся в Сасе на севере. Одного взгляда на карту

достаточно, чтобы понять, что это ключ от Галилеи. Но я не видел ни малейшего шанса

пройти через Сасу, если мы будем наступать с запада, как предлагает Мотке. Было бы

элементарной глупостью предпринять лобовую атаку именно там, где противник

наилучшим образом защищен и ожидает нашего нападения.


Что касается возражений против моего плана, то я не постеснялся их опровергнуть.

Инженеры Ниссана не утратили способности освободить дорогу в отведенное время. Что

до переброски бригады в Цфат, то однажды мы это уже сделали. Во второй раз это будет

наиболее тщательно отрепетированная из всех операций, в которых я участвовал.

Вдобавок к этой генеральной репетиции в костюмах я тщательно подготовил всех

офицеров на штабных учениях с использованием огромной рельефной карте Галилеи.

Мы рассмотрели все детали. Понятно, что операция сложная, но я полностью доверял

штабу 7-й бригады. Предыдущего начальника штаба сменил мой старый друг Йосеф

Эйтан, который также отлично поработал в качестве моего заместителя. Ему помогал

очень способный офицер разведки Давид Гарфинкель. К Йосефу Манну, нашему

офицеру связи, не было никаких претензий относительно бригадных коммуникаций.

Квартирмейстер Барух Амир не имел формального военного образования, но сделал

отличную работу организовав наше снабжение. Ему во многом помог Иса Ювал

(Залцман), наш надежный и трудолюбивый адъютант, служивший в транспортном

управлении Британской Королевской армии и теперь занятый в нашей администрации.

Хотер Ишай, наш заместитель квартирмейстера, выполнял роль главного ремонтника,

затягивающего все гайки и помогавшего везде, где необходимо. Имея такой

первоклассный штаб и таких офицеров и солдат в боевых подразделениях,

великолепный коллектив смелых и преданных людей, я не сомневался, что мы

преодолеем все преграды и выполним наш план.

Мотке, видимо играя роль адвоката дьявола, отговаривал меня и продолжал

настаивать на атаке с запада. Как и прежде в жарких спорах по поводу планов штурма

Назарета, я дал ясно понять, что скорее уйду из командиров бригады, чем приму план,

который считаю непрактичным, который принесет нашим силам большие потери. Я

настаивал на преимуществах моего предложения и в конце концов после многих споров с

большим облегчением услышал, что Моше Кармель склонился к моей точке зрения. Он

согласился атаковать с востока!


Я был убежден, что решение правильное и эта убежденность повлияла даже на

личные планы. Мой будущий тесть был также приглашен на совещание и узнав о

предстоящем наступлении, снова предложил отложить свадьбу, но я уверенно настаивал

на первоначальной дате – через 10 дней, поскольку был уверен, что к тому времени

кампания закончится.


Я поспешил в свой штаб, чтобы начать операцию. Подготовительные этапы

отработали как часы. 27 октября вечером инженеры пробрались на дорогу Цфат –

Мейрон и начали уже знакомую работу по ее расчистке. В то же время остальные

двинулись с баз в западной Галилее. Снова рота военной полиции замечательно провела

колонну, но в этот раз движение с выключенными фарами по горной дороге не обошлось

без происшествия. Пропустив в темноте поворот, один из грузовиков сорвался в

пропасть. К счастью, все пассажиры спаслись, хотя и перенесли шок. Остальные машины

прошли без аварий и к рассвету солдаты и машины укрылись в холмах близ Цфата,

готовые ночью атаковать. Было 28 октября 1948 года.


Мы столкнулись с серьезным противником. Силы Каюкджи насчитывали три бригады

его арабской армии Освобождения, бригаду местных боевиков и несколько батальонов

Сирийской армии. Его войска имели также немного артиллерии, позаимствованной у

сирийцев, несколько рот бронемашин с иракцами, немцами и другими добровольцами.

Как обнаружилось во время штурма Назарета, их поддерживали несколько

«Спитфайров» (в то время всего лишь попусту ревущих над нами, но в руках умелых и

агрессивных пилотов они могли стать потенциальной угрозой и нанести серьезный урон).

Наша разведка доносила, что войска Каюкджи быстро набирают силу, постоянно идет

приток новых бойцов, обучение войск также улучшается. Но большинство арабских сил

концентрировалось в районе Таршихи, угрожая с запада, несколько подразделений

осадили Манару. Их мобильные резервы располагались в центральной Галилее возле

деревень Магар и Ар Рама, где они стратегически расположились в готовности выступить

в любом необходимом направлении. Эти резервы были моим самым большим

опасением, двинувшись на север, они могли сорвать наше наступление.


Чтобы преодолеть столь сильного противника 7-я бригада получила значительное

пополнение. Это была местная милиция, набранная из крепких приграничных

киббуцников восточной Галилеи, рота черкесов (мусульман российского происхождения)

и рота друзов, ныне подразделение израильской армии. Эти дополнительные силы

поступили под начало Иегуды Вербера. Его собственный 71-й батальон был придан

другому батальону бригады, 72-му, обоими теперь командовал Джекки Нурселла. Наша

сторона тоже не простаивала во время перемирия, то есть оба пехотных батальона

теперь имели по роте поддержки с трехдюймовыми пехотными минометами и ручными

пулеметами. Танковый батальон, 79-й, ныне возглавлял Барух Эрец,

высококвалифицированный южноафриканец, до этого бывший там заместителем

командира.


Орудий поддержки было тоже как никогда много. Кроме двух тяжелых минометов и

нескольких старых пушек, мы имели к началу атаки три средних бомбардировщика,

сейчас приданных Северному округу. Действительно сильная поддержка. Но практически

это мощное оружие не давало нам преимуществ и даже доставляло беспокойство.

«Артиллерия» состояла из двух древних французских семидесятипяток, со слишком

низкой траекторией полета снаряда, чтобы использовать их в горах. Прямой связи с

летчиками не было и не было возможности управлять ими. Результатом была

тактическая ошибка, которая могла оказаться очень серьезной. Что касается средних

минометов, то их офицер отказался подчиняться мне, заявив, что «для поддержки» не

означает «под началом» - тень командира танкистов в Хохвальде! В конечном счете,

радости от подразделений поддержки было мало.


Когда мы выступили в западную Галилею, наши позиции заняла местная милиция,

тогда как бригаде Одеда было приказано начать мощную отвлекающую атаку на

Таршиху, чтобы арабы подумали, что наши основные силы наступают с запада. Для

большего правдоподобия я послал в помощь Одеду группу бронемашин из 79-го

батальона. Машины постоянно двигались, ведя сильный обстрел, и успешно убедили

арабов, что их намного больше, чем было на самом деле.

