Book: Весна Византии



Весна Византии

Дороти Даннет

Весна Византии

Дом Никколо – 2

Весна Византии

Автор: Дороти Даннет

Название: Весна Византии

Издательство: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига

Год: 2005

Формат: fb2

Аннотация

История Никколо — умного, сильного человека, вышедшего из низов и шаг за шагом пробивающегося наверх — туда, где правят некоронованные короли эпохи Возрождения — Медичи, Строцци, Фуггеры.

История самой эпохи Ренессанса — времени расцвета искусств, гениальных финансовых авантюр, изощренных политических и дипломатических интриг…

Дороти Даннет

«Весна Византии»

Глава первая

Катерина де Шаретти выбрала себе возлюбленного вскоре после празднества Святого Креста, решив, что в тринадцать лет уже имеет на это полное право. Каково же было ее разочарование, когда выяснилось, что одного лишь горячего желания для брака недостаточно, и нужно кое-что иное… Так что теперь оставалось молиться, чтобы войти в пору как можно скорее, — и она усердно занималась этим все время, пока готовилась к побегу из дома, ведь ее с детства учили, что истинная вера преодолевает любые преграды.

Как выяснилось позднее, мессер Пагано Дориа не подозревал, что Катерина обманывает его, но, даже узнав правду, ничуть в ней не разочаровался, — и за это она полюбила его еще сильнее. Кроме того, ей нравились его длинные ресницы, и ровные белые зубы, и дорогой платок, который он изящно затыкал за пояс дублета. Этого оказалось довольно, чтобы Катерина влюбилась без памяти, когда молодой генуэзец стал захаживать к ним в дом, а затем начал приглашать тетушку и дядюшку, кузенов и саму Катерину в гости, на прогулку или на охоту.

Иногда он являлся один, или брал с собой челядинцев и гончих псов, — и у всех них были накидки с родовым гербом семейства, — или приводил маленького чернокожего пажа в тюрбане, который нес на руке сокола. Поначалу он почти не замечал Катерину, которая не отходила от него ни на шаг, восхищаясь белоснежными зубами гостя и слушая его рассказы о пышных гаремах мавританских князей в Испании и об амурных похождениях генуэзских купцов на Востоке. Мессер Пагано Дориа, морской торговец, принадлежал к одному из самых знатных семейств Генуи и повидал весь свет. Он был так богат, что купил в Антверпене огромный корабль!

Тетушка и дядюшка были польщены вниманием такого родовитого вельможи. На самом деле, они не приходились Катерине родней: просто деловые партнеры матери, согласившиеся взять на воспитание одну из дочерей Марианы де Шаретти. Та поначалу не хотела уезжать из дома, но затем смирилась; и к тому же матери наверняка не понравилось бы, что у Катерины появился любовник… Но ведь сама-то она нашла себе мужа! Впрочем, Николас вскоре уехал, по торговым делам, и, похоже, надолго…

Мать никогда бы не позволила мессеру Пагано Дориа так часто бывать в своем доме, поскольку всегда знала, что у Катерины на уме. Девочка грезила лишь о любви…

Со временем мессер Пагано Дориа начал оказывать ей любезные знаки внимания. Обращаясь к Катерине, он улыбался и порой касался ее щеки; а она исподволь любовалась его перстнями, — куда более красивыми, чем у Лоренцо, помощника управляющего компании Медичи в Брюгге… Однажды он подал ей руку, спускаясь по ступеням, а в другой раз, улыбаясь и болтая ни о чем, усадил рядом с собой в карете, когда все семейство возвращалось с прогулки домой.

Впервые они остались наедине во время рыцарского турнира на главной площади, — там Катерине удалось незаметно ускользнуть от своих двоюродных братьев. Вместо того чтобы слиться с толпой, влюбленные отправились гулять по улицам, заглянули на рынок, прошли по берегу реки… Он рассказывал о Лондоне, Лиссабоне, Риме и Сардинии, о Рагозе, Хиосе, Дамаске и Константинополе, — во всех этих сказочных землях ему довелось побывать. Он рассказывал о животных, у которых есть хвост и спереди, и сзади, о рубинах крупнее куриного яйца и о цветке, один лепесток которого способен напоить ароматом целый дворец… При этом генуэзец без устали жестикулировал изящными ухоженными руками, касался ее плеча кончиками пальцев или щекотал ладонь, чтобы привлечь внимание. Катерина угощалась пряными лакомствами, которые он покупал у уличных торговцев, и пила какие-то незнакомые напитки, а он смеялся, если ей случалось поморщиться.

Когда он, наконец, проводил ее домой, девочка, в порыве благодарности за чудесно проведенный день, чуть не бросилась ему на шею, и, заметив это, Пагано Дориа с улыбкой протянул к ней руки. Крепкие теплые объятия и ласковый поцелуй в щеку напомнили о покойном отце… Но ведь Корнелис де Шаретти был гораздо старше, его кожа вовсе не пахла розами, и он не носил темного плоеного атласа, такого приятного на ощупь! Волосы генуэзца, под беретом с фазаньим пером, также были темными и шелковистыми, но коснуться их Катерина не решилась…

Вот так все и началось. Затем последовали четыре дня необъяснимого отсутствия, четыре дня тоски и скорби… И вдруг он прислал к тетушке своего чернокожего пажа. Оказалось, ничего важного; о Катерине речи и вовсе не шло: просто генуэзец приглашал все семейство к ужину. Когда наконец настал долгожданный вечер, Пагано Дориа ни разу и не взглянул на нее! И лишь когда он провожал гостей домой в кромешной темноте, Катерина слегка подотстав, заметила, что генуэзец также замедлил шаг. И тут он воскликнул:

— Неужто ты плачешь, моя милая Катеринетта? Нет, нет! Я не могу этого вынести!

И он с жаром обнял ее за талию и осушил слезы поцелуем, а затем коснулся губ. В этот момент послышался голос тетушки, окликавшей племянницу. Пагано Дориа улыбнулся и без лишних слов вернулся к себе.

Катерина сама устроила их новую встречу наедине, а затем и еще два свидания. Конечно, всякий раз они оставались в людных местах: в парке, на берегу канала или у озера, и прятали лица под капюшонами, но Пагано все равно делал вид, будто сердится, и твердил, что должен тотчас отвести ее к тетушке, хотя, разумеется, не сделал ничего подобного. На второй раз он поцеловал Катерину и при встрече, и при расставании, а на третьем свидании преподнес подарок: маленькое колечко с карбункулом и тонкий шнурок, чтобы прятать украшение на шее, — иначе, если бы кузины заметили, то наверняка стали бы завидовать…

Кольцо прежде принадлежало его матери, которая, увы, недавно скончалась, но, конечно, была бы счастлива иметь такую дочь, как Катерина… Он предложил помочь повязать шнурок, но в ответ услышал отказ: она боялась, что он обнаружит, какая у нее на самом деле маленькая грудь…

В тот день с утра генуэзец занимался торговыми делами и сильно устал, так что влюбленные присели под деревьями в роще, недалеко от церкви святой Гудулы и оставались там почти до сумерек. Чтобы Катерина не замерзла, мессер Пагано накинул плащ ей на плечи и согревал руки в своих ладонях, а она тем временем не сводила с него глаз, любуясь позолоченными пуговицами на дублете. Ей захотелось погладить мех у него на вороте, и генуэзец дозволил ей это — лишь в обмен на такую же привилегию.

В его устах это звучало так чарующе… Одной рукой он обнял Катерину за талию, а другой нежно принялся поглаживать распущенные волосы, расправляя пряди на груди. Она сидела неподвижно, позволяя ему играть со светлыми локонами… Чуть погодя генуэзец прошептал:

— Катеринетта… Ты очаровательная женщина. Ведь ты же женщина, правда?

Потрясенная, она воззрилась на него.

— Ну, конечно!

Пагано серьезно посмотрел на нее. От волнения она улыбнулась, и внезапно выражение его лица изменилось, он со вздохом склонил голову и приник к ее ключицам.

— Я рад, очень рад, Катеринетта. Ведь Дориа… Ты понимаешь, что потомок рода Дориа не вправе выказывать свою любовь ребенку. Это опорочило бы честь нашего рода.

Только сейчас до нее дошел истинный смысл его слов, но она ни на миг над этим не задумалась, а лишь растерянно переспросила:

— Любовь?.. — Но больше ничего сказать не успела, ибо Пагано внезапно выпрямился, прикоснулся губами к ее устам и крепко прижал к себе.

Катерина чуть не задохнулась, но она уже знала, что происходит: точно так же мать целовалась с Николасом. Ей хотелось замереть в неподвижности, чтобы сполна насладиться этим новым ощущением, но неожиданно губы сами собой приоткрылись. Испугавшись, она отпрянула, и генуэзец тут же отпустил ее.

— Ну, конечно, еще слишком рано. Мы не должны делать этого сейчас. Позволь, я провожу тебя домой.

Испуганная и разочарованная, Катерина не нашла в себе сил даже заплакать.

— Я нечаянно, честное слово! Давай попробуем еще раз…

— Неужто ты думаешь, я этого не хочу? — воскликнул Пагано. — Но мне этого мало, принцесса! Однако еще неделя — и я уеду отсюда. А пока смогу вернуться, пройдет немало лет…

Внутри что-то болезненно сжалось.

— Ты скоро отплываешь?

Он кивнул.

— Сперва в Италию, а затем — кто знает? Думаю, меня ждут самые увлекательные приключения, но придется отправиться в путь в одиночестве…

— Возьми меня с собой, — предложила Катерина.

Его лицо не скрывало ни удивления, ни томительного желания. Но тут же он поспешил встряхнуться.

— Нет, нет, это невозможно. У нас нет времени ни для помолвки, ни для брачного контракта. Твоя тетушка не вправе решать такие вещи сама, а послать кого-то к твоей матери мы не успеем. Я не могу взять тебя с собой, моя красавица, хотя отдал бы за это все на свете! Мы даже не вправе больше видеться с тобой, иначе я рискую зайти слишком далеко: это сильнее меня… И тогда ты меня возненавидишь!

Мадонна Катерина де Шаретти нельи Дориа…

— Ты хочешь на мне жениться? — воскликнула Катерина. Ей пришлось опустить глаза, чтобы взглянуть на него, ибо Пагано, сняв с головы берет, упал перед ней на колени.

— Конечно, я мечтаю, чтобы ты стала моей женой! Я жажду показать тебе весь мир и представить флорентийским князьям, — едва слышным шепотом произнес генуэзец. — Но как такое возможно?

…И через неделю они сбежали из дома.

* * *

Впрочем, поначалу это вовсе не походило на бегство, и тетушка с дядюшкой с радостью пожелали им доброго пути, уверенные, что молодой человек должен отвезти дочь Марианы де Шаретти в Брюгге. Вместо этого влюбленные отправились в Антверпен. Там генуэзец рассчитал служанку Катерины, и вместе с ней и со своими челядинцами погрузился на корабль. Огромный, восхитительный корабль, носивший название «Дориа».

Конечно, в самом начале пути ей пришлось признаться в том, что она еще не стала по-настоящему женщиной, и Катерина решила сперва, что возлюбленный рассердился: ведь он вышел из каюты без единого слова. Однако, вернувшись, он заявил, что это не имеет никакого значения, и он готов подождать, сколько нужно, ведь все равно бумаги окажутся у них на руках не раньше Генуи.

Она не имела ни малейшего понятия, что для свадьбы нужны какие-то бумаги, но не усомнилась в его словах. Пагано осыпал ее подарками и лакомствами, хотя и не лег с ней в постель, как втайне надеялась Катерина; но днем они часто бывали вместе, играли в карты, он рассказывал забавные истории, щекотал и целовал ее, и девочка была в восторге. Он даже купил ей роскошное платье и с гордостью прогуливался с ней по палубе корабля.

На борту были и другие женщины. Поначалу они порой лукаво подмигивали Катерине, но та прекрасно знала, что не следует обращать на них внимания, — как-никак, она выросла в портовом городе… Штурман был с ней очень любезен, и чернокожий паж стал вежливым и послушным, — стоило мессеру Пагано отозвать его на пару слов, поигрывая тросточкой… В общем, все это было бы похоже на сказочный сон, если бы не новая нянюшка-фламандка, которая то и дело заставляла Катерину принимать ванны и глотать какие-то снадобья и порошки для улучшения цвета кожи. Впрочем, девочка подчинялась беспрекословно, чтобы Пагано мог гордиться ею перед флорентийскими князьями. Она верила, что он сдержит слово, и они поженятся, как только это будет возможно. Она выйдет замуж раньше, чем Тильда, и ее муж будет старше и богаче Николаса, и куда более знатного происхождения…

И потому все время, пока корабль, вышедший из Антверпена, плыл вдоль берегов Франции и Португалии, и мимо Геркулесовых Столпов к своему пункту назначения, Катерина де Шаретти продолжала неустанно молиться…

А тем временем в Брюгге Мариана де Шаретти старалась устроить превосходный рождественский праздник для своей старшей дочери Тильды, для всех служащих и домочадцев. Она пыталась не слишком скорбеть по своему единственному сыну Феликсу, погибшему на поле брани, и не очень скучать по Николасу, своему супругу, уехавшему во Флоренцию, а также по младшей дочери Катерине, которая (если судить по не слишком частым и подробным письмам) вполне была довольна своей жизнью в Брюсселе и отнюдь не торопилась возвращаться домой.



* * *

Итак, Катерина де Шаретти была счастлива, и мессер Пагано Дориа также чувствовал себя превосходно. Путешествие оказалось весьма выгодным и приятным. До сих пор его постигла лишь одна-единственная неприятность, — но и это, по воле Божьей, можно будет исправить… И не успел он оказаться в Италии, как и впрямь все решилось само собой. Он повстречал отца Годскалка.

Поначалу, впрочем, он и не смекнул, какая это удача. Встреча случилась, едва лишь корабль бросил якорь в Порто Пизано, служившем гаванью для Пизы и Флоренции. У мессера Пагано было полно хлопот с налогами, таможней и грузом, — а ведь еще требовалось уговорить Катерину оставаться на борту и объяснить, что она не должна появляться с ним на людях, покуда они не будут женаты, дабы никто и ничто не смог их разлучить…

И надо же было этой старой фламандской ведьме подучить девчонку переодеться пажом: в конце концов, если у него есть один чернокожий слуга, так почему не быть и второму — беленькому?.. Тут уж пришлось утешать милашку Ноя, чье маленькое черное сердечко и без того было разбито… В общем, лишь чудом им удалось наконец сойти на берег и приготовиться к отъезду во Флоренцию. Дориа как раз садился в седло, как вдруг Катерина подъехала к нему и махнула рукой куда-то вперед.

— Смотри!

Сперва генуэзец решил, что там ее тетушка или мать, однако девочка указывала на толпу пилигримов, только что прибывших из Рима. Среди них оказался священник: рослый, широкоплечий моложавый мужчина в потертом добротном плаще с капюшоном, торговавшийся с хозяином из-за лошади. За спиной у него виднелись двое слуг в ярко-синих накидках без гербов и дорожные сундуки в пятнах морской соли.

Перехватив руку невесты, мессер Пагано с улыбкой заставил ее успокоиться: ведь им еще пока рано обращаться к священнику, и к тому же он предпочел бы иметь дело со своим собственным духовником.

— Что такое, милая? Ты знаешь этого человека?

При этих словах он незаметно кивнул Кракбену, своему шкиперу, и увлек Катерину в сторону, стараясь, чтобы она оказалась спиной к людям в синих накидках.

Скверная новость, хотя могло быть и хуже… Священник оказался капелланом компании Шаретти. Он недолго жил в Брюгге, но по большей части пребывал с военным отрядом, квартировавшим ныне в Италии. Катерина не сомневалась, что сейчас святой отец собирается домой.

Мессер Пагано в этом сильно сомневался, но возражать не стал. Разумеется, капеллан не должен видеть Катерину. Она должна понять, как это опасно… В конце концов, он уломал ее вернуться на корабль вместе со шкипером и оставаться там, пока генуэзец отправится в Пизу. Убедившись, что всякая опасность со стороны священника миновала, она, наконец, сможет присоединиться к возлюбленному.

При этом мессер Пагано с облегчением осознал, что Катерину вовсе не удивляет, с какой стати капеллан, якобы собравшийся во Фландрию, едет отнюдь не на север, а почему-то на восток, в сторону Флоренции и Пизы. Порой он больше всего ценил в этой малышке именно ее невежество…

Глава вторая

Около часа у мессера Пагано ушло на то, чтобы водворить Катерину де Шаретти со слугами обратно на корабль, а самому кое-что разузнать в порту. После этого он двинулся по дороге в Пизу. Священник, разумеется, успел за это время уехать далеко вперед.

Мессер Пагано Дориа скакал во весь опор, к вящей досаде своих челядинцев, чьи мулы никак за ним не поспевали; хотя чернокожего пажа Ноя он пару раз брал к себе в седло. Впрочем, не в его природе было хмуриться подолгу, несмотря даже на то, что дорога оказалась пыльной и запруженной народом. Вплоть до зимних ливней путь по берегу реки в Пизу и Флоренцию оставался кратчайшим, идущим с морского побережья, и здесь нередко можно было встретить интересных попутчиков.

Разумеется, мессер Пагано Дориа не задерживался в дороге, но все же успевал обменяться парой слов или шуткой с большинством проезжих, и люди дружески приветствовали его, — ведь он был так любезен и очарователен, хоть и невелик ростом. Генуэзцы миновали целый караван ослов, которые везли муку с водяной мельницы, дружески поболтали с точильщиком, тащившим на себе груз ножниц и иголок, а затем и с батраками, направлявшимися в овчарни под Пизой. После этого им встретилась телега, доверху груженая кувшинами со свежим маслом. Заняв всю середину дороги, она никак не могла разминуться с возком управляющего из соседнего поместья, ехавшим в другую сторону. Перебранка уже готова была разразиться, когда мессер Дориа парой удачных шуток разрядил обстановку, вызвав дружный смех у всех вокруг. «Шустрый, как болотный уж, и яркий, как солнечный зайчик на начищенной меди…» — говорили о нем.

Так дружески болтая и перешучиваясь, они и ехали вдоль реки, пока вдруг не увидели судно, из-за которого на берегу образовался затор. Путешественники тут же принялись браниться, но мессер Пагано Дориа, которого в этот день, казалось, ничто не могло выбить из колеи, подумал лишь о том, как занятно было бы малышке Катерине увидеть огромную тридцативосьмифутовую флорентийскую галеру, которую волоком тащили вверх по течению, в Пизу, чтобы там подготовить к новому плаванию…

На дороге повсюду была сплошная грязь и месиво из опавшей листвы, а у речной излучины топтались небритые работяги в холщовых рубахах, до хрипоты ругавшиеся между собой, — нечего и говорить, что они отнюдь не собирались никого милю себя пропускать. В этой толпе обнаружился и капеллан компании Шаретти — отец Годскалк.

Он стоял на берегу Арно и смотрел на застрявшую галеру. На борту также было полно людей, которые о чем-то спорили и ругались во всю глотку. Один канат привязывал корабль к мощному вязу на берегу, другой, сброшенный с противоположного борта, был закреплен вокруг ствола дуба. Подтягиваясь на таких канатах, команда обычно и поднимала судно вверх по течению.

Священник, стоявший у вяза, вблизи оказался неожиданно рослым. Лицо с крупными чертами, широкой переносицей и густыми черными бровями казалось совершенно спокойным. Когда он откинул назад капюшон, стало видно, что у него густые черные волосы, напоминавшие крашеный хлопок. Мощным сложением он походил на борца; свежий шрам пересекал костяшки пальцев. За спиной капеллана стояли двое слуг, придерживавших лошадей, а сам он задумчиво созерцал реку и элегантную флорентийскую галеру, вдоль бортов которой струилась желтоватая вода. Судно прочно засело на песчаной отмели.

Если никуда не спешить, вся эта сцена могла показаться довольно забавной.

На обрывистом берегу босоногие мужчины чертыхались на всех известных от Савоны до Неаполя наречиях, усердно орудуя лопатами и кирками; вместе с ними трудилась и команда. С палубы за происходящим сурово надзирал гладко выбритый широкоплечий мужчина в красной квадратной шапочке и черном, расшитом золотом платье. На носу двое полуголых моряков натягивали канат; мощный ствол дуба чуть заметно сотрясался от напряжения. Окрестные деревья, судя по облетевшей листве и покореженной коре, уже успели пострадать от такого же обращения. Вороны с карканьем кружились над ними.

Мессер Пагано Дориа спешился как раз в тот момент, когда резкий рывок едва не сломал вяз, у которого стоял священник. Птичье гнездо взлетело в воздух, упало на воду и, покачиваясь, понеслось прочь на волнах. Священник не сводил взгляд с дерева, и Дориа тоже посмотрел в ту сторону. Петля веревки глубоко врезалась в кору. У них на глазах узел затянулся еще туже, запахло палеными волокнами, и натянутый, как струна, канат глухо загудел. Мессер Пагано с серьезным видом промолвил:

— Похоже, они застряли всерьез.

Обернувшись на голос, капеллан склонил голову.

— Да, боюсь, далеко они не уплывут. — У него был мелодичный голос, и, судя по произношению, итальянский он учил где-то в Германии. — Вы сами сообщите им об этом, монсеньор, или предпочтете, чтобы это сделал я?

Родственная душа… Мессер Пагано Дориа улыбнулся с очаровательным лукавством.

— Я придумал кое-что получше, — объявил он и, выхватив обоюдоострый меч с позолоченной рукоятью, направился к натянутой веревке.

— Не надо!.. — Капеллан попытался остановить его, однако Пагано не обратил на это ни малейшего внимания. Замахнувшись, он с силой рубанул по канату.

Обрубленная веревка щелкнула, подобно бичу, взметнув в воздух листву, траву и потоки песка. На палубе галеры петля захлестнулась, сбив с ног двоих матросов. От этого рывка галера мгновенно сместилась по течению и тут же заскользила назад, еще дальше уйдя на песчаную отмель, с которой сползала с таким трудом. Не удержавшись на ногах, мужчина в черном одеянии упал. Поднялся шум, в точности как на ярмарке, — за общим гомоном было почти не слышно смеха торговца маслом и погонщика ослов.

Двое мужчин у вяза пристально взглянули друг на друга. Нимало не смущенный, Пагано Дориа воскликнул:

— Да хранит меня Создатель! Кто бы мог предвидеть такую незадачу?! Наверняка они станут во всем винить меня… и поделом!

Священник изобразил на лице задумчивость.

— Возможно, вас, а возможно, и того человека, которому следовало бы вовремя отвязать канат.

— Ого… — Дориа еще внимательнее взглянул на собеседника. — Похоже, вы браните меня, и вполне заслуженно. Но не годится одному человеку отвечать за вину другого! Не желаете ли отправиться со мной и выслушать мою исповедь?

Священник ответил с улыбкой:

— Как пожелаете. Возможно, чиновник на борту серьезно пострадал. Если он нападет на вас, я буду готов вступиться.

— За меня? — возмутился Пагано Дориа. Чтобы искупить свой невысокий рост, он давно научился подпускать в голос многозначительный холодок. Впрочем, генуэзец тут же рассмеялся. — А ведь мы с вами даже незнакомы. Я Пагано Дориа, торговец, мореплаватель и владелец парусника, недавно причалившего в Порто Пизано. А вы?

— Дориа? Известное имя… — промолвил священник. — Что до меня, то я родом из Кельна, а в Италии состою капелланом при наемном отряде, который принадлежит фламандскому красильщику. Мое имя — отец Годскалк.

— И ваше имя также можно назвать славным.

Мессер Пагано нынче был склонен проявить любезность.

— Что ж, я рад познакомиться с вами, и готов открыть один секрет. Человек на борту еще не признал меня, но его зовут Антонио ди Никколо Мартелли, и я был с ним знаком задолго до того, как его назначили морским консулом. Он меня простит. Я позабавлю его последними новостями и сплетнями, и он смягчится. А вы мне поможете. Более того, я даже готов сказать, будто вы пытались меня остановить и убеждали не делать глупостей. Пойдемте, пойдемте, я вас с ним познакомлю. Уж коли вы направляетесь в Пизу, то вам наверняка не помешают новые друзья.

— Друзья? — с задумчивой улыбкой переспросил капеллан; но впрочем, когда Дориа устремился по берегу к воде, темноволосый священник с готовностью последовал за ним.

Их встретили именно так, как и предсказывал мессер Пагано.

Первые десять минут атмосфера оставалась весьма напряженной, но затем имя Дориа и приятные юношеские воспоминания разрядили атмосферу, и смягчившийся консул принял их довольно любезно.

— Как раз подошло время полуденного отдыха. Возможно, отец Годскалк и мессер Пагано пожелают задержаться и отпробовать угощения? — предложил он.

Путешественники поднялись на борт. Отцу Годскалку пришлось идти по воде, подоткнув рясу до колен; мессер Пагано преодолел препятствия куда более элегантно, верхом на лошади, а затем передал поводья слугам. В каюте флорентийский консул Мартелли угостил их отменным рейнским вином, в то время как челядинцы распаковывали корзину с припасами.

Там оказались холодные тортеллини, сваренные в скорлупе яйца, немного дичи и сладости; на троих всего хватило в избытке. Как он и обещал, мессер Дориа болтал без умолку, и вполне расплатился с консулом за гостеприимство свежими новостями. Священник, только что прибывший из Рима, предпочел не слишком распространяться о тамошних делах, но зато рассказал пару-тройку забавных историй, немало удививших не только консула, но и самого Дориа.

Он поразил их настолько, что после еды мессер Мартелли предложил лично показать гостю галеру, — раз уж Годскалк так ею восхищался.

В глубине души Дориа не сомневался, что капеллан не столько интересуется самим кораблем, сколько желает убедиться, не причинила ли тому особого вреда неосторожная шутка генуэзца. И вновь морской консул не преминул побранить мессера Пагано, хотя на сей раз проявил куда большую снисходительность. Все могло кончиться гораздо хуже… Но, впрочем, особого ущерба удалось избежать. Пара треснувших досок в обшивке, да, может быть, небольшая течь…

— Все это мы поправим, но не сейчас. Эта галера — славная старушка, и неплохо потрудилась в свое время. Теперь ее переоснастят и отдадут внаем. Пусть уж новый хозяин о ней позаботится, ха-ха! Сам должен понимать, на что идет, если уж нанимает двенадцатилетний корабль под конец торгового сезона. Зато на ремонтных работах кое-кто неплохо нагреет руки…

Послышался свисток, знаменовавший окончание обеденного перерыва. Священник и генуэзский торговец вместе с Мартелли подошли к борту галеры, готовые двинуться дальше. Но перед расставанием мессер Пагано Дориа кликнул с берега слугу и преподнес морскому консулу щедрый дар: шесть тончайших льняных полотенец и кружева для его милой супруги, чтобы искупить свою вину, вновь выказать раскаяние и, конечно, во имя их старой дружбы…

Разумеется, генуэзец сознавал, что проявляет необычную щедрость, и потому ничуть не удивился, когда впечатленный консул пригласил его (и как он раньше не подумал об этом?!) к себе на ужин тем же вечером. И вообще, есть ли ему, где остановиться в городе?..

Мессер Пагано поспешил заверить, что с жильем в Пизе у него все в порядке: он заказал комнаты на постоялом дворе, куда сейчас и отправится. Конечно, он доберется до города гораздо быстрее, чем галера мессера Мартелли. Так когда ему навестить консула?

— А почему бы вам не отправиться прямиком туда?! — воскликнул гостеприимный хозяин. — Дождитесь меня дома! Отдохните! Моя супруга позаботится о вас. Вы можете сами отвезти ей подарки. И, кстати… Я правильно понял, что отец Годскалк также вас сопровождает?

Священник попытался возразить, но за раскатами жизнерадостного голоса Пагано Дориа его никто не услышал.

— Ну, конечно, — с улыбкой заверил тот. Разумеется, отец Годскалк поедет в Пизу вместе с ним и будет счастлив познакомиться с супругой морского консула и отужинать в великолепном доме мессера Мартелли… Чудесно! Он ждет не дождется, когда же они смогут вновь увидеться сегодня вечером…

Оказавшись на берегу, мессер Пагано обернулся к своему спутнику с прежней лукавой ухмылкой.

— Возможно, я был не прав? Я не дал вам возможности отказаться. Однако, право, морской консул — прекрасный человек, и у них в доме всегда отменно кормят. Ну что, я прощен?

— Вы дважды щедро накормите бедного священника, — улыбнулся ему в ответ отец Годскалк. — Сын мой, даже вороны простят вас за это.

* * *

Священник и торговец вместе доехали до самой Пизы. Первый держался скромно, второй вел изящную беседу.

За городскими воротами капеллан, который, похоже, до сих пор не мог придти в себя от постигшей его удачи, отослал свою немногочисленную свиту и нехитрые пожитки на скромный постоялый двор. Свита Дориа — лакеи, повозки, мулы и паж-африканец — с помпой прошествовали в свою гостиницу.

Генуэзец, всю дорогу оживленно болтая и сыпля шутками, вместе со своим спутником направился вдоль реки к причалам, где на волнах покачивались галеры Республики. Другие стояли в сухих доках, где их отчищали и приводили в порядок после очередного путешествия. Дом морского консула оказался совсем рядом: приземистый двухэтажный особняк с большим подвалом и лестницей во дворе.

Хорошенькая женщина, стоявшая на верхней площадке, улыбнулась Пагано Дориа, который на светский манер поцеловал ее в губы, а затем торжественно вручил свои подарки. После этого он любезно представил хозяйке дома отца Годскалка.

Супруга морского консула, совершенно очарованная, устроила гостей в парадной зале и предложила им по бокалу подогретого вина. При этом она с улыбкой заметила, что у галеры на дорогу уйдет не менее трех часов, и они поужинают, едва лишь мессер Мартелли вернется к родному очагу.

Разговор зашел о ковре, который мессер Пагано некогда привез с Хиоса, и хозяйка пожелала показать гостю комнату, где теперь красуется его подарок. Священник также приподнялся с места, но его любезно пригласили остаться и, чтобы не скучать, предложили пока полюбоваться великолепным молитвенником из Мантуи.

Молитвенник святому отцу, несомненно, понравился, хотя он и отрывался от чтения всякий раз, когда кто-то из слуг появлялся, дабы наполнить вином его бокал; и некоторые страницы изучал куда дольше, чем необходимо. Когда же миновало около получаса, священник поднялся с места, должно быть, утомившись сидеть, и подошел к не закрытому ставнями окну, выходившему на причалы. Отсюда, без всякой спешки, он вернулся к дверям гостиной, по лестнице спустился в сад и устроился под апельсиновым деревом, внимательно перелистывая страницы книги.



— А! — воскликнул морской консул, явившийся домой на добрых два часа раньше обещанного времени. — Я вижу, вы нашли мой дом, отец Годскалк. А где же мессер Пагано?

Рослый священник в фетровой шапочке неторопливо закрыл молитвенник и посмотрел сверху вниз на хозяина дома.

— Он в гостиной, но я испросил у госпожи Мартелли позволения встретить вас здесь, в надежде на приватный разговор. Вы могли бы уделить мне немного времени?

У него за спиной, где-то наверху в доме хлопнули ставни.

— Разумеется, — ровным тоном отозвался морской консул, и они вдвоем уселись на каменную скамью.

— Речь пойдет о галере, — неожиданно заявил священник. — Возможно, вы заметили, что она меня заинтересовала?

— У вас живой ум, отец Годскалк, — промолвил Мартелли. Лицо его в тусклом сумеречном свете казалось гораздо моложе. — Несомненно, такого человека привлекают многие вещи…

— Но я не объяснил причин своего любопытства, — продолжил капеллан. — Компания, нанявшая меня, располагается в Брюгге. Она начинала очень скромно, но теперь занимается не только торговлей и ростовщичеством, но также содержит воинский отряд. Этим людям необходим должный учет финансов и духовное утешение, и я предоставляю им и то, и другое. Сейчас я ненадолго покинул наемников, квартирующих в окрестностях Рима, и направляюсь во Флоренцию, где меня ждут старшие представители компании. Они обсуждают новые возможности для расширения своих деловых связей, однако для этого им необходима большая галера… Возможно, именно ваша, поскольку она сейчас свободна, а найти такое судно сейчас нелегко. Вот почему, как вы теперь понимаете, я интересовался его состоянием.

Глаза консула вспыхнули.

— Вы говорили о небольшой компании, однако если она в состоянии собрать достаточный капитал, чтобы снарядить галеру, и у нее хватит клиентов, чтобы заполнить трюмы товаром, то она должна быть довольно крупной. Кто же владелец?

— Вдова, недавно вновь вышедшая замуж, — пояснил священник. — Она осталась в Брюгге. Ее супруг приехал во Флоренцию незадолго до меня. Насколько я понимаю, он будет вести дела с Республикой. А точнее, с самим Козимо де Медичи.

— Вот как? — Морской консул покосился на собеседника. — Вам известно, что я происхожу из рода Мартелли, а Медичи и Мартелли издавна работают вместе… Кто же этот человек, супруг вашей хозяйки, который желает приобрести такое судно?

— Возможно, у него совсем иные намерения, — промолвил священник. — Возможно, у него не хватит на это средств. Я пока не знаю. Его имя — Никколо, ему девятнадцать лет.

— Девятнадцать! — с улыбкой воскликнул консул. — Тогда сдается мне, не имеет никакого значения, насколько судоходна заинтересовавшая вас галера. Полагаю, вы в этой компании недолго? Юнец женился на владелице, и я уверен, что ее поверенный, нотариус, прежний капеллан и лекарь поспешили уволиться, и их пришлось срочно заменить?

Священник покачал головой.

— Нет, все они предпочли остаться. Меня они пригласили лишь потому, что юный Никколо взялся расширять дело. Говорят, у него неплохое чутье. Время покажет.

— Вы меня удивляете, — промолвил консул. — Однако уверен, что время и впрямь покажет нечто интересное. Но как вы понимаете, я ничем не могу вам помочь относительно Медичи. Никто, кроме мессера Козимо и его сыновей, не принимает решений по новым сделкам.

— Разумеется, — подтвердил Годскалк, поднимаясь с места. — Я лишь хотел извиниться за свою прошлую скрытность. Мне бы не хотелось, чтобы позднее вы решили, будто я пытался вас обмануть… Однако не стоит пока слишком много говорить о молодом хозяине, которому еще предстоит проявить себя… А, вот и ваша супруга! Должно быть, она станет бранить меня, что я вас так задержал.

Ужин оказался хорош, вино — превосходно. Священник и торговец ушли из гостей вместе, в поздний час, и остановились, чтобы проститься, у постоялого двора. Священник вновь поблагодарил своего спутника за приглашение на ужин, и лишь тогда Пагано Дориа взглянул на святого отца с прежней лукавой улыбочкой.

— Вы ничем мне не обязаны. Напротив… Хозяйка дома вручила мне подарок для вас, но он такой шелковистый и надушенный, что я не решаюсь его предложить. Разве что у вас есть сестра или мать?..

— Как иначе я мог бы оценить скрытый смысл поцелуя? — подтвердил капеллан. — Разумеется, я приму платок. И считаю своим долгом дать вам совет не появляться в этом доме слишком часто. Сдается мне, на точность хода галер в наше время нельзя полагаться. Порой они приходят в порт слишком рано.

— Что, и никаких проповедей? — изумился генуэзец. — Вы, похоже, славный малый!.. Но там, в доме, вы меня здорово напугали. О чем вы говорили во дворе? О боге или о мамоне?

— Об обоих моих владыках, — отозвался Годскалк. — Мы обсуждали торговца, чье имя по-итальянски звучит как Никколо. Николас ван дер Пул из компании Шаретти… Ныне он пребывает во Флоренции.

— Никогда о таком не слышал, — заверил Пагано Дориа.

* * *

В комнате наверху он обнаружил Катерину де Шаретти.

Мессер Пагано провел долгий и приятный день, и вечер также оказался весьма впечатляющим. Он слегка устал, но был вполне доволен жизнью, — а теперь здесь оказалась эта фламандская малышка, которой надлежало оставаться за девять миль отсюда, в безопасности, на борту «Дориа». Вместо этого она, в помятой мальчишеской тунике, явилась в тот самый город, куда прибыл и капеллан…

— Николас… — голос Катерины взвизгнул, точно напильник. Ее лицо было все перепачкано в дорожной пыли. Стало быть, чертова няня не явилась вместе с ней… — Николас во Флоренции! Этот человек сказал, что Николас во Флоренции.

Она подслушивала.

Пагано Дориа закрыл дверь, снял берет с пером, подошел к дивану и сел рядом с девочкой. Берет он натянул ей на затылок, и взял ее руки в свои. Ладони тоже оказались грязные.

— Знаю, — промолвил он. — Теперь я это знаю. Ты боишься?

Она уставилась на него, как на безумца. Николас, юнец девятнадцати лет от роду, недавно взял в жены мать Катерины и отныне возглавлял компанию Шаретти. Узнав обо всем, он не замедлил бы вернуть беглянку домой. Разумеется, это было в его интересах. Подмастерья, которые женятся на дамах вдвое старше себя, ничуть не заботятся о страданиях юных девиц. Пагано Дориа знал о Николасе все… Девочка рядом с ним дрожала от волнения. Ему хотелось обнять ее покрепче, но он знал, что сейчас не время. Одарив Катерину ласковым взглядом, он с чуть заметной насмешкой промолвил:

— Дорогая моя, ему и в голову не придет, что ты можешь быть здесь. Отец Годскалк ничего не заподозрил Я повстречался с ним случайно и завязал знакомство, — просто чтобы в этом убедиться. Он отправляется во Флоренцию, а ты останешься в Пизе, пока они не уберутся прочь.

Она покраснела от злости, и Пагано Дориа осознал свою ошибку.

— Ты же сказал, что Рождество мы справим во Флоренции! — воскликнула она. — Ты обещал, что у меня будут новые серьги, что я познакомлюсь с князьями. Ты обещал…

— Конечно, конечно, — поспешил он заверить Катерину. — Они ведь не останутся во Флоренции до Рождества! Если они соберутся домой по суше, то скоро должны будут двинуться через Альпы, а если поплывут на корабле, то с какой стати им медлить? Ты получишь свои серьги, любовь моя, и все остальное, что только захочешь. Но я никуда не могу выйти с тобой, пока мы не женаты. Ты ведь понимаешь? Помнишь? И дело вовсе не в твоем отчиме. Мы с тобой ждем лишь маленького дара от Господа Бога, и как только это случится…

Катерина успокоилась. Личико ее прояснилось.

— Конечно. Когда я стану женщиной и мы поженимся, Николас сможет меня увидеть, правда? Ведь тогда он не посмеет отослать меня домой?

— Даже не думай об этом. Он уедет до Рождества.

— Надеюсь, что нет, — мечтательно возразила девочка. Несмотря на грязь и усталость, она была очаровательна, — должно быть, как ее мать в юности. Рыжевато-каштановые волосы отливали золотом в отблесках очага, синие глаза блестели от волнения. Он замер в неподвижности, кончиками пальцев поглаживая ее руки.

— Я хотела бы стать женщиной, пока Николас еще во Флоренции, — заявила она наконец. — Хотела бы появиться во дворце в золотом парчовом платье и серьгах, как герцогиня Бианка, чтобы Николас меня увидел.

Он промолчал, а она вдруг покраснела и выпалила:

— А все равно у Тильды грудь маленькая!..

Только тогда генуэзец привлек ее к себе, с величайшей осторожностью, скинул берет с головы и обнял за плечи.

— Моя Венера, ты будешь прекраснее, чем Тильда. Прекраснее, чем любая из женщин. Я это знаю. Я буду ждать тебя!

Катерина опустила ресницы. Она устала: ей пришлось проделать долгий путь. Теперь Пагано знал, что она превосходная наездница, и храбрости малышке не занимать. Зажмурившись, девочка внезапно спросила:

— А кого ты поцеловал?

Хвала Господу, он достаточно владел собой и не выказал удивления. Что там говорил Годскалк? Сестры, матери… Пагано с улыбкой коснулся губами лба Катерины.

— Мы со священником ужинали у морского консула, и на прощание его супруга поцеловала меня. Она славная женщина, Катеринетта, и очень похожа на мою матушку Моей матери ты бы понравилась. Я люблю тебя.

— Хочу серьги, — пробормотала она… И уснула с улыбкой на устах.

Глава третья

Николас ван дер Пул, глава компании Шаретти, прибыл во Флоренцию несколько дней назад, вместе со своим стряпчим и лекарем. Прочие их друзья также должны были скоро объявиться здесь, однако супруга Николаса осталась дома в Брюгге со своей старшей дочерью Тильдой. Младшая дочь, Катерина, отправилась в Брюссель еще до того, как уехал отчим, и, кстати, в городе это вызвало немало толков…

По прошествии еще трех дней все торговцы во Флоренции знали, что компания Шаретти надеется снарядить большую галеру и отправиться на восток. Наивные глупцы!.. Наверняка они надеялись, что Медичи им помогут.

Поскольку ожидание аудиенции (как всем было хорошо известно) могло затянуться надолго, они сняли комнаты в «Алом льве».

Впрочем, там постояльцев можно было застать довольно редко, и виной тому были не только многочисленные дела в городе, но и крутой нрав домовладелицы. Впрочем, день четырнадцатого декабря оказался исключением. Мастер Юлиус, стряпчий компании, и Тобиас Бевентини, лекарь, находились сейчас в гостиной, пытаясь навести на себя красоту.

Поскольку Тоби в этом отношении был почти безнадежен, то в основном свои усилия они сосредоточили на Юлиусе. Тоби неловко орудовал ножницами, в то время как нотариус жаловался не переставая.

— Он нашел себе новую забаву, — объявил он внезапно. — Пресвятая Дева, это же мое ухо!

— Я в этом и не сомневался, — подтвердил Тоби. — Если не хочешь, чтобы я тебя стриг, я с удовольствием займусь чем-нибудь другим, а ты пойди к цирюльнику. Так у кого там новая забава?

— У Николаса, разумеется, у кого же еще? — ответил на это Юлиус. — Он вернулся, с головы до ног усыпанный стружкой и древесной пылью, и теперь у него эта нелепая игрушка…

— Игрушка? — переспросил Тоби, и лицо его прояснилось.

— Да, игрушка. Николас увидел ее у францисканцев, и они позволили ему сделать себе такую же. Теперь он все время играет. Если мы его не остановим, он потащит ее с собой и в палаццо Медичи. Мессер Козимо отсыплет орешков для нашего недоумка и отошлет нас всех обратно в Брюгге. Черт, это опять мое ухо!

— Тогда давай сам, — отрезал Тоби.

Он отшвырнул гребень и ножницы и отошел к окну, чтобы глотнуть теплого вина. Впрочем, оба знали, что мгновение спустя он вновь вернется и продолжит стрижку. Лекарь уже давно заметил, что переход через Альпы дурно влияет на хорошие манеры.

В этом тесном доме, где они ютились, как сельди в бочке, а слугам и вовсе приходилось ночевать на конюшне, никто не ожидали призыва свыше так скоро. Встреча с мессером Козимо де Медичи была назначена на сегодня, а Николас до сих пор ничего не знал. Он вновь исчез бесследно, — наверняка, опять где-нибудь забавляется…

— Николас ненормальный, и ты это прекрасно знаешь, — заявил Тоби. — Ему нравится строить из себя полоумного, хотя в том, что касается цифр, он сущий гений, и как ни удивительно, банку Медичи об этом прекрасно известно. Надеюсь, они об этом не забудут… Однако этому недоумку, похоже, нравилось быть подмастерьем в красильне. Он женился на Вдове, которая позволила ему заправлять всеми делами. Конечно, тот факт, что по пути он убил пятерых человек и разорил шестого, внушил нашей хозяйке некоторые опасения, и едва ли можно винить ее за это. И все-таки Вдова по-прежнему доверяет своему юному супругу и надеется, что если он собьется с пути истинного, то мы его поправим. Николас, конечно, со странностями. В противном случае нас с тобой здесь бы не было. Мы уже говорили об этом тысячу раз.

— Но это было прежде, чем он завел себе новую игрушку, Я помню наш разговор, но чувствую, что пора опять к нему вернуться, — возразил нотариус.

Тоби не скрывал удовлетворения. Хотя по возрасту они с Юлиусом были почти ровесниками, в душе лекарь чувствовал себя гораздо старше. И теперь он наставительным тоном пояснил:

— Юлиус, забавы у каждого свои. Я предпочитаю игры в постели, капитан Асторре любит хорошо поесть, для Годскалка смысл жизни — в молитвах, а Вдова нашла себе новую игрушку, выйдя замуж. Когда наш Николас вырастет из пеленок, вот тогда я начну беспокоиться всерьез.

Стряпчий надулся: он явно был невысокого мнения о том образовании, которое дает медицинская школа Павии. Заметив это, Тоби продолжил:

— Посмотри сам: Николас был просто паинькой по пути из Фландрии сюда. Он был почтителен с тобой, дружески подшучивал надо мной, пел песни с погонщиками мулов, и ты прекрасно знаешь, зачем он ходил к францисканцам. Если все будет в порядке, он сможет надавить на Медичи.

— Он должен был взять нас с собой, и ты это прекрасно знаешь. Мы здесь именно ради этого: чтобы не дать ему влипнуть в неприятности.

— Ну, насколько мне известно, он пока еще никуда не влип, — заметил Тоби и вновь взялся за ножницы. — Ладно, давай покончим со вторым ухом, а не то монна Алессандра пришлет тебе своего цирюльника.

Алессандра Строцци занимала высокое положение во флорентийском обществе, но была весьма стеснена в средствах и потому вынужденно пускала в свой дом постояльцев. Юлиус широко улыбнулся. Эта улыбка так красила его лицо, что люди на улице порой даже оборачивались ему вслед.

— А ты видел, как она зыркает на Николаса? Ее не так просто обвести вокруг пальца. Матушка Строцци наверняка уже жалеет, что пустила нас под свой кров. — Он перебросил полотенце через плечо.

— Чепуха, — презрительно хмыкнул Тоби. — Я лечу ее бесплатно, а ты даешь ей юридические советы. Кроме того, мы лучшие друзья ее сына Лоренцо, который остался в Брюгге. Так что из всей нашей компании ей не по душе один лишь Николас. Кто был слугой, навсегда слугой и останется… Сиди смирно! Я лишь цитирую ее слова… Она пока не спрашивала тебя, почему ты до сих пор не женат? Еще спросит: ведь Флоренции нужна свежая кровь.

— Какое отношение это имеет к женитьбе? — удивился Юлиус. — Боже правый, тогда ей не следовало бы сбрасывать Николаса со счетов. Он ведь знатный фламандский жеребец! Если он даст себе волю, то Флоренции вскоре придется расширять крепостные стены. Хотя впрочем…

— Это все сплетни, — осудил приятеля Тоби. — Но ты прав. После женитьбы он стал образцовым семьянином. Впрочем, ведь Вдова дает ему средства на жизнь…

— До той поры, пока он не найдет себе кого-нибудь получше, — предположил Юлиус. На протяжении двух лет, что он служил в компании Шаретти, стряпчий неустанно пытался заниматься воспитанием Николаса, и его больше всех потрясла весть о женитьбе бывшего подмастерья.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался лекарь.

Нотариус повернул голову и даже не заметил, когда ножницы кольнули его в шею.

— Или кого-нибудь похуже… Вот ты, например, в девятнадцать лет мог обойтись без женщин?

Тоби задумчиво хмыкнул. Эту тему они между собой еще не обсуждали. Лекарь был знаком с Юлиусом уже несколько месяцев, но еще многого о нем не знал.

— Может, он молится, — предположил он.

Юлиус нахмурился и заворчал, после чего внезапно выдал:

— Скорее бы приехал Годскалк!

— Кто знает, дождемся ли мы его? — пожал плечами Тоби. — Не удивлюсь, если отряд откажется присоединиться к Николасу. Он у нас, прямо скажем, не Александр Македонский. До вчерашнего дня еще падал с лошади!..

— Я думал… — начал было Юлиус, затем внезапно охнул и заговорил вновь: — А что, солдатам Асторре придется сражаться? Я думал, мы берем их с собой только для защиты.

— Именно это наш юный друг и должен узнать у францисканцев. Надеюсь, он уже выяснил, стоит ли нам ввязываться в столь рискованное предприятие. Дальше все будет зависеть только от великолепного Козимо де Медичи… А вот, должно быть, и сам Николас!

Юлиус вскочил, полотенце упало на пол, и срезанные пряди каштановых волос рассыпались по выложенному плиткой полу. Аккуратно подстриженный, скуластый, с резким профилем и слегка раскосыми глазами, — его портрет украсил бы собой любую монету… Тоби, давно уже облысевший, с завистью покосился на него. Стряпчий, выглянув наружу через окно, подтвердил.

— Господи Иисусе, верно. И игрушка у него при себе. Штаны заляпаны грязью до колен, а волосы явно нуждаются в стрижке. И этот человек представляет компанию Шаретти!..