Пока главные арабские силы были связаны на западе, мы пошли в трехэтапное

наступление, намереваясь овладеть перекрестком в Сасе, что привело бы к разгрому

Каюкджи и захвату центральной Галилеи. Первым этапом был штурм Мейрона, где наши

силы должны взорвать мост, лишив тем самым арабов возможности ввести в бой

резервы из Магара и Ар Рама. В это время саперы будут расчищать дорогу Цфат –

Мейрон. Вторым этапом запланирован захват штаба Каюкджи в Джише, который

господствовал над перекрестком в Сасе. Джиш не слишком сильно был защищен и захват

этой деревни превращал ее в базу для третьего этапа - взятия незащищенной Сасы.


Завершив трехэтапный план захватом Сасы, мы намеревались идти на Таршиху и

Тарбиху, захватив наш отряд там в тылу, а оттуда на северо-восток, чтобы отбить

Малкию.

Кроме стратегической важности этих деревень некоторые из них имели большое

историческое значение для еврейских солдат. Например, Джиш (на иврите Гуш Халав)

была последней деревней в Галилее, оборонявшейся против римских легионов, ее

защитники сражались еще два года после того, как вся провинция была занята

римлянами. Даже тогда они не были разгромлены в бою, а взяты измором. Ослабевшие

от голода, они должны были познать поражение, но предпочли упасть на собственные

мечи, нежели сдаться. Теперь, через две тысячи лет, еврейские солдаты снова

собирались сражаться в тех же холмах.


Штаб бригады расположился в Цфате, необычном и привлекательном городке, где

еврейские рабби и мудрецы много столетий руководили своими школами. Находившийся

высоко в холмах, над крутыми обрывами и долинами Цфат – мекка для художников,

пытающихся поймать замечательные цвета этих великолепных видов: снежные шапки

сирийских гор, голубое Средиземное море к западу, Галилейское море на востоке и

багровые холмы вокруг. Я тщательно изучил эту горную местность с менее поэтическими

целями, как с помощью воздушной разведки, так и с подходящей точки Цфата. После

тщательного обзора расположения арабов я был доволен, они не знают о нашем плане

атаки из Цфата. Не было никаких признаков обороны дороги Цфат - Мейрон.


28 октября перед самыми сумерками подразделения заняли исходные позиции. С

наступлением темноты и приведением их в готовность мы были напуганы ревом

самолетов в небе. В изумлении мы увидели, как самолеты с израильскими

опознавательными знаками пролетели с юга и начали бомбить главную дорогу между

Мейроном и Джишем! Мы предприняли немыслимые усилия, чтобы сохранить в тайне

наше намерение атаковать в этом месте и по непонятной мне причине какой-то офицер

штаба авиации решил начать воздушный налет! После бомбардировки я не удивился,

увидев фары трех арабских машин на дороге. Они ехали со своей базы в Мейроне на

север, в Джиш. К счастью, оказалось, что противник еще не понял, что происходит.


Стемнело, вся бригада двинулась вперед. Инженеры работали, завершая подготовку

дороги, несколько бронемашин из 79-го батальона Баруха охраняли их. В это же время

несколько маленьких арабских деревень к северу от дороги были взяты пехотной ротой

79-го батальона под командой Моше Энгеля, передвигавшейся на полугусеничных

машинах.


Чтобы двигаться скрытно я настоял на полном радиомолчании. Не зная из-за этого,

что на самом деле происходит, я перешел в мобильный передовой штаб вместе с

штабными офицерами. Предыдущий опыт научил меня, что в наступлении штаб должен

двигаться как любая боевая единица. Соответственно нас сопровождали две группы

джипов с пулеметами и одна бронемашина главным образом для аппаратуры и

связистов. Когда мы выступили, я сел в бронемашину. Выбор оказался неудачным:

штатный водитель заболел вскоре после нашего выхода, а его неопытный сменщик

пропустил поворот на дороге. Обычно это пустяковая заминка, в нашем же случае его

недосмотр вызвал более серьезные последствия, поскольку, когда машина остановилась,

мы зависли над обрывом. В тысяче футов внизу лежала долина. Залитая лунным светом

она была живописна, но не привлекательна. Пока передние колеса качались над

обрывом мы быстро, но осторожно выбрались из машины через задние двери. Как-то,

несмотря на рискованное положение машины, мы сумели сохранить ее. Но с меня было

довольно, я пересел в джип.

Несмотря на этот случай, я чувствовал себя достаточно уверенно, хотя некоторое

беспокойство гнездилось где-то в подсознании. Мы взяли на себя невероятно сложную

миссию: подготовка дороги Цфат – Мейрон, захват Мейрона, взрыв моста. Каждая из этих

задач должна быть выполнена до рассвета. Срыв любой из них позволит арабам

подтянуть резервы и сделать наше наступление безмерно тяжелее и дороже. Офицеры

оперативного управления штаба Северного округа сомневались в выполнимости этих

задач к утру. Были ли они правы?


Сейчас инженерам пришлось тяжело работать, чтобы убрать оставшиеся завалы и

очистить водоводы. Они работали решительно и быстро, расчищая объезды там, где

дорога была непроходима. Но такой процесс не мог долго оставаться незамеченным.

Арабы, встревоженные шумом, начали стрелять по ним. Теперь вступили наши

бронемашины и, стреляя через головы саперов, обрушили интенсивный обстрел на

позиции врага. Это отвело угрозу от саперов и позволило им продолжить работу. В 3.30

утра, задолго до рассвета, инженеры выполнили задание, и дорога была свободна!

79-й батальон немедленно двинулся вперед к пересечению с дорогой Мейрон – Джиш.

В соответствии с планом отряд бронемашин повернул налево и пошел на юг помочь 72-

му батальону штурмовать Мейрон. Одновременно две роты 79-го батальона –

бронемашины и пехота на полугусеничных машинах – ринулись в Джиш.

Джиш располагается на холме в четырех тысячах ярдов от ключевого перекрестка в

Сасе. Каюкджи сделал его основной базой, расположив там штаб, но защитил слабо,

сочтя неприступным.

Как узнали римляне две тысячи лет назад, эти крепости на вершинах холмов под

защитой решительных солдат почти невозможно взять лобовым штурмом. Нашими

преимуществами были только быстрота и внезапность, которые мы использовали

максимально.