— Тогда скорее открывай сундуки! — грубовато велел Тоби. — Ты найдешь чистую одежду, а я вымою ему уши и подстригу лохмы. Затем, когда доберемся в палаццо Медичи, ты будешь говорить его голосом, а я усажу его к себе на колени, и буду двигать руки вверх и вниз, как у марионетки. В чем проблема?

— Проблема прямо перед тобой, — Юлиус не позволил сбить себя с толку. — И я не уверен, хочу ли я ее решать. Я мечтаю вести спокойную жизнь, заверять завещания, составлять брачные контракты и все такое прочее… Думаю, я уволюсь.

— Дождись, пока вернется Годскалк, — предложил лекарь. — Тогда мы уволимся все вместе, а Николас пусть помогает увеличивать население Флоренции. Впрочем, не знаю… возможно, я останусь и помогу ему.

— Ну и пожалуйста, — заявил стряпчий. — Знаешь, что сделает монна Алессандра? Она оскопит вас обоих.

— Лично? — осведомился Тоби.

— Нет, конечно, она же не так глупа. Она наймет для этой работы тебя самого, а затем присвоит гонорар, потому что ты будешь слишком слаб и не сможешь его вытребовать. О, боже правый!..

Дверь распахнулась.

— Богохульствуете? — надменным тоном осведомилась хозяйка дома Алессандра Мачиньи нельи Строцци. Ее высокий лоб с выщипанными бровями был испещрен тонкими морщинами. — Давно пора уже прибыть вашему священнику. Либо вы завтра же исповедуетесь, либо — прочь из моего дома! Похоже, ваш приятель Никколо вернулся?

Юлиус, имевший давнюю привычку общаться со вдовами, остался невозмутим.

— Мы ждем его, монна Алессандра. Его светлость, мессер Козимо, послал за нами.

— Вот, стало быть, почему вы решили постричься? Рада, что хоть обстоятельства заставили вас привести себя в порядок. Вы что, и впрямь собираетесь допустить этого вашего Никколо в палаццо Медичи в таком виде?

Она невозмутимо докончила фразу, несмотря даже на то, что в этот самый момент Николас вошел в комнату. Тоби пристально взглянул на него, пытаясь быть объективным, и это ему почти удалось. Главой компании Шаретти был рослый, хорошо сложенный юноша с широким скуластым лицо и обманчиво невинным взглядом широко расставленных глаз. На щеке красовался свежий шрам, происхождения которого Николас никому не объяснял. Если верить сплетням, отметину оставил ему на память отец или дружок какой-то соблазненной девицы, и если уж сам Николас не пытался оспаривать эти слухи, то и те, кто знал правду, также предпочитали помалкивать. Русые волосы были слегка влажными после быстрой ходьбы и завивались на концах, как шерсть спаниеля. Через плечо он перекинул заляпанную грязью куртку, а в другой руке держал какой-то небольшой предмет.

— Это еще что такое? — заинтересовалась монна Алессандра.

Николас окинул ее любящим взглядом, затем с широкой улыбкой обернулся к Юлиусу и Тоби, лишь ненадолго задержавшись взором на капельках крови, выступивших на мочке уха стряпчего. Тот, заметив это, недовольно нахмурился. Вновь повернувшись к хозяйке дома, Николас протянул ей раскрытую ладонь. Предмет оказался совсем небольшим, едва ли два дюйма в диаметре, и был похож на два гриба, соединенных между собой ножками.

— Это игрушка, — заявил он. — Я сам ее сделал. Я покажу ее мессеру Козимо, а потом и вам, если захотите.

Лекарь со стряпчим уставились на него, однако первой нашлась монна Алессандра.

— Ты глупец. — С этими словами она сделала шаг вперед, выхватила у него из рук деревянную игрушку, а затем швырнула ее прямо в горящий камин. Пламя вспыхнуло еще жарче. — Игры — это для детей, а ты уже не младенец. У тебя есть обязанности перед своей супругой, перед компанией, перед друзьями. Если они не желают тебе этого сказать, то послушай меня. Ступай, приведи себя в порядок, переоденься и делай все, как говорят старшие, иначе опозоришь нас всех в палаццо. Или ты думаешь, мне будет приятно, если в городе узнают, что я дала приют в своем доме каким-то болванам?

Юлиус, как зачарованный, уставился на женщину, но Тоби предпочел понаблюдать за Николасом. Тот едва уловимо дернулся, но в остальном остался невозмутим. Бывший подмастерье так и остался стоять, глядя, как сгорает в огне его поделка. Наверняка, изготовить ее было не так-то просто. Он сам вырезал ее из дерева, придавал форму, полировал и отлаживал все то время, пока вел переговоры с францисканцами в монастыре на вершине холма. Братья его за это не осудили. Конечно, он шутил, когда заявил, что покажет игрушку Медичи. Просто в Брюгге он любил всевозможные забавы и головоломки…

— Где ты был? — спросил его тем временем Юлиус. — Мессер Козимо послал за нами. Ты выглядишь просто отвратительно.

— Знаю, — согласился Николас. — Но я только что выяснил, что скоро мы все разбогатеем. Скажи, что я великолепен!..

Монна Алессандра, нахмурившись, уставилась на него.

— Ты великолепен, — торопливо подтвердил Тоби.

— Просто восхитителен, — также согласился стряпчий. — О чем речь? Почему ты решил, что мы скоро разбогатеем?

— Потому что мессер Козимо де Медичи не может остаться равнодушен к нашей честности и деловой сметке. Кроме того, мы заранее завоевали его доверие тем, что сама монна Алессандра пустила нас под свой кров. Мадонна, вы совершенно правы. Я переоденусь, буду вести себя как взрослый и прислушиваться к советам старших… Кстати, вы не забыли постричь Тоби?

— Если ты найдешь у него волосы, я с удовольствием этим займусь, — промолвил Юлиус. — А ведь та потрясающая женщина говорила, что нас ждет успех. Теперь ты ей веришь?

— Какая еще женщина? — неожиданно резким тоном осведомилась монна Алессандра.

Юлиус тут же посерьезнел и, похоже, наконец опомнился.

— Да так, одна дама с Востока… Николас и его супруга познакомились с ней в Брюгге… Разумеется, ее внимание было лестным для всех нас, но едва ли мы когда-нибудь увидимся вновь.

Тоби давно позабыл ту даму из Брюгге. Повернувшись спиной к хозяйке дома, он задумчиво смерил взглядом стряпчего.

— Ты уверен? А почему бы нам с ней и не встретиться?

* * *

В сопровождении двоих слуг в синих ливреях, Юлиус и Тоби направились в палаццо Медичи вместе с Николасом.

Ехать верхом не было нужды: всю Флоренцию можно было пересечь из конца в конец за двадцать минут, если воспользоваться Мясницким мостом через реку Арно. Тоби, уроженец северной Италии, знал город, как свои пять пальцев, и теперь уверенно шагал по улицам, вымощенным каменными плитами, мимо домов с мраморными колоннами и бронзовыми решетками, словно пес, почуявший добычу. Как и в любом другом месте, больше всего внимания он уделял внешнему виду прохожих — их коже, деснам и векам. Многие, кому не по душе было такое пристальное внимание, оборачивались и плевали ему вслед, но тогда он с удовольствием останавливался, чтобы рассмотреть слюну, — и это досаждало им еще больше.

Юлиус, обучавшийся в Болонье, с ностальгией оглядывался по сторонам. Он успел позабыть обо всей той роскоши, которую в Италии можно купить за деньги, и о чудесах местных мастеров. Впрочем, за эти пять лет Флоренция изменилась еще больше и стала куда богаче. Окруженные городскими стенами, повсюду теснились церкви, башни, площади, сады и галереи. Двери были украшены, подобно коврам; окна в глубине арок сверкали многоцветьем стекол; повсюду красовались статуи, молельни, фонтаны и источники; торговые лавки раскладывали свои товары. Город рассекала пополам река, стремительно несущая свои желтые воды, а за пределами крепостных стен раскинулись зеленые луга и холмы.

Флоренция была меньше Венеции, хотя и больше Лондона. В Венеции, где Юлиус никогда не бывал, по берегам каналов уже давно возводили свои особняки торговцы, разбогатевшие на восточных товарах. Флоренция также не страдала от бедности, но жила, в основном, за счет изготовления и продажи собственных товаров, — шелковых и тонких шерстяных тканей, а также золоченой кожи. Ну и, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и банковское дело. Говорили, что летом на Старом Рынке за прилавками можно насчитать никак не меньше семи десятков менял и банкиров.

Разумеется, во Флоренции имелось отделение банка Медичи, точно так же, как в Брюгге, Милане, Венеции, Женеве, Лондоне и Риме. Этими филиалами управляли доверенные семейства, избираемые самим Козимо де Медичи, главой компании. Дворец, куда они сейчас направлялись, находился на виа Ларга и, по сути, был подлинным центром Флоренции, где и вершились все основные дела Дома Медичи. В просторном особняке обитал сам Козимо с женой, сыновьями и внуками. Его племянник Пьерфранческо, обитал в соседнем здании. Помимо близких родичей, Козимо также приглашал под свой кров всех знаменитостей, посещавших Флоренцию: у него в доме постоянно проживали представители папы римского или герцога Милана; здесь же он вел свои учетные книги и диктовал письма канцелярским писцам, ибо хотя он и утверждал, что является всего лишь частным лицом, обычным гражданином выборной Республики, — на деле, Козимо де Медичи сам являлся воплощением Флоренции.

Выходивший прямо на улицу дворец являл собой монументальное сооружение с квадратным фасадом, украшенным колоннами. Два первых этажа были отделаны грубо отесанными каменными блоками, выкрашенными в красный, белый и зеленый цвета; личные апартаменты на верхнем этаже впускали свет через узкие арочные окна. Подняв глаза, Юлиус не удержался:

— Пять тысяч флоринов! Говорят, именно столько стоил этот особняк. Пять тысяч флоринов за дом!

— Действительно, безобразие, — подтвердил человек, сидевший перед входом на лавке для слуг. Юлиус обернулся к нему. Говоривший был в рясе священника и добротном, хотя и пропыленном плаще; густые волосы, слишком длинные для священнослужителя, вились крупными завитками. Когда он поднялся на ноги, то оказалось, что ростом он почти с Николаса и так же крепко сложен. Именно к бывшему подмастерью он и обратился теперь:

— Компания Шаретти предложила мне два с половиной флорина в месяц за то, чтобы я спасал ваши души. Однако эта задача требует куда больше усилий, чем банковское дело. Я передумал. Нам нужно пересмотреть соглашение. Я хочу в конце пути получить жилище не хуже этого.

Заслышав такие слова, мастер Тоби обернулся с приветственным возгласом. Николас последовал его примеру.

— Отец Годскалк! Но ведь это уже записано в вашем договоре.

— В доме вашего Владыки множество покоев, и на одном из них — ваше имя. Если вы только сможете прочитать, на каком языке оно написано… Откуда вы узнали, где нас искать?

— Расскажу чуть позже, — отозвался капеллан. — Я только что из Пизы. У меня для вас новости.

— Башня упала? — поинтересовался Тоби.

— Или пал папа римский? — перебил его Николас.

— Или нашему отряду так понравились зимние квартиры, что они не хотят плыть на Восток? — не преминул высказать свое предположение и Юлиус.

— О, нет, наемники будут с вами, когда они понадобятся, — нимало не смущенный, заверил капеллан. — А доводилось ли вам слышать о некоем Пагано Дориа?

— Мессер Никколо? — вдруг окликнул его кто-то.

— Семейство Дориа мне знакомо, но о Пагано слышу в первый раз. А что? — поинтересовался фламандец.

— Мессер Никколо? — повторил тот же голос.

— А ведь он не из бедных родственников, — молвил Годскалк. — Неужели ты его не знаешь?

Внезапно его оттолкнули в сторону. Резкий голос объявил:

— Мессер Никколо, вас ожидают. Его превосходительство почти потерял терпение.

Говоривший оказался не каким-нибудь привратником, а гладко выбритым мужчиной в одеянии секретаря и шапочке с черными отворотами, такой же, как у Юлиуса. Он взирал на вновь прибывших с явным недовольством.

— Это мой капеллан, отец Годскалк, — представил священника Николас. — Он принес мне важные новости.

— Тогда он может выложить их внутри, — заявил секретарь. — Будьте любезны немедленно последовать за мной.

Юлиус ни за что не решился бы с ним спорить, и Николас также не сказал ни слова.

Друг за дружкой все четверо прошли через арку во двор палаццо. Там стряпчий запнулся.

— Это Юдифь с головой Олоферна, — пояснил фламандец, любуясь на фонтан со скульптурой. — Он был другом Донателло, а ей это не нравилось. Вон в том саркофаге лежит кузен пра-пра-прадедушки мессера Козимо.

— Он до сих пор там? — поразился Юлиус.

— Возможно, они все до сих пор там, — ответил Николас. — Римлянин, римлянин, римлянин, римлянин, Медичи. Как слоеный пирог.

— Если вы хоть на миг прекратите болтать, — заметил на это Тоби, — то заметите, что нас приглашают подняться в гостиную.

В зале обнаружился ковер тончайшей работы, множество резных позолоченных сундуков, несколько кресел с высокой спинкой, мягких табуретов, а также сам Козимо де Медичи в кресле-паланкине с рукоятями для переноски. Все трое гостей замялись в дверях, и Юлиус с любопытством уставился на богатейшего человека во Флоренции, в то время как их провожатый вышел вперед и обратился к своему господину.

Семидесятилетний старик, скрюченный подагрой, Козимо де Медичи в этом зале был подобен новой Юдифи, ищущей нового Олоферна. Бледный, длинноносый, со впалыми щеками, он кутался в темное блестящее, отороченное мехом одеяние, а лысеющую голову прикрывал высокой бархатной шляпой. Внимательно выслушав секретаря, он поднял руку и постучал по деревянному поручню кресла.

— Пусть подойдут ближе!

Юлиус покосился на Николаса, опасаясь, что от смущения тот побледнеет и задрожит, опозорив тем самым себя и своих спутников: такое нередко случалось с простыми людьми, в присутствии сильных мира сего.

Внезапно мальчуган, которого стряпчий до сих пор не заметил, подскочил к креслу Медичи и ткнул пальцем в главу компании Шаретти.

— Вот он! Он это сделал!

Нарядно одетому, миловидному мальчику со светлыми вьющимися волосами было года четыре или пять… И он смотрел прямо на Николаса.

— Ты завязал узлы! — Слова фламандца прозвучали совершенно бессмысленно, и в них не чувствовалось ни почтения, ни даже подобострастной ласки. Точно таким же тоном он разговаривал с поваренком монны Алессандры.

— Неправда! — взвизгнул мальчишка.

Юлиус замер. Тоби также стоял, как громом пораженный. Владыка Флоренции шевельнулся в своем царственном кресле.

— Мой внук лжет, мессер Никколо, — наконец провозгласил он. — Там узлы. Вы должны научить его.

— Это несложно, — весело отозвался Николас. — Покажи.

Юлиус не смел поднять глаза, и так и стоял, окаменевший, а Николас, тем временем, подошел к мальчику и, присев рядом с ним на корточки, дружески уставился на него своими невинными круглыми глазами. Ребенок вытянул руку. На ладони лежала точная копия деревянной игрушки, которую спалила в камине монна Алессандра.

Тоби чуть слышно заворчал. Не оборачиваясь, Николас бросил:

— Я сделал две одинаковых. А где шнурок?

Послышался голос Козимо де Медичи.

— Наставник мальчика, этот глупый маловер, обрезал его.

Порывшись в поясном кошеле, Николас достал новую веревочку. Должно быть, она осталась от второй игрушки. Взяв из рук мальчика деревянный предмет, похожий на два гриба, сросшихся ножками, фламандец завязал и обмотал посередине шнурок, сделав на свободном конце петлю. В нее он просунул палец и положил игрушку на ладонь.

— Что я тебе говорил? — подмигнув, обратился он к ребенку.

Удивительно, но тот улыбнулся в ответ.

— Ты сказал бросать осторожно.

— Вот видишь, — подтвердил Николас. — Поначалу у всех веревка путается. Показать тебе еще раз?

И вновь послышался голос из недр кресла.

— Нечего показывать ему, — заявил Козимо де Медичи. — Покажи лучше мне. Говорят, от этой забавы Эвклид бы просто разрыдался.

— Я бы сделал такую и Эвклиду, — заверил бывший подмастерье.

Юлиус зажмурился, а Николас продолжил:

— Впрочем, плакать ни к чему. Достаточно лишь внимательно смотреть. Вот, например…

Старик поднял брови. Николас поднимался с колен, не сводя глаз с ребенка, а тот сияющим взором следил за его действиями. Фламандец с театральной медлительностью поднес игрушку к плечу и с такой же театральной внезапностью распрямил руку, выбрасывая деревяшку далеко вперед. Шнур зашипел, разматываясь. Игрушка, описав петлю, вернулась к нему, и он поймал ее в ладонь. По-прежнему улыбаясь мальчику, Николас раскрыл кулак над полом. Игрушка завертелась, падая до земли, поднялась вновь и опять упала. Так продолжалось несколько раз. После этого он сделал еще бросок вперед, но не стал ловить деревянный грибок сразу, а ловким движением запястья заставил его описать несколько кругов и лишь затем опять взял в руки.

— Сделай так, чтобы он ходил! — крикнул мальчик.

Юлиус рискнул покоситься на Тоби. Лекарь наблюдал за происходящим с видом величайшего презрения, и это было обнадеживающим знаком. Козимо де Медичи поддержал внука:

— Да, сделайте так, чтобы он ходил, мессер Никколо. А говорить он не умеет?

Сделав резкое движение, Николас улыбнулся, не поднимая глаз. Игрушка завертелась на конце шнура. Он стал постепенно опускать ее до земли, и та побежала по полу вперед, словно по собственной воле. Он немного прошелся за ней, в сопровождении мальчугана, и, подойдя ближе к креслу-паланкину, вновь подобрал игрушку в ладонь.

— Это фармук, мой господин. И, разумеется, он может говорить.

— Неправда! — воскликнул мальчик.

Старик посмотрел на него.

— Ну почему же, Козимино? Конечно, это правда. Он говорит со взрослыми. Однажды он скажет кое-что и тебе, но прежде всего ты должен научиться им управлять. Ты можешь заставить его двигаться ровно и гладко?

— Могу! Могу!

— Тогда возьми и потренируйся. А затем, когда твой добрый друг уйдет, ты придешь и покажешь мне. Поблагодари его за все. Вот хорошо, а теперь ступай.

Ребенок убежал, унося драгоценную игрушку. Его дед обернулся к Николасу, а затем взглянул на людей, что сопровождали его.

— Он и впрямь может говорить, — сухо подтвердил Козимо де Медичи. — По-персидски, не так ли?

— Да, это персидская игрушка, монсеньор, — подтвердил Николас. — Позвольте представить вам мессера Юлиуса, стряпчего компании Шаретти, и мессера Тобиаса Бевентини да Градо, нашего лекаря. И, разумеется, отца Годскалка, нашего капеллана.

— Не помню, чтобы я их приглашал, — заметил Козимо де Медичи. — Но раз уж они здесь, то пусть присядут. Чего они хотят?

Гладко выбритое, испещренное морщинами, циничное лицо со впалыми щеками повернулось к вновь пришедшим. Когда подагра донимала его, так, как сейчас, Медичи не мог ходить, и слуги носили его в кресле по всему дворцу, — причем, приближаясь к дверям, он всякий раз вскрикивал от боли. Когда супруга высказала свое удивление, он пояснил, что кричать после того, как ему причинят боль, будет бессмысленно. Впрочем, подобных историй о Козимо и его жене рассказывали множество. Эту дородную женщину не интересовало ничего, кроме дома, которым она управляла с той же ловкостью, что Николас — своей игрушкой.

Фламандец, с довольным видом и без всякого смущения, ответил на вопрос:

— Мои спутники пришли сюда, чтобы сберечь ваше время. Вы знаете нашу компанию. Мы занимаемся торговлей, красильным ремеслом и держим ломбард. У нас также есть отряд наемников. Мы действуем не только во Фландрии, и уже оказывали курьерские услуги вашему банку. Мы задумали разместить наше отделение на Черном море, в Трапезунде, а сейчас пришли сюда, чтобы предложить представлять интересы флорентийских торговцев в этой стране. Император Трапезунда даст согласие. Мы предложим ему лучшие условия, чем сами Медичи.

— Тогда примите мои поздравления, — заявил на это Козимо. — Если человек ваших лет утверждает, что скопил достаточно средств, чтобы на равных тягаться с Медичи, то мне остается лишь снять шляпу перед таким чудом света.

— Нет, я говорю сейчас не о финансах, — без тени неловкости уточнил Николас. — Речь идет, разумеется, о солдатах.

Наступило молчание. Затем старик промолвил:

— Возможно, нам и впрямь есть, о чем поговорить. Останьтесь. Я пошлю за своим сыном и за секретарем. Потом мы это обсудим. — Он немного поразмыслил. — Подобно сей игрушке, полагаю, эти сведения ты получил от посланцев Персии и Трапезунда, остановившихся у францисканцев в монастыре Фьезоли? Несомненно, ты уже говорил с ними об этом.

— Несомненно, — скромно подтвердил Николас.

Юлиус перехватил взгляд Тоби, а затем осторожно покосился на Годскалка. Великолепие этого плана поразило его. В мечтах он уже видел себя богачом. Стряпчий и думать забыл о Пагано Дориа…

Глава четвертая

Сам Николас приглашение на встречу с Козимо де Медичи воспринял как неожиданное благодеяние, и сейчас также ощущал в душе необычный, хотя и опасливый подъем. Сам разговор его ничуть не пугал: в конце концов, он уже давно не был простым подмастерьем из красильни. Его планы отличались необычайной сложностью, ― но и гибкостью одновременно. Он уже несколько изменил их после того, как прибыл во Флоренцию и получил письма из Фландрии, но пока еще никому об этом не сказал.

Еще сильнее он обрадовался, когда обнаружил во францисканском монастыре эту небольшую делегацию. Как и сказал мессер Козимо, они прибыли из Персии, Трапезунда и Грузии ― христианских и мусульманских земель, которым ныне угрожали турки.

Миссионер францисканского ордена, который возглавлял посольство, намеревался убедить Запад послать им на помощь армию. Они только что прибыли из Венеции и собирались провести Рождество в Риме. Также они желали встретиться с Козимо де Медичи, и в их рядах был посланник империи, которого куда меньше интересовали дела веры, нежели торговая сделка между Флоренцией и Трапезундом.

Николас с удовольствием пообщался с ним, пока изготавливал деревянную игрушку. Это оказалось несложно, поскольку посланец был родом из Италии. Его звали Михаил Алигьери.

Конечно, после этого было нечестно поддразнивать Юлиуса и Тоби, но он просто не смог удержаться. Они были на десять лет старше, и до отъезда из Брюгге Николас всерьез сомневался, пожелают ли они сопровождать его. В конце концов, это предприятие отчасти было его личным делом. Конечно, сюда были вложены деньги компании Шаретти, но задумка принадлежала ему одному. Если он проиграет, компания почти не ощутит убытка. Если добьется успеха, то прибыль будет принадлежать ему. Если наделает долгов ― он один будет нести всю ответственность. Конечно, в Венеции у него имелись средства: страховка на случай неудачи… Но и этого могло оказаться недостаточно.

Скорее всего, Юлиуса привела в Италию страсть к приключениям. Не только это, разумеется, но и дружеские чувства к бывшему подмастерью, и мечта о богатстве. Фламандец мог взглянуть на все происходящее глазами стряпчего: Николас рисковал, но старшие друзья были рядом, чтобы вовремя дать ему дельный совет. Наверняка Юлиус не сомневался, что если их постигнет неудача, то Вдова откроет кошелек, чтобы вытащить их из беды. Если все пройдет, как задумано, то золота хватит на всех.

А Тоби? Что заставило язвительного лекаря покинуть свое удобное, безопасное жилище во Фландрии? Должно быть, простое любопытство. Интеллектуальное любопытство, заставившее его колесить по всей Европе вместе с отрядом наемников, вместо того, чтобы сделать академическую карьеру подобно своему дяде. Кроме того, Николас чувствовал, что любопытство Тоби направлено и на него лично. Порой лекарь замечал куда больше, чем ему бы хотелось. Как Трапезунд интересовал Николаса, так и сам он представлял интерес для Тоби.

Порой, сидя у себя в комнате, Клаас невольно принимался для себя самого изображать то Юлиуса, то Тоби, капитана Асторре, Годскалка или стряпчего Грегорио. Он вспоминал их любимые фразочки или интонации… В этом не было никакого злого умысла или издевки: он всех их очень любил Мальчишкой он нередко забавлялся так в открытую, но после женитьбы, конечно, перестал. Неприлично достойному горожанину насмехаться над ближними… В особенности над Марианой, которая вырастила его, и с которой он соединил свою судьбу.

Во Флоренции он получал от нее известия. Стряпчий писал каждый день, сообщая о курсе обмена валют и о спросе на различные товары: их собственные миланские курьеры доставляли эти письма пачками по две-три штуки. Большую часть посланий Николас показывал друзьям, остальные берег для себя одного. Разумеется, ни одно из посланий не было отправлено после октября. Мариана добавляла приписки собственной рукой: чаще всего практичные дополнения к спискам товаров, или новости, способные повлиять на состояние рынка, как например, о последних событиях в Англии, где ланкастерцы и йоркисты спорили за королевский трон. Пока не завершится эта заварушка, едва ли Франция, Фландрия или Англия решатся послать хоть одного солдата на Восток. Вот почему у компании Шаретти были развязаны руки.

Порой ее забавные замечания вызывали у него улыбку; иногда она писала пару слов о друзьях. Любезно с его стороны было отправить в дар молитвенник жене Ансельма Адорне… Лоренцо просит передать привет своей матушке, монне Алессандре, со словами надежды, что кузен его батюшки долго не протянет на этом свете… Лорд Саймон, причинивший им всем столько неприятностей, наконец отбыл с супругой в Шотландию. У Тильды все в порядке, а Катерина написала, что не хочет возвращаться домой из Брюсселя…

Все письма Марианы были подписаны: «Твоя любящая супруга». Ни в каких более личных посланиях он и не нуждался. Когда Николас отсылал домой курьеров, он всегда добавлял собственноручно пару строк. Порой речь шла о делах, но чаще ― о каких-нибудь нелепых приключениях или забавных случаях, которые Мариана могла бы пересказать Тильде или Грегорио. О любви он тоже ничего не говорил, но каждое письмо заканчивал словами: «Твой Николас»… Лучше чем кто-либо другой, он знал, как легко вскрыть любое письмо. Все личное должно было оставаться личным и не подлежало записи на бумаге. Та сдержанность, с которой они прощались, и без того оказалась нелегким бременем…

В ожидании, пока появятся сын и секретарь мессера Козимо, Николас вновь обдумывал свои планы. Ничто не могло помешать ему обосноваться в Трапезунде. Он знал все необходимое о привилегиях, таможенных сборах, налогах, о стоимости складов, проживания, еды, вина и масла, а также о прочих условиях, которые император желал предложить Медичи. Мессер Алигьери, как полномочный представитель императора, сообщил также, какие дополнительные льготы может получить компания Шаретти в обмен на сотню наемников. Так что, в конечном итоге, для Медичи куда дешевле обойдется его нанять, чем пытаться обставить. Николас не опасался, что флорентийцы сами предложат отправить наемников на Восток. Милан уже рискнул сделать это, и потерпел крах.

Все вышло в точности, как он рассчитывал. Когда появился сын Медичи ― крепко сбитый полнеющий мужчина лет сорока, в сопровождении писцов из канцелярии с перьями и учетными книгами ― разговор сложился непросто, но никоим образом не ослабил позиции компании Шаретти.

Старик самолично задавал ему вопросы по поводу наемников. Козимо, возглавлявший огромную банковскую империю, изучавший Платона и покровительствовавший художникам… О нем рассказывали, что однажды он прервал деловое собрание, чтобы показать Козимино, как сделать свистульку, со словами: «Если бы он попросил, я бы на ней и сыграл…». После такого трудно было усомниться в успехе фармука.

Теперь Козимо спрашивал его:

― Так, значит, эти особые условия зависят от армии, которую вы способны послать на Восток. Но что такое армия для императора? Десять человек? Тысяча?

― Ему будет достаточно и сотни хороших лучников.

― И вы способны доставить наемников через всю Италию, в Эгейское море, через Константинопольский пролив и в Черное море, не попавшись туркам?

― Мы найдем способ, ― заверил его Николас. ― Мессер Алигьери уверен, что это возможно.

Он твердо встретил взгляд старика. Джованни, сын Медичи, тем временем не спускал с него лукавого проницательного взгляда. Подобно отцовским, руки Джованни давно скрутила подагра Господь Бог, завистливый к чужому богатству, наградил Козимо и обоих его отпрысков этим недугом. Поговаривали, что самое странное зрелище на свете, это увидеть троих богатейших людей, которые лежат в одной постели и кричат от боли и страданий…

Мессер Козимо усмехнулся и насмешливо уставился на Юлиуса.

― Юность и самоуверенность… Вам повезло с молодым хозяином! Но давайте мы, старшие, взглянем на вещи с менее приятной стороны. Для любой компании ее репутация не менее важна, чем реальные доходы. Что если вам не удастся провезти наемников в Трапезунд? Турки могут напасть, разорить или убить вас всех. Они могут накинуть на вашу торговлю такую удавку, что вас разорят поборы с Черного моря. Если это предприятие потерпит крах, что станет с вашей компанией?

Николас не удержался от мысли, что в одной этой реплике старик ухитрился затронуть все тайные опасения Юлиуса. Но стряпчий также знал свое дело.

― Ваши опасения беспочвенны, монсеньор, ― заявил он. ― Наша компания очень старая, и покоится на надежной основе. Мы владеем землей и недвижимостью. Хозяйка компании весьма опытна, у нее превосходный поверенный и управляющие. В данном случае мы ведем речь лишь о частном предприятии, образовавшемся из излишков капитала. При необходимости, им вполне можно пожертвовать.

И, в общем-то, он был прав. Юлиус не сказал вслух о том, что было ему известно: изначально все предприятие финансировала компания Шаретти, но теперь рисковал один лишь Николас. Если удача будет на его стороне, то он же заберет себе и всю прибыль. Если потерпит неудачу ― то потеряет все свои запасы в Венеции. А если погибнет… Все его сбережения и прочее имущество отойдет к Мариане. То же самое случится и с долгами. Вот почему он не хотел умирать.

Старик пристально разглядывал Юлиуса, и тот вернул его взгляд с почтительной искренностью. Тогда Медичи обернулся к Тоби:

― А вы, почтенный лекарь? У вас нет никаких опасений по поводу этого предприятия?

Тот покачал головой.

― Компания прочно стоит на ногах. Нас бы здесь не было, если бы мы не верили в возможность расширения. Николаса бы здесь не было, если бы супруга не доверяла ему целиком и полностью. Но что вы имели в виду, когда говорили о репутации компании?

Такой вопрос мог осмелиться задать один лишь Тоби. Мессер Козимо де Медичи улыбнулся ему.

― То же самое, что и вы. Я уже получил ответ на свой вопрос. ― Он вновь повернулся к Николасу. ― Итак, при налоге на импорт в четыре процента и на экспорт в два процента вы будете продавать и покупать собственные товары, а также товары других компаний за некоторую комиссию. Генуэзцы уже делают то же самое в Трапезунде. И, разумеется, венецианцы. Так в чем же тогда ваша сила?

― В сотне вооруженных наемников, ― сказал Николас. ― Султан будет вспоминать о нас всякий раз, когда встанет с молитвенного коврика. Император будет думать о нас постоянно. Венеция и Генуя утомили его своими претензиями. По крайней мере, так утверждает мессер Алигьери.

― Порой мне кажется, ― промолвил мессер Козимо, ― что Генуя именно потому так бесшабашно ведет себя за пределами страны, что здесь, в Италии, ее угнетают все, кому не лень. Такое часто случается… Но давайте продолжим. Скажите, как вы собираетесь перевозить товары и людей в Трапезунд и обратно?

Для ответа Николас выбрал самый уверенный голос из своего подражательного арсенала. По счастью, мессер Козимо не знал этого человека.

― Я подумывал о паруснике, ― сказал он, ― но затем решил, что большая галера окажется предпочтительнее. У нее лучше скорость, она безопаснее и идет вдоль побережья. Разумеется, она меньше, но все равно способна вместить полторы тонны высококлассных товаров, которые в итоге по перевозке станут дешевле. Мы начнем с одного плавания туда и обратно в течение года. Затем увеличим до двух. В промежутках галера сможет выполнять другие рейсы по найму. Мы же сможем отправлять излишки товара и на других кораблях, когда позволит место. Например, на государственных флорентийских галерах по вашим расценкам. И если вы получите круглогодичный приток каспийского шелка-сырца и красителей, вы сможете выровнять и поднять производительность, и то же самое относится к красильщикам и ткачам.

Он помолчал, чтобы секретарь успел записать все дословно. Поставив на пергаменте точку, тот уточнил:

― А ваши собственные расценки?

― За ткань ― по одному флорину за тюк, либо два процента от стоимости. Это разумная цена. В общей сложности составляет около пяти тысяч флоринов за общий груз, и это не считая собственных товаров компании. Нам бы вполне хватило таких прибылей.

― Ты все продумал, ― одобрительно заметил Козимо де Медичи. ― Но где же ты возьмешь такую галеру? Собираешься ее купить?

― Я надеялся, что вы мне ее продадите, монсеньор, ― промолвил Николас, ― если банк Медичи согласится одолжить деньги.

Рука секретаря повисла в воздухе, и он оторвался от записей. Джованни де Медичи улыбнулся.

― Боже мой, ― засмеялся мессер Козимо. На лице его отразилось нетерпение, слегка окрашенное жалостью. ― Так ты не в силах расплатиться за корабль? Не можешь даже нанять его?

― Я думал об этом, ― невозмутимо возразил Николас. ― Но купить будет дешевле, и выгоднее сделать это именно в долг. Осмелюсь заметить, что я мог бы получить кредит и в другом месте, если вам это неудобно.

― Боже мой, ― вновь повторил мессер Козимо. Он покосился на сына, и тот, явно огорченный, покачал головой. ― Какая жалость… Удачный замысел, но… Даже самая небольшая из наших галер стоит не менее пяти сотен флоринов.

Неожиданно подал голос Годскалк, и Николас тут же обернулся к нему.

― Мы не просим вас продать нам государственную галеру в отличном состоянии. Мы вполне готовы взять старое судно, которое сейчас чинится в Пизе после несчастного случая на реке. Мессер Мартелли оценил ее всего в три сотни флоринов.

С невозмутимым видом Николас взирал на своего капеллана. Старик, изумленный, застыл в кресле. Словно по наитию, Николас поспешил добавить:

― И, конечно, под разумный процент, учитывая скверное состояние судна… Затем мы сможем купить другое, из первых же прибылей, ― после того, как выплатим первый кредит.

― Ну? ― Козимо повернулся к своему сыну.

― Все возможно, ― осторожно ответил тот.

У Николаса по-прежнему был деловитый и самодовольный вид.

― Мы желали бы получить судно полностью починенным, снаряженным и прошедшим проверку у вашего портового надзирателя и моего капитана. Разумеется, я был бы признателен, если бы мессер Мартелли также смог осмотреть галеру. Все остальное, несомненно, будет сделано за мой счет.

Старик очень долго смотрел на него в упор. Сын что-то прошептал ему на ухо. Козимо де Медичи внимательно выслушал, а затем обернулся к секретарю, который также нагнулся над креслом с листом пергамента в руке. Николас с любопытством наблюдал за происходящим. Юлиус от нетерпения с трудом держался на ногах. Тоби натянул маску подчеркнутого безразличия. Годскалк чуть заметно усмехался, но, на взгляд Николаса, эта улыбка была уж слишком задумчивой. Пагано Дориа? Он никогда о таком не слышал… Но вот секретарь отошел, и Джованни выпрямился. Старик вновь обратился к ним.

― Вы убедили меня, что стоите краткосрочного вложения денег. Если имперский посланец, мессер Алигьери, даст свое согласие, я готов согласиться, чтобы в Трапезунде вы обосновались как агенты республики Флоренции, на испытательный период в один год, считая со дня вашего прибытия. Я согласен на ваши условия, которые должны быть изложены на бумаге и скреплены мессером Алигьери. Названная цена за корабль слишком низкая. Вы можете получить кредит и купить галеру за триста пятьдесят флоринов, которые выплатите в течение двенадцати месяцев, из расчета двадцати процентов годовых, причем страховкой должна выступать собственность и фонды вашей основной компании. Предварительно мы потребуем подтверждения кредитной истории и подписанное признание обязательств.

― У меня есть право подписи. И я могу предоставить вам все необходимые данные, ― заверил Николас.

― Так вы согласны?

― Да, монсеньор. Благодарю вас, согласен.

Он ощущал напряженность и страх своих спутников. Сам же Николас с трудом удерживался, чтобы не расплыться в счастливой улыбке, пока старик излагал свои условия.

― Тогда я буду ждать у себя мессера Алигьери, дабы заключить договор, который устроит все заинтересованные стороны. Один экземпляр будет записан по-гречески. Я так понимаю, что присутствующий здесь мессер Юлиус является нотариусом вашей компании? Тогда, возможно, ему следует остаться. Если не возражаете, я готов предложить услуги своего переводчика.

― В этом нет нужды, ― заметил Николас. ― Мастер Юлиус изучал греческий в Болонье. Он был секретарем кардинала Бессариона, родом из Трапезунда.

На лице мессера Козимо отразилось не восхищение, но скорее усталость.

― Вот как… Достижения вашей компании, мессер Никколо, меня поражают. Так давайте выпьем за благополучное завершение этого предприятия. Вина, Джованни.

― Негодяй! ― послышался внезапно голос у входа в зал.

Сказанное слово прозвучало не слишком громко, но со столь проникновенным рыком, что все присутствующие на миг утратили дар речи. Старик зажевал губами, а сын его поспешно вскочил на ноги. Секретарь с двумя помощниками уже торопились к дверям, протестующе вытягивая руки, но они тут же попятились, когда говоривший растолкал их и уверенно вошел в комнату, остановившись прямо перед Юлиусом.

Это оказался монах среднего роста и довольно грузный, в серой рясе и с тонзурой францисканского проповедника. Брат-минорит самого строгого толка, поразительно неопрятный, несмотря на всю простоту своего одеяния, с раскрасневшимся лицом и угольно-черной шевелюрой. Волосы также росли у него пучками в носу и в ушах, брови топорщились, как гусеницы, черная шерсть покрывала голые руки, и даже шея оказалась волосатой. Безволосыми во всем этом море растительности оставались только веки, бледные и набрякшие… Указующим перстом, заляпанным чем-то рыжим, он ткнул в Юлиуса.

― Козимо де Медичи, вы не знаете, с кем имеете дело. Прекратите этот разговор. Уничтожьте все договоренности. Изгоните этого человека из своего дома, а с ним ― и всех его спутников. Ибо этот человек ― сам сатана.

― Юлиус? ― изумленно воскликнул Николас. Он искренне надеялся, что ему удалось скрыть насмешку.

Никто и не подумал улыбнуться. Стряпчий побелел, словно слоновая кость, и выглядел так, словно его вот-вот прилюдно стошнит. Тоби, окинув взором своих спутников, неотрывно уставился на монаха. Лицо мессера Козимо ничего не выражало, у его сына вид был весьма разгневанный. Отец Годскалк поднялся на ноги и, ко всеобщему удивлению, напрямую обратился к незнакомцу:

― Фра Людовико, у вас нет права здесь находиться. Несомненно, мессер Козимо позже выслушает вас.

Фра Людовико… Николас глубоко задумался. Кажется, он слышал это имя во Фьезоле. Посланцев из Грузии, Персии и Трапезунда возглавлял монах, некий Людовико да Севери, из францисканского ордена. Его не было в обители, когда туда приходил Николас. Алигьери назвал семейство да Севери отличными торговцами древесиной. Вряд ли их отпрыск станет возражать против того, что кто-то смешает войну за веру с торговлей: как никто другой он должен быть заинтересован в том, чтобы отряд наемников Шаретти благополучно устроился в Трапезунде.

Ну что ж, если это и впрямь тот самый человек, то он, похоже, передумал как насчет самой компании Шаретти, так и насчет ее служащих. Юлиус, Юлиус… почему ты не осмеливаешься поднять глаза?!

Отец Годскалк невольно вызвал на себя огонь вражеской артиллерии.

― Как ты смеешь затыкать рот служителю Божьему? ― вопрошал монах. ― Ты, сын Церкви! Я готов обличать твои грехи, как обличаю все прегрешения. Ты сошелся с ворами и любодеями, вас всех ждут адские муки! ― Он повернулся к главе банка Медичи, брызгая слюной. ― Вышвырните их из дома! Этот человек несет с собой скверну! ― И он вновь указал на Юлиуса.

Все, кроме Козимо, поднялись на ноги, но никто так и не шевельнулся. Все смотрели на старика в кресле. Медичи ровным голосом обратился к монаху:

― Нашего гостя зовут Юлиус. Он стряпчий из Болоньи, на службе у компании Шаретти. Вы желаете в чем-то обвинить этого человека?

― Я знаю, кто он такой, ― заявил монах. ― Выросший в монастыре бастард семинариста и незамужней девицы. Церковь дала ему образование. Коллегия стряпчих научила, как делать деньги. Может, на свете и существуют честные нотариусы… я таких никогда не встречал. По крайней мере, к нему это не относится. Он похитил доверенные ему сбережения и спустил их на азартные игры. Церковные деньги, потраченные на грех и разврат… Затем, когда все открылось, он обратился к нашему благословенному патрону, Бессариону Никейскому, который возместил потери из своего кармана. Этого негодяя с позором выгнали из города. Я думал, он обретается где-нибудь в трущобах в Женеве, но теперь вижу его здесь, у ног вашей милости!

Юлиус побагровел. Он уже было открыл рот для ответа, но Козимо де Медичи прервал его:

― Молчите, мастер Юлиус. Сперва я должен обратиться с вопросом к вашим спутникам. Известно ли вам об этом, мессер Тобиас? Отец Годскалк? Торговец Никколо? Что знают об этом владельцы компании Шаретти?

Но Юлиус все же успел первым:

― Они ничего не знают.

Мессер Козимо был готов допустить, что это правда. Разумеется, отец Годскалк, который не так давно принадлежал к этой компании, не стал возражать.

Тоби молча стоял, уставившись в пол. И тут Николас, сделав несколько шагов вперед, встал с Юлиусом бок о бок. Он почесал переносицу.

― Ну, если честно, мы знали. То есть знала обо всем демуазель де Шаретти. Остальным было вроде как не положено, но… ― Он с виноватым видом покосился на Юлиуса, ― все в красильне видели, что мастер Юлиус не сможет купить себе ни новую тунику, ни штаны, пока не выплатит все долги Вдове, ― так они тогда называли хозяйку… Потом она мне все рассказала. Половину жалованья он отсылал в Рим, кардиналу Бессариону. Так что, каковы бы ни были его грехи, ― а об этом я точно не знаю, ― Юлиус искупил их сполна. Компания Шаретти была в курсе дела, и все равно продолжала пользоваться его услугами. Что касается наших учетных книг, то я лично проверял их все до единой, и там даже самый строгий судья не нашел бы, к чему придраться, иначе меня бы здесь не было, и его тоже.

Фра Людовико едва дождался окончания этой речи.

― Он сам признался в содеянном! У нас нет доказательств, что он вернул деньги: ведь кардинал Никейский сейчас в Германии. Да это и неважно… Все равно, перед нами заклейменный вор! И такого человека, мессер Козимо, вы желаете сделать своим посланником?

― Пусть он сам скажет за себя, ― предложил старик.

Надо отдать ему должное, Юлиус всегда встречал удары судьбы, гордо выпрямив плечи. Так бывало в Брюгге, когда вскрывались очередные безумные похождения Николаса и Феликса, сына Марианы. Покойного сына Марианы… Но никогда прежде стряпчему не приходилось признавать подобных вещей.

― Мое рождение было именно таким, как об этом сказал монах. Я лишился родителей очень давно. Отец оставил немного денег, чтобы оплатить мое обучение, но никто не обязывал меня остаться в лоне Церкви. Думаю, если бы я родился от обычного брака, то стал бы солдатом. Впрочем, это неважно.

― Продолжай, ― велел Козимо.

― В Болонье мы все вели разгульную жизнь. Азартные игры и все такое прочее… Конечно, когда сдашь экзамен, все меняется. В ту пору кардинал Бессарион был папским легатом в Болонье. Он правил городом. Я служил в его канцелярии. Он мне сказал, что самый быстрый путь к успеху ― это стать секретарем кардинала. Именно так возвысился наш нынешний папа.

― Так ты и папу римского призовешь в свидетели? ― возмутился минорит. ― Как вы можете слушать эти бредни?

― Мы будем слушать, ибо желаем проявить справедливость, ― возразил мессер Козимо. ― Продолжай.

― Разумеется, я был глуп, ― сказал Юлиус. ― Он был добр ко мне. Он сказал, что считает меня самым умным из всех секретарей, но для Рима мне пока недостает опыта. Кардинала очень любили в Болонье. Он мог бы остаться там до конца жизни. Он обещал, что через полгода я стану его старшим секретарем и получу соответствующее жалованье. До сих пор я жил неплохо, но старался экономить. Теперь же решил, что могу, наконец, позволить себе расслабиться, получить все упущенные до сих пор удовольствия. Я переехал в более роскошный дом, купил одежду, нанял слуг… Я пил хорошее вино, закатывал пирушки для друзей. Когда мне предложили сыграть в кости с людьми, которыми я искренне восхищался, я не ответил отказом. А когда наличность вся вышла, я занял немного из собранной десятины, потому что был уверен, что все возмещу из первого же жалованья. ― Он замолк.

― А дальше? ― подбодрил его Козимо.

― А дальше умер папа, ― просто ответил Юлиус. ― И мессер Бессарион устремился в Рим, чтобы принять участие в выборах. Если бы его сделали Верховным Пастырем, полагаю, я навсегда избавился бы от своих трудностей. Но они избрали Каликста из рода Борджиа. И новый папа послал в Болонью своего племянника на место Бессариона. ― Юлиус невесело усмехнулся. ― Я не знал его, а он не знал меня. Он привез собственных секретарей. Тут начали поступать счета, и я оказался разорен. Брат Людовико знает это, потому что его семья родом из Болоньи, и они с францисканцами в те дни частенько видели папу. Константинополь пал за два года до этого. ― Он помолчал. ― Разумеется, я знал об этом посольстве. Мне следовало сообразить, что там окажется этот человек.

― И тогда, возможно, ты бы покаялся перед своими хозяевами? ― предположил Козимо де Медичи. ― Ты и вправду вернул деньги, как утверждает мессер Николо?

― Со временем, ― кивнул Юлиус. ― Изначально за меня расплатился кардинал. Я вернул ему долг, как только это стало возможным.

― А кто, кроме кардинала, может это подтвердить? Ты же слышал, что он сейчас в Германии.

― Мариана де Шаретти, супруга Николаса, ― сказал Юлиус. ― Вы слышали, что он сказал. Она полностью доверяла мне во всех делах.

― Но она в Брюгге. У кого еще ты служил?

― У одного человека в Женеве, ― ответил стряпчий, старательно отворачиваясь от Николаса. ― Но в ту пору я только начал отдавать долг. К тому же этот человек мертв.

― Фра Людовико, ― обратился старик к монаху.

Тот уставился на Медичи сверкающими от ненависти глазами.

― Разве мне нужно что-то говорить? Этот человек бесчестен. Компания не достойна доверия. Возможно, они все воры… Найдите других людей для Трапезунда. Не действуйте через посредников в Божьих интересах. Там, где Церковь слаба, нечестивцам никогда не одолеть язычников.

― А как насчет персидского посланника? ― неожиданно прокашлявшись, подал голос отец Годскалк. ― Насколько я понял, он принадлежит к мусульманской вере.

― И что с того? ― отрезал монах. Тонзура его отливала багрянцем. ― Я всю свою жизнь провел среди язычников. Думаете, я не могу отличить невинного безбожника от человека, рожденного во Христе, но презревшего Его? Князь Узум-Хасан еще не нашел путь к Богу, но у него жена христианка, и мать, воспитанная в истинной вере. Исповедник ежедневно пытается наставить его. Посланник князя ― живое доказательство того, что Узум-Хасан идет прямой дорогой к Богу. А теперь взгляните на этого Юлиуса, гладко выбритого, в богатой одежде и с любезными манерами. Он был воспитан Церковью и предал ее ради греховных плотских наслаждений. Кто из них преступнее?

― К тому же, не он придумал фармук, ― заметил Николас. ― Монсеньор, никто не спорит, что это был глупый поступок. Но с тех пор прошло пять лет, и грех получил искупление. К тому же в честности компании не может быть никаких сомнений. Ваши агенты в Брюгге могут подтвердить, что мы всегда верно служили Медичи.

― Об этом я помню, ― к вящей радости фламандца, подтвердил Козимо. ― Но моя поддержка мало что стоит, если вы утратите доверие Церкви и императора. Фра Людовико, что если стряпчий мессер Юлиус будет изгнан? Станете ли вы возражать против самой компании Шаретти?

― Никто его не изгонит, ― возразил Николас.

Тоби резко обернулся.

― Тогда пусть ваша компания лучше убирается обратно в Брюгге, ― непоколебимо отрезал минорит. ― Вашему капеллану там найдется работа.

Это замечание, направленное против отца Годскалка, исторгло у того тяжкий вздох.

― Да, брат мой, без сомнения, наш мир стал бы куда лучше, если бы все мы обладали вашей ревностной верой. Но если мессер Козимо позволит, у меня есть один вопрос. Не вас ли я видел снаружи с одним из моих друзей?

Скрестив руки на груди, минорит смерил священника взглядом.

― Сомневаюсь.

― Я не мог ошибиться. Ведь это был Пагано Дориа, недавно причаливший в Порто Пизано? Он недавно свел со мной знакомство, и я понял, что он проявляет интерес к планам компании Шаретти. Так вот, сейчас мне пришло в голову, не обязаны ли мы удовольствием видеть вас здесь каким-либо его словам?

Молчание.

Козимо де Медичи не выдержал первым:

― Что скажете?

Монах замялся.

― Я бы не назвал этого человека своим другом, он просто знакомый. Но это правда. Именно от него я узнал, что богатству и чести Флоренции угрожает сей недостойный греховодник. Вот почему я решил предупредить вас. Впрочем, я и не ждал благодарности.

― Джованни? ― обратился старик к сыну. ― Мне кажется, мы что-то слышали об этом Пагано Дориа.

Джованни де Медичи ласково улыбнулся.

― Разумеется, отец. Он заходил сегодня утром, чтобы навестить миланского посланника. Он также скоро собирается отплыть в Трапезунд.

Словно откуда-то издалека, до Николаса донесся голос старца:

― Вот оно что…

На несколько мгновений фламандец перестал замечать, что творится вокруг. Он подумал о Мариане и о том, что могло случиться в Брюгге, и внутренне похолодел. Всего пару минут назад горячая кровь текла в жилах, но теперь ее словно подернуло стылым ледком. Сделав над собой усилие, Николас очнулся и обнаружил, что Джованни еще не закончил говорить:

― Ну да, корабль мессера Дориа стоит на якоре в Порто Пизано. Он уже нанял команду и собирает груз на складах. Говорят, он намерен отплыть после Рождества. У него отличный парусник.

― Ясно, ― промолвил старик со вздохом. ― Вот она, человеческая природа! Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, фра Людовико. Вы видите, что человек, снабдивший вас сведениями, способными опорочить компанию Шаретти, действовал в собственных интересах. Разумеется, ваши подозрения могут быть вполне оправданы. Мы так и не смогли докопаться до истины в этой истории. Однако Пагано Дориа рассчитывал на то, что компания Шаретти с вашей помощью получит от нас решительный отказ, и тогда он сам станет флорентийским консулом при императоре Давиде.

― А такое возможно? ― поинтересовался Тоби.

― Вполне, ― подтвердил Николас.

― Отнюдь нет, ― возразил сын Козимо. ― Я уже сказал, что мессер Пагано отплывает в Трапезунд. Это правда, он собирается открыть там торговлю. Но он не может представлять Флоренцию, поскольку уже принял другое назначение. Отец, Дориа стал новым консулом Генуи на Черном море.

― Генуя! ― воскликнул Годскалк.

Николас замер в неподвижности, обдумывая все услышанное, а затем объявил вслух:

― Это не так страшно. Мы и раньше предполагали, что встретим сопротивление всем своим действиям как от генуэзцев, так и от венецианцев. Однако в Трапезунде всех объединит общая опасность. А до той поры просто придется удвоить осторожность. ― Он повернулся к Годскалку. ― Ты знал? Или просто догадывался?

― Догадывался, ― кивнул капеллан. ― Мы с Дориа познакомились в Пизе, и подозреваю, что это знакомство не было случайным. О Трапезунде он не сказал ни слова, но позже я навел справки. Фра Людовико, боюсь, вас использовали самым недостойным образом. Это многое меняет. Я надеюсь, монсеньор все же убедится, что компания Шаретти достойна доверия, хотя предлагаю вам срочно послать гонцов к кардиналу Бессариону, чтобы тот мог высказать свое суждение по поводу мастера Юлиуса.

Минорит попытался было возразить, однако старик вскинул руку.

― Нет. Суждение буду выносить я один.

В ожидании, Николас оглядывал собравшихся и размышлял над тем, сколь многого способен добиться умный человек. Наконец, Козимо де Медичи чуть привстал в кресле.

― Мое заключение таково. Компания Шаретти будет представлять Флоренцию, и мы подпишем все необходимые бумаги. Кроме того, я пошлю письмо кардиналу Никейскому. В случае отрицательного ответа Флоренция немедленно прекратит оказывать поддержку компании Шаретти. Император также будет поставлен в известность. Флорентийским купцам будет сказано, что они более не обязаны выполнять свои обязательства по заключенным сделкам. Если к тому времени вы успеете отплыть в Трапезунд, то, возможно, на месте обнаружите, что не способны окупить это путешествие. Таков ваш риск. Желаете ли вы принять его?

― Да, монсеньор, ― подтвердил Николас.

Старик долго и пристально взирал на него, затем обратился к монаху.

― Что скажете, фра Людовико?

Минорит успел слегка поостыть.

― В Генуе, как и везде, есть хорошие и плохие христиане, ― заявил он. ― Надеюсь, что я буду одним из первых, кого ваша милость известит об ответе кардинала. Разумеется, я принимаю решение монсеньора. Но золота я не дам, и не пошлю с вами никаких товаров. Все равно это будет напрасная потеря.

― Мы и не просили золота, ― поспешил заверить его Николас. ― Нам нужен только корабль. Можете наложить на него арест, если не получите денег. Или обратитесь к компании, если вас что-то не устроит.

― А как же груз? ― поинтересовался Козимо де Медичи. ― В этом монах прав.

― Я готов сам оплатить страховку вместо торговцев, ― заверил Николас. ― Надеюсь, что если все пройдет нормально, эти деньги к нам вернутся.

― Николас, это несправедливо, ― вмешался Юлиус. ― Мы не потянем таких расходов!

Из просто бледного он стал мертвецки-белым.

― И впрямь, это кажется несколько чрезмерным, ― поддержал мессер Козимо. ― В конце концов, перед нами не закоренелые преступники, фра Людовико. Мы ведем речь лишь о случайном юношеском проступке. ― Он повернулся к Николасу. ― Я сам оплачу страховку. Однако вы должны подписать все бумаги вместе с вашим стряпчим. Это меня вполне удовлетворит. Надеюсь, фра Людовико со мной согласится.

― Благодарю вас, монсеньор, ― поклонился Николас. Он в упор уставился на монаха, и тот, выждав пару мгновений, также склонил голову. Вид у него был по-прежнему возмущенный, но все же они пришли к соглашению.

― И вот еще что, ― произнес внезапно чей-то голос.

Ожидая самого худшего, Николас обернулся. Прямо перед ним стоял Джованни де Медичи.

― У меня к вам дело. ― Он протянул руку. ― Козимино совсем измучил мать и няньку, потому что эта штуковина опять запуталась. Какая-то игрушка… Игрушка, которая умеет ходить. Кто может привести ее в порядок?

Николас наморщил лоб.

― Могу попробовать, ― предложил он. ― Но, конечно, не бесплатно, а в обмен на некоторые деловые уступки.

Вместе с сыном мессера Козимо он склонился над деревянной поделкой, в то время как Юлиус, достав перо и чернильницу, подошел поговорить с секретарем. Руки его заметно дрожали, зато пальцы Николаса, уверенно сжимавшие фармук, оставались крепкими и теплыми, как у каменщика. Испытание было закончено. Теперь пришла пора готовиться к бою…

Глава пятая

На выходе из палаццо Медичи начали происходить странные вещи, едва лишь члены компании Шаретти вышли на улицу, угодив прямо под дождь. Перво-наперво Николас отправил домой двоих слуг, затем, не отвечая ни на один вопрос, пошел прямиком к набережной Арно, распахнул дверь склада, ― никто даже не знал, когда он успел его снять, ― и пригласил своих спутников войти внутрь. Он запер дверь и обернулся к ним лицом.

Юлиус, который никак не мог успокоиться, даже когда капеллан и Тоби давно замолкли, еще раз повторил:

―…слишком много на себя берешь, ― и внезапно осекся. Глаз у него слегка подергивался.

― Считаешь, ты не заслужил, чтобы тебя в лицо обозвали болваном? ― поинтересовался Николас. ― Во имя всеблагой Богоматери, почему ты не рассказал мне, что случилось в Болонье?

Последовало недолгое молчание.

― Ты же сказал, что все об этом знали, ― изумился Тоби. Когда он говорил таким тоном, Юлиус всегда знал, что можно ожидать неприятностей.

― Да откуда мне-то было знать? ― парировал Николас. ― Я был всего лишь подмастерьем. ― Выражение его лица также не предвещало ничего хорошего.

Изумленный, стряпчий уставился на него. С той поры, как пареньку исполнилось восемнадцать, они не переставали спорить и ссориться между собой. Разумеется, все изменилось, когда Клаас взял в жены демуазель де Шаретти, ― по крайней мере, на людях. Николас ведь теперь представлял компанию Шаретти; вряд ли ему можно было, как раньше, отвесить подзатыльник за непослушание.

Конечно, у него случались неплохие идеи, и тогда Юлиус приветствовал их вместе со всеми. Но, видит Бог, он отнюдь не был готов принять от этого юнца столь резкую отповедь перед посторонними.

― Ах ты, глупый мальчишка… ― начал он. Но отец Годскалк не дал ему договорить.

― Если ты ничего не знал, ― ровным тоном обратился он к Николасу, ― тогда твои слова прозвучали весьма убедительно. К примеру, насчет того, что Юлиус вернул деньги. Однако, если… м-м-м… если догадка Николаса не верна, и Юлиус не выплатил долг, то кардинал Бессарион разорит компанию Шаретти.

― Ну-ну, ― все тем же недобрым тоном проговорил Тоби.

― Конечно, я расплатился! ― возмутился Юлиус. ― Вы что, считаете меня вором? Думаете, мне было приятно стоять там и выкладывать всю эту историю? ― Он уже хотел было сказать: «Думаете мне хотелось каяться в своих грехах перед каким-то фламандским подмастерьем?..» Но этого вслух говорить он не стал, все и так было очевидно.

― Так ты что, вообще никому не сказал? ― поинтересовался Николас.

До сего момента чувство вины помогало взрывному нраву стряпчего держаться в рамках, но теперь и он не выдержал.

― Боже правый! ― рявкнул Юлиус. ― А кому я должен был сказать? Городскому голове? Или сразу палачу?

― Любому в нашей компании, кто пожелал бы тебя выслушать, ― так же резко бросил в ответ Николас. ― Мы пытаемся собрать деньги только под свое доброе имя. Но кто поверит нам, если мы ничего не знаем друг о друге? Всего этого легко удалось бы избежать, если бы хоть один человек ― Тоби или Грегорио ― знал о том, что произошло.

― И рассказал бы тебе, ― продолжил Юлиус. ― Ты ведь так ничего и не понял, да? Кому какое дело, если слуга родился вне брака? А сам-то ты… Ведь ты никогда и не помышлял рассказать нам правду о сваре с лордом Саймоном до тех пор, пока все само не раскрылось, и тебе не пришлось бежать из Брюгге! Быть бастардом ― не преступление, но профессионала судят по репутации. Думаешь, Корнелис де Шаретти нанял бы меня, если бы знал, что у Церкви есть ко мне претензии? Пошевели мозгами…

― Да уж придется пошевелить ими мне, если ты это делать отказываешься, ― съязвил Николас. ― Разве ты сможешь удержаться на плаву, если пойдет ко дну компания, в которой ты служишь? Также это несправедливо по отношению к Годскалку, Тоби и Грегорио. У них ведь тоже есть репутация. Если ты предвидишь впереди какие-то неприятности, так скажи им об этом. Могу заверить, что болтать они не станут. Но они смогут поправить тебя, если почувствуют, что тебе изменяет рассудок, или даже чувство юмора. Что скажешь?

― Пошел вон, ― коротко отозвался Юлиус. Впрочем, он выразился куда грубее, как в те дни, когда учился в Болонье.

― И пойду, ― подтвердил Николас. ― И стану агентом Флоренции в Трапезунде. Весь вопрос в том, куда пойдешь ты?

― Так ты хочешь, чтобы я ушел? Отлично! ― воскликнул Юлиус, ― Я и не собирался оставаться.

― Юлиус, ― самым ласковым тоном обратился к нему Тоби. ― Юлиус, подумай как следует. Николас выступил в твою защиту и сказал Медичи, что они могут порвать свой договор, потому что он не согласен тебя уволить. И ты по-прежнему считаешь, что он хочет от тебя избавиться?

Стряпчий почувствовал, что краснеет, и тяжело задышал.

― Так ведь я же разорю компанию, разве нет? То же самое относится и к Николасу, но мы всегда утверждали, что сможем при необходимости его удержать. А если не сможем ― уйдем. Теперь я скажу, что он взял на себя куда больше, чем я готов ему отдать. Думаю, мне с вами не по пути.

Неожиданно подал голос капеллан.

Самым неприятным было то, что даже когда он говорил весьма неприятные, обидные вещи, его голос оставался ласково-мелодичным.

― Полагаю, в данный момент твой уход и впрямь уничтожит компанию. И поскольку Николас явно не будет настаивать, я сделаю это вместо него. Сейчас нам важно выступать единым фронтом. Так не мог бы ты, скажем… отложить свой уход хоть на неделю, или около того?

― Пока мы не выйдем в море, ― поддержал Тоби. Голос его звучал как-то странно. ― Далеко-далеко в море, Юлиус. Тогда, если захочешь уйти, мы все с радостью тебе поможем.

Лишь сейчас стряпчий сообразил, что это за непонятный звук: Николас тщетно пытался сдержать смех. Покосившись на отца Годскалка, он обнаружил, что тот как-то подозрительно кривит губы. Тоби внезапно закряхтел. Когда лекарь смеялся, всегда казалось, что это взорвалась какая-то из его кипящих реторт…

― Ну, расскажи же нам о ней, сын мой! ― подступил к нему лекарь. ― Мы все требуем исповеди. Хороший дом, слуги, доброе вино… Смертный грех игры в кости… Сын мой, ты согрешил! Тебя ждет ад и чертовы сковородки! Но кое-чего мы пока не слышали. Ну же, давай, ты перед нами в долгу. На что ты растратил все эти деньги?

Человек более суровой натуры, возможно, сумел бы сдержаться и продолжал питать гнев в душе. Но Юлиус, по-прежнему остававшийся наполовину студентом, окинул друзей взглядом и разжал кулаки.

― Ну, что я вам могу сказать… Помните, я рассказывал про таверну, где мы играли в кости? Я только не говорил, что это был я… Невероятно, просто невероятно… Мы встречались…

Все это закончилось большой пьянкой. Размякший, Юлиус позволил, чтобы капеллан и Тоби отвели его в суровый дом монны Алессандры и уложили в постель. Когда они направлялись в гостиную, где их дожидался Николас, Годскалк слегка замедлил шаг.

― Прежде чем мы туда войдем… кто такой Саймон?

― Кто? ― переспросил Тоби.

Годскалк, тоже слегка захмелевший, повторил вопрос:

― Это какой-то родич Николаса?

― А, вот ты о чем! ― воскликнул Тоби. ― Саймон де Сент-Пол. Богатый землевладелец, торговец. Живет то в Брюгге, то в Шотландии. Николас с детства считал его своим отцом. Впрочем, потом выяснилось, что он ― незаконный сын его бывшей жены. Милорд Саймон всей душой ненавидит Николаса, и пытался разорить его. Вот почему Николас здесь, а не дома, с женой. Счастье, что наш славный дружок-монах не узнал об этом. Хотя… кому какое дело?

― Кроме Николаса? ― предположил Годскалк.

Но вместо ответа лекарь лишь стянул с головы шапочку и, войдя в гостиную, помахал ею перед носом у фламандца Тонкие светлые пряди волос, мокрые от пота, прилипли к лысине.

― А какую из моих слабостей любезный бастард-подмастерье ты собираешься использовать в своих целях? Ибо, боюсь, у отца Годскалка их нет вовсе…

В ответ Николас угрожающе выпятил челюсть.

― Постараюсь что-нибудь отыскать, ― пообещал он.

Весь стол перед ним был завален какими-то бумагами.

― Покаяние долго не продлится, ― заверил Тоби. ― Юлиус не любит, когда младшие позволяют себе его бранить. Даже старшие младшие. ― Он присел у окна.

― Вот почему это придется делать вам, ― подтвердил Николас. ― Тебе или тому, к кому он обратится. Ты разве не слышал, что я сказал?

― Ты что, решил меня использовать как свою плетку-девятихвостку? ― поинтересовался Тоби.

― Конечно, ― кивнул Николас. Наконец, он нашел то, что искал, развернул листок, разгладил его и протянул лекарю. ― А вот и вознаграждение авансом. Вторая колонка…

―…слева. Третье имя снизу, ― загадочно подтвердил Тоби. ― Ах ты, ублюдок! Я ее обыскался, но никто не соглашался продать список.

― О чем речь? ― заинтересовался Годскалк. Он двигался удивительно грациозно для столь крупного мужчины.

― Руководство, как лучше тратить церковную десятину, ― пояснил Николас. ― Отче, сегодня вы превзошли всех нас хитроумием. Надеюсь, это само по себе послужило вам достаточным удовлетворением, ибо я не знаю, как еще смогу отблагодарить вас.

― Нам с Годскалком достаточно и удовольствия наблюдать за тобой, ― заявил Тоби. ― Так ты думаешь, придется сражаться?

― Именно поэтому нам и позволили отправиться на Восток, ― ответил Николас. ― Если мы уцелеем, тем лучше. Если нет, Медичи смогут рассказывать всем, что пытались затеять крестовый поход. Папе Римскому не в чем будет их упрекнуть.

― Это я и сам понял, ― заявил лекарь. ― Но каковы мои шансы вернуться обратно целым и невредимым?

― Такие же, как у меня, ― ответил Николас. ― А, возможно, и выше.

― Еще бы, ― подтвердил Тоби. ― Ведь ты у нас, как-никак флорентийский консул и глава первой зарубежной ветви компании Шаретти. Любой, кто точит на тебя зуб, прекрасно понимает, что достаточно разделаться с тобой одним, и мы все тут же сложим пожитки и отправимся домой. По крайней мере, я ― точно. Юлиус, однако, может проявить некоторое упрямство.

― А вы, отче? ― поинтересовался Николас.

Годскалк немного поразмыслил.

― Думаю, я бы остался, чтобы Юлиусу было перед кем исповедоваться. Так вы хотите, чтобы я рассказал о Пагано Дориа?

― Нет, ― отрезал Тоби. ― В мире и так слишком много Дориа.

― Этот не принадлежит к основной ветви семейства, ― пояснил Годскалк.

Николас заинтересовался:

― Как вы познакомились?

Покосившись на лекаря, священник заметил, что тот сонно прикрыл глаза.

― Я увидел его парусник в Порто Пизано. Меня заинтересовала новая оснастка и груз: французское вино и испанская шерсть. Он ненадолго задержался в Генуе, а затем вознамерился отправиться на Восток. Корабль называется «Дориа».

― И вы вспомнили, что в прежние времена некий Дориа был консулом в Трапезунде… ― Николас задумался. ― А другой член семейства не так давно отказался от этого поста.

― Мне известно, что у них интересы по всему Леванту. Разумеется, я заинтересовался. Прогулялся по гавани и обнаружил кое-что еще. Ходили слухи о какой-то старой галере, которую Медичи приказали перетащить в Пизу для переоснастки. Там все гадали, какие же глупцы собираются ее купить.

― То есть мы, ― догадался фламандец.

― Конечно. Мессер Козимо просто разыграл перед нами спектакль. Несомненно, идея с фармуком была блестящей, но ты вполне мог обойтись без этого. Банк подготовил галеру заранее. Они с самого начала намеревались отправить нас в Трапезунд. Единственным, кто мог бы им помешать, оказался фра Людовико.

― С помощью изобретательного мессера Пагано, ― добавил Николас. ― Хотел ли он остановить нас, задержать или просто унизить? Вам удалось поговорить с ним?

― В Пизе, ― пояснил священник. ― Это он был причиной несчастного случая с галерой. По счастью, все обошлось, но последствия могли оказаться куда серьезнее. Хотя в результате мы получили корабль за более низкую цену… У меня было такое ощущение, будто он точно знал, что галера предназначена для нас. Может, в Порто Пизано рабочие пересказали ему какие-то слухи. Мне даже померещилось, что он знает и о том, кто мой наниматель, хотя откуда это могло стать ему известно? Однако он держался вовсе не враждебно.

― А как же тогда? ― поинтересовался Николас. Взгляд его стал напряженным и затуманенным одновременно.

Годскалк задумался.

― Он кажется натурой довольно легковесной, однако трудно судить наверняка. В любом случае, Дориа опасен.

― Он консул Генуи, ― заметил Николас. ― Я бы предпочел считать его легковесным, нежели подозревать, что за всем этим кроются тайные планы Генуи или торговцев из Брюгге.

― Или генуэзских торговцев в Брюгге? Но мне казалось, Ансельм Адорне твой друг…

Фламандец кивнул.

― Но он также дружен с семейством Дориа. Мне бы хотелось узнать о нем побольше…

― Каким образом? ― заинтересовался Годскалк.

Даже Тоби соизволил открыть один глаз.

― Спрошу у самого Пагано Дориа. Он ведь сейчас во Флоренции. Вы с ним знакомы. Я зайду к нему завтра.

* * *

Отец Годскалк, любивший изучать людей в самых разных ситуациях, с удовольствием отправился на следующее утро вместе со своим юным работодателем в гости к любвеобильному торговцу, с которым познакомился в Пизе. Когда они уходили, Юлиус еще спал. Тоби, разумеется, жаждал пойти вместе с ними, но Николас сумел его отговорить. То, с каким интересом лекарь относился к Николасу, порой неприятно поражало капеллана: это скорее походило на холодное научное любопытство энтомолога или хирурга…

По дороге через город Годскалк поведал все, что ему было известно о генуэзских Дориа, столь многочисленных, что два столетия назад они смогли выставить в бой две с половиной сотни родичей. Это семейство обладало огромными владениями и занималось банковским делом; из него вышли знатные мореплаватели, адмиралы и военачальники.

― Однако этот Дориа, ― продолжил свой рассказ священник, ― официально не подчиняется ни одной из их компаний. Он побывал в Леванте и на Сардинии, затевал множество дел, но не слишком преуспел. Однако сейчас, судя по всему, для него все складывается неплохо. У него богатая свита и роскошные наряды. Он любезен, обладает хорошими манерами и вполне мог бы быть принят в высшем обществе. Если парусник принадлежит ему, это означает, что у него весьма неплохие доходы или он пользуется доверием своего банкира.

― Так он авантюрист? ― поинтересовался Николас. Все то время, пока они говорили с Годскалком, взгляд бывшего подмастерья непрерывно находился в движении, задерживаясь то на одном лице, то на другом. Несколько раз прохожие кланялись ему в ответ, и дважды дети выкрикивали приветствия, ― похоже, за два дня фламандец успел перезнакомиться с уймой народа. Сейчас они шли по кварталу Орсанмикеле, мимо счетных домов торговцев шелком. Очень скоро они окажутся на виа Пор Санта Мария, где находились владения семейства Бьянки. Там, в просторных складах и подвалах, хранился липкий шелк-сырец, и торопливые гонцы разбегались во все стороны в дома прядильщиков, мяльщиков и красильщиков, каждый из которых делал свою работу, покуда ткань наконец не свертывали в рулоны, готовые к продаже, ― мягкие блестящие шелка и яркий бархат, так прославивший Флоренцию…

Очень скоро Николасу, Тоби и Юлиусу предстояло посетить их всех ― семейства Бьянки, Паренти, управляющих шелковыми предприятиями Медичи ― чтобы подписать договора на закупку шелка в Трапезунде и получить заказы не редкие красители и сырец. Пагано Дориа собирался на Восток после Рождества, скорее всего ― не раньше февраля, и Николас намеревался двинуться в путь в то же самое время. Оказавшись в Черном море, парусник будет полагаться на ветер, а галера ― на силу весел…

В обычных условиях ни о каком состязании речи не шло, ибо различные суда перевозили разные грузы, и все же отец Годскалк решил, что было бы любопытно выяснить, что именно Генуя посылает в Трапезунд…

По мнению священника, Пагано Дориа обладал лоском и утонченностью, которых никогда не сумел бы достичь ни один даже самый одаренный подмастерье. Разумеется, он не желал зла юноше, шагавшему сейчас рядом с ним, но, подобно лекарю, полагал, что со стороны хозяйки компании было весьма своевольным и непродуманным решением доверить Николасу все бразды правления. И поскольку капеллан не обладал отстраненностью Тобиаса Бевентини, то не мог скрыть своего неодобрения. Разумеется, его будут окружать более опытные советники, и это должно помочь Николасу, но все равно, юность и низкое происхождение могли стать серьезной помехой. А Пагано Дориа ― это не Юлиус, и скидок он делать не будет.

Наконец они достигли особняка Дориа, не слишком большого, но чрезвычайно элегантного. Во всем убранстве двора ощущалась женская рука, и священник ничуть не удивился, когда, поднявшись в гостиную, первым делом ощутил густой лимонный запах, слегка напоминавший церковные благовония. У запаха не было очевидного источника, ― аромат издавали и ковры, и тяжелая ткань с бахромой, покрывавшая стол, и источавшая тепло крытая жаровня. Этот запах словно говорил, что Пагано Дориа вовсе не являлся истинным владельцем дома, ― и хозяйка была неподалеку. Годскалк покосился на Николаса.

― Скоро увидимся, ― промолвил Николас, делая шаг вперед, ―…так сказала одна лиса своей подружке в мастерской меховщика. ― Годскалк хмыкнул.

Дориа вошел в гостиную почти в тот же миг, как слуга отправился позвать его.

Он ступал на носки, точно фехтовальщик или учитель танцев, ― словно бы в насмешку над двумя рослыми, крепко сложенными мужчинами, что стояли перед ним. Разумеется, внешне он держался исключительно любезно.

― Мой дорогой друг отец Годскалк! Как я рад вновь видеть вас, даже если вы явились лишь для того, чтобы вновь выказать мне порицание. А это, стало быть, и есть ваш юный гений, одаренный молодой человек, о котором говорит вся Флоренция? Мессер Никколо ван дер Пул, не так ли?

Николас сделал шаг вперед. Рядом с Пагано Дориа, на котором был роскошный наряд из желтого бархата, его собственное одеяние казалось весьма скромным. Когда он улыбнулся, на щеках появились ямочки. Глаза смотрели невинно и прямо, как у младенца. Разглядывая генуэзца, Годскалк вновь обратил внимание, насколько тот изящен и хорош собой. Даже малый рост не бросался в глаза, если не стоять с ним совсем рядом…

― Что ж, гении всегда узнают друг друга, ― улыбнулся Николас в ответ. ― Но с какой стати отцу Годскалку порицать вас?

― Садитесь, ― пригласил Пагано Дориа. ― Вот сюда, и устраивайтесь поудобнее. Не желаете ли мальмзейекого вина или джина? Все напитки свежайшие и чистые. У вас ведь отличный лекарь ― чего же вам бояться? Разумеется, ведь вы меня не знаете, и гадаете сейчас, не таю ли я зла? Я прав?

Теперь, когда все они расселись, разница в росте перестала играть значение. Вино было разлито по бокалам; Годскалку оно показалось совершенно обычным.

― Меня известили о вашем назначении, ― заметил капеллан.

Дориа улыбнулся в ответ.

― А меня ― о назначении мессера Никколо. Позвольте вас поздравить.

Фламандец вновь улыбнулся.

― Благодарю. Таким образом, мы получили объяснение несчастному случаю с галерой и обвинениям против мастера Юлиуса. Кстати, миланский посланник согласился принять меня сегодня вечером, и я не сомневаюсь, что он пошлет кого-нибудь на север, дабы узнать, являлись ли эти враждебные действия официальной политикой Генуи? Конечно, Флоренции бы это очень не понравилось. Никто не пожелает, чтобы его упрекнули в попытках чинить препятствия христианскому войску.

Годскалк сморгнул. Генуэзский торговец, похоже, также на мгновение растерялся, но тут же вскочил с места, поставил бокал и коснулся рукой плеча Николаса. Не убирая руки, он опустился на одно колено.

― О чем вы говорите? ― воскликнул генуэзец. ― Я получил подтверждение своего назначения, лишь когда оказался во Флоренции… У меня не было никаких причин портить ваш корабль… ваш собственный священник тому свидетель! И откуда мне было знать, что он ваш? Ведь он в ту пору еще принадлежал Республике. Что же до вашего стряпчего… ― Убрав, наконец, руку, он откинулся назад и изящным движением вновь пересел в кресло, по пути прихватив свой бокал. Сжав его в пальцах, генуэзец с легкой улыбкой покачал головой. ― Что могло показаться вам таким подозрительным? Я просто повстречал фра Людовико на улице, и он стал расспрашивать о моих делах. Я был весьма впечатлен тем, что услышал о вас и о вашей компании. Вы ведь даже не представляете, как много о вас говорят во Флоренции. А наш славный минорит заинтересовался, кто именно отправляется в Трапезунд, и пожелал узнать всех поименно. Я не виноват, что имя мастера Юлиуса оказалось ему знакомо. Ему доводилось встречаться с ним прежде. Когда же я осознал, что произошло, то, разумеется, был весьма раздосадован, но поделать уже ничего не мог. Либо ваш человек сумел бы оправдаться, либо ваша славная компания избавилась бы от слабого звена… Разве ущерб столь уж велик?

― И все же наш приход вас не удивил, ― заметил Николас.

― Нет, не удивил, ― подтвердил Пагано Дориа. ― Разумные люди всегда наводят справки, прежде чем придти к каким-то выводам. Я знал, что вы можете появиться здесь. Но отец Годскалк произвел на меня впечатление человека справедливого и честного. Кстати, хочу сказать сразу: отче, я не прошу вас хранить мои секреты. Я навсегда простился с той милейшей дамой, которая уже во всем повинилась перед мужем. Так что можете поведать обо всем мессеру Никколо. Наверняка ему и самому доводилось сталкиваться с такой любовной дилеммой: когда красотка клянется, что умрет, если не вкусит вместе с вами запретных наслаждений…

Вино было хорошим, но слишком крепким. Словно сквозь дымку отец Годскалк увидел, что Пагано Дориа улыбается бывшему подмастерью, и услышал ответ Николаса:

― Разумеется, под вашим кровом я не осмелюсь вам противоречить, однако как человек, счастливо женатый, должен заметить, что меня заботит лишь нынешнее и будущее благополучие моей супруги. Так могу ли я сказать миланскому посланнику, что он найдет вас здесь, если пожелает задать какие-то вопросы.

И вновь эта угроза…

Теперь священник явно видел, что ее скрытый смысл тревожит торговца. Но почему? Конечно, миланский посланник гостил в доме Медичи, но это был лишь знак негласного союза между Козимо и герцогом Миланским. Однако Милан всегда поддерживал тесные отношения и с соседней Генуей, чьи вольнолюбивые граждане бунтовали, подобно морским штормам, скидывая одного дожа за другим.

Так вот в чем дело!.. Милану не нравилось, как активно французы стали вмешиваться в дела Генуи. Милан вообще враждовал с Францией, и вместе с Неаполем и Флоренцией был полон решимости не допустить чужаков к власти в Италии. Вот почему Милану вполне могло не понравиться, если французская марионетка (каковой они вполне могли счесть Пагано Дориа) попытается ставить палки в колеса компании Шаретти, пользующейся поддержкой Медичи. Вполне возможно, что тогда Милан сделает все, чтобы генуэзский парусник не смог покинуть Порто Пизано…

Вскинув руку, Дориа торопливо допил вино.

― Дражайший мессер Никколо, признаюсь сразу: я не получал никаких указаний из Генуи. Разумеется, они хотят видеть меня в качестве своего консула в Трапезунде, но больше их ничего не интересует. Они не строят никаких интриг против Флоренции, однако… Я ведь тоже должен зарабатывать себе на пропитание. Кроме того, я люблю позабавить себя и других. Должно быть, люди серьезные в глубине души презирают меня за это… Но едва ли вам следует питать опасения на мой счет, ведь вы окружены солдатами, и среди ваших служащих такие достойные люди, как лекарь, стряпчий и присутствующий здесь капеллан. Если я и впрямь пытался строить какие-то козни, то позорно потерпел неудачу. Вы ― флорентийский консул и вскоре отплывете в Трапезунд. Что я могу сделать, чтобы помешать вам?.. И зачем?

― Потопить мой корабль, украсть товар, подать крепленое вино, ― предположил Николас.

― Мне его разбавить? ― осведомился Дориа. В глазах, блестящих, как у фазана, на миг мелькнула насмешка.

― Только если вам самому это необходимо, ― отозвался фламандец. ― Ведь вскоре у нас появится повод для празднования. Сколько вы хотите за свой корабль со всем его содержимым?

Дориа медленно распрямил спину. Изящно очерченные губы растянулись в радостной улыбке.

― Щедрый жест, дражайший мессер Никколо! Вы разорите семейство Медичи! Какой соблазн…

― Тогда соглашайтесь, ― объявил Николас. ― Это избавит вас от неприятного плавания в феврале, от войны с турками или со мной. ― Голос его по-прежнему звучал любезно, но Годскалк видел, как эти двое сцепились взглядами. Затем с едва слышным вздохом генуэзец отвернулся.

― Увы! Даже если вы смогли бы занять столь крупную сумму…

― Смогу, ― подтвердил фламандец.

Годскалк посмотрел на него, Пагано Дориа ― тоже.

― Я вам верю, ― кивнул он. — И все же в Трапезунде, мессер Никколо, я рассчитываю заработать несравненно больше. Разумеется, я ни в чем не намерен мешать вам. Денег там хватит на всех. Земля Золотого Руна, земля Колхиды, куда отправился крылатый овен, дар Гермеса… В те земли Язон отплыл на «Арго», по совету деревянного оракула. Там он заручился поддержкой Медеи, засеял поле зубами дракона и вырастил на нем воинов… ― Он коротко хохотнул. ― В Бургундии в честь него назвали орден. Орден, призванный сплотить людей для освобождения Константинополя. Чтобы поднять весь христианский мир, как надеется этот глупец, фра Людовико… Но государством нельзя управлять молитвами ― кто же это сказал, а?.. Так что великий орден Золотого Руна на самом деле был придуман герцогом Филиппом в честь руна своей возлюбленной. Вы слышали об этом?

― Разумеется, ― подтвердил Николас. ― Но кем же вы хотите быть? Язоном? Овном? Или драконом?

― Я не столь честолюбив, ― возразил генуэзец. ― Меня вполне устраивает оставаться Пагано Дориа. Я собираюсь в Трапезунд. Возможно, в чем-то мы будем соперничать. Я не обещаю стать легкой добычей, но вы вправе ответить мне тем же. Если боитесь или не верите, то можете сообщить обо всем в Милан ― и пусть они меня остановят. Но я чувствую в вас отвагу, страсть к риску и приключениям, а это противоречит старческой расчетливости. И тем не менее, решать все равно вам.

Годскалк покосился на Николаса. Тот казался совершенно трезвым, хотя на щеках проступил румянец, а глаза лихорадочно блестели. Он не сводил взгляда с генуэзца. После долгого молчания бывший подмастерье проронил:

― Да будет так.

Лицо торговца озарилось улыбкой. Теперь священник видел, что это лицо ― искусная маска, и в выражении его улавливал не только довольство исходом встречи, которая могла бы стать для него роковой… Нет, это был выплеск незамутненного восторга, как у человека, сделавшего шаг по пути, через насмешки и препятствия ведущему к богатству и славе.

Тем временем Николас поднялся. На его лице Годскалк не мог прочесть ровным счетом ничего. Поставив бокал, без единого слова благодарности или прощания, он развернулся и вышел прочь. Во дворе фламандец миновал невысокую, нарядно одетую женщину, чье лицо было скрыто вуалью. Из украшений на ней были крупные золотые серьги… Отец Годскалк, заторопившийся следом, ее вообще не заметил.

Глава шестая

Из-за того, что в тот день она нарушила приказ и оказалась во дворе, Катерина де Шаретти впервые поссорилась со своим женихом. Ей это понравилось. Не то чтобы ей уже столь прискучила его забота, но иногда для разнообразия неплохо, и когда тебя немного побранят. Она помнила, как отец порой ругал ее ― и какие потом покупал замечательные подарки…

Во Флоренцию она тоже приехала, нарушив приказ. Точнее, она просто заявила, что уезжает из Пизы, и Пагано был вынужден взять ее с собой. Катерина начала осознавать, насколько разочарован ее возлюбленный тем, что она по-прежнему слишком молода для брака; порой он просто не находил себе места, и тогда покидал дом в поисках развлечений. От друзей матери она слыхала, что мужчины, в отличие от женщин, всегда попадают в неприятности, стоит им выйти за порог: они слишком много пьют и проигрывают все деньги. Стоило лишь об этом подумать, и у нее слезы наворачивались на глаза. Пагано это заметил, и стал чаще оставаться с ней. Однажды, когда Катерина со своей няней-фламандкой отправилась за покупками, то по возвращении ей показалось, что у Пагано были гости. Но стоило сказать, что она чует какой-то непривычный аромат, как он тут же достал приготовленные ей в подарок духи, и Катерина почувствовала себя одновременно пристыженной и счастливой. Эти духи смешали специально для нее, и именно сегодня аптекарь явился доставить заказ. Никто в целом свете не мог сравниться с Пагано, ― даже если он до сих пор не позволял ей появляться на людях иначе, как в густой вуали, и не познакомил ни с кем из флорентийских князей.

Конечно, со своим отчимом Николасом она так и не встретилась, хотя тот и не уехал из Флоренции так быстро, как надеялся Пагано. Расспросив жениха, Катерина узнала, что не только Годскалк, но и матушкин лекарь и поверенный тоже находились во Флоренции. Разумеется, она прекрасно понимала, что ее немедленно отошлют домой, стоит кому-то из них увидеть ее до замужества, но Катерину задевало, что Пагано настолько не доверяет ей, что даже не хочет сказать название гостиницы, где они остановились. И вот однажды, вернувшись с прогулки, она обнаружила Николаса в своем собственном дворе. С ним был и священник Годскалк.

Бывший подмастерье очень изменился. Она уже успела позабыть, как скучно и дешево другие мужчины выглядят на фоне Пагано Дориа. Шрам на лице выделялся более отчетливо, чем ей запомнилось; и вообще, Николас казался каким-то озабоченным и слишком серьезным. Катерина невольно сморгнула слезы и шмыгнула носом, потому что как-никак Николас был частью родного дома… Однако выглядел он в точности так, как предупреждал ее Пагано, то есть как человек, вполне способный отослать ее домой во власянице и с поясом целомудрия. Звучало не слишком приятно… В старые времена весельчак Николас наверняка с удовольствием включился бы в игру, чтобы подшутить над матерью. Но теперь все было не так, как прежде…

Катерина взглядом проводила их со священником, затем поднялась по ступеням и в скверном расположении духа вошла в дом, а когда Пагано высказал недовольство, она ответила ему какой-то колкостью. Зачем ему вообще понадобилось встречаться с фламандцем?!

Ответ оказался скучным и неинтересным. Николас зашел совершенно неожиданно, желая купить часть груза, который вез Пагано. Выяснилось, что он вполне может остаться во Флоренции на все Рождество, но это ничего не меняет. Все равно праздновать Пагано с Катериной будут вместе и пригласят лучших друзей. И если Катерина не станет снимать вуаль, то он возьмет ее с собой, когда станет наносить визиты. У него множество друзей, которые будут рады познакомиться с ней. Будет музыка и выступления мимов. Будут балы и пиршества. Пусть только она никуда не ходит в одиночку, в особенности в такие места, где может встретиться с Николасом.

Вечером жених принес ей браслет, а еще марципанов, и собачку, и платье, которое она будет носить лишь при нем одном, как только у нее грудь станет чуть попышнее. Катерине понравилось, когда он ей это показал и погладил по груди. Прежде чем лечь в постель, она опять приняла горячую ванну и новые лекарства, которые аптекарь доставил вместе с духами. Теперь уж она догадалась, для чего они нужны и, конечно, не стала возражать. Порой после ухода няни она еще раз вставала с постели и пила их опять…

К этому времени о присутствии загадочной незнакомки в вуали в доме Пагано Дориа стало известно Николасу по той простой причине, что он приказал наблюдать за особняком. Женщина его ничуть не заинтересовала. Что же касается планов Пагано Дориа по отношению к компании Шаретти ― то это было совсем иное, и Николас старался во всем проявлять бдительность. Парусник уже полностью укомплектовал команду, и груз у него был другой, чем у Николаса, так что тут соперничества возникнуть не могло. Но когда он стал набирать свой экипаж, то постарался убедиться, чтобы никто из матросов не был связан с Дориа. И он взял лучших советников ― Мартелли, Нерони, Корбинелли, которые должны были помочь ему с поиском нужных людей, вплоть до маляров и плотников.

Внешняя угроза, пусть даже слабая и нереальная, помогла сплотить маленькую группу. Также она скрыла за собой куда более важные проблемы. Об одной из этих проблем уже говорил Юлиус: позиция Николаса в качестве главы компании была чистой формальностью. Власть принадлежала ему лишь номинально, поскольку он был мужем Марианы. У него оказалось немало задумок, которые пришлись остальным по душе, однако, судя по всему, основным талантом фламандца было изощренное планирование, и порой это приводило к неприятностям, так что даже Мариана сомневалась, в состоянии ли он контролировать собственные способности. Николас прекрасно сознавал, что именно поэтому Тоби и Юлиус ходят за ним по пятам, как сторожевые псы. Что бы он ни выдумывал, какие бы планы ни строил, ― он не должен больше никого убивать. Честная сделка…

И вот теперь фламандец должен был показать, на что способен, с одной стороны принимая меры против Пагано Дориа, а с другой ― осиливая неподъемное бремя полного оснащения торговой морской экспедиции. Это была совершенно новая и неизведанная для него область, однако стоило ему в это ввязаться, как Николас увлекся настолько, что совершенно позабыл о прежнем своем желании произвести впечатление на окружающих. Он даже не подозревал, что именно его бодрость духа и самоуверенность заражали окружающих и заставляли следовать за ним.

Он платил экспертам и своими вопросами досуха вычерпывал их познания. Бывший подмастерье пытался всему научиться из первых рук. Людям нравилось обучать его. Он ото всех принимал советы. Целый день он провел в сухих доках Пизы, болтая с плотниками. Он изучил запасы зрелого дерева в цитадели и посмотрел, как сплавляют свежесрубленный лес по реке Арно, собственноручно потрудился с пилой и рубанком, и наконец стал знатоком тканей.

Николас заглядывал в печи и подолгу болтал с хлебопеками и мыловарами. В облаках пыли он вел беседы с каменщиками, говорил со стариками, чьи руки были скрючены от тяжелой работы и учился упаковывать груз. Он отыскал таверны, любимые моряками, и там пил и ел ливерную колбасу, и болтал о погоде, течениях, о местах стоянки, об игорных домах и борделях. Он узнал, кто принимает взятки в портах, разведал о существовании повсеместной войны между гребцами и матросами, а также получил немало полезных намеков насчет возможных несчастных случаях: к примеру, как ночью можно незаметно скинуть человека за борт.

Фламандец напрашивался на обед к людям, владевшим за городом землей, и смотрел, как давят вино. Немало разных сортов ему довелось отведать, прежде чем он отобрал бочонки, которые повезет с собой на продажу, а также вино для команды и особые кувшины, предназначенные для подкупа и подарков. Договорился он и о том, чтобы взять на борт свиней, кур и овец, которые понадобятся в первые дни путешествия. Кока он нашел на пирушке после петушиных боев, а горниста ― на свадьбе. С монной Алессандрой он говорил о шелке…

Разговор, разумеется, начался с других вещей. Николас узнал, что монне Алессандре еще не было тридцати лет, когда супруг ее, Маттео Строцци, умер в изгнании, и оставил жену с пятью маленькими детьми на руках, причем двое сыновей и по сей день пребывали в ссылке.

Чтобы помочь детям обустроиться в жизни, понемногу она распродала все владения Маттео, его земли, дома и виноградники, оставшись лишь с этим жалким домишком, в котором не было и десяти спален. Старший сын, умница, служил у кузена своего отца в Неаполе. Лоренцо, бедняжка, тосковал в Брюгге. Впрочем, всем известно, как добра к нему была демуазель де Шаретти…

Николас что-то пробормотал в знак согласия. Он был хорошо знаком с бедняжкой Лоренцо. Также он помнил Катерину, дочь монны Алессандры, которая вышла замуж за Марко ди Джованни да Паренти, торговца шелком.

Монна Алессандра кивнула. Тот самый Паренти… Мнит себя философом, но, по крайней мере, очень богат. Его дед нажил состояние, торгуя доспехами. Но все-таки эта новая знать ― сплошные выскочки. Будь у Катерины приданое побольше, она могла бы выйти замуж за аристократа. Только откуда взять деньги? Вспомнить хотя бы усадьбу, которая она продала этому злодею Никколини. Чего там только не было… Масло, вино, кукуруза, немного ячменя, орехи, хорошая свинина. Иногда он присылал ей кое-чего по мелочи, и монна Алессандра еще должна была чувствовать себя благодарной. А ведь он ничего не сделал, чтобы помочь ее сыновьям в изгнании. Каждый день в Пуццо Латико ей приходится вручную обрабатывать тутовые деревья, покупать семена, а по весне ― яйца шелкопряда…

― Расскажите мне о тутовых деревьях, ― мягко попросил Николас. Он немало разузнал о шелке, прежде чем отправляться за своим грузом. А монна Алессандра, которая тоже была отнюдь не глупа, многое поняла насчет Николаса, и преисполнилась решимости выведать еще больше.

Один из братьев Мартелли рассказал ему о шкиперах. «Ищите немца Иоганна Легранта, ― посоветовали Николасу. ― Рыжий Иоганн ― это тот, кто вам нужен, если вы отправляетесь в Константинополь». Николас искал его, но если Иоганн Легрант и был во Флоренции, то он не спешил показываться на люди. Тем временем, по совету тех же Мартелли, Николас раздобыл штурмана и рулевого, а вскоре после этого они выставили свои столы перед дворцом морского консула, чтобы нанять матросов, ― и тут уж без Юлиуса было не обойтись.

Тоби, Юлиус и Годскалк испытывали необычайный подъем и легкую эйфорию, подобно людям, захваченным ураганом. Они неслись следом за Николасом, раскинув руки, чтобы ухватить эту неимоверную гору новых событий, сыплющихся со всех сторон, и ночи напролет проводили при свечах, исчеркивая листы пергамента и приводя это все хоть в какую-то видимость порядка. Церемонные визиты, контракты, переговоры с банкирами, тяжелые сундуки, полученные с монетного двора, списки, учетные книги, регистры, ― все это множилось день ото дня. Но вот наступило Рождество, а с ним ― и небольшое затишье, поскольку Николас к тому времени обрел не слишком заметное, но вполне прочное место в иерархии Медичи. К тому времени он уже успел познакомиться почти со всей семьей. Сыновья Козимо, Джованни и Пьеро, общались с ним поодиночке, и он также нередко захаживал в дом племянника Козимо ― Пьерфранческо, и его жены Лаудомии Аччайоли. Именно монна Лаудомия подыскала ему учителя греческого языка, когда Николас решил, что хочет получить больше, чем способен дать ему Юлиус. Самому стряпчему оставалось лишь присутствовать на занятиях и следить, чтобы наставник учил всему правильно, и в глубине души он был даже этому рад. Пять лет прошло, как он окончил университет в Болонье, и многое с тех пор стерлось из памяти. Конечно, беднягу Феликса Юлиус был вынужден чему-то учить, но без особого проку, ― даже Николас, его тогдашний слуга, и то запомнил куда больше.