Бронированные машины Амоса Бенина ревели вдоль дороги, вплотную за ними шла

рота Энгеля на полугусеничных машинах. Это было воодушевляющее зрелище:

громыхающая в открытую по склону холма техника, поднимающаяся к вражеским

позициям, стреляющая в ночь из всех пушек, в то время как другие подразделения для

поддержки наступающих открыли огонь по Джишу и соседней деревне Сафсаф. Атака

была зрелищной и рискованной. Бронемашины устремились на вражеские позиции,

ошеломив арабов, не дав им опомниться. В короткое время 79-й батальон завладел всем

районом. Барух приказал солдатам растянуться и занять фланги так, чтобы объединить

вновь захваченные позиции, превратив их в надежную базу для штурма Сасы, который

должен был начаться, как только все будет подготовлено.


Сасу должен был атаковать 72-й батальон Джекки. Ранним утром его солдаты

завершили оккупацию Мейрона и взорвали мост на юге. После того, как их сменил 71-й

батальон, занявший оборону вокруг Мейрона, 72-й батальон пошел на Джиш вместе с

ротой солдат бывшего Эцеля в авангарде.


План был сложный, он требовал, чтобы одна группа, оставив небольшой отряд солдат

в тылу и на флангах для прикрытия наступления, перекатывалась через другую. Но все

сработало. Захваченные позиции были объединены и оборонялись 71-м батальоном и

дополнительными ротами под командой Иегуды Вербера, тогда как 79-й освободился и

соединился с солдатами Джекки для короткого стремительного штурма Сасы.


Рассветало. Мы полностью контролировали Джиш и окрестности, но времени почивать

на лаврах не было. Наша неожиданная атака застала Каюкджи врасплох, однако скоро он

должен оправиться от шока. С достаточной уверенностью можно сказать, что его пехота с

поддержкой бронемашин двинулась с севера вниз контратаковать наши позиции возле

Джиша. Они наступали, скорее всего, с перекрестка в Сасе, но сейчас перекресток был

под огнем наших пушек и бронемашин 79-го батальона. Полугусеничные машины тоже

были готовы к бою с вражескими броневиками. Также отряд нашей пехоты быстро

выдвинулся с базы на горе Ацмон, чтобы атаковать арабов с южного фланга. Группа

штаба бригады с ручными пулеметами вступила в бой здесь и сыграла решающую роль

в отражении контратаки. Это был короткая, но жестокая схватка. В конце концов наши

войска оттеснили врага, взяв под свой контроль перекресток*.


Теперь мы разослали наши отряды перекрыть дороги во всех направлениях, чтобы

заблокировать остатки сил Каюкджи, отступающие к северу непрерывным потоком по

дороге на Малкию. Мы послали бронемашины к Малкии, другой отряд пошел в Таршиху,

где отвлекающая атака бригады Одеда с востока удерживала большую часть войск

Каюкджи. Наше неожиданное нападение с тыла стало последним ударом, и они

прекратили всякое сопротивление. С наступлением вечера все цели были достигнуты.

Я слишком устал, чтобы ощущать какой-то реальный восторг. Это была четвертая

подряд бессонная ночь. Ночь перед операцией была занята планированием и

подготовкой. Затем ночь перемещения в Цфат и сама операция. Сейчас в темноте под

оливковыми деревьями Сасы мы рассуждали, как использовать наш успех для

ликвидации остатков арабского сопротивления. Я, как и остальные офицеры, был в

плохом состоянии. Глаза слипались, мы решили совещаться стоя, потому что сидя

заснули бы. Нескольким солдатам было поручено тормошить нас, пока наши

покрасневшие глаза разглядывали карту.

На рассвете следующего дня мы доложили об освобождении Малакии. Это означало,

что за 36 часов после выхода из Цфата мы овладели всей Галилеей. Операция «Хирам»

блестяще завершилась, превзойдя наши ожидания. Захватив дороги, мы вынудили

остатки разбитых войск Каюкджи уходить на север в Ливан, используя горные русла и

овечьи тропы. Хотя около четырехсот его солдат были убиты, главные силы отступили

через границу. Поскольку наши войска наступали им на пятки, солдаты Каюкджи бежали,

бросая оружие, вещи и даже обувь. Они получили основательную трепку. Нанеся им урон

в живой силе, мы собрали еще и богатые трофеи: полторы тысячи винтовок, три пушки,

два броневика, двенадцать легковых машин, четыре пулемета и три противотанковых

ружья. Эта ощутимая добавка к нашему вооружению была принята с большой радостью.

Более удивило то, что среди трофеев оказалось много скота, брошенного

убежавшими хозяевами. Не зная, что с ним делать, я отправил животных в местные

киббуцы, за что позже получил строгий выговор от Бен-Гуриона. Он сказал, что мне

следовало держать их до передачи «соответствующим инстанциям». Все объяснения, что

я командую солдатами, а не пастухами, не смогли умерить его негодование. Возможно,

он негодовал бы еще больше, если бы смог придти на нашу свадьбу, где сотни солдат

бригады несли подносы с мясом...

Проверив наши позиции в Малкии, я приказал выставить дозоры. Один из них

возглавлял лейтенант Айя Фельдман, бравый молодой офицер, проведший ту

знаменитую штыковую атаку в западной Галилее. Во время движения его дозора вдоль

ливанской границы Айя был убит снайпером, выстрелившим с вершины холма из Ливана.

Эта смерть буквально была шоком для всех нас, поскольку Айя был любимцем бригады.

Она была вдвойне шокирующей, потому что бои, казалось бы, закончились. Во всей

операции подразделения под моей командой потеряли трех человек убитыми. Учитывая

масштаб выполненных задач, можно считать чудом, что мы так легко отделались. Это

было повторением рекорда в канадской армии, которым я гордился. Там, исключая штурм

Мушова, подразделения под моей командой несли относительно малые потери.


Эти малые потери однако не были случайностью. Вся операция планировалась так,

что мы проводили минимум лобовых атак. Большей частью операция состояла из

тщательно планируемых передвижений войск, которые не встречали сопротивления,

поскольку пересекали трудно проходимую горную местность, где поблизости не было сил

противника. Атаковали мы внезапно и с тыла. В результате победа оказалась блестящей

и досталась необычайно малой ценой.

Дозор Айи был не единственным, попавшим под обстрел из-за ливанской границы.

Другие подразделения тоже попадали под случайные снайперские пули с примыкающих

холмов. Поэтому я попросил Северное командование разрешить мне занять

стратегически важно расположенные приграничные деревни, объяснив, что их

представители приходили к нам с просьбой - войти и защитить их от войск Каюкджи,

искавших там пристанища. Просьба не была такой странной, какой могла показаться.

Жители этих деревень в большинстве были христианами и веками терпели гонения от

мусульман. Они всегда были дружелюбны к евреям.