Болонья… Как давно все это было! Фра Людовико отправился в Рим, чтобы там донимать папу своими предложениями. Его спутники, прибывшие с Востока, как он утверждал, готовы были собрать армию в сто двадцать тысяч человек против султана, если только западный мир предоставит не меньшее войско. Папа римский поспешил предложить, чтобы монах отправился через Альпы и обратился к Франции и Бургундии, без которых никакой крестовый поход не может состояться. Посланцы согласились, но настаивали на возмещении дорожных расходов. Когда же деньги были выплачены, то оказалось, что фра Людовико желает также получить пост патриарха Антиохии. Папа вроде бы не возражал, но пока не спешил с назначением, в ожидании, чтобы воинственный монах со своей миссией добился хоть каких-то результатов. Ну, и удачи ему на этом поприще! ― заключил Юлиус. Именно такие люди и нужны Антиохии…

Даже во время рождественских торжеств дел было много, но оставалось время и для развлечений. Они привыкли к своему новому дому. Монна Алессандра больше ни с кем из гостей не заговаривала о женитьбе. Тоби, самый незаметный из четверых, вообще редко возвращался в особняк. Его монна Алессандра предупредила, что женщины легких нравов во Флоренции по закону обязаны носить перчатки, туфли на высоком каблуке и колокольчики, дабы упреждать богобоязненных граждан.

Тоби с радостью воспринял этот урок. Юлиус, который спал с ним в одной постели, утверждал, что стоит птичке в клетке ударить клювом по колокольчику, как Тоби тут же вскакивал, даже не успел протереть глаза, в полной боевой готовности…

Сам Юлиус предпочитал более скромные развлечения. Пару раз в городе он видел Пагано Дориа. Как правило, крысеныш брал с собой не меньше двоих-троих телохранителей, а однажды его сопровождала какая-то женщина под вуалью. И всякий раз, завидев нотариуса, Дориа широко улыбался и заговорщицки подмигивал. Юлиуса раздражали его широкополые, слишком броские шляпы с сомнительными драгоценными камнями, ― раздражали почти так же сильно, как слишком белые ровные зубы… Порой Пагано Дориа останавливался, чтобы поболтать с Николасом, рекомендовал ему какого-нибудь портного, таверну или торговца, у которого есть на продажу приличные тюфяки, столовые приборы или дорожные сундуки. Юлиус не сомневался, что хитрое подмигивание генуэзца означает, что тот готов в любой момент поглотить компанию Шаретти хоть на обед, хоть на ужин, ― но предпочитает подождать, пока не покинет Флоренцию. Николас, однако, не выказывал неудовольствия, что вызывало раздражение его поверенного. Он говорил об этом с остальными, и кроме того волновался, что к началу января, меньше чем за пять недель до отплытия, у них по-прежнему не было шкипера.

Приближался праздник Крещения, который всегда очень торжественно отмечали Медичи, устраивая знаменитое карнавальное шествие на виа Ларга, до самого монастыря святого Марка. Друзья, клиенты и люди, зависевшие от Медичи, подчинялись безоговорочно, когда им поручали позировать, а иногда даже выступать на таких представлениях. Никто не смел отказывать Козимо де Медичи, ― по крайней мере, в компании Шаретти, так что теперь их комната в доме монны Алессандры была завалена костюмами, а над окном какой-то остряк прицепил пару нимбов и единственное потрепанное крыло… Николас сидел в одиночестве посреди всего этого беспорядка, что-то подсчитывая, когда в комнату вошел отец Годскалк.

― Нет! ― тут же воскликнул фламандец.

― На самом деле, ― возразил священник, ― я и не собирался подвергать нападкам ни твои добродетели, ни пороки. Я пришел с вопросом. ― Он говорил совершенно спокойным тоном. Капеллан (а одновременно еще аптекарь и писец компании), он трудился так же усердно, как и все остальные, с момента прибытия из Пизы, и продолжал приглядываться к своим новым товарищам. Он уже неплохо был знаком с отсутствующим ныне Асторре, и быстро разгадал сложную простоту Юлиуса. Тоби, обладавший живым, едким умом и пытливой натурой, представлял собой куда большую загадку, и с лекарем Годскалк еще не разобрался до конца. Николас, который изначально и порекомендовал нанять капеллана, с той поры умело ускользал от пастырских знаков внимания, но в остальном вел себя совершенно свободно и откровенно.

Однако Годскалк обратил внимание, что откровенность эта имеет свои пределы, как со стороны Николаса, так и со стороны всех остальных, когда те обсуждали своего хозяина. Тоби и Юлиус, обожавшие посплетничать, вообще предпочитали не обсуждать Николаса при посторонних, ― что было весьма странно, если учесть, что бывший подмастерье был моложе их обоих, но оказался над ними главным, и это неминуемо должно было породить обиды и зависть…

Порой эти чувства и впрямь проявлялись, замаскированные под нетерпение и досаду, и все же крылось тут и нечто совсем иное, непонятное. Так, даже между собой они никогда не обсуждали женитьбу Николаса, похоже, слишком уважая Мариану де Шаретти. Также они относились с почтением к способностям фламандца и, возможно, именно для того, чтобы защитить эти способности, теснее смыкали вокруг него свои ряды.

Если бы лекарь не разговорился однажды, выпив лишнего, Годскалк так никогда бы и не узнал бы о связи Николаса с семейством Сент-Пол. И в то же самое время Юлиус и Тоби постоянно ощущали скрытую неловкость: словно они были существами одной породы, а бывший подмастерье ― совсем другой, и они толком не знали, чего от него ожидать. У капеллана создалось такое впечатление, что люди, работающие с Николасом, опасаются его, даже если сами не отдают себе в том отчета, и это делало их поведение непредсказуемым.

Теперь же, повинуясь чувству долга, Годскалк явился, чтобы исполнить одно обязательство. Фламандец молча и невозмутимо ждал, пока капеллан заговорит. Смахнув какие-то обрезки с сундука, священник умостился на нем.

― У тебя до сих пор нет шкипера.

Николас потряс головой и широко улыбнулся, затем аккуратно положил на стол перо.

― У вас сейчас сильнее слышен акцент: вы совсем недавно с кем-то говорили по-немецки. Что, нашли Иоганна Легранта?

Не моргнув глазом, Годскалк отказался от приготовленной заранее пятиминутной преамбулы.

― Да. Он хорош в своем деле… но пока не уверен, хочет ли он отправиться с нами, и предпочел бы подумать. Я не скажу тебе, как завоевать его доверие.

Последовало приглашающее молчание, но священник сидел со строптивым видом, словно в рот воды набрал. Наконец Николас промолвил:

― С вами тяжело иметь дело. Тоби и Юлиус постоянно нарушают обещания. Должно быть, он и впрямь очень хорош.

― Так и есть, ― подтвердил Годскалк.

― Однако я вынужден ждать его решения. А вы не хотите сказать, чем мне его приманить. Он немец… и, похоже, весьма разборчив.

― Да, ― кивнул капеллан. ― Кстати, он не только шкипер, но еще математик, и обожает технику. Он рыл контрподкопы в Константинополе и едва не сумел избавиться от турков, затопив их проходы и загнав в них дым с омерзительным запахом. Совершенно омерзительным запахом… Вот и все, что я могу это сказать… Я это не надену!

Двумя пальцами Николас поднял карнавальный костюм ядовито-розового цвета.

― Нет, это для Тоби, ― заявил он. ― Лучше не садитесь на его подводу, а не то ослепнете. А та, что пойдет перед ней, будет везти леопарда. Ваш наряд вон там.

― Где? ― переспросил Годскалк. Он увидел набедренную повязку, растрепанные клочья шерсти и сандалии. Клочья шерсти оказались бородой.

Открылась дверь.

― Ты уже сказал ему? ― поинтересовался Юлиус с порога. ― Святой отшельник ― вот чего они хотят от вас, отче. Третья повозка в процессии, самая лучшая. Пальмовые деревья, пещеры, столп, на котором можно сидеть. Вас будут приветствовать по всему городу. Я умолял на коленях, но они сказали, что им сгодится только священник. Еще пообещали где-нибудь припрятать жаровню для тепла, если только лошади не взбрыкнут. Николас будет с вами.

― Одетый? ― поинтересовался капеллан.

― Ваша вера вас согреет, ― ответил на это фламандец, причем голосом, в точности повторяющим голос самого священника.

― В таком случае мне следует предположить, что сам ты будешь одет чрезвычайно тепло, ― съязвил Годскалк. ― И что это будет за костюм?

― Я лев, ― с гордостью объявил Николас. ― Козимино хотел настоящего, но ему сказали, что они подерутся с леопардом.

― И лошадям это тоже не понравится, ― ровным тоном согласился капеллан. Да, теперь он лучше понимал, почему друзья так стремятся защитить Николаса, и сам на долю мгновения ощутил приступ жалости и к ним, и к нему самому.

* * *

В день празднества четверо представителей компании Шаретти двинулись по запруженным людьми улицам к пьяцца делла Синьория, где прошлой ночью собрали разукрашенные повозки. Тяжеловозы и волы должны были тянуть их по мостовой, и теперь повсюду лежали кучи свежего навоза. Друзья не солгали Годскалку, хотя и несколько преувеличили опасность: он и впрямь должен был изображать монаха на одной из подвод, но помимо набедренной повязки ему вручили еще длинный теплый плащ. Юлиус, шествовавший рядом, представлял римлянина. Доспехи его были сплошь усыпаны лепестками, ― это хихикающие девицы (увы, тщетно) пытались привлечь его внимание из какого-то окошка. Николас шел чуть позади, держа львиную голову подмышкой, и дружески болтал с ядовито-розовым Тоби. Разумеется, все это было чудовищно и смехотворно. Все прочие участники процессии красовались в мехах и в шелках, украшенные перьями и самоцветами. Приближенные семейства Медичи рассаживались на позолоченных повозках, где изображали свиту волхвов; и даже Тоби в шелковом костюме со страусиными перьями оказался в их числе. Так неужели Медичи, искушенные в дипломатическом протоколе, позволили хозяину Тоби представлять льва?

Монна Алессандра, наблюдая за Николасом из коридора, издала громогласный вздох. Перед выходом из дома Годскалк попытался зажать льва в угол и вразумить его. Николас выслушал с почтением, завязал на шее шнурок, поддерживающий мех, и бережно уложил длинный хвост на сгиб локтя. Взяв со стола львиную голову, он натер ей глаза манжетой.

― Думаете, мой вид будет оскорбителен для Медичи?

Годскалк пожал плечами.

― Они должны были послать вам другой костюм.

― Я отнес его обратно, ― пояснил Николас. ― Понимаете ли, мой господин ― Козимино, а не его дедушка.

На это капеллану было нечего сказать. Умен… Умен, как самый ловкий из торговцев. Такой острый, что того и гляди ― порежется…

Когда они выбрались на пьяцца делла Синьория, лошади еще не тронулись с места, и с повозок, простоявших тут всю ночь, только начали снимать покрывала. Внезапно пошел дождь. Шум толпы и визгливые голоса тосканских актеров внезапно перекрыли призывные вопли организаторов шествия, доносившиеся из четырех или пяти разных мест, хриплые и грубые, словно воронье карканье. Тоби исчез, ― его уволок за собой какой-то парень в ливрее Медичи. Юлиус двинулся следом.

― А вот это, наверное, для нас, ― заметил Николас. Платформа, последняя из четырех, стояла между желтым палаццо Республики и соседним зданием, с которым составляла прямой угол. Тюрьма, крепость, дворец Совета, ― палаццо затмевал собой все серое небо. Его резные укрепления и башня возносились так высоко, что едва не растворялись в облаках, и откуда-то с небес доносился колокольный звон. Понемногу шум внизу утих, а затем принялся нарастать вновь. На огромной подводе Годскалк вскоре обнаружил место, засыпанное песком, с нарисованной пещерой и пальмой. Взобравшись по ступеням, он пролез внутрь, чтобы укрыться от дождя; там уже сидели двое других отшельников.

― Где лев? ― внезапно послышался голос снаружи. Священник вновь выполз из пещеры.

Лев стоял, прислонившись к соседней платформе, и небрежно помахивал хвостом, переброшенным через руку. На повозке возвышалось нечто очень большое, закрытое тканью; там трудились какие-то рабочие, то и дело обмениваясь взволнованными репликами с Николасом. Дождь капал ему на лицо. Не замолкая ни на миг, он надел львиную голову, и теперь его голос доносился изнутри, гулкий, как из бочки. На платформе мужчина в потрепанной черной шапочке, размахивая руками, внезапно подошел к самому краю. Двое рабочих, стянув покрывало, явили взорам собравшихся огромную терракотовую статую святой Анны на скале, с площадками для актеров. Четвертый мужчина, перегнувшись через колено изваяния, пытался вновь натянуть на него ткань. Человек в черной шапочке свирепо уставился на Николаса.

― Мой Марцокко! ― воскликнул он вдруг.

Фламандец любезно снял львиную голову. Мужчина проследил взглядом за каплями, падающими с мокрой шерсти и усов, и уставился прямо в глаза льву, который теперь выглядывал из-под мышки владельца. Говоривший оказался почти так же стар, как его шапка. Пожелтевшее лицо цветом напоминало камни палаццо, а седые усы с одного бока были испачканы коричневой краской.

― Монсеньор? ― обратился к нему Николас.

― Кто сделал тебе эту голову? ― спросил старик. ― Ты не имеешь на нее права.

― Почему? ― Фламандец был удивлен.

― Она моя!

Взяв львиную голову в обе руки, Николас протянул ее вверх.

― Тогда позвольте вернуть ее вам.

Однако старик даже не шелохнулся. Человек, сидевший на коленях у святой Анны, заслышав этот спор, внезапно бросил натягивать ткань и подошел ближе. Двое рабочих удалились, спрыгнув с платформы. Наступило молчание.

На другом конце площади в подводы уже впрягали лошадей. Маленький негритенок, ведущий на поводке леопарда, ненадолго задержался у платформы Годскалка, и леопард присел, оттопырив зад. Тут же у колеса образовалась лужица. Мальчик, подергав за поводок, потащил животное вперед. Первая повозка была битком набита важными персонами, и среди них ― некий человек явно восточного происхождения, показавшийся Николасу смутно знакомым. Когда леопард запрыгнул на повозку, все они поспешно отпрянули.

У платформы со святой Анной фламандец, вывернув шею, покосился на поблескивающее колесо рядом с Годскалком.

― Какая незадача! Это может привлечь других леопардов, ― промолвил он.

При этом перед собой, с терпением Саломеи, предъявляющей свой поднос галилейскому тетрарху, он по-прежнему держал львиную голову.

Никто ее так и не взял, но более молодой ремесленник, присоединившийся к старшему, нагнулся, переводя взгляд с головы на Николаса. Грязное лицо незнакомца казалось сухим и жилистым, словно моток бечевы.

― Нет, нет, нет, ― сказал он внезапно. ― Оставьте голову себе. Он просто имел в виду, что ее скопировали с его Марцокко. Марцокко… лев, гражданский символ Флоренции в церкви святой Марии. Это его скульптура.

― Я так и сказал, ― заметил старик. ― Это моя голова, моя! Пусть он заплатит.

― Так монсеньор ― скульптор? ― воскликнул Николас, опуская руки.

Помощник обратился к ваятелю:

― Маэстро, процессия скоро двинется. Нам больше не удастся сохранить ее сухой. ― Вдвоем они обернулись к святой Анне, по золоченой груди которой вовсю колотил дождь.

― Маэстро! ― вдруг послышался возглас фламандца. ― Лев Марцокко! И как я сразу не догадался?

― Неважно, ― бросил скульптор через плечо и, вновь нахмурившись, уставился на статую.

― Ваши врата, ― задумчиво промолвил Николас. ― Врата в рай, ― так их называли.

― Это Гиберти, ― возразил тот, что помоложе, нахмурившись.

― Ваш купол, ― поправился Николас. ― Парящее чудо непревзойденной конструкции…

― Вы говорите о Брунелески, ― вновь поправил младший и виновато покосился на скульптора.

Фламандец взглянул на статую и понизил голос:

― Неужели это…

― Да, это работа мастера, ― подтвердил жилистый незнакомец.

― Но…

Бородач обернулся.

― Но ― что, сын свиньи?

― Голова, ― пояснил Николас робким голосом. ― Голова… торс… и расстояние от колена до лодыжки…

― И что такое? ― возмутился скульптор. ― Дамиан… Витрувий… Ты ведь о них никогда и не слышал?

― Но взгляните на геометрию, ― промолвил Николас. ― Даже если опираться только на Дамиана и «Оптику», все равно основание должно быть на фут и десять дюймов короче.

Вскинув голову, Годскалк посмотрел на профиль ― любезный, невинный, дружелюбный, ― его непритязательного друга Николаса. Никто не произнес ни слова. Затем младший из двоих незнакомцев промолвил негромко:

― Возможно, это правда, если учитывать размеры виа Ларга, но только не пьяцца Сан Марко.

― Прошу прощения, ― возразил Николас. ― Однако ваши заказчики ― Медичи, и это они поедут рядом с платформой.

― На рослых лошадях, ― уставившись на фламандца, медленно промолвил скульптор.

― Нет, лошади маленькие, ведь у Козимо подагра. Я бы сказал, что угол будет от двадцати до двадцати пяти градусов, тогда как вы компенсировали на шестьдесят. Если вы делаете фонтан…

― Юдифь и Олоферн, ― проронил старик, по-прежнему глядя на Николаса.

― Так вот, когда вы делаете его, то не думаете об искажении, потому что водяные струи удерживают зрителей на желаемом расстоянии. Но что если напор воды уменьшится? Нельзя предусмотреть все на свете. Невозможно говорить об оптической коррекции, если речь идет о меняющихся углах. Хотя, конечно… ― И он замолк, глядя куда-то в пустоту.

― Что? ― поторопил его помощник скульптора. Он стянул с головы шлем, под которым обнаружилась ярко-рыжая шевелюра.

― Меняющиеся углы. Ну, конечно, можно предусмотреть и такое. Нужно просто использовать цвет, ― заявил Николас.

Львиную голову он вновь сунул подмышку и подхватил хвост, мокший в луже. Под дождем намокшие волосы вновь начали виться колечками, а лицо казалось свежим, как яблоко, надрезанное с одного бока. ― Думаю, вам и впрямь следует использовать цвет. Приятно было познакомиться!..

― Проклятье, ― выругался рыжеволосый.

Николас улыбнулся. Площадь понемногу пустела. Подвода с вельможами и леопардом уже тронулась в путь, а за ней и вторая, откуда с недовольством выглядывал Тоби. Мимо протолкалась монахиня, возглавлявшая группу девушек, переодетых ангелами.

― Это певцы, ― пояснил рыжеволосый. ― Нам пора убираться с платформы. Маэстро?

Скульптор, не обращая внимания на дождь, неотрывно взирал на Николаса. Опытный взгляд художника оценивающе созерцал лицо, большие глаза чуть навыкате, крепкие плечи, узкие бедра и длинные ноги.

― Возьмем его с собой, ― заключил он наконец. ― Он знает, о чем говорит.

Рыжеволосый обратился к фламандцу:

― Тогда вам придется пропустить процессию. Мы сейчас вернемся в мастерскую маэстро.

― А я и не ради процессии сюда пришел, ― сказал Николас. ― Мне почему-то казалось, что вы немец…

Монахиня тем временем громогласно выражала свое восхищение изваянием святой Анны. Скульптор поклонился ей и, спустившись с повозки, медленно двинулся прочь сквозь толпу восхищенных зрителей. Отложив в сторону львиную голову, Николас помог нескольким раскрасневшимся девицам взойти по ступеням на платформу, где они принялись располагаться в изящных позах.

― Нет, я не немец, ― сказал рыжеволосый, ― хотя некоторое время и работал в Германии. Меня зовут Джон Легрант. Мой король ― юный Джеймс. ― Он помолчал, затем оглянулся. ― Что, не любите шотландцев?

― Львы не слишком разборчивы, ― послышался ответ. ― Я их люблю, но они не любят меня. Мое имя ― Николас. Я знаком с одним очень неразговорчивым отшельником. Вы вдвоем с ним замыслили весь этот спектакль?

Годскалк поднялся и с достоинством сошел с подводы.

― Ничего подобного, ― заявил он. ― Я решил, что один математик без труда вычислит другого. А маэстро, кстати, трудился над часовней Мартелли в Сан-Лоренцо. Николас, ты знаешь, что это паж Дориа привел леопарда?

― Дориа? ― переспросил Джон Легрант.

― Пагано Дориа, ― пояснил Николас. ― Вчера ночью он послал своего человека, чтобы тот повредил ось на подводе Годскалка. Паж хотел убедиться, все ли осталось, как прежде. Но, разумеется, мы исправили поломку. Платформа в безопасности, отец Годскалк, так что, если хотите, возвращайтесь в свою пещеру.

― А какой смысл? ― воскликнул рыжеволосый. ― Я пригласил одного, приглашаю и второго. Конечно, мастерская ― это не дворец, но горячее вино мы найдем.

― Мне нужен шкипер, ― сказал Николас.

― Не гони лошадей, ― отозвался на это Джон Легрант. ― Пока тебя пригласили только на горячее вино. Со стороны уроженца Абердина ― это уже немало.

Глава седьмая

Николаса и Годскалка провели в настоящий лабиринт зданий и мастерских, расположенных в саду за углом собора. По утоптанной тропинке маэстро направился к своей хижине, крепко держа фламандца за руку. Джон Легрант с капелланом шли следом, болтая по-английски. Войдя внутрь, скульптор уселся на ящик, на котором лежала атласная подушка, проложенная и перепачканная во многих местах. Годскалк скинул мокрый плащ и пристроился на лавке, а Легрант, разведя огонь, стал готовить вино. Николас выбрался из львиной шкуры и повесил ее рядом с двумя ночными колпаками, шляпой и полотенцем на вешалке, плечики которой оканчивались искусно вырезанными деревянными пальцами, а затем медленно прошелся по мастерской, внимательно разглядывая все вокруг.

Горячее вино оказалось необычайно крепким. Позже Годскалк припоминал все происшедшее лишь отрывочно. От жилища скульптора у него в памяти сохранился запах масла, земли, каких-то минералов и насекомых; он помнил блеск мраморной пыли, покрывавшей табуреты и скамью, на которой он сидел, белую заскорузлую тряпку и инструменты у дверей. Он помнил закрытые ванночки, от которых шел запах клея и воска; помнил, как Николас остановился рядом с ящиком, полным разноцветных тканей, и смотрел на свернутые в трубочку наброски. Еще там был глиняный кувшин с карандашами, связка кистей, стена, завешанная ножницами, молотками, пилами, и другая, к которой были привалены лестницы, леса, подставки и деревянные щиты. Имелись в мастерской также целые полки мраморных бюстов и глиняных моделей, бронзовые фигурки и незаконченные конечности, а в глубине помещения ― большое зеркало, отражавшее свет. Сегодня здесь не было посторонних по причине праздника, но кто-то оставил на столе кусок пергамента, приклеившийся к столу, и выложил свинцовый грифель, а кто-то еще опрокинул корзинку с угольными палочками, и теперь нежные черные стерженьки превращались в пыль под шагами Легранта, пока Николас, опустившись на корточки, не принялся их собирать.

― Вот так и сиди, ― велел ему скульптор.

Фламандец встрепенулся.

― Это гонорар маэстро за то, что ты взял его голову, ― пояснил Джон Легрант. ― Он хочет тебя нарисовать. А тем временем мы можем поговорить. Пить ему позволено?

― Нет, ― рявкнул скульптор. ― На одном колене, с поднятой рукой… вот так… Джон, дай мне мел. Гиберти! Брунелески! Нет сейчас, он не шелохнется и не выпьет ни капли, пока я не закончу. И снимите с него рубаху. Я сказал что-то смешное?

― Да, ― подтвердил отец Годскалк. ― Не так давно мы спорили с этим юношей по поводу одежды.

Он стянул рубаху с новоявленной модели и повесил ее рядом с львиной шкурой.

Вид у Николаса был покорный, но не слишком смущенный. Если правда все, что рассказывали о его похождениях в Брюгге до женитьбы, то он, должно быть, прекрасно сознавал свою физическую привлекательность.

Годскалк вновь уселся и взял протянутую Легрантом кружку с горячим вином.

― Не обращайте на маэстро внимания, ― заявил шотландец. ― Они с Брунелески и Гиберти вместе работали над осадными планами для Лукки. Они прекрасно понимают друг друга. И Микелоццо тоже. Они хотели повернуть реку и затопить город… Но, разумеется, угол оказался неверным.

― Что?! ― скульптор даже рисовать перестал. ― Ах ты, смердящее животное!

― Не останавливайтесь, просто скажите мне, где план. Я положу его на пол рядом с Николасом, и проверим, сможет ли он определить ошибку.

В том, что последовало за этим, Годскалк не принимал никакого участия. Спор перешел от крепостных укреплений к пушкам, а оттуда перекинулся на корабли. Джон Легрант вновь наполнил бокалы. Мастер рисовал, они обсуждали оснастку трирем и парусников. Снаружи дождь прекратился, а затем пошел вновь. Скульптор взял блокнот на вытянутую руку и наконец объявил:

― Ну, вот и все.

― Теперь можешь пошевелиться, ― сказал Джон Легрант.

― Это вряд ли, ― отозвался Николас. ― Если у вас есть крюк в стене, можете меня на него повесить. Когда вы уехали из Абердина?

― Давным-давно, ― ответил математик. Он наполнил еще один бокал, а Николас принялся растирать спину. ― Я прежде возил соль и рыбу в Слёйс… Одно цепляется за другое… Ты собираешься в Трапезунд. Зачем?

Фламандец взял бокал и, не вставая с пола, торопливо осушил его до дна.

― Мне показалось, это хорошая мысль. Распространить влияние компании…

― Это я знаю, ― перебил его Джон Легрант. ― Но лично ты ― почему?

― Лично я ― чтобы распространить свое влияние, ― ответил Николас.

Скульптор хмыкнул.

― Джону этого недостаточно. Шотландцы любят точно знать, на каком они свете. Овечье дерьмо! Музыканты с бычьими пузырями!

Годскалк видел, что Николас задумался, и попытался предугадать, как тот поступит.

С того самого момента, как вообще было упомянуто имя Джона Легранта, скорее всего, фламандец разыскивал этого человека. На платформе, едва лишь признав скульптора и вспомнив о его связях с Мартелли, он решил, что и Легрант вполне может оказаться где-то поблизости, ― и с дьявольской ловкостью выманил того из засады, чтобы заставить принять участие в своих планах.

Это ему удалось. Он получит своего шкипера ― теперь в этом уже не было сомнений. Хотя, конечно, если сейчас он даст неправильный ответ ― то все испортит… Джон Легрант немигающе смотрел на Николаса. У него были прозрачные глаза, рыжие брови и веснушки, и сухая кожа, прорезанная морщинами.

― Если уж мне предстоит иметь дело с сосунком, ― заявил он, ― я хочу знать, откуда у него возьмется сила воли. И я хочу знать, как он поступит, если все полетит в тартарары. Ты считаешь, что перерос Брюгге?

Николас покачал головой.

― Нет, я надеюсь вернуться.

― В таком случае, где же та морковка, которая тянет за собой осла? ― поинтересовался шотландец. ― Хочешь добиться славы? Сражаться за Христа против турков? Ищешь богатства? Власти? Желаешь получить свободу и торговую лицензию? Любишь риск и приключения? Или не хочешь ничего, а лишь делаешь то, что велят другие? Выбирай.

― Все причины разом, ― ответил Николас. ― И еще одна. Как и ты сам, я люблю разгадывать загадки. Кто-то пытается мне помешать.

В этот самый момент снаружи послышался яростный стук в дверь. Скульптор, пробормотав что-то неразборчивое, поднялся, чтобы открыть. Снаружи оказался римский солдат. Завидев Годскалка и Николаса, он вздохнул с облегчением.

― А, вот вы где.

Разумеется, это был Юлиус. Фламандец обратился к скульптору:

― Маэстро, простите, этот человек из нашей компании. Что-то случилось?

― Вы все пропустили! ― воскликнул стряпчий. Он поклонился скульптору, покосился на Легранта и вновь уставился на Николаса. ― Прямо посреди виа Ларга, перед палаццо Медичи! Большая платформа, на которой был леопард, негритенок и Пагано Дориа ― Дориа! ― и все его друзья в желтом бархате… Подвода неожиданно застряла, а задняя налетела на нее. Лошади вырвались из упряжи и бросились через двор палаццо, сшибая копытами скульптуры и барельефы. Дориа вопил, как резаный, и все вокруг кричали, а леопард…

― Напал на кого-нибудь? ― Годскалк поднялся с места.

― Нет, просто обмочился, ― сказал Юлиус. ― Пару галлонов, наверное. Люди от страха разбежались.

― Платформу сооружали превосходные плотники из компании Медичи. Что же могло случиться? ― изумился скульптор. ― А ведь это могла быть и наша подвода!

― Могла быть и наша, ― подтвердил Николас. ― Как знать? Может, кто-то вчера ночью слегка повредил ось…

― Николас… ― угрожающе начал священник.

― Кстати о Трапезунде, ― продолжил тот. ― Вот еще одна причина, я только что о ней вспомнил. Мне очень бы хотелось попасть туда, чтобы насолить Пагано Дориа.

― Вот теперь ты меня убедил, ― сказал Джон Легрант. ― Я к вам зайду. Забирай львиную шкуру и уводи своего приятеля, иначе маэстро его похитит. Слава богу, что у вас есть свой капеллан, ― вам без него явно не обойтись.

Годскалк промолчал. Он свел их вместе. Теперь слишком поздно было сожалеть об этом.

* * *

За четыре недели до отплытия Джон Легрант со слугой переехали в дом монны Алессандры, и деятельность компании, и без того сумасшедшая, достигла высшего накала. То же самое было и с расходами. Когда Асторре, бородатый капитан отряда наемников Шаретти, прибыл в Ливорно с сотней отборных лучников, он оглядел сухие, отлично обставленные казармы, роскошные конюшни и уютные комнаты и даже сплюнул от досады:

― Этот молокосос, должно быть, научился чеканить собственную монету, а я-то подписал контракт на обычных условиях! И сколько он вам платит, а?

Все они были очень рады видеть старого вояку.

― Так он что-то платит тебе? ― воскликнул Юлиус. ― Отец Годскалк, разумеется, служит из любви к ближним, а я просто надеюсь на успех у византийских красоток. Но ты не волнуйся, в накладе не останешься. У нас лучший повар во всей Флоренции. ― И он окинул Асторре любящим взглядом. Юлиус служил в его отряде в Италии и лично подыскал для наемников эти казармы, вдали от любопытных глаз.

Лицо Асторре прояснилось, но затем вновь помрачнело.

― Я гляжу, ты отощал, как торба с овсом у моей лошади после долгого перехода. Он вас что, совсем заездил?

― Вот именно, ― подтвердил отец Годскалк. ― И скажу честно, я и сам чувствую себя не слишком бодрым, поэтому надеюсь, что твои вояки не обременены какими-то особыми грехами, которыми непременно нужно заняться нынче же вечером. Впрочем, скоро мы все отдохнем. На корабле даже Николасу придется угомониться.

― Да, слава богу, ― согласился капитан, окинув взглядом своих солдат.

― Нет, к ним это не относится, ― покачал Юлиус головой. ― Наемникам придется грести.

Оскорбленный до глубины души Асторре смягчился лишь после разговора с Николасом, который познакомил его с Джоном Легрантом, а потом молча сидел у их ног, пока эти двое обменивались военными сплетнями. Асторре, ветеран с обрубленным ухом, яростным взглядом и козлиной бородкой, сражался в Албании вместе со Скандербегом. Легрант видел падение Константинополя. Их разговор затянулся до самого ужина, и к нему постепенно присоединялись все новые наемники, которым также не терпелось поболтать с шотландцем. Николас внимательно слушал, пока новый повар подавал на стол пряное мясо, свинину в желе и вино. Затем началась проверка оружия и доспехов; пушки для корабля ― большая бомбарда и четыре орудия поменьше ― уже дожидались в Пизе. Целый день они провели с Асторре, но прежде чем вернуться во Флоренцию, Николас постарался узнать как можно больше о паруснике «Дориа» и его грузе.

Новый шкипер смог рассказать ему кое-что интересное. Корабль Дориа был построен в традициях Бискайского залива, с дополнительными парусами, ― для всех, кто имел причины недолюбливать мессера Пагано, это было скверной новостью, ибо означало большую маневренность парусника. Шкипером Дориа нанял Майкла Кракбена из известной династии шкиперов, пользовавшихся славой по всему Северному морю, но когда Николас с надеждой переспросил: «Только по Северному?» ― Джон Легрант покачал рыжей головой и возразил:

― По Средиземному тоже. Он ходил на Хиос чаще, чем ты мочился в красильный чан. ― Джон Легрант без излишнего пиетета относился к своему нынешнему нанимателю.

Точно так же не составляло труда узнать, и какой груз Дориа намерен взять с собой. В отличие от галеры, он намеревался по пути заниматься куплей-продажей. Бочонки с каперсами и нанизанные на веревку сыры предназначались для Сицилии. Он также купил оливковое масло, мыло, ткани и кожи.

Из того груза, который Дориа привез в Италию, большая часть уже была продана в Пизе и Флоренции. Поговаривали, что там имелось олово и свинец. Точно так же, как и Шаретти, остальную часть груза генуэзец оставил на складе и собирался потом везти дальше на Восток. Для всех было оставалось тайной, что же там хранится. Дориа охранял свои склады чрезвычайно усердно, и даже Николас не смог обойти эту защиту. Вопреки приказам, бывший раб-гвинеец Лоппе постарался свести дружбу с хорошеньким пажом Дориа, Ноем, но не сумел вызвать у того доверия и вернулся, весь исцарапанный, со следами укусов. Николас со смехом выразил ему свое сочувствие. Возможно, памятуя о собственном происхождении, он никогда не относился к слугам как к низшим существам.

Вернувшись во Флоренцию, фламандец, следуя примеру Пагано, также начал собирать свой груз. Юлиус с двумя писцами помогал ему, дни напролет проводя на складе, уже забитом тканями Шаретти, привезенными из Брюгге. Когда времени до отплытия оставалось уже совсем немного, монна Алессандра решила обратиться с просьбой. Она пригласила Николаса к ужину.

В личных покоях хозяйки дома фламандец сел за стол со словами:

― Да, я получил вести из Брюгге от моей супруги и от мастера Грегорио, ее стряпчего. С Лоренцо наверняка все в порядке, иначе они упомянули бы об этом.

Монна Алессандра нетерпеливо покачала головой.

― Я не спрашиваю о новостях от Лоренцо. Он пишет всегда, когда ему нужны деньги. Но твои письма… Там говорится о войне в Англии?

― Вероятно, все скоро решится, ― ответил Николас. ― На трон взойдет Генрих Ланкастер, если только он отстранит своего сына от наследства в пользу Йорка.

― У короля Генриха ― жена француженка. Она не согласится. ― Монна Алессандра задумалась. ― Она обратится за помощью в Шотландию, и пострадает экспорт красной рыбы. Это разорит торговлю! Кто вообще согласится жить в Лондоне, если в любой момент один из королей может реквизировать все корабли и отказаться платить по долгам? Папа и герцог Миланский пытались помирить враждующих англичан… И знаешь почему? Чтобы как только в Англии воцарился мир, она пошла войной на короля Карла Французского. И ты думаешь, они успокоятся хотя бы тогда? Нет! Потому что после этого папа пошлет их в крестовый поход для спасения Леванта от турков! Катастрофа!

― Возможно, ― заметил на это Николас, ― брат Людовико сумеет убедить герцога Бургундского начать крестовый поход, вне зависимости от ситуации во Франции. Похоже, он обладает даром убеждения.

― Этот человек? ― возмутилась монна Алессандра, ― Он сын лесоторговца! В юные годы он делал в лесу зарубки ― ха-ха! ― и отбирал подходящие деревья для доков. К тому же герцог Бургундский никого не слушает.

Фламандец поджал губы.

― По словам Грегорио, по весне он собирает капитул ордена Золотого Руна…

―…Где бургундские вельможи будут наряжаться в бархат, пировать и красоваться перед дамами, но не сделают ровным счетом ничего. Как все подобные общества, это просто детская игра. Зачем ты об этом заговорил? Неужели ты и впрямь веришь, что за тобой по пятам последует бургундское войско? Двадцать лет назад покойный император Константинополя прибыл во Флоренцию. Он умолял помочь ему. Он гостил у твоего друга Козимо де Медичи… И все равно Константинополь пал. Когда он говорит с тобой ― поминает ли мессер Козимо Бога?

― Иногда, ― ответил Николас.

― Ты улыбаешься и думаешь, что это лишь для проформы. Но в остальное время, уверена, он говорит лишь о деньгах.

― Именно за этим я здесь, ― кивнул бывший подмастерье.

― Да, конечно. Он будет говорить с тобой на том языке, какой тебе понятен. Что может невежа знать об Аристотеле, Платоне и о великих мыслителях, чьи творения занимали ум таких людей, как мой Маттео? Конечно, он будет говорить о банальных вещах.

― О торговле, ― подтвердил Николас. ― Именно она позволяет мыслителям есть, писать и продавать книги. Я не могу сообщить вам никаких исключительных новостей или политических сплетен, не могу ничего сказать о будущем Лоренцо и Филиппе. В моем положении нелепо претендовать быть тем, кем я не являюсь.

― Многие не согласились бы с тобой, ― возразила монна Алессандра. ― Можно, к примеру, назвать это целеустремленностью… но, скорее всего, ты прав. В таких случаях чаще всего страдает брак. Итак, ты собираешься отсутствовать очень долго, но, как я вижу, уезжаешь без всякого поручения. Ты ― не второй Язон. Ты думаешь лишь о золоте, о власти и о восторгах плоти. Я знаю таких, как ты. Ходил ли ты к мессе хоть три раза с тех пор, как приехал сюда?

― Думаю, что Язон тоже не ходил к мессе, ― заметил Николас. ― Но вы правы. У меня нет никаких поручений ни к православной церкви, ни к султану. У моей супруги процветающее дело. Я хочу, чтобы оно процветало еще больше. Вот и все.

― Ради нее? ― поинтересовалась мать Лоренцо.

Фламандец помолчал.

― Вы сказали, что хорошо знаете таких, как я. Тогда судите сами. Может быть, Лоренцо вам подскажет.

― Нельзя слушать всех подряд. Сплетни мне известны, ― сказала монна Алессандра. ― Будь я Медичи, я бы пожелала знать только факты. Удачный брак идет по пять процентов на фунт в рыночном исчислении. Неудачный не стоит ничего.

― Факты? ― переспросил Николас. ― Это законный брак, но лишь ради блага компании. Я не наследую ничего, получая только установленную плату за труды. Наследницами демуазель остаются ее дочери.

― Чисто деловой союз? ― уточнила монна Алессандра. ― Ты крепкий юноша. И я слышала разные толки…

Однако он не желал отступать.

― Я буду говорить лишь о том, что влияет на денежный рынок.

Подчеркнутые карандашом брови высоко поднялись, ― та же типично флорентийская ирония, какую фламандец видел и на лице Козимо Медичи.

― Глупая женщина может повлиять на состояние рынка, ― промолвила она. ― Твоя жена уже немолода. Ей нужен муж и управляющий ― и это не обязательно один и тот же человек. Так что у нее были свои причины. Может, она боялась, что ты уйдешь. Может, боялась, что ты уложишь в постель, а затем и возьмешь в жены одну из ее дочерей. Может, она боялась за своего сына… ведь он и впрямь умер у тебя на руках, как мне говорили. А, возможно, она просто влюбилась в мальчишку, как бывает иногда со старухами. Май и декабрь… Так что, как видишь, мой вопрос имеет значение. И пока на него нет ответа. Рынок не может понять ни твои, ни ее мотивы и предсказать будущее компании Шаретти.

― Тогда почему бы не погадать на кофейной гуще? ― поинтересовался Николас. ― Я до сих пор и не догадывался, как нам повезло, что мессер Козимо согласился заключить с нами сделку, не задавая столь личных вопросов. Но сегодня я гость за вашим столом, и хотел бы послушать ваше мнение об иных предметах.

― Удачный ход, ― похвалила монна Алессандра. ― Но если ты не станешь говорить о ней, то ты не сможешь ее защитить. Лично я бы спросила: честно ли, по отношению к крепкому юноше в расцвете лет, заставлять его блюсти целомудрие в разлуке? Природа все же возьмет свое, и она непременно об этом узнает.

― Нет, ― отрезал Николас. Долгие годы он не знал и не желал знать, что такое гнев, но теперь все чаще и чаще был вынужден учиться побеждать это чувство.

― Нет? ― с насмешкой переспросила она. ― Кажется, я что-то такое слышала пару дней назад? «Восхитительная женщина»… Некая восхитительная женщина, которая была в Брюгге проездом, предсказала тебе богатство. Она сейчас во Флоренции?

― Нет, ― ответил фламандец. Уставившись в тарелку, он несколько мгновений боролся сам с собой, затем сухим тоном проронил: ― Существуют разные виды обязательств: обеты подмастерья, когда он женится на своей хозяйке, не столь тяжелы, чтобы их нельзя было выдержать.

― В его же собственных интересах, ― подтвердила монна Алессандра. ― Но что, если появится более богатая хозяйка, и помоложе?

Николас внезапно обнаружил, что сжимает в руке нож. С неприятным скрежетом он положил его на стол.

― Мадонна, та женщина, о которой говорили мои друзья, ― Виоланта Наксосская; мы с супругой встречались с ней в Брюгге. Она замужем и находится сейчас в Венеции. Она не интересуется мною, а я ― ею. А теперь не могли бы мы сменить тему разговора, иначе, сожалею, но мне придется уйти.

Монна Алессандра перевела беседу на другое, но к тому времени она, вероятно, уже узнала все, что хотела. Он отвечал бездумно, раз за разом прокручивая в памяти ее слова и свои ответы. Ощущение было такое, словно его избили до синяков… С другой стороны, он не сказал ничего, кроме правды. По крайней мере, это было правдой сейчас. Аромат во флорентийском доме Пагано Дориа, должно быть, уже давно выветрился…

Прямо перед отплытием членов компании Шаретти попросили явиться в дом Козимо де Медичи. Сегодня тот чувствовал себя гораздо лучше, и даже встал, завидев гостей. Тоби гадал, замечает ли флорентиец нечто новое в людях, стоящих перед ним. Уверенность, которой им недоставало в декабре?.. За это время Николас был вынужден решать задачи большой сложности, с которыми прежде никогда не имел дела. Теперь он закончил курс обучения, и результаты были вполне удовлетворительными.

Разумеется, в помощниках он по-прежнему нуждался и использовал их. Они отлично знали, в чем могут ему помочь, чтобы он случайно не допустил ошибки, не пошел на необдуманный риск. Но точно так же каждый, даже Юлиус, был вынужден признать, что никто не сравнился бы с Николасом по уму, энергичности и выносливости.

Именно благодаря этому Юлиус, Тоби, Годскалк и Асторре были готовы принимать его как старшего. Джон Легрант тоже оценил фламандца и сделал свой выбор. Тем не менее, все они намеревались пристально наблюдать за Николасом, и взоры их оставались по-прежнему критичными. Хотя, в общем и в целом, бывший подмастерье сдал экзамен на зрелость и доказал свои способности. На данный момент все они были единой командой.

Козимо де Медичи обратился к гостям:

― Вы отправляетесь торговать. Вы представляете республику Флоренцию, и я знаю, что могу полагаться на вас во всем, и вы не обманете наше доверие. Однако вы представляете не только Флоренцию, но и нечто большее. С того времени, как язычники разграбили Рим, греческий и латинский мир сильно пострадали из-за растущей пропасти между ними: из-за того презрения, с каким невежды на каждой из сторон относятся к своим бывшим собратьям. Сейчас особо необходимо залечить этот разрыв, после того как Константинополь оказался в руках турков, а язычники бросают алчные взоры на христианские земли у своих границ… В отличие от Венеции и Генуи, у Флоренции на востоке нет своих колоний. Мы никогда не стремились завоевать те земли и не имеем там противников. Мы лишь хотим покупать и продавать товары в дальних странах, но если мы перестанем делать это, потери нас не погубят. Вот почему мы вовсе не напутствуем вас и не просим попытаться голыми руками сдержать натиск варварских орд. Мы всего лишь надеемся, что там, где вы встретите флорентийских торговцев, вы станете помогать и защищать их. И что служа великому Комнену Трапезунда, императору Давиду, вы в то же самое время постараетесь исполнить Божий замысел и объединить воедино две Церкви и две цели. Пусть Он защитит вас и поможет благополучно вернуться домой.

Когда они оказались снаружи, Юлиус поинтересовался:

― Как ты думаешь, о чем он говорил?

Асторре отделился от приятелей, чтобы поставить свечку в церкви, которая чем-то привлекла его внимание. Немного поколебавшись, отец Годскалк последовал за ним.

― А ты разве не понял? ― удивился Тоби. ― Не убивайтесь ради Венеции и Генуи, но постарайтесь задобрить императора.

― Тогда тебе следовало бы поболтать с капитаном Виттори на флорентийской галере, ― заметил Юлиус. ― Вот крепкий парень! Был в мае в Константинополе и задал на своем корабле пир в честь султана. Я очень рад, ― добавил он чуть погодя, ― что нам не придется голыми руками сдерживать никакие орды. Лично я предпочел бы угостить их на славу.

― Тебе бы это не понравилось, ― возразил Тоби. ― Им запрещено пить крепкие напитки, и смазливых молодых стряпчих они предпочитают женщинам. Так что уж лучше сдерживай орды. ― Он помолчал. ― Слушай, давай разберемся, во имя всего святого… Султан правит в Константинополе, но в Пере до сих пор полно флорентийцев, а также венецианцев и генуэзцев. Торговля продолжается, даже если папа римский против. Мессер Козимо нажил состояние, занимаясь банковским делом, но, чтобы восстановить равновесие на небесах, он также возводил церкви и алтари. Он задает пиры турецкому султану и посылает войско в Трапезунд. Мы для него нечто вроде бесплатного приложения… под графой: «Искупление грехов». Так, а куда это ты собрался?

― В церковь, за Асторре, ― сказал Юлиус. ― Проверю, достаточно ли он зажег свечей? А что касается нового генуэзского консула, то пусть Господь увенчает его адским огнем! Ведь он уже отправился в Трапезунд.

― Что? ― воскликнул Тоби. ― Откуда ты знаешь?

― От парня, который следил за его домом. Слуги вели себя как обычно, но Дориа со всеми своими людьми еще на прошлой неделе ускользнул в Порто Пизано. У парусника был приказ отплывать, как только они окажутся на борту.

Лекарь длинно, прочувствованно выругался.

― А какой ветер?

― Попутный. Он может идти на всех парусах. Константинополь и Пера в марте, Трапезунд ― в апреле.

Тоби ускорил шаг.

― Может, он туда еще и не доберется… ― Затем он пошел медленнее. ― Хотя может и добраться… Если это та церковь, о которой ты говорил, то я зайду с тобой.

Глава восьмая

Парусник «Дориа» и впрямь отчалил из порта, ― и притом торжествующе, ибо Господь наконец ниспослал Пагано Дориа и его юной невесте тот дар, которого они ждали так долго.

Начиная с Рождества торговец следил за погодой. Галера Шаретти должна была отплыть в феврале. По сравнению с парусником, ее путь будет более долгим, ибо пройдет вдоль побережья, однако у нее более многочисленная команда, и при переменном ветре на веслах она идет быстрее. Чтобы попасть в Трапезунд первым, или хотя бы дышло в дышло с флорентийцами, нужно было отплыть как можно скорее. Дориа был бы рад первым оказаться на Сицилии, в Модоне и Пере, дабы оставить там неприятные сюрпризы для своего соперника, но более всего ему бы не хотелось оказаться последним в пункте назначения и обнаружить, что мальчишка уже занял все лучшие склады и снискал милость императора. В генуэзской колонии еще никто не знал, что у них скоро появится новый консул. Неизвестно было даже, сумели ли они сохранить свои прежние владения, замок и церковь. Именно за этим Пагано Дориа и направлялся на Восток: чтобы подтвердить и укрепить положение Генуи в глазах императора. Он намеревался сделать это со всей пышностью.

Дориа рассчитывал отплыть в январе. Единственная проблема оставалась с малышкой Катериной, которая ни о чем, кроме свадьбы, думать не могла. Кто знает, захочет ли она вновь отправиться в путь без этой церемонии? Конечно, она знала, что он пользуется уважением в родной Генуе, но о Трапезунде не имела ни малейшего понятия, равно как и о том, что ее нареченный собирается отплыть на Восток и надолго там задержаться. Дориа надеялся сообщить ей эту новость лишь после свадьбы.

Однако теперь с этим придется поспешить. Необходимо чем-то отвлечь девочку. Если бы они уже смогли скрепить свой союз, он был бы уверен, что она пошла бы за ним и на край света. Пока же романтическая любовь дарила ей радость, но он чувствовал, что Катерина начала уставать от Флоренции и от жизни взаперти. Она сердилась, когда ее просили надеть вуаль, и желала всему свету показать свои новые наряды и украшения. Когда случалась очередная истерика, ему требовалось все терпение и искусство, чтобы вновь сделать ее той ласковой послушной девочкой, к которой он привык. Но далее Пагано растерялся, когда неделю спустя после Крещения вдруг обнаружил, что она горько рыдает в постели и требует, чтобы он немедленно отвез ее домой.