В это время, сразу после операции «Хирам» было легко войти в Ливан. Если даже мы

бы проехали до их столицы, Бейрута, уверен, не встретили бы сопротивления ливанцев,

встречавших наши передовые патрули цветами, как армию-освободительницу. Эти

передовые патрули хорошо зашли за границу. Некоторые мои солдаты дошли до берегов

Литани, где миллионы литров замечательной пресной воды – достаточной для орошения

гигантских площадей, как в Израиле, так и в арабских странах – впустую сливались в

Средиземное море. Текущая река была искушающим зрелищем, мы долго думали, что

Израиль смог бы сделать, имей мы контроль над ней. Но высшее командование прислало

жесткие приказы, которые запрещали нам оккупировать ливанские города и деревни.

Наши войска должны были уйти с Литани!


Хотя выстрелы из-за ливанской границы были относительно редки, они раздражали.

Во время моих размышлений над этой проблемой ко мне подошел старый знакомый

Шмулик («Один Выстрел») Городецкий. Операция «Хирам» опять оставила его

разочарованным. Старые артиллерийские орудия, которыми он командовал, были слабы

или бесполезны в этих горах, где нужны были пушки с высокой траекторией снаряда. В

результате он без дела шел за наступающими частями, таща орудия, ни разу даже не

выстрелившие.

Сейчас он, как всегда, жаждал пальнуть и пришел ко мне с предложением выпустить

несколько снарядов через границу по беспокоящим нас снайперам. Не имея каких-либо

других средств решения вопроса, я сказал ему выпустить один-два снаряда, не задев

при этом какую-нибудь деревню. Обрадованный, он привез пушки. В следующий раз,

когда с противоположного холма прозвучал выстрел, он выпустил пару снарядов в ту

сторону.

Результат был потрясающий. До тех пор в нас было сделано лишь несколько

случайных выстрелов. Сейчас же, после того, как упали снаряды, начался настоящий

расстрел, дюжины маскировавшихся стрелков выскочили и в ярости начали палить в

ответ. Снаряды Шмулика расшевелили осиное гнездо. Я не собирался провоцировать

приграничный бой и счел правильным немедленно прекратить огонь, пока ситуация не

вышла из-под контроля.


Снова бедный Шмулик имел несчастье получить приказ, который слабо

соответствовал военному уставу:

«Шмулик, прекрати огонь и проваливай отсюда!»

Глава 28. Две свадьбы

Двойное подданство


Операция «Хирам» триумфально завершилась. После четырех бессонных ночей я

полностью выдохся и только лег на цементный пол передового штаба в Малакии, как

мгновенно провалился в сон. Я спал как убитый, когда меня грубо растормошили. Это

был Йосеф Эйтан, сопровождаемый моим адъютантом Максом. Увидев, что никакие

встряхивания не могут заставить меня открыть глаза, они рассудительно прибегли к

ведру холодной воды. Я присел, фыркая и негодуя.

«Подъем! - крикнули они, - Яэль едет сюда». Мой помутившийся мозг обрадовался

этой новости как арабской контратаке! Однако, пока Макс объяснял, что с большим

трудом отговорил ее ехать в Малакию, мне удалось встать на ноги. После долгих

обхаживаний она согласилась дождаться меня в тыловом штабе в Сасе. «Но я не думаю,

что она будет долго ждать, - предупредил он, - Если вы быстро не поедете туда, она

приедет сюда!» Угроза возымела действие. Десятимильная дорога из Сасы в Малакию

извивалась по лесистым холмам, примыкающим к ливанской границе. Округа, все еще

ничья, кишела отставшими солдатами и снайперами. Если она попытается добраться по

этому пути, то может нарваться на засаду. Я поспешил обратно в Сасу, чтобы

перехватить ее.

Всего пять дней назад вызов к Мотке Маклефу прервал наше мирное обсуждение

свадебных планов. Но это были долгие для нас обоих дни. Она провела их в штабе

Северного командования, приклеенная к приемнику, тревожно следя за ходом нашего

наступления. Но поступавшая информация была неполной и ограниченной. Она сидела

там, пока могла выдержать эту неопределенность и, в конце концов, решила сама

выяснить, что происходит. Используя все свои связи в штабе, «мобилизовала» джип и

отправилась искать меня. Поиски вели ее по пустынным горным дорогам, еще не

очищенным от мин и прочих опасностей.

Я должен был представлять жалкое зрелище, когда мы встретились в Сасе.

Нескольких часов сна было явно недостаточно для компенсации пяти бессонных ночей.

Сонный, изможденный, в грязной форме. Нечего и говорить, что немытый и небритый.

Пугало, а не командир победившей бригады!

С самого начала мой водитель Йосси назначил себя «сторожевым псом» нашего

романа с Яэлью. Вот и сейчас он делал все возможное, чтобы моя неряшливая

наружность приняла подобающий жениху вид. Он исчезал куда-то и возвращался,

занимался какими-то таинственными делами. Наконец, гордо предстал, держа огромное

блюдо с таинственным образом «реквизированной» жареной курицей, собираясь вручить

его нам. Намерения Йосси были самыми благими, боюсь, что я сильно смутил и

разочаровал его, спросив, достаточно ли мяса, чтобы угостить весь штаб. Удивившись, он

попытался выкрутиться. «Что вам беспокоиться? Ешьте, давайте!» Но я не сдавался и

вынудил его признать, что больше мяса нет. Он очень смутился, услышав, что я не

притронусь к угощению.

Это был не единственный подобный случай. За то время, что Йосси знал меня, он не

мог не понять, что я не приемлю никаких привилегий, особенно в отношении еды, и

твердо придерживаюсь принципов, которым мы следовали в канадской армии. Я не поем,

пока не удостоверюсь, что мои солдаты накормлены. Подчиненные уважали этот

порядок, но бедный Йосси, казалось, никак не мог принять это необъяснимое поведение.

Я все еще стоял с извиняющимся видом, а он делал все, чтобы привести меня в

порядок. Соорудил импровизированный душ из подвешенного ведра с водой. Когда я

стал чуть более презентабельным, привез Яэль и меня в штаб Северного округа. Все еще

усталый, я проспал почти всю дорогу. Приехав в штаб, оформил свадебный отпуск.

Брачная церемония проходила в замечательном доме Лифшицев на горе Кармель,

проводил ее рабби Кнайел – главный раввин Хайфы. Мы планировали скромную свадьбу,

но планы - одно, реализация – совсем другое.

По израильскому обычаю объявление о предстоящей свадьбе публикуется в газетах с

приглашением всех друзей и знакомых. Судя по происходящему, приглашение увидели и

приняли почти вся израильская армия, авиация и флот! Нечего и говорить, что 7-я

бригада явилась в полном составе. Они принесли весьма уместные сейчас подносы с

мясом – свадебный подарок от Каюкджи. Празднование превратилось в

широкомасштабный пикник в саду, поскольку поздравить нас пришли толпы гостей. Очень

веселое и сердечное событие омрачало только одно обстоятельство. Все еще не

существовало расписания самолетов нового государства, пересадки не были

отрегулированы, поэтому никто из членов моей семьи не мог бы добраться до Израиля к

свадьбе. Дункельманы до сих пор не простили мне несвоевременное уведомление. Могу

ли я обвинять их?

Хотя на медовый месяц мне дали отпуск, казалось, армия преследует меня везде.

Моше Кармель подошел ко мне на свадьбе и попросил явиться следующим утром в штаб

Северного округа. Оказывается, он ждал меня с докладом о планировании операции

«Хирам» - в первый день медового месяца! Я так и не разобрался, шутил он или нет.

Решил, что шутил и не пришел.

Избежать доклада было сравнительно легко, труднее было отделаться от моего

водителя Йосси, решившего сопровождать нас весь отпуск. Понятно, что мне эта идея не

понравилась и, чтобы отделаться от него, я попытался отправить в отпуск его самого.

Однако, недооценил его упорство. Неудержимый, он вернулся в наш прибрежный отель в

Натании, и стукнув один раз в дверь, ввалился прямо в нашу спальню, уведомив, что

готов отвезти нас куда мы пожелаем.

Медовый месяц длился десять замечательных мирных дней, отмеченных двумя

заслуживающими внимания событиями. Первым был визит Бен-Гуриона и его жены

Паулы, приехавших объяснить, что заседание Кабинета не позволило им побывать у нас

на свадьбе. Мы были очень польщены этим визитом, прошедшим в родительском доме

Яэли, а также подарком Бен-Гуриона – собранием его работ с личным автографом,

которое мы бережем до сих пор.

Второе событие сначала имело несколько зловещий характер. Ко мне пришел

посланец из Шейх-Мазрука, сообщивший, что я серьезно обидел друзов, не пригласив их

на свадьбу! Это был удар по чувствам моих друзей и товарищей по оружию из деревень

Янух, Джат и Ерка, а так же друзских жителей Шафа Амра.

Такое недомыслие испугало меня. Я принимал помощь этих смелых людей в военных

действиях, у нас было немало дружеских встреч, а теперь я ушел и совершенно забыл,

что они, конечно же, не читают ивритских и английских газет, а значит и не увидели

заметки о нашей свадьбе! Крайне смущенный своим упущением, я сделал все, чтобы

уверить эмиссара, что не сделал это намеренно. Мне стало намного легче и приятнее,

когда после моих самых искренних извинений я получил очень трогательный знак

прощения: нас пригласили в друзские деревни на праздник и «фантазию» в честь нашей

женитьбы! Это большая честь и награда. Мы приняли приглашение с чувством

благодарности.

Я не сомневался в искренности друзов и их чувствах ко мне, полностью доверял им и

их гостеприимству. Тем не менее, думая о предстоящих празднествах, я испытывал

некоторые опасения. Друзы относятся друг к другу по-родственному, но всегда есть некие

клановые и деревенские междоусобицы. Три пригласившие нас деревни были вовлечены

в мучительную длительную вендетту, между ними была многолетняя открытая вражда.

Кроме того, недавно там произошли печальные инциденты, в стычках было убито

несколько израильских солдат. Меня беспокоило, что впервые за много лет все эти люди

соберутся вместе. В молодости от арабских и бедуинских приятелей я узнал, что такое

«фантазия». Главное ее качество - стрельба. Любой, кто носит оружие, по обычаю

должен стрелять из него. В воздух, но иногда пуля может заблудиться...

Помня об этом, я принял некоторые меры предосторожности. Хотя не предвиделось

преднамеренных нарушений, празднование готовилось с тщательностью военной

операции. На самом деле это и была военная операция, просто другого рода. 79-й

танковый батальон моей бригады обеспечил впечатляющий эскорт: не менее роты

бронемашин, каждая с полным комплектом пулеметов и более тяжелого вооружения.

Необычайно грозная свадебная процессия.

Утром назначенного дня наша колонна двинулась по ухабистой серпантиной колее,

ведущей в холмы. Яэль была слегка напугана, но я держал ее за руку и пытался

успокоить, в то же время предупреждая о возможных сюрпризах. Они не заставили себя

ждать.

На пути нас встретила компания свирепых усатых друзов, выстроившихся по обе

стороны дороги с поднятыми ружьями, из которых они начали палить прямо над нашими

головами. Мы ехали под треугольным свадебным балдахином летящих пуль.

Впечатляюще, но немного нервозно. Яэль, по природе робкая, вздрагивала, когда эхо

залпов раздавалось вокруг нас, но храбро делала все возможное, чтобы преодолеть свой

страх. После первого шока она постепенно собралась и сидела рядом со мной бледная

как привидение. Снова я предупредил ее: «Это только начало...». Я знал, что нас ждет.

Мы остановились в первой деревне. Яэль и меня провели на центральную площадь.

Крыши над нами были усеяны людьми, пришедшими поприветствовать нас. Взвод солдат

в трепетавших на ветру белых куфьях промаршировал к нам. Во главе шел щеголеватый

офицер в бриджах и сапогах. Очень красивый, с вздыбленными усами. Он провел солдат

строевым шагом перед нами, потом развернул, и они красиво прошли в нашем

направлении, вынув пистолеты. Остановившись перед Яэлью, он упал на одно колено,

поднял пистолет и разрядил в небо всего в нескольких дюймах от ее лица. Уголком глаза

я увидел, как она встревожена и почти испугался, что она упадет в обморок, но зря

беспокоился, она все еще стояла на двух ногах и теперь полностью пришла в себя.

Испытание «фантазией» было выдержано!

Празднование было щедрым и экстравагантным. Пир ждал нас в каждой деревне и

каждый мухтар (деревенский староста) по очереди пригласил нас к себе на праздник.

Везде все происходило одинаково: хозяева приносили и ставили перед нами большие

круглые противни с тушеной бараниной и подносы с горами мяса. Сидевшая рядом со

мной на почетном месте Яэль была единственной женщиной среди присутствующих.

Друзы не считали возможным присутствие своих женщин на общественных празднествах.