На самом деле все оказалось не так страшно. Она по-прежнему желала выйти замуж, но сейчас Катерина вдруг почувствовала недомогание. У нее заболел живот, вся кожа сделалась какой-то слишком чувствительной и горела, ― она хотела к маме. Конечно, она любила его так же сильно, как прежде. Он был самым восхитительным мужчиной на свете… но пришло время пожениться и вернуться домой.

Еще тогда, в Брюсселе, он пытался объяснить ей, что собирается в долгий путь. Именно страх расстаться с ним на несколько месяцев заставил Катерину отправиться в это путешествие. Но теперь она сказала себе, что эти месяцы уже прошли. Наверняка он должен был закончить со всеми делами, и теперь мог отправиться обратно, купить ей дом, чтобы она смогла зажить в Брюгге, как полагается богатой замужней даме, с браслетами, сережками и терьером. На сей раз никакие уговоры не помогли. И вообще, откуда людям знать, стала она женщиной или нет? Ведь он же говорил, что у него есть все необходимые бумаги, и друзья, которые станут свидетелями на свадьбе, и священник. Он что, больше не хочет на ней жениться? Слезы текли ручьем…

Ему и прежде приходилось иметь дело с такими истериками, но сейчас у Пагано Дориа хватило ума выйти и оставить Катерину заботам фламандки. Когда он вернулся, девочка лежала, свернувшись калачиком под одеялом и прижимая к животу горячий кирпич, обернутый в мягкую ткань. Он присел на край постели. Терьер истошно затявкал.

― Катерина, тебе бы хотелось иметь рубины и шелковые платья, как у герцогини?

Девочка искоса поглядела на него. Под глазами у нее залегли круги. Он погладил ее по щеке.

― Знаешь, что произошло? Сам император послал за тобой.

Это ее не заинтересовало.

― Из Германии?

― Да нет, какой же смысл ехать в Германию? Нет, милая, другой император. Самый богатый, благородный правитель на свете, который пригласил твоего Пагано ко двору и желает познакомиться с его Катеринеттой.

Прежде она всегда верила каждому его слову, но сейчас, похоже, воображение ей отказало.

― Что? ― недовольным голосом переспросила Катерина.

Порой он гадал, насколько далеко простирается ее невежество. Похоже, она вообще не имела понятия, что за пределами Брюгге и Флоренции лежит огромный мир.

― Мы с тобой приглашены ко двору византийского императора. Императора Давида Трапезундского. У него для тебя есть рубины и шелковые платья, а для меня ― сундуки с серебром. Но если ты не хочешь, я тоже не поеду. Ты для меня важнее любых императоров.

Девочка сердито смотрела на него.

― Мне больно…

Дориа наклонился и поцеловал ее.

― Все будет хорошо. Не думай сейчас об этом. Но когда ты поправишься, я тебе все расскажу. Трапезунд, Катеринетта… Там хорошеньких девочек превращают в принцесс.

Он вышел, вновь предоставив малышку заботам няни. На следующий день было не лучше: Катерина отказалась говорить с ним, все время хныкала, а когда собачонка попыталась ее лизнуть, ― ударила своего любимца. Пагано Дориа посмотрел на небо, попробовал ветер, а затем позвал к себе фламандку.

От этой женщины не было никакого проку! Она якобы сделала все, что могла. Кто знает, какую гадость съела эта девчонка? Может, подобрала что-то из собачьей миски? По крайней мере, ехать она явно никуда не сможет. Мессеру Пагано придется потерпеть. Впрочем, если он сомневается, можно позвать лекаря.

Пагано Дориа предпочел бы обойтись без таких крайностей. С другой стороны, если девочка серьезно больна, тут ничего не поделаешь. Он все равно не сможет никуда плыть. Посовещавшись с Кракбеном, своим шкипером, генуэзец вновь сел за бумаги и принялся решать последние вопросы, оставшиеся перед отплытием. Время от времени до него доносились тоскливые пронзительные крики Катерины. Тронутый, он попытался слегка приободрить малышку, посылая ей подарки: то горшочек с травами, то алый блеск для губ, то сладкий напиток. Ночью он лег в постель с мыслью, что проиграл в поединке с Роком. Едва ли он сможет теперь отчалить вовремя. Девочка, наверное, умирает…

Проснулся он от страшного крика, стука дверей и торопливых шагов. Выскочив в коридор со свечой в руке, он услышал голос фламандки и тоненький дрожащий голосок Катерины.

Дверь в комнату была закрыта. Он постучал, но внутри никто не шелохнулся. Затем опять послышались шаги няни. Растрепанная и краснолицая, она заперла за собой дверь.

― Слышали? ― сказала она. ― Столько шума из ничего… Можете не беспокоиться, господин. Возвращайтесь поутру, и маленькая госпожа будет рада принять вас, гордая как королева.

— Что?

― А вы что думали? ― хмыкнула женщина. ― Матерь Божья видит, как я старалась ради этого. Жаль, сразу не смекнула… Кто бы мог вообразить такое? Они всегда пугаются, но даже если станет плакать, не тревожьтесь. А сейчас ложитесь и постарайтесь выспаться как следует, мессер Пагано. Сон вам понадобится, потому что, похоже, в ближайшие дни маленькая госпожа не подарит вам ни одной спокойной ночи. Чем сильнее боль, тем сильнее голод ― так говорят про девственниц, сударь.

С этими словами она вернулась в комнату, а он ушел к себе и встал у окна, глядя в ночь. После этого Пагано Дориа лег и проспал до рассвета.

Когда поутру он явился к Катерине, она приняла его, сидя в постели, с тщательно расчесанными волосами, запахнувшись в шелковую шаль. Она по-прежнему была бледна, и под глазами виднелись круги, ― но это была совсем другая девочка, чем накануне. Во взгляде читался робкий призыв. Как и обещала фламандка, Катерина, несмотря на тревогу, была очень горда собой.

Если у нее и оставались какие-то опасения, он развеял их, опустившись на постель и покрывая ее лицо легчайшими поцелуями, а затем подарил девочке кольцо, которое приберегал именно для этого момента. Слезы выступили у нее на глазах, но когда Дориа поцеловал ее крепче, ― она приняла его в свои объятия.

Они поженились вечером перед отплытием, во время тайной церемонии. Катерина изо всех сил сопротивлялась, требуя мессы в соборе, чтобы покрасоваться перед Николасом, и Пагано был вынужден объяснить ей причины, по которым это невозможно. Ведь как только Николас узнает, куда направляется их парусник, от ревности и зависти он потеряет голову. Он позавидует, что у Пагано такая прекрасная невеста, он позавидует их безоблачному будущему в Трапезунде. Хуже того, он даже способен поплыть за ними следом…

― Не может быть! ― воскликнула Катерина. Она по-прежнему была бледна и очень страдала, а Пагано ждал того часа, когда сможет наконец завершить их брак. Он пообещал ей свадебную церемонию в Мессине. После этого, ― намекнул он, ― она по-настоящему станет его женой.

Но Катерина, похоже, почти не слышала его. Вокруг творилось столько всего интересного. По крайней мере теперь, став женщиной, она больше не хотела возвращаться во Фландрию. Он предложил ей написать длинное письмо матери и объяснить, что произошло. Он поставит на письмо свою печать, ― иначе ее мать никогда не поверит, что Катерина отправляется в Трапезунд посмотреть, как живут принцессы, которые одеваются в шелковые платья и носят браслеты и рубины.

Пагано подумал при этом, что если им очень повезет, она может даже получить все это богатство…

* * *

Николас покинул порт через пятнадцать дней. Было досадно, а возможно, и небезопасно, что у генуэзца оказалось две недели форы, но парусник в этом плане имел преимущества перед галерой, и рисковать было бы еще опаснее. Насчет Дориа у фламандца были дурные предчувствия, которым он доверял больше, чем погоде.

Последнее письмо от Марианы, его супруги, пришло как раз перед тем, как галера «Чиаретти» покинула порт. В послании не оказалось почти ничего нового, поскольку написано оно было в Рождество… Первое Рождество со дня их женитьбы, ― и они не смогли быть вместе в этот день! Прежде, когда Николас был еще подмастерьем в красильне, они всегда справляли его вместе, хотя, как правило, праздник частенько бывал омрачен хозяйскими нотациями и подзатыльниками от старшего мастера…

Николас вспоминал об этом, читая письмо, но даже не улыбнулся. Тильда повзрослела и стала славной девочкой, хотя Мариана тревожилась, что дочь, вместо того чтобы гулять с подружками, все время крутится в конторе и на красильном дворе. После того, как Катерину отправили в Брюссель, жизнь вообще стала полегче. Однако, Катерина все-таки тоже член семьи, и было бы неправильно, если бы она стала считать своими родителями брюссельских тетушку с дядюшкой. Мариана решила, что через некоторое время пошлет Грегорио в Брюссель, чтобы поговорить с дочерью. Грегорио, с его здравым умом и холодным рассудком, все взвесит как следует и пришлет доклад, которому Мариана вполне сможет доверять. Она молилась за Николаса, она вышила ему шарф, ― причем не в традиционных цветах Шаретти. Это был шарф только для него. Все свои мысли она вкладывала в каждый стежок… Развернув подарок, Николас увидел, как он великолепен, и подумал, что, должно быть, Мариана, днем занятая делами, трудилась каждую ночь, чтобы завершить эту работу в срок. Каждую ночь со дня его отъезда… Он тоже послал ей подарок ― небольшую музыкальную шкатулку, которую сделал своими руками и отдал ювелирам оправить в серебро. На боку было выгравировано ее имя.

Он поведал Грегорио, но не Мариане всю историю с Дориа. Конечно, он будет осторожен… но краткое знакомство с генуэзцем показало, что тот ― человек весьма легковесный и довольствуется мелкими пакостями. Годскалк придерживался того же мнения. «Этот тип, ― сказал как-то священник, ― видит мир как зеркало для отражения собственного великолепия. Он играл со мной, он будет играть и с тобой тоже. Он не попытается нас уничтожить, потому что мы оттеняем его».

Суждения Годскалка часто приводили Николаса в изумление. Он сказал на это:

― Я-то думал, может, мне показалось… Все эти дни у меня было такое ощущение, что Дориа мог бы всерьез помешать нашим планам, если бы только захотел.

― А теперь он желает, чтобы ты охотился за ним, ― подтвердил священник. ― Я рад, что ты решил этого не делать. Трудно ли тебе дается воздержание?

На сей раз вопрос был задан не женщиной, которая стремилась познать натуру другой женщины. Впрочем, в словах священника не содержалось и особой пастырской заботы.

― Почему вы об этом спрашиваете? ― поинтересовался фламандец.

― Сам не знаю, ― отозвался капеллан, нахмурившись. ― Он будет искать твое слабое место…

― Тогда давайте нарядим Тоби в мою одежду, ― предложил Николас. ― Вам понравился Дориа?

― Нет, ― сказал отец Годскалк. ― Но, кажется, мне стало жаль его.

― Жаль его? ― изумился бывший подмастерье.

Вскоре после этого они отплыли, ― точно в срок, благодаря северным февральским ветрам. Главный парус окрашивать не стали; вместо вымпела с флорентийскими лилиями на мачте трепетал большой шелковый флаг ярко-синего цвета, ― предмет особой гордости Юлиуса. Флаг этот развевался над ста тридцатью восемью футами плавучего кредита под названием «Чиаретти».

Под звуки труб галера вышла на веслах из Порто Пизано. Раскатистые звуки инструментов далеко разносил свежий ветер, но их заглушали возгласы и ругань полусотни матросов и ста членов наемного отряда Шаретти, которые сидели по трое на лавках и пытались грести в едином ритме. Им запретили петь до выхода из гавани, опасаясь, что песенный репертуар кому-то может показаться не вполне адекватным.

Почти все оказавшиеся на борту провожали взглядами удаляющийся берег. Свежий ветер раздувал волосы и плащи и горячил кровь предвкушением приключений. Николас обернулся, чтобы взглянуть на своих спутников. Лучники уже стояли на посту на носу корабля у мачты и по обе стороны центрального прохода. Матросы, плотники, старшина команды гребцов, трубач, ― все они тоже входили в команду. На носу вместе со штурманом и рулевым стоял капеллан Годскалк, Тоби, лекарь и цирюльник, Юлиус, давний союзник, казначей и поверенный компании, а рядом с ним ― чернокожий Лоппе и другие слуги. Чуть поодаль виднелось добродушное бородатое лицо капитана Асторре. Джон Легрант как бывалый мореход обозревал корабль и уже вскинул руку, чтобы отдать следующий приказ, ― тогда весла поднимутся все разом, корабль содрогнется, и постепенно раздуются поднятые паруса…

И вот они понеслись вперед по ветру, и люди начали оживленно переговариваться и шутить друг с другом. Его люди. Его корабль. Его риск. Его удача или провал. Не только его ― и Марианы тоже.

Николас лучше, чем кто бы то ни было, сознавал все величие стоящей перед ним задачи. Он понимал, что должен приручить команду до того, как они прибудут в Трапезунд, или по крайней мере, внушить им веру в себя и в своего нанимателя. Он надеялся, что сумеет этого достичь, но мореплавание было новым делом для фламандца, хотя он и провел почти всю свою жизнь на побережье. Эта зима многому его научила. И вот он вышел на широкий простор, ― земля осталась далеко позади и вокруг образовалась пустота, в которой Николас неожиданно быстро сумел освоиться.

Вместе со всеми остальными Юлиус наблюдал за Николасом, который проносился по кораблю подобно приливной волне, осваиваясь на нем, от трюмов до корзины впередсмотрящего.

― Он здесь как дома, ― заметил стряпчий, передавая Тоби ведро.

Лекарь застонал. Он тоже чувствовал себя на корабле, как дома, но во многом невежество еще мешало ему. Основные принципы мореплавания казались простыми, ― все дело в противоборствующих силах, углах и напряжении… В общем, чистейшая математика. С погодой, однако, все было не так просто, ― хотя Джон Легрант, похоже, контролировал и это. В море даже материальные предметы ― дерево, канаты, паруса, ― меняли самую свою сущность, и с ними нужно было осваиваться заново… Внезапно волны сделались сильнее, вода потемнела, и небо затянуло тучами, однако шкипер, прикинув силу надвигающейся бури, решил остаться в море и не искать убежища. Легрант уже успел завоевать уважение Асторре и всей команды. В подобных обстоятельствах Николас лишь молча наблюдал и не вмешивался в происходящее.

Оставалось еще одна неосвоенная территория. Проплывая мимо Эльбы и Корсики и оставляя по левому борту побережье Италии, бывший подмастерье осознал, сколь ограничены его познания. Он разбирался в политических интригах Италии: без этого невозможно ни торговать, ни владеть наемным войском, ни перевозить депеши. Он знал, где земли республики Флоренции граничат с Сиеной, и где те в свою очередь встречаются с землями папы. Оказавшись близ гавани Чивиттавеккья, он даже вытащил сопротивляющегося лекаря из кровати, чтобы показать ему холмы на горизонте, ― те самые холмы, где в прошлом году именно Тоби сделал открытие, обеспечившее возможность нынешнего путешествия. Именно там, под землей, лежали величайшие залежи квасцов, и Венеция платила щедро компании Шаретти за молчание. Конечно, рано или поздно кто-то другой придет к тем же выводам и отыщет месторождение, но к тому времени, возможно, Николас сумеет заработать на чем-то еще.

До сей поры его познания этим и ограничивались. Почти то же самое он чувствовал, когда они миновали Рим и южные границы папских земель, граничившие с неаполитанским королевством, где в прошлом году Асторре со своим отрядом воевал на стороне короля Ферранты против Иоанна Калабрийского, которого поддерживали французы. Николас думал, что ему известно все о побережье Италии, хотя никогда прежде и не видел эти места. Затем он уловил обрывки разговора между Тоби, обучавшимся в Павии, и капелланом Годскалком.

Когда Николас прислуживал Юлиусу и Феликсу в Лувене, он слегка начал понимать латынь. Для живого цепкого ума грамматика этого языка оказалась несложной. Но Годскалк и Тоби цитировали какие-то стихи, вспоминали легенды и говорили о великих цивилизациях так, словно те и по сей день оставались значимой силой. Бывшему подмастерью же и в голову не приходило задаться вопросом, кто в былые времена владел этими землями, какие ошибки допускали те люди и каких достигали успехов. Для него было достаточно и современности, со всеми ее чудесами и проблемами.

Однако он не стал бы пренебрежительно относиться ни к чему из услышанного, ибо был для этого слишком умен. Он просто отложил это в памяти и пообещал себе, что как следует обдумает все на досуге.

Миновав Неаполь, они вооружились, готовые к встрече с пиратами, хотя зимой опасность была куда меньше. Тем не менее, имелись еще и генуэзские корсары, таившиеся в здешних водах и готовые грабить и убивать по приказу своих хозяев французов.

«Чиаретти» миновала эти места без приключений. Пагано Дориа сказал правду: если у него и были какие-то враждебные намерения по отношению к компании Шаретти, это оставалось его личным делом. Никаких приказов непосредственно из Генуи он не получал.

Во многих гаванях, куда они заходили, уже успел побывать «Дориа». На Сицилии они узнали, что разрыв составляет всего десять дней. Парусник задержался в Мессине, закупая зерно и выгружая каталонский сахар, а также связки сыров. Они сделали и кое-что еще, ― как пожаловался Юлиус, когда вернулся на борт, весь встрепанный и раскрасневшийся: в порту не осталось ни воды на продажу, ни кур, ни говядины… ни даже сухих лепешек и рыбы в бочонках. Другой покупатель, не скупившийся на золото, подчистил все запасы.

Шел дождь. Николас в тяжелом промасленном плаще с капюшоном поверх фетровой шапочки поинтересовался:

― А где список?

― Они заломили цену втрое против обычного, ― заявил Юлиус. ― И еще нам придется ждать.

― Хочешь держать пари? ― спросил его фламандец.

Он вернулся через три часа, а за ним ― целая вереница носильщиков, которые волокли все необходимое. Цены оказались вдвое ниже. Юлиус был удивлен и обижен одновременно.

― Это все благодаря тебе, ― заявил ему бывший подмастерье. На Сицилии как раз открывали бочонки с вином нового урожая, и Николас был щедр, как сам Вакх.

― Что я сделал? ― не понял стряпчий.

― Ты сражался на стороне Ферранте в Неаполе. Вице-король Палермо знает об отряде Шаретти, равно как и его агент в Мессине. Вода, мясо и куры…

Юлиус побагровел.

― Откуда они узнали?

Фламандец ответил с ухмылкой:

― Письма от монны Алессандры. Разве не помнишь? Брат Лоренцо обучался в Палермо.

― Она написала для тебя рекомендательные письма? ― Тоби не верил своим ушам.

― Ну, для тебя она бы их точно писать не стала, ― Николас опять засмеялся. ― И кроме того, мы получили все сыры Дориа.

― Сыры?

― Да, он их продал своему агенту в Мессине, и тому пришлось отдать их нам, по особому распоряжению вице-короля. За полцены. А сыр кстати неплохой… В общем, в Мессине Дориа не повезло. Вы слышали, что он женился, пока был здесь?

― Вот это неожиданность, ― заметил лекарь.

― Ну почему же. Девушка с собачкой… Она была на галере.

― Та, что под вуалью? ― уточнил Юлиус.

― Ну, теперь вуаль она сняла. Совсем еще ребенок, лет двенадцать-тринадцать, по словам агента.

― Мне это не слишком по душе, ― заявил Годскалк.

― По крайней мере, они женаты, ― отозвался стряпчий.

― Все равно. ― Священник покосился на Юлиуса, затем на Николаса, который покачал головой, и наконец с широкой усмешкой допил вино.

― А как насчет дальнейшего пути? ― поинтересовался нотариус. ― У тебя что, есть письма к каждому торговцу продовольствием? Они могут не знать брата Лоренцо Строцци, а вот с семейством Дориа общались на протяжении многих столетий. Ни воды, ни провизии… Нам придется жить на сухарях.

― Не только, ― подбодрил его Николас. ― У нас еще будет сыр.

За время плавания из Мессины, по водам спокойного Ионийского моря, Юлиус порой возвращался к этому вопросу, но тревога слегка отступила.

Экипаж превратился в настоящую команду, кок выучился готовить любимые блюда Асторре, наемники, крепкие бывалые парни, без труда освоились с ролью гребцов, а кроме того, нашли общий язык с моряками и с удовольствием учили портовые ругательства. За едой старшие члены компании Шаретти все вместе говорили по-гречески, а Николас порой просил африканца Лоппе давать ему уроки арабского. Также с помощью Лоппе он неплохо научился плавать. Когда же как-то за ужином его спутники вновь заговорили о «Дориа», он спокойно ответил:

― Не думаю, что парусник захочет терять время и останавливаться там же, где мы. Наши пути могут пересечься только в крупных портах, к примеру, в Модоне. Ему нужно будет разгрузиться там.

― Тогда давайте пройдем мимо, ― предложил Тоби. ― Купим припасы где-нибудь еще и двинем прямиком в Галлиполи.

― Невозможно, ― возразил Николас. ― Там нас ждет пассажир.

А им-то казалось, что они посвящены во все его дела… Ни о каком пассажире никто до сих пор и слыхом не слыхивал. Юлиус рассердился.

― Разве я вам не говорил? ― деланно изумился фламандец. ― Помните грека с деревянной ногой? Никколаи Джорджо де Аччайоли? Джон с ним незнаком. ― И он любезно пояснил Легранту, не обращая внимания на остальных: ― Мы зовем его греком, но на самом деле он из флорентийского рода, который прежде правил в Афинах. Он прибыл в Брюгге, чтобы собрать деньги для выкупа своего брата. Не будь его, мы бы никогда не пустились в это путешествие.

― А что он делает в Модоне? ― поинтересовался шкипер.

― Торгует. Бартоломео, его брат, теперь на свободе и продает шелк в Константинополе. Точнее, в Пере… Если Аччайоли нам поможет, мы наладим деловое партнерство.

― Так ты говоришь о Бартоломео Зорзи? Я видел, как его взяли в плен. Да, он торгует шелком и кое-чем еще. Это тот самый человек, который заведует монополией Венеции на квасцы. Вы знали об этом?

Фламандец ухмыльнулся и промолчал.

― Да, знали, ― ответил вместо него Тоби. ― Мы что, так и будем стоять здесь весь день? Я замерз.

Они пошли дальше, ― все, кроме Николаса и Джона Легранта.

― Так значит, все дело в квасцах, ― промолвил шотландец. ― Да, ты ведь был подмастерьем в красильне… Конечно, вашей гильдии квасцы нужны для закрепления тканей. Ну что ж, иметь в друзьях такого человека, как этот одноногий грек ― полезно. Турки берут со своих квасцов ужасающий налог.

― Ужасающий, ― подтвердил Николас. ― Вот почему нам так нужны друзья повсюду.

― Итак, ― помолчав, вновь обратился к нему рыжеволосый шкипер, ― сам сознаешься, что ты задумал, или мне придется подпоить твоего стряпчего?

Николас уже давно успел оценить, что за человек Джон Легрант, к тому же ему всегда нравилось рассказывать о Тольфе. И почему, собственно, все удовольствие должно отойти одному Юлиусу? Он взял флягу с вином и повел Джона Легранта на нос корабля.

Тоби чуть позже видел их обоих. У шкипера был задумчивый вид, а Николас, напротив, улыбался с заговорщицким видом. Похоже, козни Пагано Дориа его ничуть не тревожили.

И напрасно, потому что первое, что они увидели в гавани Модона, ― это гигантский корпус парусника «Дориа».

Глава девятая

Крепость Модон, именуемая иначе Метони, принадлежала венецианцам. Здесь была отличная гавань, и расположена она оказалась также весьма удачно: на юго-западном оконечье бывшего греческого полуострова Морея, на полпути между каблуком цивилизованной Италии и языческими оттоманскими землями на Востоке. На Модоне располагалась основная морская база Венеции в восточных водах. В этот порт заходили все те, кто направлялся в Святую Землю. Корабли из Венеции плыли на Крит, на Кипр или в Александрию, в Эгейское море, в Негро-Понте и Галлиполи, а также в Константинополь. Люди называли Модон глазами Венеции, так же как Корфу был ее вратами. Две тысячи человек жили и трудились здесь.

Гавань окружала длинная крепостная стена с башенками, двойными воротами и зубчатыми украшениями. Затем стена карабкалась на холм, огораживая город со всеми его домами, церквями, мастерскими, постоялыми дворами, бараками, тавернами, борделями, рынками и складами, великолепным особняком бальи и цитаделью. По левую руку располагалась церковь святого Иоанна с собственным причалом. На башне были расставлены часовые. На фоне влажных небес сырой греческой зимы вращались крылья ветряной мельницы, ― и на них смотрела сейчас монна Катерина де Шаретти нельи Дориа.

Катерина не смогла бы измерить в морских милях расстояние между Мессиной и Модоном. В Мессине она стала венчанной женой перед Богом, но на корабле после свадебной мессы в слезах убежала от молодого мужа, и Пагано пришлось долго упрашивать, прежде чем Катерина наконец созналась в том, какую ужасную вещь она слышала, ― и кто именно из моряков сказал ей это. Она узнала потом, что их побили плетьми и, разумеется, тут же ссадили на берег, а их место заняли другие матросы, которые и близко не подходили к молодой госпоже. Пагано, который так хорошо понимал ее, сказал, что истинная любовь не имеет к этим гадостям никакого отношения, но пока она не научится ему доверять, они могут заниматься любовью только руками. Он ей покажет… Поначалу девочка была испугана и то и дело отодвигалась, затем привыкла к легчайшим ласкам и из просто приятных они вскоре сделались настолько восхитительными, что у нее закружилась голова, и все тело приятно задрожало. Когда дрожь вдруг сделалась слишком сильной, Катерина решила, что с ней происходит нечто страшное, ― но вскоре научилась наслаждаться этим. Некоторое время она находилась на вершине счастья, но затем осознала, что в их отношениях по-прежнему чего-то не хватает. «Муж тоже должен получить свое», ― так говорили женщины.

Катерина решила, что настало время подумать и об этом. Больше она не пускала Пагано в свою постель, ибо не знала точно, чего ей самой хочется. Когда же миновала вторая ночь воздержания, он первым обратился к ней:

― Катерина, Катерина… Неужели ты думаешь, я сам бы стал тебя торопить? Давай останемся друзьями, пока ты не будешь готова. Вот только…

― Тебе бы этого хотелось? ― спросила она.

Дориа улыбнулся.

― Ты даже не представляешь, как это важно для меня! Да и откуда тебе знать?.. Но нет, я могу подождать еще. Вот только Николас ждать не станет.

― Николас? ― Это имя, пришедшее из прошлого, звучало сейчас совершенно нелепо. Катерина изумленно уставилась на мужа.

― Я не хотел тебя пугать. Не хотел тебе говорить, но он гонится за нами.

― Наш Николас? ― Катерина по-прежнему не могла в это поверить. Впервые со времен Мессины она представила себе Николаса и свою мать ― вместе. Тут же краска прилила к ее щекам, и слезы выступили на глазах.

― Ты ведь на самом деле его очень любишь, ― как мог ласково промолвил Пагано.

У Катерины перехватило дыхание.

― Я его ненавижу! Как он мог…

Он гладил ее по волосам, пока она не прекратила плакать.

― Это ужасающее невезение, ― заметил он наконец. ― Он даже не знает, что ты здесь, на борту. ― Он тоже отправляется в Трапезунд по делам. Говорят, он станет флорентийским консулом. Это значит, что он будет там все время, пока мы останемся при дворе. Конечно, он тебя не побеспокоит, я прослежу за этим лично. Да и вообще, едва ли он теперь признает тебя, в новых платьях и украшениях. И вообще, будь уверена ― ему придется очень потрудиться, чтобы достичь хоть каких-нибудь успехов, потому что я намерен отнять у него все. О, ему это не понравится!.. Возможно, мне следует встретиться с ним в Модоне и сообщить, что я женился на его падчерице. Уж тогда-то он точно отправится домой к твоей матери!

Николас и ее мать…

― Нет, ― сказала Катерина.

Тогда Пагано опустил руки.

― Ты права, потому что он попытается забрать тебя и аннулировать наш брак. Ведь мы по-настоящему так и не стали мужем и женой… Все только на бумаге!

― Мне плевать, что он будет в Трапезунде, ― заявила девочка. ― Он всего лишь подмастерье.

― Тебе все равно? ― переспросил Пагано. ― Но ведь тебе так не нравится скрываться, а в Модоне опять придется прятаться от людских глаз. Нет, думаю, лучше мне сказать ему. Пусть возвращается во Фландрию. В конце концов, ведь все думают, что мы любовники. Он тоже поверит в это.

Катерина положила головку на грудь мужа.

― Я не смогу всегда ходить под вуалью, особенно в Трапезунде.

― Это и не понадобится, ― заверил ее Дориа. ― Уж если Николас заберется так далеко, ему придется оставаться там, пока он не закончит с делами, а к тому времени он уже поймет, как счастливы мы с тобой. Он ничего не сможет сделать… Катерина, ты и впрямь не боишься, что он тоже плывет в Трапезунд?

― Нет. ― Она покачала головой. ― Но я хочу попасть туда первой.

Пагано засмеялся, оскалив великолепные зубы.

― Мне хотелось бы того же самого. Давай подумаем, как этого лучше добиться. Какая-нибудь маленькая каверза в Модоне… Небольшая задержка в Константинополе… Но пока тебе, Катеринетта, не следует быть на виду. Согласна?

― Согласна!

Они сыграли в карты, затем еще раз; а потом в какую-то новую шумную игру, придуманную Пагано, и под конец, как всегда, Катерина очутилась в его объятиях. Затем она подумала о Николасе и неожиданно для самой себя промолвила:

― Нет, все-таки я должна узнать правду. Я ведь замужем. Я должна узнать…

И он засмеялся от удивления.

― Но ты знаешь все, моя драгоценная. Все, кроме самой последней и сладостной толики. Задуй свечу, моя маленькая принцесса и позволь увенчать тебя короной.

Это оказалось необычно, но не таким уж и страшно… На второй раз удовольствие Катерины было еще большим, и она поняла, что с этим ничто не сравнится. Она открыла также для себя, что в эти сладостные моменты мессер Пагано Дориа легко утрачивает самообладание и покоряется ей во всем. Катерине нравилось быть королевой, ― и заставлять его служить себе.

На следующий день она прогуливалась по палубе, молчаливая, улыбающаяся и спокойная. Она вообще почти не разговаривала всю дорогу до Модона, но к вечеру всегда приходила в их каюту, и Пагано присоединялся к ней. Ее супруг по-прежнему оставался очаровательным, остроумным и заботливым. Катерина быстро приучилась не стесняться ничего, что доставляло бы ему удовольствие. Точно так же она научилась и сама получать наслаждение, и с особой радостью слушала, когда Дориа рассказывал ей о своих планах против Николаса.

* * *

К тому времени, как флорентийская галера оказалась в Модоне, «Дориа» уже несколько дней как был там, и владелец парусника даже стал гостем венецианского бальи, несмотря на то, что был генуэзцем.

Порт в это время года оказался переполнен. Здесь обслуживали венецианские корабли, идущие из Константинополя, Сирии и из Кипра, заготавливали изюм, шелк и хлопок для следующих торговцев, предлагали провизию и свое гостеприимство многочисленным путешественникам, ― одна из последних венецианских колоний на занятой турками территории была полна беженцев. Также Модон представлял собой и надежную крепость. Правил здесь бальи Джованни Бембо, весьма достойный, благородный человек, способный по-царски принимать королей и лично общаться с соглядатаями, доносившими о последних маневрах турок. Почему бы ему и не иметь дело с Пагано Дориа? Тем более, на это имелись и свои причины: генуэзец поведал бальи почти все, что тот хотел узнать, и среди этих сведений имелись и правдивые. Он также разгрузил привезенный товар и загрузил новый; обменялся несколькими визитами и принял гостей у себя на борту. Ни разу жена не сопровождала его.

Когда «Чиаретти» с приветственным выстрелом из пушки под рев труб вошла в бухту Сапиенца, бальи уже был наслышан об этой галере. Она выглядела куда лучше, чем можно было предположить. С парусником галера обменялась безупречным морским приветствием. Как только судно бросило якорь, он принял их посланца с письмами от Медичи и в ответ послал на борт своего камерария, преподнес гостям вина и передал приглашение поужинать в его доме завтра вечером. Увы, все это было необходимо. Бальи решил, что, пожалуй, пригласит Дориа помочь ему. Просто поразительно, до чего опустились Медичи, если теперь назначают на консульские должности простолюдинов, ― пусть и ловких торговцев… Бедный мальчик, который собрался завоевать славу и богатство, ― всех их в этой игре ждет поражение…

С борта «Чиаретти» Юлиус пристально наблюдал за парусником. Конечно, этот дьявол Дориа был на борту. Он даже поклонился им, не скрывая радостной улыбки, и приподнял расшитую золотом широкополую шляпу. Николас не ответил на поклон.

― Этот ублюдок того и гляди лопнет от самодовольства, ― только и заметил он.

― По крайней мере, мы его настигли, ― заявил Юлиус. ― А Легрант говорит, что мы сможем его обойти, если быстро покинем гавань. Не знаю… Я бы лучше встретился с ним на берегу и поболтал о том, что было в Мессине. ― Больше всего стряпчий досадовал, что во Флоренции его спутники проявили такое малодушие. Конечно, учитывая, что Дориа ― генуэзский консул, едва ли стоило кидаться на него с кулаками посреди улицы… Но внутри Юлиус бурлил от негодования. Если бы не Дориа, тот монах никогда не опозорил бы его перед Медичи!

― Если мы встретимся с ним на берегу, ― возразил Николас, ― то мы должны сразить его любезностью. Не вступайте в ссоры: он только этого и ждет. Вообще, я был бы рад узнать заранее, какую гадость он нам приготовил. Ведь не зря же он нас дожидался… Смотрите, там, у причала стоит галера с Родоса. Надеюсь, мы получим свежие известия.

― Мы бы получили их и от Аччайоли, ― возразил Юлиус. ― От твоего пассажира с деревянной ногой. Ведь он же ― твой Оракул, не так ли? Он отправляет тебя в путь за Золотым Руном! Может, ты даже добьешься рыцарского звания… Хотя, нет, по праву, оно должно принадлежать мне. Ты ― Овен, а я ― Язон. Вот только нет у нас Медеи.

― Тоби, ― предложил Николас. ― Дай ему парик, и он живо сварит яду. А мы пошлем отраву на борт «Дориа».

Сия мысль значительно приободрила Юлиуса.

Это была уже их восьмая стоянка, и все формальности были известны заранее. Они получили приглашение бальи и с удовольствием выпили вино, а затем узнали, что одноногий оракул Аччайоли задержался на Патросе, однако постарается присоединиться к ним ко времени отплытия. Похоже, это известие раздосадовало одного лишь Николаса. Все остальные занимались привычными делами: мелкой починкой, закупкой провизии… Ко всему этому добавились особые меры безопасности. С того самого момента, как «Чиаретти» бросила якорь, ее тщательно охраняли. Никого из команды не отпустили на берег, ― покинуть галеру могли только старшие офицеры.

Однако, судя по всему, эти разумные предосторожности оказались бессмысленными. Если Дориа и затеял что-то недоброе, пока не было никаких следов злодеяний, хотя в пору оказалось полно его людей. Отправляясь по делам, Юлиус случайно встретился с Кракбеном, капитаном «Дориа», и они поздоровались без всякой неприязни, а чуть позже Николас столкнулся лицом к лицу и с самим владельцем парусника, который как раз садился в шлюпку.

Он этого ожидал, и все же холодок недобрых предчувствий пробежал по спине. Может, глупо было принимать Дориа всерьез? Может, для него все это соперничество ― лишь детская игра? Прежде Николас и сам бы получил от нее огромное удовольствие и использовал возможность проявить изобретательность. Однако теперь многое изменилось. Он рассчитывал, что Аччайоли сообщит венецианскому бальи все, что необходимо, о компании Шаретти, однако оказалось, что грека тут до сих пор нет, а все сведения бальи мог получить лишь от Пагано Дориа. Сама судьба дала в руки их противнику отличное оружие, и тот был превосходно защищен от всего, что может предпринять команда «Чиаретти». Легрант, которого то и дело подначивал Юлиус, высказал несколько коварных предложений о том, как насолить мессеру Пагано: к примеру, запустить на корабль крыс по якорной цепи… Николас тут же положил этому конец, и стряпчий огорченно насупился. Впрочем, он готов был и подождать…

И вот теперь Дориа снизу вверх смотрел на Николаса из шлюпки.

― Гончая морей! Если бы меня не задержали на Корфу, то до самого Черного моря мы не встретились. Но не беда, полагаю, я увижу сегодня вас за ужином?

Для Николаса это оказалось новостью, но он сумел скрыть удивление.

― Если только мы не отплывем раньше, ― заметил он. ― Не нуждаетесь ли вы в сыре? У нас его куда больше, чем нужно. Я могу прислать вам ящик.

― Как любезно с вашей стороны! ― воскликнул Дориа. ― Что мы можем предложить вам взамен, чтобы доставить удовольствие?

― Я подумаю, ― отозвался фламандец.

Когда он вернулся на борт, Годскалк спросил:

― Ты беспокоишься насчет ужина?

Вопрос был правильно поставлен. Лишь теперь бывший подмастерье осознал, насколько все это смехотворно и расхохотался.

― Конечно, нет. Тоби блеснет латынью, Юлиус ― греческим, Джон предъявит свои пушки, а вы ― Господа Бога… Разве мы не сумеем ослепить простого бальи?

― Ты поднялся очень высоко лишь благодаря своим мозгам, ― заметил на это Годскалк по-фламандски, с жестким немецким акцентом. ― Ты не должен сомневаться в своих способностях и в дальнейшем.

― Я и не сомневаюсь, ― подтвердил Николас ― Партия в карты и веселая песенка ― и они все меня полюбят. ― И все же добавил, на случай, если капеллан неверно понял его слова: ― Все будет в порядке. Но я знаю, что сам бы я сделал на месте Пагано Дориа.

Этот ужин подтвердил его правоту. Стражники, присланные бальи, проводили гостей к воротам дворца. Здание было весьма внушительным, ― что и требовалось Венеции. Оно было куда более старомодным чем, скажем, новый особняк Медичи в Милане, но очень напоминало его изобилием мрамора, позолоты и расписанных потолков. Зал, где их принял бальи, оказался просторным и теплым; ели они на семейном серебре. Канделябры оказались весьма изысканными, скатерти ― тончайшими, тарелки ― древними и драгоценными… хотя, возможно, выставлено было и не все самое лучшее. Также и сборище могло бы показаться довольно скромным: пять человек из компании Шаретти, сам бальи со своим капелланом, секретарем и капитанами галер, а также Пагано Дориа. Они расселись, слуги разлили вино и подали еду. Тоби, как ему и было велено, сидел рядом с Юлиусом и следил, чтобы тот вел себя достойно.

Бальи хотел, чтобы этот вечер прошел по возможности мирно. Опытный вельможа, он предпочитал легкую беседу за едой, а более серьезные переговоры вел позже. Кроме того, у него имелись некие новости, весьма неприятные для гостей, и он хотел отчасти смягчить удар. Решив, что это едва ли будет вежливо, он не стал спрашивать, что толкнуло Медичи к продвижению на Восток, а также думает ли папа римский послать флот на помощь Морее. Тем более что все эти вопросы он уже обсудил с Пагано Дориа…

Разумеется, были и темы, которые с генуэзцем затрагивать не следовало. Говоря о Трапезунде, к примеру, невозможно было не вспомнить о трениях между генуэзским банком святого Георгия и императором. Разумеется, повинны в том были обе стороны. Император взимал неположенные подати и давал приют бунтовщикам. Однажды генуэзцы, выведенные из себя, даже послали военные силы, чтобы захватить пленников. Добившись своего, они послали императору полный бочонок засоленных ушей и носов…

Впоследствии генуэзская колония в Трапезунде была поголовно уничтожена за свою дерзость, ― и отмщена соотечественниками, устроившими в городе пожар. Пострадали от этой свары и венецианцы: им пришлось сжечь генуэзский товар в Трапезунде. Если генуэзцы захватывали лучшие места для торговли, венецианцы всегда жаловались. Точно так же они жаловались, и когда император не выполнял собственных обещаний.

Император Давид Трапезундский ненавидел расставаться с деньгами. Бальи слышал, что его долг перед банком святого Георгия достиг уже нескольких тысяч лир. Был момент, когда Республика приказала всем своим торговцам покинуть эти земли, но Генуя нуждалась в торговле с Востоком, и император тоже не мог обойтись без нее, ― поэтому колония осталась, но найти для нее консула с каждым годом становилось все труднее. Слава Богу, теперь этот вопрос решился. Бальи ничего не имел против Дориа: тот показался ему вполне достойным человеком. Однако он не сомневался, что венецианцы в Трапезунде также не потерпят никакого ущерба при всех этих переменах.

Мысленно пробежавшись по всем темам, которые нельзя было обсуждать за этим столом или которые уже обсудили раньше, бальи, прирожденный дипломат, решил перейти к любезным банальностям Он поговорил о море и о погоде, спросил о том, как прошло путешествие, и проявил личный интерес к каждому из гостей. Со стряпчим Юлиусом он поговорил о Болонье, вспомнив великого церковного деятеля родом из Трапезунда ― Бессариона, чья мать до сих пор жила на Востоке. Кстати, свою библиотеку Бессарион оставил как раз здесь, в Модоне… Бальи казалось, что он говорит о вещах совершенно безопасных, как вдруг мессер Пагано со звоном уронил нож на тарелку и принялся оживленно болтать о каких-то пустяках, ― так что бальи вполне понял намек и также сменил тему.

Он попытался завязать беседу с юношей со шрамом. Трудно было воспринимать его как консула… Он едва успел обменяться с ним парой слов, когда мессер Дориа, как видно желая помочь, любезно спросил молодого человека, есть ли у того сын или дочь. Ответ флорентийского консула прозвучал довольно невыразительно, но из слов Дориа затем стало ясно, что жене этого юноши уже исполнилось сорок лет, и что они были вместе с той поры, как самому молодому человеку сравнялось десять. Бальи вновь поспешил сменить тему.

Спасителем его в конце концов оказался все тот же Дориа. Подобно бальи, он прекратил все попытки найти общие, интересующие всех темы и принялся болтать о каких-то знакомых, известных также венецианцу, о хитроумных интригах, забавных вендеттах и скандалах. Герцогиня Афинская… философ Филельфо и его теща… личная жизнь этих безумных византийцев ― да поможет им Господь! Покойный брат императора Давида пытался убить собственных родителей. Его мать спала со своим казначеем. Его сестра, императрица, была застигнута при весьма смущающих обстоятельствах с собственным братом. Правда, с другим братом… И вот эта самая принцесса как-то сказала ему…

Бальи с радостью позволил генуэзцу завладеть разговором. Николас остался не у дел. У него не было опыта в таких беседах.

Остальные гости рангом пониже хотя бы могли общаться между собой. Годскалк, наблюдая за Николасом, гадал, как скоро тот сдастся и присоединится к ним.

― Так вот, ― продолжал щебетать Дориа, ― я слышал, что султан предпочитает не женщин, а мужчин, и это можно использовать как тактическое преимущество. Но, может быть, император чего-то не понимает? Может, его посланцы слишком уродливы? ― Он внезапно прервался. ― Увы! Боюсь, мы шокировали мессера Никколо! Не стоит ли вам повернуть обратно, дорогой друг? Стоит Мехмету взглянуть на вашего красавца-стряпчего, и он обезумеет от страсти.

Юлиус открыл было рот, но ничего не успел сказать.

― Для этого я и взял его с собой, ― парировал Николас. ― Господин бальи, простите меня. Должно быть, вам с мессером Пагано уже наскучило обсуждать султана. Однако в гавани я видел корабль с Родоса. Возможно, он принес какие-то известия?

Раз уж их разговор все равно прервали, то бальи решил, что вполне может и сейчас передать неприятные новости, и если на этом вечеру суждено закончиться, то гостям некого винить в этом, кроме самих себя.

― Разумеется, ― отозвался он. ― Я хотел оставить серьезные вопросы на потом, но… Давайте поговорим об этом сейчас, если желаете. Корабль и впрямь привез известия, и похоже, они правдивы. Это имеет отношение ко всем нам, но боюсь, вам будет неприятно это слышать. Мессер Пагано, увы, но и вам тоже.

Дориа резко вскинул голову.

― Насчет турков? ― спросил Николас.

Бальи посмотрел на него почти с сочувствием.

― Вы все слышали о молодом султане. Он создает империю. Сейчас ему хочется изгнать греков и сербов из своих северных земель. Завтра он обратит свой взор на юг, на Малую Азию, где ныне его владения окружены врагами. Отчасти это империя Трапезунд, которая и без того платит ему подати. В остальном же его окружают влиятельные племена, соперничающие туркмены Черной и Белой орды и их князья, султан Карамании и эмир Синопский, христианские князья Грузии и Мингрелии. Многие из них готовы объединиться против турков. В большинстве своем они связаны через кровное родство. Вы видели их посланцев в Европе вместе с фра Людовико да Болонья…

― Вы полагаете, монсеньер, что турки двинутся в Азию? ― поинтересовался Пагано Дориа.

― Мне следовало бы этому радоваться, ― пояснил бальи. ― Если так случится, то их внимание будет отвлечено от Мореи. Однако это трагедия, порожденная ленью, тщеславием и невежеством.

― Что же случилось? ― спросил его Николас. Бальи уставился на свои переплетенные пальцы.

― Возможно, император Трапезунда слишком многого ожидал от своих союзников и от призывов к Западу? Он послал людей к папе римскому и Филиппу Бургундскому, обещая сделать того царем Иерусалимским. Разумеется, он не успел получить ответа, но император верил в свои силы настолько, что решился задержать выплату ежегодных податей султану. Вместо того чтобы отправить ему три тысячи золотых монет, он попросил у Константинополя отсрочки. Самым неразумным было то, что он доверил это послание людям, которые и без того имели собственные требования к султану. Даже не требования: намеренные оскорбления… Он использовал гонцов супруга своей племянницы, персидского князя Узум-Хасана.

― Влиятельный человек, ― прокомментировал Николас.

Священник удивленно покосился на него.

― Его посланцы тоже полагали именно так, ― подтвердил бальи. ― Гонцы Узум-Хасана прибыли в Константинополь и там совершили величайшее безумие. Они заявили, что император Трапезунда не желает больше платить податей. Сомневаюсь, что они преподнесли это достаточно тактично. Они затем сказали султану Мехмету, что их повелитель Узум-Хасан требует возвращения долга. Дед султана обещал ежегодно делать подарок деду Узум-Хасана. За шестьдесят лет этот подарок так ни разу и не был преподнесен.

Глаза Дориа вспыхнули.

― И они требуют его с процентами?

― Совершенно верно, ― кивнул бальи. ― Упряжь для тысячи лошадей, а также тысяча молитвенных ковриков и тысяча мер зерна. Умножьте это на шестьдесят!

― Безумцы! ― процедил Тоби.

― И Владыка Владык отказался платить? ― предположил Дориа.

Бальи ответил ему:

― Он не бросил гонцов в тюрьму и даже не убил их. Он велел им идти с миром, ибо скоро он придет и принесет все эти вещи с собой. И отдаст все долги. Султан Мехмет никогда не нарушает обещаний. Он говорил о войне. Надо полагать, воевать он будет с Узум-Хасаном, однако возможно, что не только с ним. Поговаривают, что в Константинополе собирается огромный флот, подобного которому еще не видели в этих местах.

Бальи помолчал, а затем продолжил:

― Вы двое, господа, консул Флоренции и консул Генуи, знали об опасности еще прежде, чем покинули Италию. Отправляясь на Восток, вы знали, что вас ждет там не только торговля. Вы отважные люди. Я не стану спрашивать, какой груз вы везете и что собираетесь предпринять: у нас в Модоне схожие трудности. Но я приветствую вашу смелость.

― Везем мы в основном каперсы, ― бодро объявил Николас.

Годскалк с удивлением заметил, что тот и впрямь в хорошем настроении. Впрочем, священник был рад, когда ужин наконец закончился. После таких новостей говорить было особо не о чем…

На борту «Чиаретти» находилась сотня вооруженных солдат, призванных защищать Трапезунд, и это было поважнее каперсов. Стоит туркам это заподозрить, и они никогда не позволят галере миновать Константинополь. Если прознает Пагано Дориа ― это будет также опасно. А в остальном… Они знали, чем рискуют, когда выходили в море. К тому же оставалась надежда, что испытательный срок длиною в год, который дали им Медичи, благополучно минует, а турки так и не перейдут в наступление. Летом они вполне могут затеять войну, но необязательно в Трапезунде. Этот далекий гористый край не слишком интересен султану, который и без того получает оттуда дань. «Уединенный рай, ― так называл эту страну Бессарион, ― где собраны все земные богатства».