Как почетные гости мы должны были начать пиршество, обмакнув руки в дымящиеся

тарелки. Когда мы взяли по куску, то же сделал мухтар, потом другие важные лица и,

наконец, остальные охотно присоединились к нам. На улице мужчины играли во

всевозможные игры, сопровождая их веселыми криками и стрельбой в нашу честь. Тем

временем женщины, хоть и сидя дома, нашли способ присоединиться к празднованию:

мы хорошо слышали их пение.

То же самое повторялось в каждой деревне и ожидалось, что мы примем сердечное

участие в каждом застолье. Даже с моим здоровым аппетитом, тренированным с детства

за ломящимися столами в «Киббуце Дункельмана», задача оказалась тяжелой. Яэль,

всегда евшая мало, очень встревожилась. Она, естественно, не могла отказаться, не

оскорбив при этом наших очаровательных хозяев. Поэтому была вынуждена совершать

все положенные при еде движения, убедительно демонстрируя процесс, для чего сотни

раз пережевывала крошечный кусочек с видимым удовольствием.

Последний пир проходил в деревне Шейх Марзук, где нас провели в комнату с

высоким потолком в виде купола и усадили на возвышении над хозяевами и гостями.

Банкет был похож на два предыдущих с теми же церемониями и ритуалами, но с одним

большим отличием: среди гостей были мухтары и уважаемые люди из других деревень,

которые впервые за годы собрались под одной крышей. В нашу честь они отложили

старинные неутихающие ссоры и собрались вместе на застолье и «фантазию».

Примирение стало беспрецедентным событием. Было замечательное чувство, что

непосредственно мы послужили средством, положившим конец лютой мучительной

вражде, длившейся так долго.


Гулянье становилось все более неуправляемым и буйным. На улицах вокруг дома

интенсивность стрельбы возрастала с каждой минутой, пока не создалось впечатление,

что снаружи идет настоящая война. Даже внутри то один, то другой гость, показывая

свою радость, стрелял в потолок. Судя по пронзительным крикам со стороны домов, где

пели женщины, там веселье тоже достигло апогея. Шейх Марзук передал приглашение

своей жены, которая звала Яэль к себе домой, чтобы вручить свадебный подарок. К

этому времени, однако, Яэль никак не хотела оставлять меня и сумела так вежливо, как

только могла, отклонить приглашение. Шейх не настаивал, вместо этого он сам сходил на

женскую половину и лично принес подарок - большое золотое ожерелье ручной работы,

которое его жена сняла со своей шеи.

Жест был столь трогательный, что произвел еще большее впечатление, чем

происходящее в зале, где люди годами не разговаривавшие, пожимали друг другу руки и

забывали свои разногласия. Вражда ушла, междоусобицы забылись, вендетта сменилась

согласием. Было очень трогательно видеть, как бывшие враги обнимались,

Двойное подданство

возобновлялись дружеские отношения, возникал микромир всеобщего лада и братства.

На это невозможно было смотреть спокойно.

Но, как вскоре обнаружилось, вновь обретенная гармония была очень хрупкой. Ирония

происходящего была в том, что крушение наступило из-за двух еврейских гостей. Пока

друзы восстанавливали старые дружеские отношения, эти двое – наши старые друзья

Мордехай и Хаим – продолжали старую вражду. Семена этой вражды лежали в том

факте, что они поддерживали разные враждующие группировки друзов. Теперь, когда

друзы преодолели свои собственные разногласия, некоторые из них решили помирить

Хаима и Мордехая. Обоих почти силой вытянули на середину зала, их друзские друзья

стояли вокруг, ободряюще улыбаясь, и ждали, когда эта пара пожмет друг другу руки. Но

ожидания были преждевременны: ни в чем не соглашаясь, эти два врага были едины в

своей вражде. К ужасу присутствующих ни один из них не протягивал руку дружбы.


Среди всеобщего радостного примирения столь недружественный акт был взрывом

бомбы. Атмосфера дружбы, только что наполнявшая зал, была грубо развеяна, и воздух

наполнился напряжением. Наступила мертвая тишина. Затем хуже, чем тишина,

послышалось шарканье ног и друзы из разных деревень начали выстраиваться возле

своих еврейских «борцов», стоящих лицом к лицу и сердито смотревших друг на друга.

Ситуация накалялась, вспышка казалась неизбежной. Одно неверное движение могло

привести к кровопролитию, поскольку все были вооружены. Я очень боялся за Яэль и

думал о ее безопасности на случай драки. К счастью я заранее позаботился о том, чтобы

бронемашины окружили здание. Теперь, видя, что затевается внутри, я быстро сообразил

как отвлечь внимание и приказал экипажам открыть огонь из автоматического оружия.

Мгновенно несколько дюжин легких и тяжелых пулеметов застрочили с громовым

ревом, отдающимся со всех сторон. Это был впечатляющий фейерверк, оглушающий

грохот которого произвел нужный эффект. Все без исключения гости замерли, раскрыв

рты от восхищения столь массированной стрельбой, далеко превосходящей все

виденное ими раньше. Друзы получили несказанное удовольствие! От столь

изумительной «фантазии» два враждующих лагеря быстро забросили свои конфликты и

выбежали на улицу порадоваться и повеселиться. Как ни странно, автоматическое

оружие восстановило мир!


Опасность миновала. Я все же решил больше не рисковать. Воспользовавшись

моментом, мы быстренько попрощались с хозяевами. Я проводил Яэль к нашему

автомобилю, и мы уехали с эскортом бронемашин. Когда мы промчались вниз по холму, я

вздохнул с облегчением. Это был веселый и незабываемый праздник, к моей радости,

закончившийся на счастливой ноте.

Глава 29. Из солдат в поселенцы

5 ноября десять славных дней нашего медового месяца закончились, и я вернулся на

службу. Это была уже совсем другая служба. Война за независимость подошла к концу,

все замыслы были реализованы, цели достигнуты. Последние бои вскоре после моего

возвращения из отпуска привели к тому, что египтян оттеснили за границу Палестины.

Теперь они удерживали только узкий береговой сектор около Газы. В иерусалимском

секторе находился Арабский легион, также израильские силы не смогли освободить такие

важные объекты, как еврейский квартал в Старом городе Иерусалима и Латрун или

поселения Етциона. За арабами остался и «Треугольник» - стратегический выступ между

Хайфой и Тель-Авивом, разрезающий Израиль почти надвое. Шамир, ныне командующий

этим районом, отклонил мое предложение ввести 7-ю бригаду и выпрямить

"Треугольник", по причинам, известным только ему самому. Новый же Иерусалим был

надежно в израильских руках, коридор жизнеобеспечения сохранился и даже

расширился. На севере, в результате успешно завершившейся операции «Хирам», мы

получили контроль над всей Галилеей. После разгрома армии Каюкджи было еще одно

маленькое столкновение в нашем секторе. Сирийцы держали небольшой плацдарм возле

захваченного еврейского поселения Мишмар Хайарден, откуда угрожали Рош Пине. Но

увидев судьбу Каюкджи, благоразумно воздерживались от провокаций.