Лекарь Тоби, который изъяснялся совсем иначе, нежели Бессарион, высказался по-другому, но так же сжато:

― Желаете знать, что нас ждет в Трапезунде? Если турки не нападут или нападут на кого-нибудь другого, мы будем кататься как сыр в масле. Если турки нападут, и мы одержим победу ― нас увенчают лаврами как героев. Если нападут, и мы проиграем ― тогда нас с капелланом посадят на кол, Юлиуса оскопят, чтобы сделать из него евнуха, а Николас будет изготавливать на продажу фармуки. Сложновато ему будет самому вести учетные книги…

― Приспособится, ― ответил на это Годскалк. В ту пору он именно таким образом оценивал Николаса.

* * *

После оживленных прощаний гости бальи неторопливо двинулись вниз по склону холма, к морским воротам.

Юлиус размышлял о стрелах для арбалетов, Тоби и Годскалк негромко переговаривались о чем-то. Джон Легрант, который за весь вечер не сказал и двух слов, сейчас также хранил молчание.

Лишь мессер Пагано, оставив позади своих собственных спутников, взял под руку Николаса и теперь, оживленно болтая, увлекал его вперед.

Впереди шествовали с факелами гвардейцы бальи, а сзади ― слуги, среди которых был и Лоппе, старавшийся держаться поближе от чернокожего Ноя.

Дориа, похоже, пребывал в отличном настроении и излучал дружелюбие.

Он рассказал парочку славных историй, в том числе и (шепотом) о самом венецианском бальи. Юлиусу не нравилось чувство юмора генуэзца; Николасу, судя по всему, тоже. Он порой улыбался, но ямочки на щеках так ни разу и не появились. Стряпчий видел такое в первый раз.

Пагано Дориа отлично знал Модон.

Вместо того чтобы направиться прямиком к берегу, он попросил сопровождающих отвести их на городскую окраину, где располагались кузницы. Мастеровые изготавливали там всевозможные товары на продажу: в своих кожаных фартуках они сидели, скрестив ноги, прямо на улице, освещенные отблесками, падавшими из окон.

У огня суетились женщины и дети, повсюду слышался звон металла, а сопение мехов напоминало дыхание загнанной охотниками добычи. И все же здесь царил удивительный покой.

По крайней мере, так было до тех пор, пока не появился Дориа со спутниками… Дети тут же окружили чужаков. Старшие обернулись к незнакомцам. Босые ноги зашлепали по грязи, и отовсюду послышались отчаянные голоса:

― Купите! Купите!

Эскорт бальи сомкнулся вокруг гостей. Юлиус одной рукой придерживая кошель с деньгами, а другой хватаясь за кинжал, гадал, зачем они сюда явились.

Пагано поспешил объяснить:

― Мессер Никколо! Мы представляем западный мир… Бальи только что напомнил нам об этом. Мы ― спутники по путешествию, как аргонавты, воюющие против дракона, то есть турков. Перед этой угрозой я буду защищать вас и надеюсь, что вы защитите меня. Лишь в торговле мы останемся соперниками.

― Разве золота не хватит на всех? ― изменившимся голосом спросил Николас.

Пагано Дориа засмеялся, и его великолепные ровные зубы блеснули в свете кузнечных огней.

― Не для меня! Я желаю заполучить все Золотое Руно целиком. Однако по рыцарским канонам положено, чтобы соперники сражались одинаково вооруженными.

― Кто говорит о рыцарях? ― поинтересовался фламандец.

Дориа усмехнулся.

― Скажем тогда ― благородные люди, ― поправился он.

― Благородные? ― не отступал Николас.

Улыбка генуэзца слегка потускнела.

― Ну, разумеется, ― подтвердил он. ― Как же может консул не быть благородным человеком?

― Что бы он ни делал, да?

Дориа пристально взглянул на Николаса. Вокруг по-прежнему призывно голосили торговцы, но никто из недавних гостей бальи не произнес ни слова. Лоппе придвинулся ближе к Юлиусу. Рядом с чернокожим пажом теперь стоял второй ― белый, который недавно присоединился к генуэзцам.

― Ну, конечно, ― заявил Дориа. ― Вы представляете Флоренцию, я ― Геную. Мы сами устанавливаем себе законы.

― И все же вы полагаете, что нам лучше быть вооруженными, ― заметил Николас.

В отсветах огней искрились самоцветы на широкополой шляпе Дориа, и поблескивали его глаза. Он протянул руку в перчатке.

― Взгляните сюда, на прилавок. Я вижу здесь два кинжала. Они совершенно одинаковые, но на одном из них ваше имя, а на другом ― мое. Цена не столь уж велика. Если не возражаете, я хочу, чтобы мы сделали друг другу подарок. Можете считать это неким символом. Что бы ни случилось ― мы вступили в бой наравне.

И впрямь, на столике у выхода из кузни лежало оружие. Дориа взял в руки кинжал.

― Возможно, вы считаете, что цена для вас слишком высока? И все же позвольте мне преподнести вам этот дар.

В кои-то веки Николас ответил не чьим-то чужим голосом, а своим собственным ― голосом Клааса, с той неподдельной веселостью, которой его друзья не слышали уже очень давно.

― Ничего подобного. Я куплю оба. Чуть позже я презентую вам один из них.

Дориа немного помолчал и засмеялся в ответ.

― Я вижу, вам не понравилась моя идея. Ну что ж, оставьте. Кузнец не будет возражать.

Но не успел он договорить, как Николас открыл кошель и выложил на прилавок несколько монет. Юлиус успел заметить, что там больше денег, чем стоили кинжалы, хотя это было неплохое оружие. Затем он взял нож, но прежде чем успел взять и второй, ― Дориа также выложил монету и перехватил кинжал.

― Я предпочитаю платить за себя сам.

― Как благородный человек, ― подтвердил Николас. Помедлив мгновение, из своей стопки он убрал лишние монеты. Кузнец, уже готовый ухватить лишнее, был вынужден смириться. Пагано Дориа повернул клинок так, чтобы огонь высветил надпись на нем, а затем протянул руку.

― Мессер Никколо, вы допустили ошибку. У вас нож с моим именем.

― А у вас ― с моим. В чем же ошибка? ― удивился Николас.

На сей раз молчание продлилось дольше. Сталь отбрасывала алые отблески на их лица. Самоцветы, украшавшие шляпу Пагано, вспыхнули еще ярче.

И лишь теперь Юлиус осознал, что кузнечные огни тут ни при чем. Лезвия кинжалов отражали свет из гавани. Возможно, откуда-то с причала… Но на причале не было никаких огней. Свет отражала сама вода, и он исходил от корабля. От большой галеры, стоящей на якоре. От «Чиаретти», окутанной алым дымом.

Их корабль пожирал огонь.

Глава десятая

Юлиус с шумом выдохнул, а вокруг уже вовсю кричали люди и в тревоге оборачивались взглянуть на гавань. Сперва никто не шевелился, и стряпчий кулаками забарабанил кому-то по плечу, после чего также внезапно все пришли в движение. Весь город пробудился, узнав об опасности. Пожары были грозой Модона. Горны тут же завыли на крепостных стенах, мужчины и женщины выскакивали из домов и бежали к гавани. Один лишь Николас не двинулся с места. Он стоял, непоколебимый, точно скала, среди давки и толчеи и смотрел куда-то вдаль, поверх моря голов, на крохотную фигурку, державшуюся поодаль от столпотворения.

Юлиус заметил, что фламандец смотрел на пажа Дориа. На чернокожего пажа Ноя или, возможно, на белого, который ухмылялся во весь рот. Мгновение спустя оба мальчишки развернулись и бросились прочь. Тогда и Николас побежал, ― но только не к гавани. Нагнув голову, подобно тарану, он метнулся в ту сторону, где исчезли оба пажа. Разумеется, это было бессмысленно: ему не под силу оказалось продвинуться сквозь давку. Юлиус с трудом добрался до него и схватил за локоть.

― Посмотри! «Чиаретти» горит!

Фламандец не обратил на его слова никакого внимания. Он по-прежнему смотрел куда-то вдаль, взглядом обшаривая толпу. Юлиус ударил его, и Николас развернулся рывком, а затем без единого слова вновь отвернулся и продолжил бессмысленный бег в прежнем направлении. Нотариус тупо смотрел ему вслед, покачиваясь, когда кто-то толкал его. Тоби налетел на стряпчего.

― Я видел!

― Видел, как он меня чуть не убил?

Тоби растерянно стянул свою лекарскую шапочку. Лысая голова его блестела от пота.

― Беги к кораблю, ― велел он. ― Я займусь Николасом.

Поколебавшись мгновение, Юлиус согласился.

― Хорошо. ― И бросился бежать.

Обернувшись через плечо, он заметил, что лекарь пытается нагнать Николаса, который явно обезумел от горя. Вообще, у него было лицо человека, которому вдруг заявили, что ад существует на самом деле, и именно ему предстоит доказать это на собственном опыте… Юлиус не отличался слишком богатой фантазией, но именно так он определил бы взгляд бывшего подмастерья.

Когда Тоби, наконец, сумел его догнать, Николас растерянно озирался на перекрестке. В полумраке ничего нельзя было разглядеть. Мелькали какие-то тени, но это могли быть не дети, а козы или даже кошки… Мужчины и женщины неприязненно взирали на этого рослого чужеземца, который, расталкивая всех вокруг, несся прочь от гавани… Теперь же, когда фламандец наконец замедлил шаг, Тоби решил, что порыв безумия прошел. И все же Николас по-прежнему ни разу не взглянул на залитую огненным светом гавань и на столп алого дыма, поднимавшийся к небесам.

Тяжело дыша, лекарь подошел к нему.

― Что ты видел?

Николас весь дрожал и дышал с трудом, словно узрел нечто ужасное. Тоби пристально взглянул ему в лицо.

― Неужели это важнее, чем наш корабль? ― Теперь он видел, что так встревожило Юлиуса.

Николас взглянул на лекаря. Люди, стоявшие в дверях домов, с любопытством наблюдали за ними. В основном, там были только женщины и старики, ― все дееспособные мужчины давно собрались на берегу. Все… кроме владельца ста тридцати восьми футов плавучего кредита, ныне обращающегося в пепел…

― Ты ее наверняка не помнишь, ― промолвил Николас наконец.

― Кого?

― Катерину, ― пояснил бывший подмастерье. ― Младшая дочь Марианы… Она у него на борту. Лодка! Мне нужна лодка…

― Катерина? Катерина де Шаретти? ― Тоби постарался не выказать своего недоверия. ― Откуда? Где?

― Она с Дориа, ― сказал Николас. ― Белый паж, который был с чернокожим. ― Шрам на его лице в алых отблесках выделялся еще сильнее. ― Разве не помнишь? Он женился на Сицилии. Она была на борту, под вуалью. Лет двенадцать-тринадцать, так нам сказали. Она уже была с ним во Флоренции. Она была во Флоренции, а я ничего не сделал! ― Нахмурившись, словно толком не узнавал лекаря, Николас взглянул на Тоби. ― Возвращайся на «Чиаретти» и сделай все, что можешь, а я отправлюсь на борт парусника «Дориа».

― Зачем? ― спросил его Тоби. Он уже успел обдумать ситуацию. ― Убьешь его и заберешь ее обратно? Она стала его женой еще на Сицилии. Сейчас у него полсотни человек на борту, и он посмеется над тобой. Твоя галера горит, и над этим он посмеется тоже. Сперва тебе нужно заняться кораблем, иначе в семье станет одной катастрофой больше. Что такого с этой девочкой может случиться за пару часов?

Тоби понятия не имел, правду ли говорит Николас, или ему просто привиделся кошмар, но сейчас это не имело значения. Главное было вернуть того на корабль. Хотя сомнительно, что от фламандца сейчас будет прок… Однако он все равно должен был попытаться.

― Ты не можешь бросить свою команду, ― заявил лекарь. ― Завтра мы попробуем что-нибудь предпринять.

Откуда-то издалека доносились голоса и топот множества ног.

― Хорошо, ― выдавил Николас через силу.

По пути к гавани Тоби все ускорял шаг и наконец побежал. Чуть помедлив, фламандец последовал его примеру. На берегу черные волны, увенчанные алым, разбивались о причал. Люди беспомощно толпились вокруг, и Юлиус с остальными также оказался среди них. На тех местах, где днем стояли ялики и шлюпки, теперь зияла пустота. Пробежавшись по всему берегу, кто-то сумел найти одну-единственную лодку, но и у той оказалось дырявое дно. К тому времени, как отомкнули ангар и сумели вывести на воду большие шлюпки, дым уже валил вовсю, а вода превратилась в лаву.

Годскалк, Юлиус и Легрант как раз забирались в лодку, когда Тоби подбежал к ним вместе с Николасом. Первым делом лекарь ухватил стряпчего за плечо, и тот, уже открывший рот для какого-то вопроса, послушно поспешил замолкнуть. Вместе с остальными Николас уселся на весла и принялся грести, не видя ничего вокруг себя. Они уже почти вышли на середину гавани, когда Тоби заметил внезапно, что взгляд фламандца наконец сконцентрировался на происходящем, и он вздохнул так глубоко, словно пытался втянуть в себя весь воздух Мореи. После этого Николас обернулся через плечо и стал пристально смотреть на галеру, пожираемую огнем.

Асторре и вся команда на борту пытались справиться с пожаром. По крайней мере, это можно было разглядеть сквозь клубы дыма. Также обнаружилось, что соседние суда, стоявшие на якоре, пытаются помочь изо всех сил, посылая шлюпки с людьми к галере. Там же виднелись и две лодки с «Дориа». Когда, отчаянно кашляя, гребцы Шаретти пробились сквозь дым к кораблю, то с другой стороны галеры они услышали какие-то крики, плеск и шипение воды. Галеру не кинули на произвол судьбы!.. Они подняли весла и перестали грести, лишь когда жар сделался совсем невыносимым. Теперь стало видно, что часть корпуса по-прежнему невредима, хотя высоко над головой на палубе бушевало пламя. Крюки, на которых должна была висеть шлюпка, оказались пустыми, но не разогнутыми: стало быть, лодка либо сгорела, либо была спущена на воду. Внезапно Тоби вспомнил, что на борту «Чиаретти» находился порох. Если у Асторре хватило времени, он должен был постараться убрать его как можно дальше в море.

Судя по всему, огонь бушевал в основном на противоположной стороне, поскольку с этой не виднелось ни одной лодки. Передней мачты уже не было, остались лишь следы ее падения. Наверняка, она плавала где-то поблизости, запутавшись в снастях. Хорошо хоть паруса пока были не повреждены… Дым между тем сгустился. Крупные хлопья золы с шипением падали в волны. Вода вокруг была усеяна обломками.

― Направо, на ту сторону, ― послышался внезапно чей-то хриплый голос, и Тоби понял, что это Николас. Вдвоем с Легрантом они принялись грести, попутно оглядывая повреждения на галере. Корма оказалась нетронутой, передняя палубная настройка слегка обгорела, но также держалась. Вскоре их весла ударили по дереву: в клубах дыма они вслепую наткнулись на лодки людей, помогавших тушить пожар, и теперь были вынуждены с осторожностью пробивать себе дорогу. Отовсюду доносились крики, но их заглушал треск дерева и рев пламени, а также шипение воды. Изнутри корабля также доносились человеческие голоса. На борту соседних шлюпок Тоби заметил мешки с песком, и вспомнил, что на «Чиаретти» тоже имелся такой балласт. Если удастся до него добраться, ― это поможет…

Вот, наконец, они взобрались на нос и смогли увидеть все своими глазами. По счастью, корабль еще не превратился в дымящиеся развалины, как они того опасались. Капитанский мостик не сгорел, и палуба была цела, а люди, выстроившись цепочкой, передавали ведра с водой. Откуда-то сбоку, сквозь дым, внезапно показалась бородатая физиономия Асторре, который держал в руках топор.

― Недотепы! Опять вы все проспали!

Николас обратился к нему:

― Насколько все плохо?

― В трюме беда. Дым не дает нам подобраться ближе. Но галера держится на плаву, и, думаю, нам удастся победить огонь.

Затем наемник доложил:

― Двое пропали, и двое были ранены, когда мы свалили мачту. Этот чертов лекарь хотя бы трезв?

Тоби обнаружил, что заботами Асторре его лекарский мешок уже вытащили наружу. Человек, командовавший отрядом наемников, умел справляться с любыми неожиданными ситуациями, однако, разумеется, он был рад, когда появился человек, способный взять командование на себя, ― то есть Николас. И тот с готовностью принял на себя это бремя. Сперва нужно спасти корабль, затем ― разобраться со всем остальным…

Тоби, привыкший работать прямо на поле боя или в военном госпитале, прекрасно знал, каково приходится во время кризиса. Таким же опытом обладали и многие другие на борту «Чиаретти», вот почему всего за час, энергично и действенно, они сумели остановить огонь. По истечении еще одного часа пожар почти удалось потушить. Одна за другой лодки, пришедшие им на помощь, отплывали восвояси, и каждая уносила в благодарность бочонок крепкого вина.

Пагано Дориа с борта своего парусника высказал положенные слова сожаления и спросил, не может ли он помочь чем-то еще. Такое же послание пришло и от бальи, который обещал пособить с корабелами и деревом для починки. Как раз в этот момент натиск огня был особенно силен, и потому ответ им обоим давал Джон Легрант. Николас в трюме принимал весь удар на себя. Кожа у него была вся в ожогах, и он подпалил себе волосы. Годскалк попытался что-то сказать по этому поводу, но Юлиус успокоил его:

― Николас считает себя опытным в этом деле. В прошлом году ведь у нас сгорела красильня.

― И он также бросился в огонь? ― поинтересовался священник.

Тоби услышал их разговор.

― Красильня была проплачена до конца.

― Вот оно что, ― промолвил капеллан. ― Ну, может я и ошибаюсь, но похоже, что сейчас дело не только в деньгах. Он словно сражается с каким-то личным врагом… Может, тебе бы стоило удержать его?

― Во второй раз? ― возмутился Тоби, но тут же сообразил, что Годскалк ничего не знает о происшедшем на берегу. Он не стал объяснять. Этим можно заняться и позже.

Прошел еще час.

Понемногу в гавани опять воцарилась тьма, если не считать серых клубов дыма, по-прежнему валивших от галеры. На борту люди теперь трудились при свете масляных ламп, пробираясь между горами мусора и золы. Они разгребали обломки, вырубали самые опасные участки и пытались оценить нанесенный ущерб. Один из пропавших членов команды был наконец обнаружен: обгоревшая плоть и кости среди тюков лучшей шерсти Шаретти… И остатки лампы рядом с ним… Шерсть превратилась в гору опаленных блестящих черных чешуек; сладковатый дым висел, подобно туману.

Вскоре после этого Николас дал приказ о передышке. На фоне серого дыма люди, перепачканные сажей, казались подобны фигуркам, вырезанным из черной бумаги; глаза у них покраснели, а в горле першило от запаха горелого дерева. Кок торопливо разогрел похлебку и налил ее в миски. Лекарь занялся ожогами, после чего выставили караул и самых уставших отправили спать. По счастью, еще осталось достаточно одеял, чтобы укрыть людей от ночного холода.

В капитанской каюте было дымно, но огонь здесь ничего не повредил, если не считать стола, ковра и занавесок. Обгорелая ткань по-прежнему усеивала все вокруг. Доспехи и оружие, висевшие на крюках, вбитых в стену, были теплыми на ощупь и перепачканными в саже. Здесь Николас со своими спутниками постарался устроиться с относительным удобством, а Лоппе принес им похлебку, лепешки и вино.

Последним в каюту вошел Тоби, в испачканной рубахе, но с чистыми руками, оглядел этих перемазанных паяцев и что-то проворчал себе под нос. По счастью, кроме ожогов, ни у кого не было иных ранений. Из людей больше они не потеряли никого. Для двоих солдат, попавших под мачту, Тоби ничего не смог сделать. Одного матроса, видимо, сшибло за борт, и его так и не нашли. Ну и, наконец, среди погибших оказался моряк, который, судя по всему, взял зажженную лампу и забрался в самый теплый уголок трюма, а там напился допьяна и заснул, ― отчего и произошел пожар.

Дела, разумеется, обстояли скверно, но могло быть и хуже. Благодаря тому, что в качестве балласта использовался песок, тому, что шерсть горит довольно медленно, а также благодаря некоторым другим причинам, корабль пострадал не так уж сильно. Он по-прежнему держался на плаву и не пропускал воду. Правда, пока невозможно было судить, что уцелело из груза и что нуждалось в починке. До рассвета им предстояло еще немало работы. Все знали это и потому предпочитали помалкивать. Огонек единственной лампы слабо моргал, бросая отблески на лица. Николас, сидевший в тени с миской похлебки в одной руке и с пером в другой, делал какие-то записи. Заметив это, Тоби тут же задался вопросом, сохранились ли учетные книги компании? Юлиус также пристально следил за Николасом, но говорить со стряпчим лекарю сейчас не хотелось. А затем Легрант потянулся и вслух произнес то, что было у всех на уме:

― Ну, могло быть и хуже. Через неделю мы опять выйдем в море.

Асторре заворчал. Лицо его с обгоревшими бровями казалось непривычно голым.

― Когда солдату говорят оставаться на борту, он подчиняется, но стоит сказать так моряку, и он спешит залить печаль вином, а затем опрокидывает лампу. Дешевле было бы отпустить их на берег.

Никто не ответил. Тоби взглянул на Николаса, а тот, словно только что расслышав слова Легранта, вскинул голову.

― Неделю? Нет. Мы должны отплыть уже через день.

Остальные переглянулись.

― Невозможно, ― безучастно возразил шкипер.

Николас не сводил с него взгляда.

― Почему же? Мы получим всю необходимую помощь. Мы сможем купить все, что требуется, в местном арсенале, а затем заменим, что нужно. Купим готовое, если сможем. К концу дня мы соберем все материалы для починки, погрузим их на борт вместе с рабочими и отплывем. Мы же не парусник, а галера. Нам нужен только мореходный корпус, достаточное количество лавок для гребцов и целые весла. Если ты не способен раздобыть это за день, то я справлюсь сам.

Джон Легрант поморщился.

― Да, а для плота нужно еще меньше. Что ты об этом скажешь?

Они с Николасом взирали друг на друга напряженно, но без особой враждебности.

― Ладно, я слегка преувеличил, ― признал наконец фламандец. ― Но не намного.

― Это ты так думаешь, ― возразил рыжеволосый шкипер. ― Позволь объяснить тебе кое-что. Я могу сделать так, что этот корабль на веслах выйдет из гавани через двадцать четыре часа и не зачерпнет ни капли воды. Но пересекать Эгейское море в марте? Это безумие!

― Я спешу, ― заявил Николас. Сдвинув лампу на край стола, он швырнул рядом свои записи. ― Двадцать четыре часа.

― Почему? ― поинтересовался шотландец. Он взял пергамент, но даже не взглянул на него.

Тобиас Бевентини также не стал смотреть записи Николаса, потому что все прочел у того на лице. Он сомневался, что другие в состоянии это заметить, ― под слоем сажи и ожогами.

Сам он ошибся даже дважды, ― а вот Годскалк оказался прав. Несмотря на то, что на берегу он поначалу растерялся, Николас сумел собраться с силами и справился с огнем. Как правило, тяжелый труд помогает отвлечься от иных забот, но сейчас, глядя на бывшего подмастерья, Тобиас Бевентини понял, что ни на единое мгновение тот не забывал о главном. Лишь одна мысль по-прежнему занимала его. И теперь, в ответ на вопрос шотландца он сказал:

― Почему я так тороплюсь? Мне нужно о чем-то поговорить с Пагано Дориа, и ему это не понравится. Не понравится настолько, что он, вероятно, снимется с якоря. А если он попытается уйти, то я должен его обогнать.

Я. Не «мы», как прежде… И голос был совсем другой, чем тот, к которому они привыкли. Судя по лицу Легранта, он пока еще ничего не понял. Тоби, уже готовый по первому слову Николаса выступить в его защиту, внезапно осознал, что тот вполне мог и вовсе забыть о его существовании. Внезапно послышался голос Лоппе:

― Мессер Никколо? ― Единственный из всех он называл Николаса этим итальянским именем. ― Дым расчистился. Парусник покинул гавань.

Ночной холод ворвался в распахнутые двери, когда Николас выбежал наружу. Остальные также последовали за ним. Юлиус толкнул Тоби под локоть.

― Что там на берегу?

― Потом, ― коротко бросил лекарь и подошел к борту.

И правда, на месте, где недавно находился корабль, сейчас плескалась чистая вода, отражавшая огни на причале. Моряки с «Дориа» помогли им потушить пожар, а затем потихоньку исчезли под прикрытием дыма и темноты.

― Должно быть, они заранее закончили погрузку, ― предположил Годскалк. ― Он собирался уйти как можно раньше.

― И как я сразу не догадался! Ну, конечно… ― заметил Николас. ― Это он устроил пожар.

Наступило молчание.

― Чепуха, ― объявил Асторре.

― Ты так думаешь? ― переспросил Николас. Он обернулся к нему, и капитану наемников пришлось задрать голову, чтобы взглянуть фламандцу в лицо. Заслышав их разговор, члены команды также стали подходить ближе, с интересом прислушиваясь. Николас на них не смотрел, но голос его звучал громче обычного.

― Это был не несчастный случай, ― объявил он. ― Я осмотрел сгоревшего матроса. У него был проломлен череп. Если Тоби взглянет, он подтвердит мои слова. Этот человек лежал на тюках с тканями Шаретти ― это была единственная не застрахованная часть груза. Шелк не пострадал. Сам корабль почти не пострадал… И люди с «Дориа» помогли нам. Он не хотел, чтобы мы потеряли корабль. Он лишь желал нас задержать. Кроме того, он надеялся, что его люди окажутся у нас на борту и смогут точно выяснить, какой груз мы везем. Полагаю, теперь нет сомнений: Пагано Дориа знает, что у нас на борту солдаты. Капитан Асторре?

Нахмурившись, тот рявкнул:

― Думаешь, мы им сказали хоть слово?

― Нет, но они могли видеть, как вы работаете, слышали вашу речь и, разумеется, узнали тебя, их командира. Впрочем, это могли видеть не только люди Дориа, но и все остальные, кто оказался у нас на борту. Мы никак не могли этому помешать. Главной задачей было спасти корабль. Но кроме Дориа никто больше не заинтересован в том, чтобы донести на нас туркам.

Юлиус недоверчиво уставился на бывшего подмастерья.

― Каким образом Дориа мог устроить пожар? Он же был с нами. ― Помолчав, он с изменившимся лицом воскликнул: ― Кинжалы? Он намеренно свернул к кузнечным лавкам, чтобы нас задержать?

― Думаю, что да, ― подтвердил фламандец. ― Он хотел дать своим людям время поджечь галеру. Кроме того, ему хотелось лично бросить мне вызов. ― Он замолчал, и Тоби заметил, как часто дышит Николас… словно после быстрого бега. Однако говорил он все тем же громким чистым голосом:

― Что же касается того, кто устроил пожар… Одного матроса по-прежнему недостает. Возможно, мы найдем его тело, но я уверен, что сейчас он в безопасности, на борту «Дориа».

Вся команда теперь внимательно слушала его, и на это предположение многие ответили недовольным ворчанием. Как ни странно, первым возразил Юлиус.

― Не могу поверить. Думаешь, он предаст Асторре и всех нас туркам, чтобы заполучить галеру? Ты же слышал его слова. Вы можете соперничать в торговле, но наши солдаты будут охранять всех торговце в Трапезунде. Так что он тоже заинтересован в том, чтобы мы безопасно миновали Константинополь.

― Звучит логично, ― задумчиво согласился Николас. ― И в это легко поверить. Но ведь мы не знаем, каковы его интересы на самом деле. Вот почему мне так хотелось с ним поговорить. И вот почему для нас сейчас особенно важно прекратить стенать и плакаться и как можно быстрей вывести корабль в море. Я не могу стерпеть, чтобы Пагано Дориа убивал моих людей, жег мой груз… и после этого еще и пришел первым в Константинополь.

Он обернулся, ― юнец, с перепачканным сажей лицом, ― и оглядел всю команду, столпившуюся вокруг.

― Мы нагоним его?

― Да! ― донеслось в ответ.

Джон Легрант не обратил на это никакого внимания.

― Ты хочешь, чтобы мы погнались наперегонки с парусником? И что потом? Твоя шерсть сгорела. Нам предстоит платить за починку. И даже если мы первыми окажемся в Константинополе… возможно, там уже будут знать об Асторре и его людях. Не лучше ли сберечь хотя бы то, что осталось, и повернуть обратно?

― Чтобы победил мессер Пагано? ― возмутился Николас Матросы и наемники вокруг одобрительно закричали. ― Они этого не желают. Я думаю, что и ты сам этого не хочешь. А я… У меня еще остался кинжал с его именем.

Глава одиннадцатая

Николас разыграл представление, ― что ж, Тоби к этому давно привык. Но на сей раз лекарь должен был признать, что все выглядело исключительно правдоподобно. Поначалу он не сказал ни слова, ни с кем не спорил и послушно исполнял все, что от него требовалось. Он осмотрел труп, найденный в трюме, и с полной уверенностью смог официально подтвердить, что этого человека сперва убили, а лишь затем сожгли. После этого он еще какое-то время пробыл на вахте, пока наконец не настал час отойти ко сну. Но тогда, вместо того, чтобы зарыться под одеяло, Тоби направился на поиски Николаса.

Бывший подмастерье обнаружился на выходе из трюма. Лицо его было черно-серым, в отблесках нарождающегося рассвета. Лекарь встал у него на пути.

Юлиус как-то говорил, что физическое наказание никогда не страшило Николаса, и за одним-единственным исключением Тоби готов был с этим согласиться.

Крепкий, как молодой бычок, всегда невозмутимый, он с готовностью принимал то, что предлагала жизнь и либо смирялся, либо чувствовал себя довольным. Вот и теперь он выглядел усталым, но не изможденным, и отчаяние было подавлено, подобно пожару на корабле.

― Я так и знал, что ты придешь, ― сказал он лекарю.

Большая каюта на носу была вся запружена телами спящих матросов. Тоби собрал свои пожитки и вместе с Николасом прошел на корму, где чудесным образом осталась нетронутой крохотная каюта, в которой хранили канаты и паруса. Тут не было ни души.

Бок о бок они уселись на какие-то тюки. Неподалеку оказалась самодельная жаровня, ― она высушила промокшие паруса и успела согреть воздух. Николас, обняв колени, замер в ожидании.

― Катерина де Шаретти, ― просто сказал Тоби.

― Да? ― уточнил фламандец.

― Да ― что? Ты о ней ни слова не сказал. Команде, конечно, ничего знать и не следует, но как насчет остальных? Какую игру ты затеял?

― Ты и сам не сказал ни Юлиусу, ни Годскалку, ― заметил Николас. ― Иначе они бы непременно проболтались.

― Может, ты просто сошел с ума? ― предположил лекарь. ― Может, обознался? А возможно, ты и прав, и она вышла замуж за Дориа, и теперь ты рискуешь кораблем и людьми ради какой-то девчонки. Я не утверждаю, что ты не прав. Однако считаю, что всем остальным следовало бы знать, что тобой движет, и иметь право собственного выбора.

― Думаешь… я не говорил себе этого? ― промолвил фламандец, не скрывая удивления. ― Ты видел пробитую голову мертвеца? Полагаешь, я все сочинил насчет роли Дориа в поджоге?

― А разве нет? ― обычно Тоби нравилось испытывать Николаса. Иногда это даже казалось ему забавным.

Бывший подмастерье покачал головой.

― Нет. Если мы его поймаем, я докажу свои слова.

Тоби покачал головой.

― Послушай, я знаю, ты думаешь, будто видел Катерину. Я понимаю, что это означает. Мы с Юлиусом, Годскалком и Асторре пойдем на любой риск, чтобы отыскать девочку и узнать, что произошло. Наемники Асторре также ее знают. Тебе это прекрасно известно… Так почему же ты нам ничего не сказал?

Наступило долгое молчание.

― В ту пору я полагал, что «Дориа» по-прежнему в гавани, ― наконец ответил Николас. ― У меня был шанс повидаться с девочкой, сохранить все в тайне и решить вопрос частным путем.

― А позже? ― настаивал лекарь. ― Ты бы предпочел держать команду в неведении? Я понимаю.

― Ну, собственно никакого «позже» пока не было, ― уточнил Николас. ― Однако, ты прав. Пагано Дориа любит поразвлечься. А я видел ее в одежде пажа, в темноте, всего долю мгновения. Может, он нарочно хотел показать ее мне? Но что, если он хотел меня обмануть? Девочка с такими же глазами и волосами… Если так, то я уничтожил бы репутацию, втоптал бы в грязь имя настоящей Катерины, бросившись к нему с обвинениями. Он был бы доволен.

― Так ты еще сомневаешься?

― Это он устроил пожар. И там, на берегу, я был уверен абсолютно. Пойдете вы за мной или нет ― я не оставлю его в покое, пока не смогу убедиться окончательно, даже если мне придется идти пешком, плыть или ползти, чтобы нагнать этот парусник.

Тоби внимательно наблюдал за ним.

― Расскажи мне об этой девочке. Ее отослали в Брюссель?

― Они думают, она до сих пор там, ― сказал Николас. ― От нее все время приходили письма, что она не хочет возвращаться в Брюгге. Даже на Рождество… Мариана… Она тревожилась. В последнем письме было сказано, что Грегорио собирается в Брюссель, чтобы навестить ее дочь. Если так, то сейчас они уже знают правду.

Николас внимательно разглядывал свои руки. Тыльная сторона кистей была вся в ожогах, и Тоби знал, что ладони еще в худшем состоянии. У него самого руки были ничем не лучше.

― А что она вообще из себя представляет? ― поинтересовался лекарь. ― Я, помнится, видел ее, и мне она показалась хорошенькой, но глуповатой. Хотя я ее совсем не знаю.

Фламандец пожал плечами.

― Я и сам не отличался умом в двенадцать лет. А ты? ― Он попытался сцепить пальцы, но вовремя опомнился и положил руки на колени. ― Девочки родились через несколько лет после Феликса. Ему было девять лет, когда я начал работать в красильне, и он очень ревновал к Тильде. Катерине, младшей, тогда было всего три года. Ей было трудно спускаться по лестнице, и я обычно носил ее на руках.

Поудобнее устроившись на сложенных парусах, Тоби попытался представить себе Клааса, бывшего подмастерья. Десятилетний мальчонка, прибывший из Женевы, где дядюшка Жаак был не слишком добр с ним, ― но все равно улыбающийся, всегда счастливый и готовый помочь… С трехлетней девчушкой на плечах…

Николас пошевелился.

― Она повзрослела ― ничего необычного. Ей не хотелось, чтобы с ней обращались как с Тильдой. Феликс над Тильдой либо подшучивал, либо не обращал на нее внимания. А Корнелис… У их отца было доброе сердце, но заботливостью он не отличался и держал семью в строгости. Катерина научилась подлизываться и добиваться, чтобы все вокруг ее любили. Ей была нужна эта любовь.

― Разве она в этом одинока? ― промолвил Тоби, задумавшись о чем-то своем. Постельные игры… Но Клаас, когда повзрослел, увлекся фармуком и головоломками. У него также была масса подружек, но никто не затронул его сердце по-настоящему. ― Ты хочешь сказать, что она бы с легкостью уступила, если бы мужчина проявил достаточную настойчивость?

― Я женился на ее матери, ― просто ответил Николас. ― И, кроме того… ― внезапно он заговорил тоном отца, который изо всех сил пытается оправдать поступок дочери. ― Мы не согласились купить ей собачку. Это было невозможно. Мариана объяснила…

На фоне всего прочего, возможно, это была самая нелепая вещь, какую только можно сказать, однако, по мнению Тоби, наиболее убедительная, и в тот момент она помогла ему принять решение:

― Ну что ж… Я согласен, что нам нужно последовать за этим кораблем. Я сам расскажу все, что знаю, нашим друзьям. Команда будет работать, как один человек ― они хотят отомстить за пожар. И ни от кого из нас ты не услышишь ни слова жалобы. ― Он помолчал. ― Ты ведь наверняка и сам собирался рассказать Асторре и Юлиусу.

― Думаю, да, ― кивнул Николас и, чуть помолчав, добавил: ― Я видел ее во Флоренции, во дворе особняка Дориа.

― Значит, она тебя тоже заметила, ― проницательно отозвался Тоби. ― Если бы она страдала, то обратилась бы к тебе. Я понимаю, что это звучит ужасно, но вполне возможно, этот человек знает, как сделать женщину счастливой… И он все-таки женился на ней. Нам это известно наверняка.

― Пожалуй, это худшее из всего, что нам известно. ― В тот момент эти слова показались Тоби вполне логичными, хотя позже он усомнился в своих доводах.

Сказать было больше нечего, и лекарь закрыл глаза. Открыл он их, когда Николас бесшумно поднялся и вышел: то ли уже отдохнул, то ли не нуждался в отдыхе.

Сам Тоби лежал в тепле, и все проблемы понемногу отступали.

Когда он пробудился, уже давно рассвело. Выбравшись наружу, он отыскал кока и Джона Легранта и за едой, охая по своей всегдашней привычке, выслушал гигантский список дел, которые предстояли ему на сегодня.

Тобиас Бевентини был человеком методичным и строгих правил, а потому никогда не уклонялся от своих обязанностей. Однако первым делом он все же отыскал Годскалка, Асторре и Юлиуса, и каждому из них пересказал все то, что успел поведать и Джону Легранту, который до сей поры никогда не слышал имени Катерины де Шаретти, ― но все же имел право знать, ради чего подвергает свою жизнь смертельной опасности.

Тоби долго колебался, стоит ли рассказывать обо всем Лоппе. Когда же он наконец решился, то выяснилось, что чернокожему давно все известно.

* * *

В том же холодном бесприютном феврале вести о бегстве Катерины де Шаретти получила в Брюгге ее мать.

Вернувшись из Брюсселя, стряпчий Грегорио первым делом направился к ней, медленно поднялся по лестнице и постучал в дверь кабинета. Заслышав голос хозяйки, приглашавшей его войти, он мельком подумал, что, похоже, она уже догадывается, о чем он намерен ей сообщить.

Хотя сам он пока не собирался связывать себя узами брака, мессер Грегорио давно встречался с одной хорошенькой, неглупой женщиной, и потому вполне мог оценить красоту и отвагу другой дамы, даже на десять лет его старше, которая управляла собственной компанией. Он служил у нее всего год. Уроженец Ломбардии, выучившийся на юриста в Падуе, он некоторое время работал в Сенате Венеции: превосходное место для человека с амбициями. Когда возраст Грегорио стал приближаться к тридцати, он решил, что пора ему двигаться дальше, и заинтересовался тем, что узнал о компании Шаретти. Он уже слышал о ней прежде, ― его отец, ныне живущий в Генте, знал человека, чья овдовевшая дочь ныне владела компанией. Грегориус сказал себе, что это может оказаться неплохим шансом. Сорокалетняя женщина вполне может пожелать удалиться от дел или вообще продать свое дело. Однако первое, что он узнал, прибыв в Брюгге, это что Вдова собирается взять в мужья собственного подмастерья, мальчишку, вдвое ее моложе. Нечего и говорить, что у Грегорио сразу возникло желание бежать отсюда подальше. Но он остался. Вскоре он понял, что неверно оценил ситуацию. Николас был не похож на других людей. Вдова отнюдь не заслуживала презрения, и скоро завоевала его сочувствие. Не стыдясь насмешек, она вступила в этот неравный брак, и Грегорио раньше многих других людей понял, что двигало ею.

Если бы ему предоставили выбор, он отправился бы с Николасом на Восток; однако это было бы неразумным шагом. Компания нуждалась в его трудолюбии и умениях. Он остался даже не ради собственного продвижения, но ради демуазель, а также желая посмотреть, каких высот добьется Николас. О темной стороне натуры молодого супруга Вдовы, которую они как-то обсуждали с Тоби, Грегорио толком ничего не знал. Конечно, Николас допускал ошибки, и некоторые из них оказались губительными. Но пока рядом с ним остаются Тоби и Юлиус, наверняка все будет в порядке.

Однако сейчас Грегорио думал только о женщине, которую Николас взял в жены, а затем оставил. С той поры, как он отбыл в Италию, стряпчий наблюдал за Марианой де Шаретти, которая, побывав замужней женщиной, вдовой и вновь замужней женщиной, теперь пыталась приноровиться к новой жизни: супруги, которая распахнула двери и позволила юному мужу отправиться повидать свет со всеми его соблазнами.

Пять месяцев без Николаса оказались не столь тяжелы, как она опасалась. Дети причиняли куда меньше хлопот, равно как и управление компанией. Перед отъездом Николас выбрал надежных людей на все ключевые посты. Даже скорбь по Феликсу, единственному сыну, постепенно утихала, а отсутствие младшей дочери, Катерины, стало истинным облегчением. Теперь у Марианы было больше свободного времени для самой себя и для друзей.

Самым невыносимым было отсутствие Клааса. Точнее, Николаса, мальчика, которого она вырастила, а затем предложила ему сотрудничество в браке… до той поры, пока этот деловой союз не перерос в нечто большее.

С восхищением и жалостью Грегорио смотрел, как она расцветает, меняет тяжелые, мрачные вдовьи одежды на более яркие и праздничные, подчеркивающие роскошные густые каштановые волосы, синие глаза и все еще безупречную розовую кожу.

Даже после отъезда мужа ничего не изменилось. Более того, стряпчему казалось иногда, что платья и украшения Марианы понемногу становятся все более яркими и молодят ее все сильнее, ― словно в ожидании Николаса она старалась стать для него более подходящей женой. Или просто, вернувшись к жизни после долгих лет вдовства, она вдруг решила доказать самой себе и окружающим, что еще не умерла окончательно для этого мира.

Они с Николасом с самого начала знали, что расставание будет долгим.

Он искренне не хотел уезжать, ― по крайней мере, так казалось Грегорио. Однако у него были свои причины, равно как и у демуазель, ― чтобы настаивать на отъезде. Формально говоря, речь шла о том, чтобы избежать опасности, грозившей со стороны одного шотландского лорда и его отца, однако в глубине души Грегорио усматривал здесь скорее жест любящей женщины, которая сама открывает дверь клетки вместо того, чтобы пытаться удержать мужа при себе.

Грегорио старался ни в чем не посягать на душевное спокойствие Марианы де Шаретти. Отправившись по ее желанию в Брюссель для разговора с Катериной, он думал, что его ждет всего лишь встреча с милой, хотя и избалованной девочкой, а единственной сложностью будет уговорить ее вернуться домой.

Однако обнаружилось нечто ужасающее. Об этом необходимо было сообщить демуазель, хотя всей правды он ей говорить не хотел. Стряпчие сплетничали между собой… Стряпчие имели дело с портовыми чиновниками… За последние дни он узнал немало такого, о чем не собирался рассказывать своей хозяйке. И все же исчезновение Катерины многое изменило…

Войдя в кабинет хозяйки, он обнаружил, что она, по своему обычаю, сидит за большим столом, на котором стояли весы, чернильница, лежали учетные книги и листы с образцами шерсти, окрашенной в яркие цвета. Кроме того, теперь там красовалась небольшая серебряная шкатулка с именем Марианы де Шаретти, выгравированном на боку.

Сегодня на ней было расшитое жемчугом бархатное платье, подчеркивающее высокую грудь. На лице виднелись следы слез.

― Демуазель! ― воскликнул Грегорио.

― Дурные новости? ― Мариана полуприкрыла глаза. ― У тебя усталый вид, Горо. Ты знаешь, где стоит вино. Налей немного и мне тоже. Думаю, нам обоим это понадобится.

И когда он наполнил бокалы, сел и повторил свой вопрос, то услышал:

― Те же новости, что и у тебя, полагаю. Ну, рассказывай первым.

Она внимательно выслушала его печальную историю. Все ласковые, успокаивающие послания, которые приходили за последнее время от дочери с начала осени, оказались подделкой: Катерина написала их за один день и поручила некоему посреднику отсылать письма домой через определенные промежутки времени.

Сама Катерина всего несколько недель оставалась в Брюсселе, а затем уплыла на корабле в Антверпен, солгав, будто собирается домой. На самом деле она сбежала с неким генуэзцем по имени Пагано Дориа, а корабль его отправлялся во Флоренцию.

Он положил на стол Марианы письма с извинениями от брюссельского торговца и его жены, призванных присматривать за девочкой, ― которые оказались даже не в состоянии защитить ее от первого встречного соблазнителя.

Разумеется, в письмах были жалобы на лживый характер Катерины… Хотя говорить этого вслух явно не следовало. Заканчивалось письмо неохотным предложением помочь уплатить выкуп, который, несомненно, затребует теперь этот негодяй. Хотя, разумеется, демуазель де Шаретти должна сознавать, что их финансовые ресурсы не безграничны, иначе они никогда не согласились бы взять в свой дом ребенка с таким сложным характером…

Грегорио следил за Марианой, пока она читала письмо.

― Я им сказал, что никаких требований выкупа не было, ― заявил он наконец.

― Да. ― Она положила бумаги на стол. ― Он женился на ней.

Стряпчий не поверил собственным ушам.

― Кто?

― Пагано Дориа, ― пояснила Мариана, не сводя глаз со своего поверенного. ― Он написал из Флоренции. Брак был заключен по закону и засвидетельствован городскими чиновниками. Он ни о чем не просит: лишь желает известить меня о том, что произошло.

У Грегорио пересохло во рту.

― Без вашего согласия это невозможно, ― заявил он. Мариана по-прежнему смотрела на него.

― Он сказал, что посоветовался с поверенными, и все законно. Бумаги он предварительно послал ее крестному, Тибо де Флери, в Дижон. Одному из тех, кого разорил Николас… Тибо или тот, кто водил его рукой, наверняка был счастлив подписать эти бумаги.

Отставив нетронутый бокал, Грегорио воскликнул:

― Все равно это незаконно! Она еще даже не достигла зрелости.

Письмо из Флоренции также лежало здесь, у нее на столе. Мариана занемевшими пальцами подняла его на вытянутых руках, чтобы отыскать нужный абзац, а затем прочитала вслух:

― «…Вообразите, как печалит нас с Катериной невозможность получить материнское благословение. Я желал бы вернуть ее вам, чтобы, став женщиной, она вновь пришла ко мне. Но вам не хуже меня известен своевольный характер нашей Катерины. И хотя я желал расстаться с ней, она настояла на том, чтобы мы не разлучались. Разумеется, мне нет нужды говорить вам, что до той поры, пока дочь ваша оставалась ребенком, она хранила невинность и была надежно ограждена от любых посягательств. Во Флоренции терпение мое оказалось вознаграждено. Став женщиной, она возжелала получить то, на что имеет полное право: то есть взять в мужья человека, которого любит. Поэтому я надеюсь, вы простите и ее, и меня. И когда однажды я с радостью привезу ее домой, вы встретите Катерину как свою возлюбленную дочь, а меня ― как любящего сына».

В этот момент Грегорио невольно перебил хозяйку.

― Демуазель, прошу меня простить. ― И торопливо вышел из комнаты, чтобы его не стошнило прямо в ее присутствии.

Он понимал, что едва ли стоит возвращаться в кабинет, пока он не успокоится.

Стряпчий твердо знал, что сказать и что сделать, а по лицу Марианы заметил, что его реакция явно произвела на нее впечатление.

― Простите, я вел себя недостойно, ― промолвил он. ― Но позвольте мне кое-что вам пообещать. Это ― последнее проявление слабости, которое мы с вами допустим, пока все благополучно не разрешится. ― Он помолчал. ― Полагаю, речь идет о наследстве Катерины?

― Думаю, что да, ― подтвердила она. ― Как ты знаешь, Николас не получает ничего.

Стряпчий нахмурился.

― Но даже доля Катерины отойдет Дориа лишь после вашей смерти и, возможно, Николас, как управляющий, сумеет не отдать ему эти деньги. ― Он задумался. ― Ваш супруг всю зиму провел во Флоренции, и если Дориа не знал об этом или проявил беспечность… Возможно, следующее письмо мы получим уже от Николаса, с известием, что Катерина в безопасности.

Мариана устало покачала головой.

― Нет, можешь сам прочесть письмо. Это глупый и жестокий человек. Он знал, что Николас будет там. Он спрятал от него Катерину. К моменту написания этого письма свадьба уже состоялась, и они покинули Флоренцию. Он говорит, что пообещал ей торжественную брачную мессу на Сицилии.

Грегорио взял письмо, но не стал его читать.

― А при чем тут Сицилия?

― Все очень просто, ― сказала Мариана де Шаретти. ― Это лишь торговая остановка. Он направляется в Трапезунд. Его назначили генуэзским консулом. Он хочет попасть туда прежде Николаса и, по его словам, встретить его объятиями, как и полагается любящему пасынку.

Они переглянулись, и наконец, Грегорио промолвил:

― Я отправлюсь туда.

Демуазель неуверенно покачала головой.