После напряженных и опасных месяцев 7-я бригада должна была привыкать к

однообразному пребыванию на позициях напротив сирийцев. В хорошую погоду это,

может, и удовольствие, но зимой совсем другое дело. Как иностранцам трудно поверить,

что летом в Канаде тяжело переносить жару («Но не весь же снег тает?» - популярная

реакция на это заявление), так же тем, кто не бывал в Израиле, трудно поверить, что

зимы там бывают холодными. Одна ночь на наших позициях убедила бы их в обратном.

На севере зимние ночи холоднее и наша неподходящая форма слабо защищала от

холодных ветров, со свистом дующих с горы Хермон.

В таких условиях бойцы быстро стали скучными и раздражительными. Солдаты англо-

говорящей роты 72-го батальона начали так активно жаловаться, что протест фактически

превратился в требование демобилизации. Командир собрал их и произнес

убедительную речь, недвусмысленно объяснив, какая привилегия им выпала, – снова

защищать собственную страну после двух тысяч лет изгнания. Такие подбадривающие

речи были обычным делом, но в данном случае имела место заметная разница – в

отличие от большинства слушателей офицер был не еврей! Вступая в нашу бригаду, он

не скрывал, что служит в британской армии и находится в отпуске. Из-за тогдашней

позиции Британии желание выглядело несколько подозрительно. Но я оказал ему

доверие и не ошибся. Со временем он стал начальником первого израильского воздушно-

десантного училища.

Наша задача теперь заключалась в скучном патрулировании и несении караульной

службы, оставляя много времени и сил для более интересных дел. Вопиюще нарушая

закон, мы частенько наведывались за ливанскую границу, где деревенские жители

принимали нас очень дружелюбно и кормили по-королевски. Еще одно нарушение закона

было более личным. Яэль переехала в Цфат, чтобы жить со мной. До сих пор я

категорически запрещал личному составу бригады приводить жен или возлюбленных в

наше расположение. Пытался и сам соблюдать это правило, но Яэль просто сообщила

мне, что приезжает в Цфат, и делать было нечего. В сложившейся унылой обстановке я

не мог впечатлить её своим героизмом. Однако, из-за ледяного тумана, окутавшего

отель, где мы жили, да еще и в не отапливаемом номере, моей обязанностью стало

первым ложиться в кровать, чтобы согреть холодные простыни для моей молодой

изнеженной невесты*.

Поскольку активных военных действий не было, можно было больше времени уделить

порядку и учебе в бригаде. Пришла пора также заняться тем, что давно беспокоило меня.

А именно тем, что до сих пор израильская армия не имела нормального кодекса военных

законов. Я не раз убеждался в его насущной необходимости. Однажды во время

галилейской кампании я объявил тревогу в одном из батальонов. Это означало, что все

без исключения должны занять свои места. Проверка обнаружила, что на месте нет...

командира батальона! Это был столь шокирующий пример его солдатам , что я решил

привлечь его к ответственности. Поскольку в армии не было юридической структуры, не

было смысла в формальном обвинении. Когда я доложил о происшествии

командованию, оно «наказало» этого человека переводом в другую часть, где он

продолжал служить офицером!

Отсутствие военной юриспруденции снижало эффективность и плохо отражалось на

рядовых солдатах. Я помню один особенно вопиющий случай, свидетелем которого был,

служа в Иерусалиме. Офицер Пальмаха построил весь свой батальон, чтобы наказать

солдата, которого он обвинил в трусости под обстрелом. К моему ужасу офицер вытащил

мальчишку из строя, несколько раз ударил, в том числе и кулаками, чтобы «наказать» за

такое поведение. Сознательно опозорив его перед товарищами, наблюдавшими за этим в

полном молчании, он втолкнул сгорающего от стыда парня в строй. Кроме полной

деградации меня поразила сама идея наказания за то, что у семнадцатилетнего юнца,

возможно впервые столкнувшегося со смертельной опасностью, отказали нервы. Я не

могу обвинять этого офицера. Дисциплина Пальмаха во многом опиралась на

общественное мнение, возникающее в крепком каркасе взвода или отделения, где все

друг друга знают. В такой крупной структуре как батальон это уже не работает. Не имея

хороших военных законов, командир теряется и просто сам создает систему правил и

наказаний.

Настало время поработать над своим любимым проектом. Был у меня подходящий

для этого человек, один из бригадных офицеров А. Хотер Ишай. Послужив в британской

армии юристом, он стал экспертом в области военной юриспруденции. Я усадил его за

разработку собственного кодекса на основе британской модели. В результате кроме

других «первостей», 7-я бригада стала и первой израильской частью с официальной

юридической системой. Копия была отправлена высшему командованию и произвела

такое глубокое впечатление, что Хотер Ишай был сразу же переведен в штаб армии для

разработки основ общеизраильского кодекса военных законов.


Как оказалось, после успешного завершения операции «Хирам» участие моей бригады

в активных боевых действиях не предполагалось. Но возобновление военных действий в

будущем все еще было весьма вероятно. На этот случай я подготовил план наступления

на сирийцев. Внимательно изучив местность и диспозицию противника, я убедился, что

усиленная подкреплениями 7-я бригада могла бы окружить сирийскую армию, захватить

Кунейтру и идти на Дамаск! Я представил эти планы в Северном командовании Моше

Кармелю и его начальнику штаба Мотке Маклефу. План выглядел грандиозно, но не

более амбициозно, чем предыдущие планы захвата Назарета и операции «Хирам»,

которые были блестяще выполнены.

Меня вызвали на встречу с Бен-Гурионом обсудить эти планы для Сирийского фронта.

После полезного обсуждения мы продолжили рассмотрение общих вопросов военной

организации, учебы и тактики, в результате чего он попросил меня подготовить

подробную докладную записку. К концу января 1949 года я завершил многонедельные

обсуждения и исследования представлением ему двух отчетов по нескольким важным

темам: обучение, дисциплина, отбор офицеров, мобилизация резервов, тактическая роль

бронетехники, взаимодействие бронетехники и пехоты.


Бен-Гурион принял мой отчет по военным вопросам с энтузиазмом, позже он был

принят израильской армией и полностью реализован. Бен-Гурион выразил надежду, что я

останусь в армии и предложил возглавить все бронетанковые войска! Принять такое

предложение было большой честью и большим испытанием. Согласие открывало путь к

самой верхней ступени военной иерархии. Приняв этот пост, я получаю звание «Алуф» -

полный полковник**, что означает подчинение только одному человеку – начальнику

Генерального штаба. Это надежное и многообещающее будущее в Израиле.

В тот момент начала ощущаться другая половина моего двойного подданства. Я уехал

из Канады почти год назад, за это время женился, жена еще не знакома с моей семьей.

Хотя доставка почты в Израиль во время войны была далека от совершенства, даже это

не могло остановить поток писем от родителей с требованием показать им как можно

скорее молодую сноху. Поскольку переговоры на Родосе о перемирии с арабами

продвигались хорошо, я чувствовал, что спокойно могу съездить на несколько недель,

проведать родных, и попросил отпуск. В конце концов, получив разрешение, 7 октября

1949 года мы с Яэлью отправились в Канаду.


Это был запоминающийся полет. В то время из Израиля летала только бельгийская

авиакомпания Сабена, чьи самолеты не имели постоянного расписания. Яэль летела

впервые в жизни и была немало напугана. Я, естественно, с уверенностью рассказывал

ей, как хорошо эксплуатируются современные самолеты, как редко случаются неполадки,

и так далее. Моя беззаботная рекламная болтовня моментально прекратилась, стоило

мне увидеть старинный Дуглас DC-3, который должен был нас везти, и услышать

неприличные замечания наших собратьев-пассажиров - группы пилотов-добровольцев,

возвращающихся в США. В воздухе мою пропаганду развенчали их громкие комментарии

по поводу сбоев двигателя. Они тоже были правы. Пришлось сделать две вынужденных

посадки прежде, чем самолету удалось перевалить через Альпы. Вера Яэли в самолет и

мужа слегка поколебалась. Но в качестве компенсации, пока самолет ремонтировался,

мы наслаждались незапланированной остановкой в Ницце.

В Нью-Йорке нас встречали мои сестры Зельда и Ронни. Взглянув на девушку из

маленькой страны, которую я привез с собой, они обе, красивые, утонченные, модные

леди, потащили ее в основательный поход по магазинам, превзошедший самые бурные

мечты. Следующая посадка была в Торонто, где с великой радостью семья

приветствовала Яэль и радушно встретила меня после почти года войны. Это здорово –

быть дома.

Но мыслями я еще был в Израиле. Пока мы путешествовали, арабы решили, что у них

нет надежды на окончательную победу. Наоборот, перед прекращением огня их армиям

грозила неминуемая опасность распада. Они решили остановиться на достигнутом. 24

февраля 1949 года Египет и Израиль достигли соглашения. В этом же месяце подобные

соглашения были достигнуты с Трансиорданией, Ливаном и Сирией.

1 апреля 1949 года мы вернулись в Израиль. Я долго думал и в конце концов с

сожалением отказался от ранее предложенной Бен-Гурионом должности командующего

бронетанковыми войсками. Блестящая перспектива находиться у самой вершины, риск и

ответственность со славой и почетом, все это могло стать большой удачей, определенно

бы изменившей мою жизнь. Но в итоге я все же отказался по той же причине, по которой

отказался от должности командира 1-го батальона Собственного Королевского полка: я

не солдат. Если во время войны потребуются солдаты – я буду там, в мирное же время

хочу снять форму и вернуться к нормальной штатской жизни.


Бен-Гурион, принял аргументацию моего отказа. Принял и предположение, что сейчас

я буду более полезен на гражданском поприще. Однако, получил от меня обязательство:

«Военным ли, штатским ли, обещайте мне, что останетесь в Израиле!» Я пообещал.

Но обещание сдержать не смог, хотя искренне намеревался это сделать. Первые

несколько месяцев по возвращении в Израиль мы снимали небольшую квартиру в Хайфе

на горе Кармель. Вскоре обнаружилось, что Яэль беременна. Моя бурная радость была

омрачена сообщением из Торонто, что у мамы серьезные проблемы с сердцем.

Тем временем я с энтузиазмом и энергией погрузился в деловой мир Израиля, что

весьма удивляет и огорчает меня сейчас, когда вспоминаю об этом. Экономика нового

государства в жалком состоянии, если мы не наладим ее, банкротство сделает то, что не

смогли сделать арабы.

Главной причиной экономических проблем была иммиграция. Во время

провозглашения государства 14 мая 1948 года еврейское население Израиля было чуть

больше 600 тысяч. В ноябре 1949 года оно достигло миллионной отметки и продолжало

расти по мере того, как постоянный поток иммигрантов вливался в страну. Большинство

были без гроша в кармане. Для их обеспечения не было почти ничего – ни работы, ни

продовольствия, ни жилья. Нищенские транзитные лагеря из лачуг и палаток расползлись

по всей стране, власть отчаянно пыталась справиться с возникшей проблемой.

В такой обстановке при поддержке Бен-Гуриона я занялся рынком жилья. Мне удалось

привлечь инженеров ведущей американской компании по производству стали U.S. Steel к

строительству специальных ангаров. Безобразные как грех, они были дешевы, легко

устанавливались и выглядели идеальным решением в условиях отчаянной нехватки

временного жилья. Весь Кабинет министров приехал инспектировать их.

Удовлетворившись увиденным, они дали мне письменный заказ на 5 тысяч единиц.

Вдохновленный этим я заключил еще одно соглашение со стальной компанией на импорт

легко монтируемого мобильного литейного цеха, весьма полезного для такого

производства.


Поскольку этого было мало, чтобы занять меня работой полностью, я, с официального

разрешения, обзавелся франчайзингом на разлив кока-колы в Израиле. Само по себе

возможно и второстепенное производство, оно было важно как символ, поскольку его

наличие в Израиле вероятно привлекло бы в страну, весьма нуждающуюся в

инвестициях, другие американские компании.

По той же причине я ужаснулся, узнав, что значительная часть валюты тратится на

импорт формы из Европы. Я немного разбирался в организации фабрик по пошиву

формы, имея некоторый опыт в 1939 году в Канаде. Я занялся и этим проектом,

арендовал фабрику в Акко, подыскал необходимое оборудование в Канаде, там же

подобрал основных специалистов, которые приехали в Израиль, и дело пошло.

Все три моих бизнеса шли хорошо, и верилось, что вложенные 100 000 долларов

окупятся, когда проекты заработают. Но была и пара облаков на горизонте. В одной из

официальных строительных инстанций с сожалением пос