― Возможно, позднее. Но сейчас ты нужен мне здесь. Я уже отправила письмо Николасу. Возможно, он его не получит, или письмо придет через несколько месяцев. Но и ты не успеешь добраться туда быстрее. А тем временем все худшее уже случилось. Свадьба состоялась, и они стали мужем и женой. По крайней мере, в Трапезунде он не сможет прятать ее, как во Флоренции. Рано или поздно Николас узнает, что произошло, и сделает все возможное…

― И что же? Вы все равно поедете? ― спросил стряпчий.

― Только во Флоренцию, ― ответила Мариана. ― Именно там они поженились. Кроме того, я поеду через Дижон, чтобы навестить Тибо де Флери и получить копии всех бумаг. Полагаю, это будет разумно.

― Согласен, ― подтвердил Грегорио. Если она сможет доказать, что брак Дориа не имеет силы, скорее всего, он бросит Катерину, ведь тогда он не сможет рассчитывать на ее наследство. Однако сейчас они ничем не в силах были помочь девочке.

Внезапно стряпчий понял, что на самом деле двигало его хозяйкой: если Катерина обретет свободу вследствие признания брака недействительным, у Пагано Дориа не будет причин задевать ее защитников.

Конечно, как всякая мать, Мариана де Шаретти страшилась за судьбу дочери, но еще больше ее терзал страх за Николаса.

― Я постараюсь выехать как можно раньше и напишу тебе из Флоренции, ― сказала она. ― Тебе же придется подождать. У нас хорошие служащие, но им нужно еще многому научиться. Однако если от меня не будет никаких известий, или ты сам почувствуешь, что должен что-то предпринять, я даю тебе позволение поступать по своему усмотрению. В Венеции у нас есть капиталы, и туда новости будут доходить гораздо скорее. Найди там дом, сними помещение для конторы. Николас все равно собирался сделать это. А если поймешь, что должен отправиться в Трапезунд, ― тогда действуй.

― Здесь справятся и без меня, ― заявил Грегорио. ― Возьмите меня с собой в Дижон.

Мариана улыбнулась.

― Мне так повезло с вами со всеми… Но ты сам сказал: сегодня последний день, когда мы можем позволить себе проявить слабость. Если когда-нибудь я забуду об этом, ― мне будет довольно взглянуть на это письмо.

― Ансельм Адорне… ― сказала она чуть погодя. ― От этого семейства у меня почти нет секретов, но они дружны с Дориа ― Я им ничего не скажу, ― пообещал стряпчий.

Женщина нахмурилась.

― А Лоренцо Строцци? Николас жил у его матери, во Флоренции.

― Но он тогда ничего не знал о Катерине, значит, и Строцци ничего не известно.

Все сказанное Грегорио было правдой… но он все равно чувствовал себя предателем. Он ушел и погрузился в долгие размышления, а затем взял перо и, как обычно, в четырех экземплярах, написал длинное зашифрованное письмо Николасу.

* * *

Наутро после пожара мессер Николаи де Аччайоли, человек с деревянной ногой, вернулся в Модон с Патроса, буквально за день до того, как на острове разразилась чума. Прибыв в Модон, он окинул взглядом обгоревший корабль в гавани и, подробно расспросив бальи, послал любезное сообщение юному Никколо ван дер Пулу, владельцу галеры «Чиаретти», что он едва ли сможет продолжить путешествие на борту его судна. Однако он будет очень рад, если юноша пожелает навестить его на постоялом дворе.

Николас получил это послание, но до вечера ничего не стал предпринимать. Он целые сутки провел на ногах и был вынужден признать правоту Джона Легранта. Конечно, они могли выйти завтра из Модона на веслах, но на то, чтобы починить галеру, все равно ушло бы несколько дней. Он не сможет догнать «Дориа». Однако казалось вполне вероятным, что парусник задержится в пути, дабы подождать соперника, ― и стать свидетелем его окончательного падения.

Как ни странно, весть о задержке мало кого порадовала. Наутро после разговора с Тоби по ожесточению в глазах своих спутников, он понял, что они знают правду насчет Катерины.

Легрант разумно воздержался от обсуждения этой темы. Священник, случайно оказавшись рядом с Николасом, заметил:

― Я хотел сказать, что очень сожалею. Мне кажется, я видел девочку в Порто Пизано. Хорошенькая, с каштановыми волосами, в одежде пажа… Вид у нее был вполне счастливый…

И поскольку Николас не знал, что сказать, он просто поблагодарил капеллана, и тот поспешил добавить:

― Разумеется, подобному поступку нет оправданий…

На этом Годскалк завершил разговор. Асторре, в свою очередь, едва только узнал все новости, поспешил отыскать Николаса и схватил его за рубаху.

― Я убью его! Я взрежу ему живот и скормлю внутренности собакам! Я…

Чтобы успокоить бравого капитана, фламандцу пришлось ответить ему в том же тоне, использовав немало живописных ругательств.

Но самым интересным, разумеется, был разговор с Юлиусом, который, похоже, обижался, что Николас скрыл от него все происходящее. В какой-то мере он был прав, ведь в свое время стряпчий присматривал не только за старшим сыном, но и за обеими дочерьми Марианы… Юлиус завалил его вопросами, а затем заявил Николасу, что лично проследит за тем, чтобы корабль был готов к выходу в море даже не через сутки, но прямо к ужину. Лишь совместными усилиями Легранта и Тоби удалось его утихомирить. Команда поначалу также была ошарашена изменением планов, но затем все успокоились.

И вот, поглощенный мыслями о снастях и канатах, Николас наконец постучал в дверь дома, где поселился грек, и прошел в гостиную. Он забежал сюда в перерыве между другими важными делами; ничего не ел с полудня и даже не успел переодеться. Одноногий афинянин флорентийского происхождения, в своем безупречном платье и высокой шапке, поприветствовал его с изысканной любезностью.

― Это новые цвета Шаретти, ― пошутил Николас. ― Корабль и дублет дополняют друг друга. Простите, монсеньор, у меня не было времени, чтобы привести себя в порядок. Я также сожалею, что мы будем лишены вашего общества до Константинополя.

― Стамбула, ― поправил его грек. ― Теперь при турках вам придется называть его именно так. В Пере вы встретитесь с моим братом, которого помог освободить король Шотландии. Понравилось ли вам морское путешествие? Разумеется, до этого печального события…

― Мне многое нравится, ― ответил Николас. ― Мы плыли мимо Тольфы. Похоже, римские квасцы до сих пор никто не нашел…

Афинянин улыбнулся. Он уже был немолод, но смуглое бородатое лицо можно было даже назвать красивым, и оно ничуть не изменилось с того дня, когда, полтора года назад, Николас впервые увидел его на пристани в Дамме, а затем в сентябре, на борту венецианской галеры в Слёйсе, когда познакомился с Виолантой Наксосской, и у них впервые зашла речь о путешествии в Трапезунд.

Часть своих сбережений в золоте Николас хранил в Венеции. В том же банке имелся и солидный вклад на имя компании Шаретти. Этот вопрос не обсуждался вслух, ― ибо большая часть денег поступала в награду за обнаруженные залежи квасцов близ Рима и за то, что Николас сохранил эту находку в тайне. Венеция обладала монополией на торговлю квасцами, полученную от турков… Теперь же Николаи де Аччайоли сказал:

― Разумеется, рано или поздно кто-то обнаружил месторождение в Тольфе, сделав те же выводы, которые пришли в голову и вам. Крестник папы римского, да Кастро, ищет эти залежи. Как только он добьется успеха, папа начнет торговлю квасцами. Но пока это не произошло, каждый проходящий день радует моего брата и, полагаю, также компанию Шаретти. Так, стало быть, вы все-таки направитесь в Трапезунд, несмотря на это маленькое недоразумение?

― Не вижу причин отступать от своих планов.

― И будете заботиться о благосостоянии наших щедрых друзей-венецианцев?

― Насколько возможно, ― подтвердил Николас. ― Однако генуэзский консул Дориа наверняка доставит нам немало хлопот. Мы подозреваем, что именно он устроил этот пожар.

― Вот как! ― воскликнул грек. ― Тогда я разделяю вашу тревогу. Он плывет перед вами?

― Да, в Константинополь. То есть в Стамбул. Мы не ведаем, пользуется ли он влиянием в тех краях.

― Он знает греков, ― невозмутимо отозвался афинянин. ― У рода Дориа с ними давние связи, а значит, у него есть друзья среди тех семейств, которых султан вынудил к переселению. Что же касается чужеземной колонии на другом берегу… Мой брат расскажет вам, что происходит в Пере. Многие там недолюбливают генуэзцев, а венецианский бальи пользуется почетом у турков… Шелк уцелел?

― Да. Пожар пощадил большую часть нашего товара. Вы хотели поговорить со мной о квасцах?

Грек удивленно взглянул на собеседника.

― Я думал, мы уже поговорили об этом.

― Во Фландрии, на галере, вы вели речь о квасцах близ Керасуса.

― Боже правый, неужели? ― изумился Аччайоли. ― Но ведь это довольно далеко от Трапезунда, и рудники находятся не на побережье, а на холмах к югу. Кроме того, весь груз, доставляемый в Керасус, облагается огромными пошлинами после того, как проходит через турецкий пролив.

― Понимаю, ― кивнул Николас.

― В общем, сейчас едва ли стоит об этом говорить, ― закончил афинянин.

― Это я тоже понимаю. Но уверен, что ваш брат, мессер Бартоломео, мог бы дать мне дельный совет. Он отправится с нами в Трапезунд?

― С вами? ― переспросил грек. ― Конечно, нет. У него дела в Пере. Хотя, возможно, он предложит вам взять на борт пассажиров. Император посылает в другие края своих купцов и вельмож, он любит покупать шелка и узнавать новости. Возможно, кое-что из этого вам придется взять на борт.

― Мы не перевозим лошадей, ― заметил фламандец.

Афинянин взглянул на него и засмеялся:

― Так вы тоже слышали эту историю?! Персы выращивают превосходных коней, но у их посланцев мозгов не больше, чем у ослов. Если правду говорят, что султан собирает флот, то, возможно, вы сумеете это подтвердить. Корабли должны собраться в Галлиполи, а вы будете проплывать мимо. Думаю, вы услышите свежие слухи… Иные говорят, что это только для самозащиты, на тот случай, если наш безумец, Людовико да Болонья, натравит на султана какое-нибудь герцогство…

― Так значит, я не услышу от вас совета держаться подальше от Трапезунда? ― поинтересовался Николас.

Грек пристально взглянул на него.

― Нет. И скажу вам, мой циничный друг, что эта поездка принесет вам не меньше пользы, чем Венеции и Флоренции. Я не обманул вас во Фландрии.

― Разумеется, ― кивнул бывший подмастерье. ― Зачем вам обманывать меня , когда на свете так много других людей?

Хозяин дома угостил его вином, и они еще поболтали, а затем Николас откланялся, чтобы заняться делами.

Пять дней спустя он смог отплыть из Модона. Настроение его никто не назвал бы радостным ― скорее, фламандец был полон мрачной решимости. Он вполне сознавал, что теперь лишь один этап пути отделяет его от Золотого Руна, но, в отличие от путешествия Язона, его деревянный оракул предпочел не плыть вместе с ним.

Глава двенадцатая

То, с каким терпением мессер Пагано Дориа относился к своей юной супруге на пути от Модоны до Константинополя, града Трижды Благословенной Девы, все на борту «Дориа» воспринимали как нечто поразительное, ― от шкипера Кракбена до чернокожего пажа Ноя. Некоторые полагали, что это любовь, другие просто считали своего господина весьма любезным человеком, третьи же искали скрытые причины…

Как человек опытный, Дориа быстро понял, что их приключения в Модоне быстро перестали развлекать Катерину, и ему пришлось полагаться исключительно на свои альковные таланты, чтобы ее развлечь. Впрочем, он не воспринимал это как наказание. Девочка была весьма привлекательна… одна из самых многообещающих учениц, с кем его сводила судьба. Мессер Пагано зашел даже столь далеко, что рассчитал отвратительную няню-фламандку и нанял для супруги двух самых некрасивых горничных, каких только смог отыскать. Катерине это не слишком понравилось. Красивые женщины заводят себе хорошеньких служанок, полагала она, и только некрасивые выбирают уродин. Мужу пришлось долго просить у нее прощения…

Что касается самой Катерины, то ей вовсе не доставляло удовольствия время от времени отказывать супругу в ласках, но она чувствовала, что для него это необходимо. Феликса, своего брата, она понемногу приручила, порой отказывая ему в своем обществе и восхищении, ― и Феликс любил ее куда больше, чем Тильду. Модонские похождения дали Катерине возможность испытать свою власть над Пагано. Все началось как шутка. Втайне от него она переоделась в костюм пажа и в темноте последовала за свитой генуэзца, чтобы взглянуть на Николаса. Познав до конца все искушения плоти, она теперь лучше понимала, что толкнуло ее мать на этот странный брак. Понять самого Николаса было куда сложнее: похоже, он даже не мог себе представить, сколь многого лишился.

Катерина гадала, что скажет Николас, если увидит ее, и тут он взглянул на нее в упор. В тот момент она была уверена, что в таком наряде ему нипочем ее не узнать. Но когда он так изменился в лице ― и только из-за нее! ― она поняла, что ради Пагано должна спастись бегством, но смеялась при этом до икоты…

Ной, этот маленький черный ублюдок (как называла его бывшая няня), немедленно отыскал Пагано на борту корабля и доложил ему обо всем. К тому времени Катерина уже с невинным видом стояла у поручней и смотрела, как горит флорентийская галера. Завидев рассерженного мужа, она бросилась к нему:

― Это ты сделал? Ведь это ты сделал, правда? ― и в ее голосе не было ничего, кроме восторга, потому что не столь давно они обсуждали способы, как заставить Николаса задержаться в гавани… Хотя о пожаре тогда не было и речи.

Пагано заметно смягчился.

― При чем здесь я? ― лукаво усмехнулся он. ― Я весь вечер был на берегу.

― И насколько все плохо? ― поинтересовалась Катерина.

― Не так ужасно, как кажется. ― Он обнял ее за плечи. ― Николас в полном порядке, но, разумеется, он еще долго не сможет выйти из этой гавани. Катеринетта, я должен как следует отругать тебя, но у меня еще много дел. Этот дым очень скверный… Думаю, тебе лучше спуститься в каюту и проследить, чтобы горничные как следует обернули все сундуки. Если будет такая возможность, мы снимемся с якоря сегодня же ночью. Тогда у бедняги Николаса не останется никаких надежд достичь Черного моря прежде нас.

Катерина чувствовала себя на верху блаженства. Повиснув у Пагано на шее, она, закашлявшись, воскликнула:

― Я не хотела тебя огорчать. Не думала, что он меня заметит… И ты все равно весь вечер был на берегу.

Он тоже обнял Катерину, и она поняла, что одержала победу.

― Мне, правда, нужно идти, ― промолвил он с улыбкой. ― Но потом у нас будет целая ночь впереди, и завтрашний день, и еще много дней и ночей… И я покажу тебе Константинополь, величайший из всех городов.

Они улыбнулись друг другу, а затем, в тесной темной жаркой каюте наслаждались друг другом, пока он, наконец, не заснул, положив голову Катерине на грудь, ― ставшую такой же пышной и красивой, как у Тильды.

Ей вспомнился Николас, и как он смотрел на нее на берегу. Катерине показалось, что теперь Пагано ничего не имеет против того, чтобы тот последовал за ними, и это было приятно. Ей хотелось, чтобы Николас увидел, как ее принимают, при полном параде, в императорском дворце Трапезунда. Она мечтала, чтобы он увидел их с Пагано. Тогда он может вернуться домой и вспоминать об этом… когда будет лежать в постели с ее матерью.

Однако эта ночь, вопреки всем ожиданиям, вовсе не стала началом идиллии, и Катерине еще долго не выпадала возможность провести время с мужем наедине. Сперва испортилась погода, затем маленький дар Господень, которого она некогда так ждала, появился во второй раз, с неизбежностью, о которой ее никто не предупреждал. Новые некрасивые служанки оказались не столь практичны и проницательны, как старая нянька. Они называли этот дар Проклятием и ухмылялись, видя недовольство хозяйки. С этой неприятностью ей теперь придется мириться до конца жизни, если только, ― с заговорщицким видом сообщали они, ― супруг мадонны не пособит ей в этом деле. Она узнала, какое отношение к происходящему имеет ее супруг, и надолго задумалась, лежа в уютной постели с теплым кирпичом у живота, в то время как качка на корабле все усиливалась.

Когда Катерина наконец смогла подняться на палубу, Пагано сказал ей, что они вышли в Эгейское море, и если облака рассеются, то можно будет увидеть гору Афон. Он часто упоминал названия различных мест с таким видом, словно она уже когда-то бывала здесь и должна знать их все наизусть. К примеру, гора Олимп… Он очень долго рассказывал о ней, и еще дольше ― о Язоне и Золотом Руне. Когда Катерина заявила, что ей это скучно, он перешел на Елену Троянскую, ― все-таки более интересная тема.

Дома, в семье, никто не рассказывал детям сказок, а наставник Феликса не придавал большого значения географии. Что касается чаек и рыбы, то Катерина видела их и в Брюгге. В море вокруг было полно островов и скал, побережье также казалось неприветливым и скалистым; рыбачьи хижины на берегу казались не больше крохотных камешков. Днем вокруг сновали лодки и корабли. Пагано думал, что ее это заинтересует, но Катерина взирала на них равнодушно. Поблизости не было кораблей, размерами способных сравниться с «Дориа», хотя еще два небольших парусника впереди следовали тем же курсом. Каждую ночь на промысел с факелами выходили рыбаки. Днем они возвращались, до борта заполнив свои лодки какой-то извивающейся мерзостью, наподобие тараканов. Пагано спросил, предпочитает ли она кальмаров или осьминогов, и Катерина решила, что он шутит… Но если эти люди зарабатывали на жизнь продажей рыбы проходящим кораблям, им оставалось только посочувствовать: весьма ненадежный заработок… Однако когда она сказала об этом мужу, тот ничуть не заинтересовался. Пагано признавал лишь такие деловые сделки, которые заключаются за кувшином вина, на золото, и при этом вся грязная работа достается другим людям. Разумеется, так оно и должно было быть…

«Дориа» не останавливался нигде, пока они не достигли Галлиполи, и там стоянка оказалась очень короткой, ― только ради встречи с турецким губернатором. Гавань и доки были переполнены, и команде не разрешили сойти на берег. Катерина была недовольна, но Пагано сказал, что они все равно торопятся, поскольку в марте подуют северные ветры. Катерине нелегко было вообразить, что ветер может быть еще хуже, чем нынче. Подразумевалось, что парусник отличается куда большим комфортом по сравнению с галерой, которая то и дело черпала морскую воду бортом, но и здесь пассажиров постоянно донимали сквозняки, холод и сырость. На ее новом бархатном платье появилась плесень…

Кроме того, на корабле было ужасающе шумно. Дерево трещало и поскрипывало, хлопали и стонали снасти, и все вокруг скрипело и скрежетало ночь напролет. Кроме того, матросы не замолкали ни на мгновение, перекрикивая ветер. Они то распевали песни, то рявкали какие-то приказы, то окликали проходящие корабли, обмениваясь новостями и ругая погоду. При перемене курса они начинали топать по палубе, и, кроме того, от них воняло хуже, чем от животных, которых перевозили в трюме. Самое отвратительное, что они все время косились на Катерину, и хотя не осмеливались задевать ее напрямую, но распевали такие похабные куплеты, от которых она невольно краснела. Так что волей-неволей приходилось почти все время проводить в каюте, и даже еда из-за постоянной качки почти не доставляла удовольствия. Пагано объяснил, что в Геллеспонте это обычное дело, потому что в проливе они словно бы шли против течения огромной реки. Река вела в Мраморное море, именуемое греками Пропонтис, и там погода должна была наладиться. Вскоре после этого канал суживался вновь ― и там находился Стамбул, последняя остановка перед Черным морем.

Катерина легла в постель и попросила, чтобы ее позвали, когда они будут в Константинополе.

* * *

Женщины порой доставляют слишком много хлопот… Пагано Дориа решил не будить свою юную супругу, когда парусник вошел в Босфор, пролив, разделяющий Европу и Азию. По левую руку виднелась длинная крепостная стена с башнями, построенная на подводных скалах и разбитая высокими воротами и причалами старых дворцов. За ней, ступенчато поднимаясь по холмам, на развалинах, которым было не менее двух тысяч лет, высились дома, колонны, водохранилища, амфитеатры и базилики полупустого города, некогда бывшего столицей всего мира.

Дориа внимательно осматривался по сторонам, надеясь увидеть что-то полезное для себя. Истории, которые он рассказывал Катерине, были просто забавой: он умел рассказывать о прошлом, но оно не представляло для него особого интереса. Изменившийся город за стеной не вызывал ни жалости, ни страха, ни печали по давно минувшему. Он бывал здесь прежде и заработал немало денег, ― уже толком сам не помнил, каким образом, ― а также пристрастился к новой форме роскоши… и вот это он помнил прекрасно. Усмехнувшись при этой мысли, Дориа взглянул на юного Ноя в новеньком тюрбане, который широко улыбнулся ему в ответ.

Утонченные наслаждения плоти ― вот что многие искали и находили в Византии, бывшей некогда обычной греческой колонией. Спустя тысячу лет, став частью римской провинции, Константинополь возвысился, и храмы, ныне лежащие в руинах за стенами, дарили возможность как для поклонения богам, так и для разнообразных наслаждений. После этого пришли крестоносцы с Запада; византийцы бежали… вернулись… уступили место туркам. Хотя, конечно же, нужда в торговле все равно не отпала. Генуэзцы открыли свое торговое представительство в Пере, чтобы содействовать этому.

Тем самым, конечно же, они сами себе вырыли могилу. Слишком дерзкие и непредусмотрительные, ― и до завоевания турками Константинополя, и во время войны… Когда расчистился дым, на их место пришли венецианцы. Именно они поставили в Пере своего бальи, получили франшизу на фокейские квасцовые рудники, а также прочие привилегии, в то время как дела генуэзцев постепенно шли на спад. Султан, подобно императору Трапезунда, больше не желал иметь с ними дела.

Занятно будет посмотреть, на что сгодится в этой неблагоприятной ситуации очарование и острый ум Дориа… На всех парусах его корабль вошел в бухту Золотого Рога и стал на якорь.

Пушки выстрелили в знак приветствия, трубы взревели. Борта корабля были украшены гобеленами; сам мессер Пагано красовался в отороченном мехом парадном дублете с тяжелой, украшенной самоцветами золотой цепью. Разумеется, он заранее отдал приказ снять консульский вымпел Святого Георгия: в Трапезунде ему предстоит занять высокое положение, но здесь он был всего лишь простым генуэзским торговцем, который надеялся, что Мехмет Завоеватель позволит ему разгрузиться в Пере, продать и купить кое-что из товаров, пополнить свои припасы и без помех пройти восемнадцать морских миль, ныне отделяющих его от Черного моря, ― все это в обмен на некоторые важные сведения и ценный подарок.

Пагано Дориа с уверенностью дожидался появлению на борту чиновников султана, и надеялся, что милое дитя, его творение, взращенное для любви, и ни на что, кроме любви, не способное (если не считать поразительного дара притягивать неприятности), проспит допоздна и проснется в добром расположении духа.

* * *

В Галлиполи отец Годскалк и Николас серьезно поспорили между собой. Разумеется, такое случалось и прежде, и не только с Годскалком, поскольку фламандец все теперь чаще и чаще высказывал собственное мнение о том, как им следует поступать. Впрочем, с помощью железной логики ему всегда удавалось убедить окружающих в своей правоте.

Вот и сейчас он добился своего, однако без той скромности, которая была присуща ему прежде. Он вообще изменился после Модона и этого пожара… «Я не могу стерпеть, чтобы Пагано Дориа убивал моих людей, жег мой груз… и после этого еще и пришел первым в Константинополь…»

От этих своих слов он не отступил, хотя ход событий и заставил Николаса изменить свои планы. Тоби и Юлиус не сомневались, что он всерьез расстроен из-за Катерины. Конечно, это не помешало ему действовать, как всегда, эффективно. Он даже сумел поднять боевой дух команды своими зажигательными речами. При желании бывший подмастерье был способен не только смешить их, ― но и заставлять работать.

С близкими людьми он не стеснялся выказывать свой гнев из-за похищения падчерицы, поэтому они смирились с тем, как сильно он изменился. Возможно, после Модона это было неизбежно. Опыт Годскалка подсказывал, что соперничество ― хороший наставник для мужчины. Самой большой проблемой фламандца была его молодость. Точнее, это были две проблемы разом… Николасу шел двадцать второй год: в этом возрасте мужчина способен не только повести за собой армию, но и удовлетворить целый гарем. Зависит ли одно от другого? Как человек, сознательно принявший безбрачие, отец Годскалк нередко задавался этим вопросом.

Когда они достигли Галлиполи, напряжение на борту «Чиаретти» ощущалось почти физически. В Эгейском море они потеряли целый день по отношению к «Дориа», поскольку парусник в этих водах мог двигаться быстрее. С другой стороны, они надеялись наверстать разрыв в Геллеспонте и прочих узких проливах, где на веслах можно было развить существенную скорость, даже против течения. Легрант утверждал, что они могут нагнать не меньше двух дней, однако все равно, прибудут в Великолепную Порту спустя четверо суток после Дориа. Если парусник не дождется их там, то они разминутся.

Не было нужды подчеркивать иронию ситуации. Дориа, зная правду о грузе, который перевозила галера, запросто мог остановить их в Константинополе. И тем не менее, вопреки собственным интересам, они выбивались из сил, чтобы его догнать, поскольку верили, что на борту находится Катерина де Шаретти. Размышляя об этом, отец Годскалк пришел к некоему выводу, и в Галлиполи предложил Николасу:

― Давай, я сойду на берег и постараюсь добраться в Порту прежде вас. Возможно, я застану там Дориа. Или еще лучше ― увижусь с девочкой наедине. Если я доставлю ее сюда, вам не нужно будет…

― Заходить в Константинополь? Все равно я сделаю это. Нас там ждут дела. Кроме того, турки запросто могут обстрелять нас из пушек, если мы не пожелаем остановиться. Да и как вы проведете ее на борт? Дориа попросит турков обыскать галеру…

Годскалк попытался сохранить спокойствие.

― Ладно, может, я и не сумею вернуть ее. Но по крайней мере, я бы убедился, что речь и впрямь идет о Катерине де Шаретти. Я бы даже мог с ней поговорить.

― Нет… Слишком опасно, ― отрезал Николас.

― Опаснее, чем оставаться на борту?

― Разумеется. Вы священник, вам даже не удастся выйти из гавани. К тому же, если кто и должен отправиться на борт «Дориа», то только я. Уверен, что парусник дождется нас в Константинополе.

― Потому что Пагано расскажет султану о наемниках Асторре? ― уточнил священник.

― Вполне возможно. Одно из трех: либо он промолчит и позволит нам спокойно проследовать в Трапезунд, поскольку нуждается в защите наших солдат не меньше, чем мы сами. Либо промолчит, но будет угрожать обо всем рассказать, если мы станем донимать его по поводу Катерины. Либо он предаст Асторре, чтобы избавиться от нас раз и навсегда.

― Он мог давно покинуть Константинополь, ― заметил капеллан.

― Нет, он будет ждать.

― Потому что желает быть свидетелем резни? ― перед лицом непробиваемого спокойствия Николаса Годскалк невольно потерял терпение.

У того на щеках на краткий миг появились и исчезли ямочки, ― явный знак нетерпения.

― Нет… Потому что я послал из Модона с дюжиной самых быстрых кораблей послания, в которых извещал, что в Константинополь с государственным визитом должен прибыть князь Пагано Дориа, генуэзский посланник банка Святого Георгия. Если они не расстреляют его из пушек, то задушат в дружеских объятиях на приемах, одновременно пытаясь подкупить слуг, чтобы вызнать какие-нибудь секреты. Я также написал обо всем венецианскому бальи…

― Насчет девочки тоже? ― помолчав, осведомился Годскалк. Теперь он стал понимать, что означает загадочное выражение, которое порой появлялось на лице Тоби.

Николас по-прежнему взирал на него, не скрывая нетерпения.

― Ну, конечно. Я сообщил бальи, что Дориа женат на моей родственнице и что я буду рад, если он попросит ее задержаться и дождаться меня. Конечно, Дориа может спрятать ее на корабле, ― но это само по себе будет достаточно красноречиво.

Невозможно понять, думал Годскалк, было ли это истинной уверенностью в себе или новой маской, которую Николас нацепил после Модона.

― Ты в самом деле веришь, что Дориа будет там? ― поинтересовался он.

― Да, ― подтвердил Николас. ― Я спрашивал об этом у Оракула.

― Тогда, пожалуйста, попроси его предсказать судьбу и мне тоже, ― попросил капеллан. ― Когда мы прибудем в Константинополь, ты никуда не сможешь пойти незамеченным, но кто-то мог бы высадиться на берег до этого. В стенах Мармары имеется францисканская обитель. Мы будем проплывать мимо…

― Если они помогут нам ― это им как-то повредит? ― осведомился фламандец.

― Полагаю, что нет, ― заверил Годскалк. ― Я сойду там, а вы неторопливо двинетесь дальше. Пока вы будете входить в гавань, францисканцы успеют пешком провести меня через весь город к месту стоянки «Дориа» в Пере. Затем я присоединюсь к вам. Если смогу, то доставлю и девочку.

― Ладно, ― кивнул Николас. ― Я пойду с вами.

* * *

Воистину, Создатель, устав выслушивать жалобы Катерины де Шаретти, решил вознаградить ее роскошным приемом в древней столице мира, который исполнил все ее чаяния.

Сначала послышались звуки труб и цимбал, потом приблизились лодки под шелковыми балдахинами, с гребцами в парадных ливреях, и на борт парусника хлынули люди, ― в мехах и самоцветах, с душистыми перчатками на руках; а за ними ― слуги со шкатулками, вазами и тюками, предназначенными в дар Пагано.

Похоже, они считали его представителем банка Святого Георгия и Республики. Даже когда он исправил ошибку, их уважение, казалось, ничуть не уменьшилось, ведь он и впрямь был генуэзским посланником в Трапезундской империи и заслуживал всяческого почтения. В особенности это подчеркивал представитель венецианского бальи. Катерине поначалу показалось, что Пагано слегка ошеломлен таким приемом. Когда он произносил ответные благодарственные речи, то явно думал о чем-то другом.

Но вскоре он снова стал самим собой, на каждый цветистый комплимент отвечал живо и остроумно, расточая свойственное ему очарование, и угощал гостей вином и сластями. В первый раз за все время Катерина, не прячась под вуалью, выступала рядом с супругом, наслаждаясь восхищением парадно одетых мужчин, похожих на тех, за кем она украдкой наблюдала во Флоренции.

Под конец один из генуэзских старейшин пригласил их сойти на берег и остановиться в его скромном особняке на все время их пребывания в Константинополе.

Разумеется, Пагано возразил, что им следует отплыть немедленно, но ему не позволили договорить. Он попытался было настаивать на своем, но тут старейшина что-то прошептал ему на ухо, Пагано кивнул и с улыбкой сменил тему разговора.

Позже, когда Катерина засыпала его вопросами, супруг объяснил ей, что им придется задержаться здесь на пару дней, поскольку местные торговцы приготовили для них обоих множество развлечений. Более того, он получил приглашение в саму Великолепную Порту, в Константинополь, именуемый турками Стамбулом.

Катерине было наплевать, как называют этот город язычники. Ее интересовало лишь, какое платье надеть для встречи с султаном. Когда Пагано объяснил, что султан сейчас не в городе и вообще никогда не принимает женщин, она решила, что он обманывает ее, но вокруг творилось столько всего интересного, звучала музыка, царила возбужденная суета, что Катерина скоро позабыла обо всем.

На приеме у бальи в тот вечер она надела расшитый жемчугом бархатный наряд и взяла с собой собачку. Бальи был в восторге от песика, даже когда тот потрепал подол его платья. Этот тощий венецианец расспрашивал Пагано об их путешествии, очень подробно и заботливо, ― хотя Венеция и Генуя были соперниками. Он также осведомился о флорентийском судне «Чиаретти»:

― Насколько я понимаю, им владеет родственник госпожи, мессер Николо. Вы должно быть, очень ждете его прибытия. Я уверен, это восхитительный человек. Надеюсь, вы позволите нам устроить прием в его честь.

Катерина потеряла дар речи. Пагано, кажется, тоже. Затем лицо его медленно прояснилось и слегка порозовело. Небрежным тоном генуэзец промолвил:

― Вы получили известия от Никколо? Монсеньор, я рад это слышать. У него были неприятности в Модоне, и нам пришлось отплыть, не дожидаясь его… Боюсь, что и сейчас случится то же самое. Однако мы встретимся в Трапезунде. Я очень рассчитываю на это.

Бальи с доброй улыбкой повернулся к Катерине.

― А он так надеялся, что вы его дождетесь, мадонна… Неужели день или два имеют такое значение? Нет, нет, вы непременно должны повстречаться. Никто из нас не позволит такой очаровательной паре быстро покинуть Перу.

Вечером в опочивальне Пагано был внимателен к ней, но не расположен к болтовне. Он сказал лишь, что, вероятно, какая-то из рыбачьих лодок сообщила о скором прибытии Николаса. Но это не имело значения. Он отстает по меньшей мере на неделю. Может, они увидятся, а может, и нет. Многое будет зависеть от визирей султана, а также от их друзей в Пере. Пагано не хотел обижать бальи и не имел права оскорбить султана. Катерина должна это понять…

На следующий день они наносили визиты, угощались вином и присутствовали на представлениях. Катерину засыпали комплиментами, хотя большую часть времени мужчины вполголоса беседовали между собой. Кто-то из женщин восхитился отвагой Катерины, которая решилась отправиться в Трапезунд, но другая тут же вмешалась, заявив, что новобрачной наверняка все это безразлично. Война может разразиться в Боснии или в Албании… Если пугаться всякий раз, заслышав какие-то сплетни, то лучше вообще сидеть дома. Катерина понимала, что речь идет о турках, но не испытывала страха. Пагано заверил ее, что опасности нет, и к тому же он всегда сумел бы ее защитить. Тем временем, она намеревалась сполна насладиться всем, что предлагала ей жизнь.

Единственной заботой оставался гардероб, но эту проблему помог решить услужливый венецианский бальи, приславший Катерине в подарок шелка и бархат и направивший к ней торговцев украшениями, так что теперь их комнаты походили на настоящий склад. Катерина решила, что если Пагано согласится, часть бархата она продаст в Трапезунде, а деньги потратит на то, что ей больше по вкусу. Теперь, когда он посмотрела, какие кольца носят другие дамы, ее собственное колечко ей разонравилось. Его также можно продать и купить что-то более стоящее… Хотя, конечно, муж должен был беречь деньги ради торговли. Это она хорошо понимала.

На следующий день им, в свою очередь, пришлось принимать гостей. Пагано устроил на корабле банкет для высокопоставленных лиц. Особенно он любезничал с каким-то пожилым мужчиной, которого называл Георгием Амируцесом, ― тот ужасно говорил по-итальянски, с сильным греческим акцентом. У него были светлые глаза, словно карандашом, очерченные морщинками, крупный нос и подвижный рот, а также завитая колечками борода. Катерина решила, что это какой-нибудь преподаватель; его простое длинное черное одеяние не произвело на нее ни малейшего впечатления. Они с Пагано поговорили по-гречески, а затем незнакомец ушел, на прощанье поцеловав Катерине руку и сравнив ее с Еленой Троянской. Пагано проводил его до выхода, а вернувшись, ласково потрепал жену по щеке.

― Ты великолепна, моя дорогая! Кто еще мог бы произвести такое впечатление на великого канцлера Трапезунда, графа Амируцеса?

Конечно, ему следовало предупредить Катерину: та была уверена, что в Трапезунде все мужчины носят туники или длинные, украшенные драгоценностями одеяния, а также пышные плащи и длинноносые туфли… Но когда она посетовала на это, муж обнял ее:

― Даже если бы ты знала, ― что бы от этого изменилось? Он мудрый человек, и повидал весь свет, но он также способен вести беседу о самых обычных вещах. Скоро ты познакомишься с ним получше. Я пригласил его отправиться в Трапезунд вместе с нами.

― А почему ты не спросил у меня? ― возмутилась Катерина.

― Прости меня, принцесса. Тогда, если не хочешь, мы не возьмем его на борт. ― И этого ей оказалось достаточно.

Катерина еще спала на следующее утро, когда мессер Пагано получил приглашение к Махмуду-паше. Великий визирь прислал за ним своего секретаря. Служанка разбудила госпожу, когда Дориа был готов уходить и зашел к ней в спальню попрощаться. Вел он себя совершенно как обычно, шутил, но все же казался рассеянным. Конечно, его ждал великий визирь, правая рука султана. Но ведь Пагано Дориа способен очаровать кого угодно!

Катерина помахала ему с балкона на прощание и обнаружила, что особняк покидает целая пышная кавалькада, включая всех слуг Пагано в одеждах вишневого бархата, расшитых серебром. Двое челядинцев несли дары для визиря. У чернокожего Ноя тюрбан был украшен рубином, и он, как всегда, с обожанием взирал на своего хозяина. Сам Пагано в одеждах серебристого цвета восседал на белоснежном арабском скакуне, которого хозяин дома держал специально для подобных случаев. Он выглядел просто великолепно, ― ее обожаемый супруг…

Секретарь визиря оказался довольно молодым смуглокожим человеком с ухоженной короткой бородкой, в тунике и шляпе, украшенной самоцветами. Завидев Катерину, он с поклоном улыбнулся ей. Она вернулась в спальню и вновь легла в постель.

Проснулась Катерина от того, что ей стало необычайно жарко. Поначалу ей показалось, что она вновь на борту «Дориа», и Пагано спит, положив голову ей на грудь…

Внезапно послышался чей-то голос:

― Вот так?

И кто-то совершенно незнакомый ответил:

― Да.

Когда она открыла глаза, то увидела перед собой Николаса. Он сидел на краю постели и пристально смотрел на Катерину.

Глава тринадцатая

Подмастерье Николас. Муж ее матери… Лицо гостя оставалось в тени, но Катерина все равно узнала его, но, несмотря на испуг и изумление, все же не смогла удержаться от того, чтобы попытаться представить как выглядит сейчас в его глазах. Рыжевато-каштановые волосы, рассыпавшиеся по подушкам, ― такие же, как у матери, ― и глаза того же синего цвета, но лицо ― юное, свежее, нетронутое морщинами… Лишь тогда Катерина спохватилась, что надо бы прикрыть наготу, однако выяснилось, что скромности ее ничто не угрожает — покрывало было натянуто до подбородка, а поверх него кто-то накинул еще и плащ. Вот откуда это ощущение тяжести на груди…

― Катерина, ― окликнул ее Николас. Он сидел тихо, словно кот у мышиной норки. ― Не бойся. Твоя служанка здесь. И отец Годскалк. Мне следовало подождать, пока ты проснешься, но очень скоро я должен буду уйти, и хотел прежде увидеться с тобой. Расскажи мне, что произошло.

Действительно, одна из служанок стояла чуть поодаль, перепуганная и еще более уродливая, чем обычно.

Годскалк? Тот самый капеллан, которого мать наняла, чтобы он с наемниками направился в Италию! Катерина и раньше видела этого рослого мужчину с тонзурой и взлохмаченными черными волосами, однако почти не была с ним знакома. Приподнявшись на постели, она устроилась на подушках, придерживая покрывало у самого горла, а затем уничтожающе уставилась на Николаса.

Человек благородный явился бы к ней лишь по приглашению и принес богатые дары невесте.

Или, смятенный и ошарашенный, встретил бы ее на каком-нибудь торжестве или приеме. Или вызвал бы Пагано на поединок. Или взобрался бы в дом по веревке и попытался похитить ее… А Николас просто уселся на кровать, в потрепанной старой одежде, похожий на обычного слугу, да еще и привел с собой священника!..

― Я помню отца Годскалка, ― заявила Катерина. ― Он был в Италии, когда ты убил моего брата Феликса.

Фламандец сидел спиной к свету. Он даже не шелохнулся.

― Мы слышали, что ты вышла замуж.

― В самом деле? Что ж, это правда, ― с гордостью отозвалась она. ― Дело решенное, и вы не сможете ничего изменить. У Пагано на руках все бумаги. Мы поженились сперва во Флоренции, а затем в Мессине. Это было очень торжественно, ― не в какой-нибудь убогой часовенке с двумя свидетелями…

― Однако без благословения семьи, ― возразил священник.

― Мой родственник подписал бумаги, ― заявила Катерина. ― Вы его не знаете.

― Кто именно? ― уточнил Николас.

― Крестный, Тибо де Флери. Его брата ты тоже убил.

Горничная внезапно захныкала, и Катерина повернулась к ней.

― Думаешь, он убьет и тебя? Не бойся, сам он никогда не станет марать руки. И даже насиловать не станет: ведь ты еще не очень старая. ― Она вновь обратилась к незваным гостям: ― Мой супруг должен вернуться очень скоро. Он вызывает на поединок всех тех, кто смеет оскорбить его жену.

На это Николас никак не отреагировал.

― А твоя мать знает? ― спросил он вместо этого.

Естественно, ни о чем другом он и думать не мог.

― Теперь знает, ― заявила девочка. ― Пагано написал ей из Флоренции.

― Правда? ― Но повторяться Катерине не хотелось, и она промолчала. ― А сама ты не известила мать, прежде чем покинула Флоренцию?

Намеренно дерзким тоном она возразила:

― Нет. Ведь тогда она попыталась бы меня остановить.

― Верно, ― подтвердил Николас. Поток вопросов у него, похоже, иссяк. Он сидел, скорчившись, как человек, получивший сильный удар в живот, и смотрел в пол. Затем он вдруг вздохнул и посмотрел на Катерину без тени раздражения и гнева.

― Послушай, все это уже не имеет никакого значения. Мы пришли увериться лишь в одном: что ты остаешься с Дориа по собственной воле и желанию, и что ты счастлива. Это так?

Она была довольна представившейся возможностью. С презрительной улыбкой Катерина опустила руку, и покрывало тут же сползло с обнаженного плеча, полуприкрытого распущенными волосами.

― Как смогу я описать тебе свое блаженство? ― вопросила она. ― Мой брак ― совершенен. Мой супруг ― самый благородный человек из всех, кого я встречала. И не надейся, что ты сможешь нам помешать: он все предусмотрел. Он дождался, пока я стану женщиной. Он подарил мне собачку.

Николас посмотрел на нее… Обычно у него был такой же вид после очередной драки во дворе красильни.

― Я так и знал, что это было ошибкой…

― Забудь, ― коротко велел ему священник.

Фламандец опустил глаза, больше ничем не выдав, что слышал слова капеллана, а затем продолжил самым обычным голосом:

― Я хотел бы побеседовать с твоим мужем. Я подожду, сколько смогу. Но в любом случае, Катерина, я напишу домой. Что мне сказать твоей матери?

― А что ты обычно ей говоришь? Спроси, какой подарок мне прислать ей из Трапезунда? Пагано позаботится об этом.

― И когда ты вернешься в Брюгге? ― поинтересовался Николас.

― Даже не знаю. В Брюгге мне все кажется отвратительным. Возможно, Тильде на это наплевать, но мой супруг не потерпит в семье такого позора. Думаю, лучше мы купим дом в Брюсселе.

― А не в Генуе? ― удивился фламандец.

Эта мысль показалась ей странной, но Катерина не подала вида.

― Или в Генуе, ― невозмутимо подтвердила она.

― И когда же?

Ей сделалось скучно.

― Когда он закончит дела в Трапезунде. Не знаю… Спросите моего мужа.

Лишь тогда Николас с потерянным видом поднялся на ноги. Годскалк с шумом вздохнул, и бывший подмастерье обернулся к нему.

― Нет… что в этом проку?

― Ладно, ― согласился капеллан. ― Но времени почти не осталось. Пора возвращаться на корабль. ― Помявшись, он добавил: ― Если хочешь, я останусь.

― Нет, не нужно, ― возразил Николас.

Катерина почувствовала нарастающий гнев. Они переговаривались у нее над головой, спорили, как долго будут еще докучать ей… Вдохнув поглубже, она пронзительно закричала, а потом принялась звать слуг.

Лакей явился немедленно, но посмотрел почему-то на Годскалка, который тут же его успокоил:

― Все в порядке. Мы уходим. Госпожа переволновалась. Останьтесь с ней. ― Однако при этом он смотрел куда-то поверх плеча челядинца, на незнакомца, показавшегося в дверях.

Этого человека в плаще с капюшоном Катерина не знала, но ей показалось, что она чует запах ладана. Зато Николас, похоже, был с ним знаком. Перебросившись несколькими словами с очередным незваным гостем, он обернулся к остальным и взглянул сперва на Катерину, а затем ― на священника.

― Что такое? ― поинтересовался Годскалк и, не дожидаясь ответа, подошел к окну и распахнул ставни. ― Корабль встал на якорь. Пойдемте.

Фламандец покачал головой.

― Слишком поздно. Чиновники уже на борту.

― И что? ― тревожно переспросил капеллан.

― Кто-то сообщил великому визирю, что у нас на борту Юлиус и Легрант. Отряд янычар уже направляется в порт, чтобы арестовать их.

― Мастер Юлиус? ― воскликнула Катерина де Шаретти сердитым голосом. ― За что хотят арестовать мастера Юлиуса?

Николас обернулся к ней.

― У него оказались неподходящие знакомства… Некогда он служил у кардинала Бессариона. В этих местах Бессариона считают предателем православной церкви и врагом турков.

― А Джон? Чем им не угодил Джон? ― возмутился Годскалк, и Николас криво усмехнулся.

― Разве вы не знали? Он ведь едва не спас Константинополь. Его контрподкопы мешали саперам турков. Он служил под начальством Джустиниани Лонго, того самого Лонго, вождя генуэзцев… верного союзника семейства Дориа.

― Союзник Дориа? ― переспросил Годскалк.

― Он связан с ними приблизительно так же, как муж Катерины. Так что Джону опасность грозит сразу с двух сторон, и султан едва ли его пощадит. Однако мессеру Пагано нечего опасаться. Его нынешний поход к визирю оказался весьма успешным.

Мастер Юлиус, поверенный ее матери… Ладно, он сам виноват ― не надо было принимать сторону Николаса! И Катерина сказала;

― Мой супруг отнес визирю дары. Все так делают.

― Знаю, ― подтвердил фламандец. ― У меня были опасения на этот счет, однако он взял с собой черного пажа, а не белого.

― Николас, ― одернул его священник.

Катерина де Шаретти промолчала, а муж ее матери подошел ближе и, чуть помявшись, опустился на колени рядом с кроватью.

― Если ты и впрямь счастлива, никто не станет тебе мешать, ― промолвил он. ― Но если что-то пойдет не так, ты всегда сможешь обратиться к нам. Я буду в Трапезунде, с твоими друзьями и близкими людьми. Мы всегда будем рады видеть тебя.

― Вы мне не нужны, ― отрезала Катерина.

* * *

Они почти не разговаривали друг с другом по пути к парому, который должен был перевезти их через всю бухту Золотого Рога к тому месту, где стояла на якоре галера «Чиаретти», окруженная судами портовой охраны, битком набитыми вооруженными людьми. Монах-францисканец, принесший послание, оказался совершенно прав. Турки прислали отряд, чтобы захватить корабль. Разумеется, предлогом стал арест Джона и Юлиуса. На борту «Чиаретти» ждали лишь обычных таможенных чиновников и посланцев Порты. Им дали четкие указания: что делать и что говорить. Но никто не ожидал нападения отряда вражеских солдат. Разумеется, Николас готовился и к этому он всегда готовился ко всему… однако теперь жизнь двоих его друзей в опасности, их взяли в заложники, и никто толком не знал, что случится дальше.

«Слишком поздно», ― заявил Николас тогда, в Пере; и на миг Годскалк решил, что эти слова означают намерение бросить галеру на произвол судьбы после всего, что случилось в Модоне. Сейчас, похоже, повторялась ситуация с пожаром: тревожась за Катерину, Николас все же был вынужден покинуть ее ради спасения своих друзей, которым грозила не меньшая опасность, чем от пожара, ― и вновь благодаря стараниям Пагано Дориа. Никто кроме него не мог сообщить туркам, что Легрант и Юлиус находятся на борту; напомнить им о военных успехах Легранта; раскрыть связь между Юлиусом и Бессарионом. Втайне ото всех Дориа с самого начала держал судьбу этих людей в своих руках.

У самой воды, прежде чем спрыгнуть в шлюпку, Николас остановился.

― Постойте, вам лучше остаться в городе и приглядеть за Катериной.

Годскалк покачал головой.

― На корабле есть люди, которым я куда нужнее, а за ней приглядит Пагано Дориа.

Больше фламандец ничего не сказал.

На воде оказалось прохладно. Когда моряки начали грести, Николас достал из кармана фляжку, сделал большой глоток и, вытерев губы, предложил ее священнику. Тот, поколебавшись, последовал его примеру, закашлявшись от спиртного. Затем капеллан вернул флягу Николасу, и хотя тот еще дважды прикладывался к ней, но Годскалку предлагать не стал… Он ни разу не взглянул на свой корабль, и все это время не сводил взгляда с приближавшихся стен Стамбула, за которыми виднелся купол собора Святой Софии, ― некогда величайшей церкви в мире.

― О чем говорит вам это место? ― обратился бывший подмастерье к своему спутнику.

Годскалк посмотрел на него.

― Желаешь услышать проповедь о человеческих слабостях, алчности и отваге? Урок истории? Этот город говорит мне все то же самое, что и другие.

― Другие города? ― переспросил Николас. ― Я-то думал, что перед нами Новый Рим, Новый Иерусалим, вторая Мекка… ― Он вновь поднес было флягу к губам, но, поймав на себе взгляд карих глаз капеллана, осекся. Они подплывали к галере.

― Ты уверен, что сейчас подходящее время для этого, ― осведомился Годскалк. ― Ладно, если ты так хочешь узнать мои мысли… Зевс и Юпитер, бог латинян, греческий бог, мусульманский бог… Духовная мешанина. Я к такому привык… Подобно нашему лекарю Тоби, я лучше узнаю болезнь по запаху. А почему тебя это интересует?

Надо признать, что в данных условиях это был весьма странный разговор.

Николас пожал плечами.

― Сам не знаю. Просто чувствую в воздухе нечто омерзительное.

Они проплывали мимо кораблей портовой стражи, откуда на них таращились вооруженные люди в тюрбанах.

― Это из-за турков? ― спросил Годскалк. ― Или из-за Дориа?

Фламандец сердито помотал головой. От него самого пахло не духовным разложением, а просто вином… Впрочем, голос его звучал так же ровно, как и всегда:

― После победы султан подарил четыре сотни греческих ребятишек правителям Египта, Туниса и Гренады. Мне показалось, я увидел мертвого младенца, и почувствовал, будто волна тьмы готова обрушиться на меня.

― Так и есть, ― подтвердил капеллан. ― Но мы все надеемся, что тебе удастся с ней справиться. Так что давай, поднимайся на борт галеры ― и действуй.

* * *

Окровавленный и связанный, Юлиус валялся в каком-то из дальних закоулков «Чиаретти», когда сквозь гомон голосов турков расслышал, как Годскалк к кому-то обращается по-фламандски. Оставался лишь надеяться, что этот человек ― сам Николас.

В настоящее время стряпчий не чувствовал ничего, кроме ненависти к Пагано Дориа, источнику всех своих мучений, и Николасу, который допустил, чтобы это произошло.

Как им и было велено, галера неторопливо прошла на веслах последние мили.

Это оказалось несложно. Они также не сопротивлялись, когда чиновники султана окликнули их и поднялись на борт, ― несмотря даже на то, что это случилось прежде, чем «Чиаретти» успела встать на якорь. Однако вместо таможенных дознавателей на борт поднялись янычары: крепкие молчаливые парни в белых тюрбанах, вооруженные до зубов. Вместе с ними оказался некий Турсун-бек, в меховом плаще поверх пышных одежд, в шапочке и парадном тюрбане.

Неприятности начались сразу же, как только янычары обнаружили отсутствие хозяина галеры и священника, причем Никколо они знали по имени. Джона Легранта избили за то, что он недостаточно быстро понял вопрос, заданный на очень скверном итальянском. Юлиус, хотя и поторопился с ответом, все же в свою очередь, не избежал нескольких оплеух, а когда попытался сопротивляться, его сбили с ног, связали и бросили здесь, рядом с горящей печью, у которой грелась пара щипцов. Эти люди привыкли добиваться своего любыми способами…

На верхней палубе всех старших членов экипажа собрали вместе, в окружении стражников с дубинками, пиками и кинжалами. Янычары заполонили весь корабль, пристально поглядывая за гребцами. Несколько захватчиков пробрались и в трюмы, чтобы осмотреть товар, ― теперь оттуда доносились их грубые голоса.

Юлиус ответил Турсун-беку на все его вопросы: он сказал, что мессер Николас и священник скоро вернутся. Они просто наняли паром, чтобы навестить в Пере родственницу хозяина. Он назвал имя супруга этой родственницы, генуэзца Пагано Дориа, но у Турсун-бека это не вызвало никакого интереса.

Теперь нотариус ожидал вопросов о числе гребцов, которых явно было маловато для такой галеры, ― но вместо этого откуда-то снаружи вдруг донесся голос, требующий немедленно представить стряпчего Юлиуса и шкипера Джона Легранта.

Потрясенный, нотариус заплывшими от побоев глазами уставился на своих мучителей. Неожиданно Лоппе выступил вперед и на звучном арабском языке пустился в какие-то объяснения, указывая при этом пальцем то на Юлиуса, то на лежащего без сознания Легранта.

Дышать было больно, но муки неизвестности казались куда хуже. Юлиус прохрипел:

― В чем дело?

Лоппе покосился на турка, который кивнул ему, и тогда чернокожий ответил по-итальянски:

― Представьте себе, мастер Юлиус, они вернули мне свободу!

Николас отпустил своего бывшего раба на волю еще в прошлом году…

― Что им нужно? ― спросил стряпчий.

Негр улыбнулся.

― Они хотят отправить вас с тюрьму, мастер Юлиус. Вместе с мастером Легрантом. Его казнят за то, что он сражался против султана.

― Но я-то не сражался против султана!

Лоппе пожал плечами.

― Может, и нет. Но у них письмо от кардинала Бессариона, адресованное вам и мастеру Николасу. Турки каким-то образом заполучили его.

― Бессарион… ― Сквозь завесу головной боли прорвалось далекое воспоминание о недоразумении в Болонье и о том, что он просил Бессариона поручиться за него.

― И что в этом письме? ― поинтересовался нотариус.

― Письмо очень дружелюбное, так что, наверное, это те самые новости, которых вы так ждали, мастер Юлиус. Кардинал просит рассказать мессеру Козимо де Медичи, какой вы хороший человек, и что он может во всем на вас полагаться, и когда вы будете на Востоке, то сможете немало посодействовать успехам католической церкви и отвратить жителей Востока от ложного пути. Теперь они считают, что вы шпион папы римского, посланный к грекам, чтобы убедить их присоединиться к крестовому походу. Вас они тоже хотят казнить, мастер Юлиус.

Из короткого разговора с турком Лоппе никогда не смог бы узнать так много. Похоже, эти новости он уже успел собрать по крупицам из других источников. Вероятно, ему известно и кое-что еще.

― Откуда у них это письмо? ― спросил стряпчий.

― Оно было послано в греческую патриархию, ― пояснил Лоппе. ― Как вам известно, они во всем зависят от султана. Кроме того, великий визирь уже слышал о вас и о кардинале Бессарионе. Турсун-бек ― его секретарь. Он говорит, что Пагано Дориа встречался сегодня утром с его хозяином.

Пагано Дориа. А у Юлиуса даже не хватало дыхания выругаться как следует!..

Он закрыл глаза, избавляя Лоппе от необходимости продолжать столь опасный разговор. Николас, ублюдок… Сопротивляться не было ни сил, ни возможности, ― он лишь поставит под угрозу жизнь всей команды.

И в этот самый момент послышался голос Годскалка, доносившийся откуда-то с воды, и Юлиус открыл глаза. Тобиус перегнулся через борт, а затем объявил по-фламандски:

― Они оба здесь. Но без девочки.

Так он даже не смог забрать Катерину… Это ему, Юлиусу следовало бы поручить позаботиться о малышке… Они с Николасом сильно поспорили из-за этого, но бывший подмастерье все равно настоял на своем. Николас был уверен, что знает намерения Дориа ― но ошибался.

Турок, также заслышавший чужие голоса, отвернулся от пленников. Янычары распрямились. Турсун-бек направился к сходням, нетерпеливым жестом поманив за собой Лоппе. Джон Легрант, лежавший рядом с Юлиусом, открыл глаза и поморщился.

― Что такое?

― Все пошло наперекосяк, ― ответил ему Юлиус по-фламандски. ― Они знают, кто ты такой. А меня считают опасным последователем Бессариона. На корабль они почти и не взглянули. Впрочем, скорее всего, они его присвоят, когда нас казнят.

Шкипер мрачно взглянул на него и заметил:

― Проклятье! Я, кажется, обмочился. Где Николас?

― Поднимается на борт, ― с горечью ответил нотариус. ― Но какой от него прок?

― Иисус, сын Давидов! ― внезапно послышался голос Тоби, который смотрел куда-то в сторону. Извернувшись, Юлиус попытался взглянуть, что так заинтересовало лекаря. Как раз в этот момент Годскалк поднялся на палубу. Его плащ был весь измят, а упавший капюшон обнажал заросшую тонзуру, ― вольность, которую Церковь позволяла своим сынам в морских походах. Священник, похоже, пытался одновременно уследить и за Турсун-беком, к которому сейчас оживленно обращался Лоппе, и за суматохой, происходившей где-то внизу. Юлиус увидел, как негр отступил в сторону, а затем и турок последовал его примеру. Раздался какой-то всплеск и громкие крики. Юлиус покосился на Тоби.

― Николас, ― напряженным голосом промолвил тот.

― Удрал? ― удивленно спросил Джон Легрант. Внизу крики слышались все громче… и вдруг над палубой возникла голова Николаса, всклокоченная и без шляпы. Когда он поднялся по веревочной лестнице, стало видно, что от пояса до сапог он весь мокрый, и ручейки соленой воды текут с одежды; однако на щеках горел довольный румянец, и он что-то очень живо говорил по-фламандски.

Именно благодаря этому веселому голосу и громкому смеху в Брюгге и Лувене Юлиусу без труда удавалось находить их с Феликсом. Затем он платил по счетам, выводил из таверны и старался помочь, если их тошнило…

― Он никуда не сбежал, ― заявил нотариус.

Глава четырнадцатая

Хозяина Шаретти тут же окружили янычары. Тоби, вместе с остальными мрачно ожидавший решения своей судьбы, не мог понять, почему в тот момент, когда шкиперу и поверенному угрожала смертная казнь, а остальную команду ждала едва ли лучшая участь, Николас решил искать утешения в вине… Должно быть, это все из-за Катерины, ― решил лекарь. Он попытался хоть что-то прочесть по лицу Годскалка, но капеллан казался невозмутимым. Юлиус, несмотря на боль от побоев, кипел от гнева. Легрант, похоже, с трудом соображал, что происходит. Лоппе, от которого, возможно, им следовало бы ожидать сочувствия, почему-то стоял, с самодовольным видом глядя по сторонам, и внезапно слабая искорка надежды вспыхнула в душе Тоби. Он пристально взглянул на Николаса.

Подобно своему чернокожему другу, тот казался вполне довольным жизнью, ― несмотря даже на то, что штаны его промокли насквозь после того, как он оступился, поднимаясь на борт. И хотя двое янычаров держали его под руки, он продолжал улыбаться.

Они попытались подтащить его к Турсун-беку, но ноги бывшего подмастерья подогнулись и внезапно всем весом он потянул своих пленителей вперед. Они не успели опомниться, как он оказался на палубе, ― как раз поблизости от рыжеволосого абердинца.

Николас неодобрительно поцокал языком.

― Ты обмочился, ― заявил он Легранту по-тоскански.

Рыжая голова дернулась.

― На себя посмотри! К тому же тебе никто не давал по голове дубинкой… Нас повесят, ― заявил шкипер на том же наречии.

― Не повесят, ― уверенно возразил Николас. Блуждающий взгляд его задержался на связанном по рукам и ногам Юлиусе, и он широко улыбнулся:

― Скорее посадят на кол. Зароют в песок по самую шею. Посадят в мешок вместе с бешеной собакой и бросят в воду. Выстрелят тобой из пушки. Станешь пушечным мясом, Юлиус! С Джоном этот фокус не выйдет ― он слишком мокрый.

― Они знают… ― начал стряпчий по-фламандски.

― И вы очень хорошо гребли, ― по-прежнему по-итальянски перебил его Николас. ― Заслужили награду! ― Теперь он обратился к Лоппе, стоявшему рядом с турком.

― Скажи своему новому хозяину, что он должен Юлиусу трех красоток и бочонок эля. Долг чести. Хотя, нет. Эль у них здесь слишком скверный…

Люди вокруг переглядывались в изумлении. Тоби не сводил с Лоппе потрясенного взгляда. Янычары во все глаза взирали на Турсун-бека, который, однако, пока медлил с приказом. Вместо этого он коротко обратился к Лоппе, и тот дал столь же короткий ответ. Николас, ничего вокруг не замечавший, дружески ткнул приятеля в бок. Негр обернулся.

― Ты евнух, ― игриво заявил Николас чернокожему.

Тот, встревоженно покосившись на своего бывшею хозяина, опять повернулся к Турсун-беку, который задал какой-то вопрос. Фламандец опять толкнул Лоппе.

― А что, разве не так? Как будет «большой черный евнух» по-турецки? Поможешь нам догрести до Трапезунда? Получишь трех мальчиков в награду.

― Мессер Никколо, ― внезапно обратился к нему Лоппе с легким налетом отчаяния. ― Господин Турсун-бек спрашивает, где гребцы. Скамьи наполовину пусты.

Николас уставился на него. Похоже, ему нелегко было стоять на ногах, и он сел на палубу, прямо в лужу, натекшую с мокрого плаща и штанов. Затем одной рукой бывший подмастерье обхватил колени, а другой ― неопределенно махнул куда-то в сторону.

― Ну так скажи ему! Нам всем пришлось грести, и мы держали пари…

Пока Лоппе переводил, он что-то негромко напевал себе под нос, а влажный холодный ветер трепал промокшие волосы и одежду. Тоби, наблюдавший за происходящим, внезапно содрогнулся. Наступило молчание. Турсун-бек отвернулся от негра и пристально вгляделся в Николаса, а затем отдал приказ. Двое янычар с усилием вздернули того на ноги, и фламандец прекратил петь. Затем Турсун-бек заговорил, и его толмач перевел:

― Отвечай! Половины гребцов не хватает…

― Верно, ― подтвердил Николас. ― Трех красоток, и… А ты почему не греб? ― с возмущенным видом поинтересовался он.

― Где гребцы? ― повторил толмач.

Фламандец недоуменно уставился на него.

― Как ― где? По всему Эгейскому и Мраморному морю… или в раю… Мы пытались нанять других, но они сбежали.

― В раю? ― не понял толмач.

― Ну, всегда надо уповать на лучшее, ― снисходительно подтвердил Николас.

― Почтенный Турсун-бек желает узнать, что случилось с гребцами? От чего они умерли?

― Это была хорошая смерть, спросите вон хоть у капеллана. Все до единого покаялись. Мы бросили их за борт. Смотрите, я весь мокрый…

― От чего они умерли? ― спросил толмач, почти так же встревоженно, как Турсун-бек.

― Не знаю, ― отмахнулся Николас. ― Мне нужно переодеться. Вы не смотрели в балласте? Мы там двоих присыпали песком, чтобы отвезти их в Трапезунд. Они родом оттуда, и хотели, чтобы их похоронили на родине. Турков у нас не было. Я знаю, как хоронить турка. Я видел… И шляпу повесить на могильный камень… Маэстро Капелло, мадонна Капелло, бамбино Капеллино. Похоронная музыка ди Капелло. Утренний ветерок Капелло. Кап-кап-кап…

Тоби внезапно прекратил дрожать и замер в неподвижности, чувствуя, как краска приливает к щекам. Турсун-бек, напротив, побледнел, как смерть. Он дернул головой, и по этому знаку Николаса подтолкнули к капитанской каюте. Двое янычар торопливо спустились в трюм. Так же быстро они вернулись, ― посеревшие от ужаса, и что-то быстро проговорили по-турецки. Мгновенно все вокруг переменилось.

Словно железные опилки под действием магнита, люди на борту «Чиаретти» разделились: команда отдельно и янычары отдельно, торопясь отстраниться как можно дальше от своих пленников. Николас в сухом дублете вышел на мостик, держа в руках чулки и неловко пытаясь натянуть их на себя. Турсун-бек, заметив его, отвернулся и что-то прокричал.

Толмач, с трудом сглотнув, перевел:

― Мой хозяин спрашивает ― вы разве не знаете, что у вас на борту чума?

Гул испуганных голосов был ему ответом.

― Чума? ― изумился Николас. ― Да нет, это воняют козы. Может, еще пахнет от мессера Юлиуса… А в балласте никакого запаха нет. Там просто два славных сухих трупа, которые плывут домой.

― У них чума, ― повторил толмач. ― Нам эти признаки хорошо известны. Вы не можете здесь оставаться.

― Правда? ― Николас уже натянул один чулок и теперь пытался распутать узлы шнуровки. ― Ну и ладно. Однако вам придется подыскать мне жилье. Думаю, придется пойти к великому визирю, чтобы разобраться насчет Легранта и нашего стряпчего. В какую тюрьму… Сапоги… Погодите, пока я натяну сапоги… В какую тюрьму вы их отправите? ― Хотя речь его казалась замедленной, но говорил он вполне разборчиво.

― Они останутся на борту, ― торопливо заявил толмач. ― Вы все должны оставаться на борту и немедленно плыть дальше. Никто не сойдет на берег. Воду и припасы вам доставят прямо сюда, но на корабль больше никто не поднимется.

Вид у Николаса был расстроенный и возмущенный одновременно.

― Мы рассчитывали встретиться с бальи! И с флорентийским агентом! И с мессером Бартоломео Зорзи и его деловым партнером!

― Ничего этого не будет, ― заявил толмач.

Фламандец озадаченно огляделся по сторонам.

― Ну, конечно… как скажете… А куда я поплыву ― вам все равно?

― А куда вы направляетесь? ― негромко осведомился Турсун-бек.

― В Трапезунд, ― пояснил Николас. ― Я думал, вы знаете. Мы должны представлять там Флоренцию.

― Тогда, ― заявил турок, ― полагаю, мессер Никколо, вам следует исполнить этот замечательный план. Пожалуйста, берите все припасы, которые могут вам понадобиться, и отправляйтесь прямиком в Трапезунд.

Это были его последние слова, обращенные к владельцу галеры. Затем, по его команде, пронзительно зазвучал свисток, и янычары торопливо принялись покидать корабль. Пытаясь сохранять достоинство, Турсун-бек со свитой последовал их примеру. Едва лишь лодки отплыли, Тоби подбежал к Николасу, который стоял у борта и махал гостям на прощание. Едва лишь море вокруг очистилось, ― если не считать оставленных в отдалении сторожевых лодок, которые должны были проследить, чтобы никто посторонний не поднялся на борт злополучной галеры, ― лекарь объявил:

― Трижды ура! ― И все шепотом повиновались.

Николас ничуть не смутился.

― Думаю, я это заслужил. А теперь, Христа ради, спускайтесь и выпустите их побыстрее, пока Асторре со своими парнями не задохнулись. Лоппе, я был неправ, что обидел тебя. С нынешнего дня за оказанные услуги ты можешь считаться не евнухом, а мужчиной с тремя яйцами. Святой Николай, покровитель ростовщиков… Тоби…

Его речь больше не походила на речь пьяного. Впрочем, он был трезв с самого начала.

― С Джоном все в порядке, ― заявил ему лекарь. ― А вот нашему нотариусу здорово досталось.

Джон Легрант уже сидел, развязанный, растирая руки и бережно ощупывая шишку, оставленную на затылке дубинкой янычара. Юлиусу также пришли на помощь матросы и тот, стараясь не морщиться от боли, тихо ругался себе под нос, со злостью косясь на Николаса.

― Ну, ладно, ладно, ― пробормотал лекарь. ― Мы думали, что Дориа донесет на наших солдат и подготовились соответственно. Все сработало. Еще в Модоне мы изготовили все эти деревянные крышки, ящики и бочонки в трюме. Конечно, у парней еще несколько недель будут судороги и боли в суставах, но они спасены. Я уж не говорю о том, как удачно я изобразил симптомы чумы.

― Удачно, что у нас оказалось как раз два мертвеца, ― подтвердил Джон Легрант. ― Кажется, я понимаю, почему Юлиус так недоволен. Но Дориа переиграл нас всех. В уме ему не откажешь. ― Он помолчал. ― А что это за письмо от Бессариона?

― Банк Медичи обещал поддержать нас, если мы получим добро от кардинала, ― пояснил Тоби. ― Похоже, это «добро» наконец пришло, хотя и не в самый подходящий момент. Ладно, затребуем копии из Флоренции… А теперь давайте поднимем Юлиуса.

Николас с двумя матросами отнес стряпчего в каюту. Старший из гребцов шепнул ему на ухо:

― Боже, мессер Никколо, все это было так забавно! Я едва мог удержаться от смеха.

Фламандец ухмыльнулся, и тут же смешки послышались повсюду на корабле.

― Ладно, нам всем хотелось бы расслабиться, ― сказал им Николас. ― Но никто не должен видеть со стороны, как нам весело. К тому же капитану Асторре и его людям придется до темноты оставаться в трюме. Как насчет того, чтобы втихую выпить немного вина? Мы все это заслужили. Только без шума…

Он оставался с Тоби и Годскалком, пока те приводили Юлиуса в порядок. Лекарь сказал, что видел ранения и похуже, но все равно ― у нотариуса были сломаны несколько ребер, ключица, а также имелись сильные кровоподтеки. Капеллан принес пострадавшему какое-то теплое питье. Лишь теперь Юлиус вспомнил о прочих своих тревогах.

― А что там с несчастной малышкой?

Священник ответил ему:

― Она не захотела уйти с нами. Они и впрямь поженились, и он оказался хорошим мужем. Девочка счастлива и обожает его. По ее словам, он написал письмо матери.

― И вы поверили? ― изумился Юлиус.

― А к чему ей лгать? Самого Дориа там не было.

Тоби, укладывавший инструменты в свою сумку, покосился на Николаса, удивленный его молчанием, и обнаружил, что совершенно опьяневший флорентийский консул, лежа на койке, осушает одну кружку вина за другой.

― Но ведь в Трапезунде может разразиться война, ― заявил стряпчий. ― Ей не следует туда ехать. И Дориа недолго останется таким хорошим мужем. Ему нужны лишь ее деньги. Считаю, что мы все равно обязаны ее похитить.

― Это можно, ― с серьезным видом подтвердил Тоби. ― Мы все равно должны забрать пассажиров в Пере.

― Вот как? ― удивился Годскалк.

― Они плывут в Трапезунд, ― пояснил Николас. ― Тоби узнал об этом от брата нашего грека, Зорзи. Они поднимутся на борт в темноте, со стороны Босфора, поскольку официально считается, что у нас на борту чума. Юлиус, мы никак не сможем увезти ее силой: она все равно сбежит обратно к мужу. Кроме того, зачем нам ее похищать? Мы же все равно плывем в Трапезунд. ― Помолчав, он добавил. ― Впрочем, если бы я мог помочь Катерине, вернувшись с ней в Брюгге, я сделал бы это незамедлительно.

― Ты ей ничем не поможешь, ― возразил Годскалк. ― Юлиус, если бы ты был с нами, то понял бы это.

Нотариус несколько мгновений молча смотрел на него, а затем снотворное внезапно подействовало, и он заснул. Глядя на приятеля, Тоби спросил негромко:

― А что, Трапезунду и впрямь грозит война? Что говорят францисканцы?

― Ты видел флот в Галлиполи, ― отозвался Годскалк. ― Говорят, там не меньше трехсот турецких кораблей. Султана в Адрианополе нет, но он отправил туда своего второго визиря. Что касается великого визиря Махмуда-паши, то он здесь, в Стамбуле, со всеми своими присными. Это отличный полководец: три года назад он подчинил Сербию, откуда родом его отец. Если султан развяжет войну, то, скорее всего, именно Махмуд поведет в бой войска.

Тоби заметил, что Николас внимательно наблюдает за ними, но не слушает: все это было ему хорошо известно. Тем временем капеллан продолжил:

― В большинстве своем слухи подтверждают то, о чем говорил бальи в Модоне. Султан зарится на все порты Черного моря, включая Трапезунд. Но больше всего он зол на Узум-бека, который оскорбил его. И, скорее всего, он намерен действовать быстро, опасаясь, что Запад может послушать фра Людовико да Болонья и летом послать флот на выручку.

― Сперва Узум-Хасан, а затем Трапезунд? ― уточнил Тоби.

Впервые за все это время Николас подал голос:

― Все так думают. Но вспомни: империя Трапезунд представляет собой полосу в две сотни миль вдоль побережья Черного моря и всего сорок миль в ширину. Дальше до самой Малой Азии идут горы. Вот почему Трапезунд столько времени оставался в безопасности. Военный сезон короток. Едва ли после долгого похода против Узум-Хасана султан решится еще на какие-то завоевания.

― А если он справится с ним очень быстро? ― поинтересовался лекарь.

― Тогда Трапезунду угрожает короткая осада, но Асторре говорит, что с этим справится. С другой стороны, султан может и потерпеть поражение. У Узума-Хасана немало друзей. Иначе с чего бы он вообще затеял эту свару из-за лошадей.

― Думаешь, папа римский и герцог Бургундии пошлют войска в крестовый поход? ― удивился Тоби.

― Нет, я хочу сказать, что Узум-Хасан и император Трапезунда надеются убедить султана, что Запад пришлет свой флот против него, ― пояснил Николас.

― На самом деле, нам необходим астролог, ― промолвил лекарь. ― Что случилось с твоим вещим греком? Я думал, он предскажет тебе будущее по внутренностям животных.

― Сомневаюсь, что поверил бы ему, даже если бы он это сделал. По правде сказать, никто не может знать, что случится через месяц, когда наступит время военной кампании. К этому моменту мы будем уже в Трапезунде. Я готов рискнуть и двинуться дальше, но если кто-то из вас передумал ― это ваш последний шанс. Мы не можем остаться в Пере. Нам остается лишь повернуть назад или пройти до конца и принять все, что должно случиться.

― Кажется, ты запоздал со своим предложением, ― заметил Тоби. ― Юлиус уже спит, а Легрант готовит корабль к отплытию.

― Шкипер в курсе происходящего, как и все мы, ― ответил Николас. ― Что касается Юлиуса, он не бросит Катерину в беде. И он тоже знает, что может начаться война. Мы никогда в этом и не сомневались.

― Верно, ― подтвердил лекарь. ― Просто раньше все это было не так конкретно, а сейчас мы слышим даты, числа и длинные турецкие титулы…

― А чем мы хуже Язона? ― пожал плечами Николас. ― Он справился с таким же путешествием, и Пагано Дориа готов последовать его примеру. Не понимаю, почему лучше быть напуганными и бедными, нежели напуганными и богатыми. Как вы думаете?

― О чем вообще речь? ― удивился капеллан. ― Или ты полагаешь, мы отправимся в Брюгге вплавь?

― Просто Тоби любит поговорить… ― улыбнулся Николас ― Ладно, будем считать, что все решено. Так что ― за Трапезунд, и чума на голову Пагано! И кстати…

― Да, ― ровным тоном подтвердил отец Годскалк. ― Я тоже об этом подумал. И ты сам, разумеется, едва лишь вошел в этот дом… Парусник скоро должен будет покинуть Перу.

После исчезновения янычар вскоре появились лодки, везущие воду и провизию. Как и было обещано, никто не поднялся на борт, и матросы подтянули ящики и бочонки на веревках, ― таким образом, никто из незваных гостей не обнаружил спрятанных в трюме наемников.

Стороннему наблюдателю после заката солнца флорентийская галера могла бы показаться мрачной, как человек, приговоренный к смерти…

На самом деле за плотно задернутыми занавесками там втихую праздновали свое освобождение.

Николас развлекал команду и веселил всех вокруг. Годскалк не пытался сдерживать его и не мешал пить вволю. Ночью они улеглись на соседних тюфяках, и внезапно проснувшись через пару часов, капеллан обнаружил, что его спутник до сих пор не спит.

― Как тебе это удается? ― поинтересовался священник и услышал в ответ негромкий смешок.

― Учитывая, сколько я выпил, да?

В каюте было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Отовсюду доносилось похрапывание спящих. Годскалк приподнялся, опираясь на локоть, и бросил в темноту:

― Тебе незачем терзаться. Девочка здорова, счастлива и, возможно, ей никогда не понадобится наша помощь. А если понадобится ― у нее не будет лучшего защитника, чем ты. Не твоя вина, что все так обернулось. Ты ничем не мог ей помочь.

― Откуда ты знаешь? Это моя вина, ― возразил фламандец.

Тоби, которому также не спалось, услышал этот разговор, и ему хотелось вмешаться, но он все же сдержался. Сейчас ни он сам, ни Годскалк не в силах были утешить Николаса. Впрочем, для себя он уже давно сделал вывод, что такого человека, который мог бы его утешить, вообще не существует на свете.

* * *

За несколько часов до этого Пагано Дориа вернулся к своей возлюбленной супруге после очень важного и вполне удачного разговора с великим визирем Махмудом, а также короткого визита к главе православной греческой церкви в Оттоманской империи.

Несомненно, Оттоманская империя нуждалась в греках, и потому Мехмет Завоеватель пощадил несколько стамбульских церквей и назначил патриархом некоего Георгия Схолария, который, из всех греческих теологов, был наименее склонен поддержать союз с Западной Церковью. Некогда, на знаменитом папском соборе во Флоренции, Схоларий, подобно Бессариону и Амируцесу, голосовал за объединение. Но нет человека более крепкого в своих убеждениях, чем тот, кто однажды их изменил. Султан даровал патриарху новое, украшенное самоцветами распятие, и позволил тому наставлять его в христианской вере. Познай своего врага…

Пересекая бухту Золотого Рога, Дориа обнаружил, что галеру «Чиаретти» уже не окружают патрульные суда, и решил, что, должно быть, Легранта и этого беднягу Юлиуса уже увели оттуда в цепях, а мастер Никколо бросился следом, заламывая руки. Скорее всего, Махмуд не станет трогать корабль, учитывая связи владельца с Флоренцией.

Дориа также подозревал, что венецианцы заинтересованы в благополучии компании Шаретти. Что касается судьбы двоих осужденных на смерть, то она мало его волновала. Весь смысл был в том, чтобы задержать галеру как можно дольше. Его интересовало только это, да еще возможность в очередной раз щелкнуть по носу дерзкого юнца, который пытался переиграть самого Дориа. Впрочем, мессер Пагано рассчитывал, что этот щелчок не убьет Николаса: в таких играх следует действовать очень ловко и осторожно.

Вместе со свитой он въехал во двор особняка, спешился, и тут к нему устремился капитан Кракбен, а также лакей, приставленный к Катерине. Наверху жена уже поджидала его, взволнованная и с распущенными волосами.

― Быстро, ― велел Пагано Кракбену.

Опытный капитан повиновался:

― Галера была окружена, но пленников не взяли. Говорят, на борту чума.

― Не может быть, ― заявил Дориа.

Кракбен пожал плечами.

― Может. Сейчас на Патросе эпидемия.

Слуга Катерины подбежал ближе.

― Мой господин! Он был здесь. Как вы и говорили… Мессер Никколо из компании Шаретти пришел навестить госпожу, и я позволил ему…

― Помолчи, глупец, ― велел Дориа и вновь обратился к Кракбену. ― Вот видишь, никакой чумы нет.

― Они показали тела погибших.

― Так корабль обыскали? И что нашли?

― Только два трупа, ― ответил Кракбен. ― Половины команды не хватало… То ли померли, то ли дезертировали. Им даже пришлось нанять рыбаков, чтобы на веслах пройти проливы. Остальные ― матросы и офицеры.

― Значит, они сдались, ― решил Дориа. ― Отпустили наемников, пока еще были на землях Венеции. Или он мог спрятать их на борту?

― Вряд ли такое возможно, ― покачал головой Кракбен. ― Кроме того, я посмотрел на ватерлинию. Они не разгружались после выхода из Модона, но теперь корабль сидит в воде куда выше.

Генуэзец задумчиво уставился вдаль.

― Стало быть, нам удалось его напугать. Он бросил наемников и отправляется в Трапезунд с пустыми руками.

Негромко выругавшись, Дориа взглянул на Катерину.

― Хотя, может быть, он вообще никуда не поплывет. Погоди…

― Разумеется, монсеньор, ― любезно отозвался капитан. ― Но мне следует заранее позаботиться обо всем. Поскольку хозяин зачумленного корабля навещал вашу супругу, то нас также попросили убраться из Перы. Нам дали срок до завтрашнего дня.

Прежде Пагано Дориа надеялся как можно скорее покинуть гавань, но теперь это не давало ему шанса продолжить новые знакомства, которые он успел завязать в Стамбуле. Не мог он также узнать, что сталось с исчезнувшими наемниками Шаретти… Возможно, он сумел бы даже убедить великого визиря и его чиновников, что никакой чумы на борту галеры нет…

Однако, поразмыслив, Дориа осознал, что никто, опасаясь чумы, не доверился бы слову генуэзца, ― даже такого генуэзца, чьи подарки пришлись визирю очень по вкусу. Да, подарки оказались бесполезны… Похоже, в этой игре мессер Пагано потерпел поражение. Поднимаясь по лестнице, он пытался угадать, что скажет ему Катерина.

Вся дрожа от холода, страха и нетерпения, молодая супруга взирала на Дориа с лестницы, злясь, что тот медлит подняться к ней и тратит время на то, чтобы выслушать лакея. Однако, при виде того, как он напуган, Катерина сменила гнев на милость.

Обняв жену, Пагано взглянул ей в глаза.

― Давай поговорим в комнате. С тобой все в порядке? Он ничего не сделал? И как эти глупцы могли впустить его?!

Вернувшись в опочивальню, Катерина рассказала ему обо всем, и муж ласково погладил ее по волосам.

― Как ужасно, что тебе пришлось это вытерпеть! ― воскликнул генуэзец. ― Что, если бы он попытался похитить тебя? ― И он еще крепче сжал ее в объятиях.

― Этого не произойдет, ― заверила Катерина. ― Я пристыдила его, рассказав, как счастлива в браке. Он сразу ушел.

― Какая дерзость! ― продолжал возмущаться Пагано. ― Какое ему вообще до нас дело! И как он мог вломиться к тебе в спальню в мое отсутствие?! Наверняка, слишком страшился встречи со мной.

Катерина задумалась.

― Он сказал, что не может оставаться надолго, потому что его корабль как раз на подходе. Он сказал, что хотел бы увидеться с тобой, но после этого кто-то доставил ему послание, и они оба ушли. Пагано?

― Да, милая, ― отозвался он. Ощутив запах, которым муж всегда душился перед важными встречами, Катерина осознала, что забыла спросить, как прошла встреча у великого визиря.

― Ведь это неправда, что мастера Юлиуса казнят? Они сказали: ты во всем виноват, но я, конечно, возразила, что это неправда.

Пагано ласково улыбнулся.

― Ты говоришь о стряпчем? Разве такое может случиться, милая? Конечно, на борту «Чиаретти» никого не казнят. Это просто шутка. Он забавный юноша, ― муж твоей матери… Но только не тогда, когда он пытается напугать мою Катеринетту. Хотя теперь он наконец тебе поверит… Он увидел, что ты довольна и счастлива, и теперь может вернуться в Брюгге.

Пока сам Николас не заверил ее в обратном, Катерина очень опасалась, что такое случиться. Ей бы это очень не понравилось. Она не боялась Николаса и хотела бы послушать, что скажет фламандцу ее супруг, когда они встретятся в следующий раз.

― Нет, он все равно плывет в Трапезунд, ― заверила она мужа. ― Он ведь ни о чем, кроме денег и торговли, не думает. ― Обеими руками девочка сжала ладонь Дориа. ― Я принесла тебе одни неприятности, Пагано. Николас последовал за мной… А теперь он нас нагнал, и мы не сможем опередить его в Черном море…

― Погоди, и ты сама все увидишь, ― возразил Пагано, наградив жену поцелуем. ― Когда чуть позже он извинился и покинул ее, Катерина не возражала, ибо понимала, что им вскоре предстоит отправиться в плавание, и служанкам нужно еще запаковать вещи.

Пагано вернулся в спальню поздно, но все же, несмотря на усталость, смог доставить жене удовольствие. Катерина бодрствовала еще какое-то время после того, как муж заснул, размышляя над тем, что принес этот день.

Наконец, сон сморил и ее тоже, а пробудилась она на рассвете, заслышав, как негромко ругается Пагано. Обнаженный, он стоял у открытого окна, и Катерина, залюбовавшись мужем, спросила негромко:

― Что такое?

В слабом свете трудно было разглядеть его лицо.

― Ничего. Галера отчалила, но мы их все равно догоним. Спи.

Однако Катерина уже вполне проснулась и теперь смотрела, как муж одевается. Одежда была сложена не так, как обычно, и это напомнило ей о чем-то важном.

― Пагано… Вчера мне пришлось самой выгуливать Виллекина под дождем.

Судя по резким движениям, муж был раздражен, но ответил он ей привычно ласковым голосом:

― Милая, ты должна была попросить слуг, чтобы они погуляли с твоей собачкой.

― Ной всегда гулял с ней, ― пояснила Катерина. ― Но вчера его здесь не было.

Накинув плащ, муж поцеловал ее.

― Это правда. Он нашел родичей в Константинополе и решил остаться здесь. А теперь я пойду на причал и распоряжусь насчет повозок для багажа.

― Ной встретил родственников? ― переспросила Катерина. ― В Константинополе?

Уже в дверях он обернулся к ней.

― Ты же знаешь, что на Черном море процветает торговля рабами. Так что Ной даже не удивился, встретив своего любимого брата, и решил остаться с ним. Ты ведь не будешь скучать?

Катерина восхитилась таким бескорыстием своего любимого супруга. Конечно, она и не думала скучать по Ною, ― вот только кто-то должен был выгуливать ее собачку.

* * *

В темноте, перед рассветом, галера Николаса на веслах вышла из гавани. До Тофаны их довела штурманская шлюпка, а путь по проливам они неплохо знали и сами, благодаря Джону Легранту.

После Тофаны к галере подплыла рыбачья лодка, с которой на борт перенесли несколько тюков и ящиков, а затем туда поднялись и пассажиры.

На «Чиаретти» как раз вызволяли из трюма наемников, поэтому Николас находился внизу, так что именно Юлиусу пришлось встречать гостей и размещать их вместе с багажом в нижней каюте. Затем Николас, Тоби и Годскалк поднялись поприветствовать вновь прибывших.

Все четверо оказались торговцами шелком, причем четверо из них занимались еще и квасцами. Юлиус церемонно представил гостей: мессер Бартоломео Джорджо, он же Зорзи, брат одноногого грека; Джулиано Михель из Венеции, деловой партнер мессера Бартоломео; также, разумеется, мессер Дитифецци из Флоренции, местный агент в Пере, а с ним ― его партнер-флорентиец мессер Бастиано да Фолиньи. Все эти имена Юлиус перечислил с великолепным болонским акцентом, чувствуя себя уверенно, как никогда, несмотря на боль в сломанных ребрах, ― ведь теперь кардинал Бессарион оправдал его в глазах Медичи, и он мог на равных общаться со всеми этими людьми.

Николас тут же принялся задавать вопросы. Все деловые соглашения, ради которых они встретились в Пере, были возобновлены и одно за другим подверглись обсуждению.

Под конец Бартоломео заявил:

― А вы не теряете время даром, друг Никколо. Подобно Николасу Джордже де Аччайоли, его брат был смуглокожим и бородатым, но ниже ростом и более коренастым, похожим скорее на крестьянина, чем на вельможу.

― Такие вещи и нужно делать быстро, ― ответил ему Николас. ― Рынок достаточно велик для всех. Не понимаю, почему мы должны отдавать Бурсе лишнее. В любом случае, я был рад повидаться с вами, пусть даже и ненадолго.

Зорзи улыбнулся.

― Да, сам я должен буду вас покинуть, но вместо себя оставлю пассажира Плата за проезд, надеюсь, вас удовлетворит с лихвой. Кроме того, еще двое слуг и священник, ― за них будет заплачено отдельно. Разумеется, мы заверили их, что никакой чумы на борту нет. Мне остается лишь восхититься вашим хитроумием.

― В Модоне нам помогли, ― сказал Николас, ― как вам, впрочем, прекрасно известно… В свою очередь я также должен поблагодарить вас за все, что вы нам привезли. Но мы больше не хотим вас задерживать. Скоро начнет светать.

Гости поднялись, и Бартоломео спросил:

― Есть ли у вас письма для Брюгге? Венецианские галеры уходят через две недели, и если вы направите послание мессеру Мартелли в Венецию, он проследит, чтобы их доставили как можно скорее. Дитифецци?

Флорентийский агент кивнул.

― Да, я и сам направляю несколько депеш Медичи. Да Кастро сможет их передать.

― Да Кастро? ― уточнил Николас, покосившись на Тоби.

― Да, крестник самого папы. У него прежде была красильня в Константинополе. Теперь он служит в Риме, но все свое свободное время занимается поиском минералов. А что, вы с ним знакомы?

― Да, разумеется, ― подтвердил фламандец. ― Я встречал его в Милане вместе с мессером Тобиасом. Так он возвращается домой? Жаль, что мы с ним разминулись.

― А мне ничуть не жаль, ― заметил лекарь, когда они уже стояли на палубе, проводив четверых гостей. ― Ты ведь помнишь, какой именно минерал ищет этот Джованни да Кастро.

Николас ухмыльнулся.

― Он ничего не найдет. К тому же мы все равно не сможем защитить Тольфу отсюда. Боже правый, Тоби… Стоит лишь упомянуть о квасцах, и такое впечатление, что тебя пытаются изнасиловать! А разве монополия ― это так свято?

Лекарь нахмурился, но ответить не успел, потому что на палубу поднялся Юлиус.

― Не желаете ли поприветствовать своих пассажиров? ― поинтересовался стряпчий. ― Вы же берете с них деньги за проезд, так хотя бы проявите любезность.

Тон Юлиуса показался им странным, ― но, впрочем, тот еще не пришел в себя после столкновения с янычарами.

― Если хочешь, я пойду с тобой, ― предложил Тоби.

― Нет, пусть Николас идет один, ― сварливо возразил нотариус. ― Когда-нибудь этому болвану все же придется учиться на своих ошибках!..

Фламандец широко улыбнулся, что всегда выводило стряпчего из себя, и двинулся прочь.

Он был уверен, что знает, кого именно привез на его корабль Бартоломео Зорзи, брат грека с деревянной ногой, вместе со священником и двумя дворцовыми слугами. Духовная мешанина… Любопытно, как воспримет все это Годскалк? В конце концов, он ведь хотел заполучить оракула вместо Николаи де Аччайоли…

Так размышлял Николас все то время, пока спускался по ступеням и подходил к занавесу, заменявшему дверь, и еще когда стучался, и когда занавес отдернул человек в греческом одеянии с раздвоенной белой бородой и черной шапке священнослужителя…

А затем он ощутил аромат духов ― резкий, густой, тревожный… и понял, что ждет его впереди. И ради чего все это было устроено.

Глава пятнадцатая

«Принцессы Трапезунда славятся своей красотой», ― так говорил ему одноногий грек прошлой осенью в Брюгге, когда представлял эту женщину. «Нам не хватает только Медеи», ― совсем недавно заявлял Юлиус. Ну что ж, теперь они ее получили…

Виоланта Наксосская, принцесса Трапезунда, в ту пору и еще долго после этого, оставалась в зените своей красоты. В Брюгге на ней было роскошное платье в венецианском стиле, как и полагается даме, чей муж заплатил компании Шаретти за молчание насчет месторождения в Тольфе. В Брюгге муж ее говорил о квасцах, а сама она не проронила ни слова… Но Николас помнил, как смотрела на эту женщину Мариана де Шаретти.

В этом взгляде не было зависти ни к широко расставленным византийским глазам, ни к гордому носу с горбинкой, ни к устам, цветом подобным темному винограду, ни к гибкому, словно бескостному телу… Николас, слишком хорошо понимавший свою жену, видел ее боль и догадывался, что речь не идет об обычной ревности. Боль была порождена страхом.

Об этом он думал сейчас, стоя в дверях гостевой каюты, стены которой уже наполовину завесили тканью. Двое слуг ― гладко выбритый мужчина и пожилая женщина, ― накрывали постель. Греческий архимандрит стоял неподвижно, весь в черном, с медным распятием на груди, украшенным какой-то надписью.

― Моя госпожа, пришел фламандец, ― объявил он по-гречески.

Стул, на котором она сидела, тяжелый и позолоченный, был похож на трон. Над головой висела небольшая лампа с зеленоватыми стеклышками, вправленными в серебро. Масло, горевшее в ней, издавало тонкий аромат. Сегодня на Виоланте было платье с высоким воротом, ― то ли венецианское, то ли трапезундское, отороченные мехом манжеты наполовину прикрывали скрещенные на груди руки, унизанные кольцами.

На волосах лежало тончайшее покрывало, скрепленное обручем, украшенным драгоценными камнями. На висках были выпущены тончайшие пряди золотистых вьющихся волос, а в ушах красовались тяжелые золотые серьги с рубинами. Великолепный цвет волос… Николасу невольно вспомнился орден, созданный герцогом Филиппом.

На мгновение он даже утратил дар речи.

― Мы уже встречались. Вы знаете, кто я такая? ― спросила его по-итальянски.

― Да, мадонна, ― кивнул фламандец.

― Ваше высочество, ― поправил его монах.

Снаружи доносились громкие голоса и топот множества ног. Когда поставили парус, корабль качнулся, но Николас, изготовившись заранее, удержался на ногах. Тяжелый стул также не шелохнулся, зато монах едва не упал. Пусть это послужит ему предупреждением…

― Ваше высочество, ваше имя ― госпожа Виоланта. Ваш отец правит Наксосом, ваша мать ― племянница императора Давида Трапезундского, а сами вы, подобно вашим сестрам, замужем за венецианским вельможей. Приветствую вас на борту «Чиаретти», а также вашего камерария.

― Это Диадохос, ― представила она, и монах поклонился. ― Спасибо за ваш любезный прием. С Диадохосом вы сможете обсудить все практические вопросы, касающиеся нашего путешествия. Но сперва я бы хотела побеседовать с вами, если это возможно.

Она говорила почти как Мариана во время деловой встречи. Хотя, нет… Эта женщина не привыкла к отказам. Прежде, чем Николас успел дать согласие, слуга уже выставил стул для него и для монаха.

Стул был явно не с корабля, и фламандец невольно задумался, сколько багажа они захватили с собой, и как это скажется на ватерлинии.

― Итак, ― обратилась к нему Виоланта. ― Вы привезли солдат?

Пауза перед ответом все равно выдала его, и потому Николас покосился на свиту принцессы.

― Они никому ничего не скажут, ― заверила та. ― Так значит, вы не передумали и останетесь в Трапезунде вместе с наемниками?

― Император получит своих солдат, ― заверил фламандец. ― Как вам известно, я не смог бы оплатить расходы на это путешествие, если бы не остался на весь торговый сезон.

― Стало быть, вы не попросили Зорзи рассчитаться с вами? ― сказала она. ― Ну, конечно, вы ожидаете получить в Трапезунде куда большую прибыль.

― Именно Трапезунд является конечным пунктом моего назначения. Это ничуть не мешает нашим делам с мессером Зорзи. Однако многое зависит от того, начнется ли война между султаном и Узум-Хасаном. Я был бы рад узнать о намерениях владыки Персии.

Женщина обернулась к монаху.

― Об этом лучше спросить у Диадохоса. Он состоит при жене Узума-Хасана и при его матери.

― При его матери? ― удивился Николас.

― Госпожа родом из Сирии, ― ответил монах. ― Она живет вместе с супругой Хасан-бея и ее детьми. Все они христиане.

Молодая женщина, сидевшая на троне, невозмутимо взирала на фламандца.

― Моя тетушка ― первая жена Хасан-бея. Это необычное положение для христианки в гареме… Разумеется, у него есть и другие жены.

― Понятно, ― ответил на это Николас. ― И он готовится к войне? ― спросил он у монаха.

Бородатое лицо не отражало никаких чувств.

― Узум-Хасан сражался во многих битвах. Я уверен, что он предпочел бы окончить дело миром, но если султан будет угрожать его землям, ― у него найдутся сильные союзники. Грузия, Синоп… Их посланцев встречали в Европе.

― Так вот почему он бросил вызов султану? ― заметил Николас. ― И император тоже…

― Вызов? ― переспросила женщина, чуть заметно усмехнувшись. ― А, вы о той истории с неуплаченной данью? Не знаю, и Диадохосу это тоже неведомо. Но, полагаю, что речь идет всего лишь о красивом жесте. Хасан-бей чувствует за собой силу. Император Давид ― тоже. Оба в прошлом нередко чувствовали себя оскорбленными и теперь хотели бы поквитаться. Народ и подданные в восторге, а султан, у которого и без того хватает забот, лишь погрозит пальцем, но ничего не сможет предпринять.

― По крайней мере, они на это надеются.

― Мы все надеемся, ― поправила его Виоланта Наксосская, ― так что давайте полагать, что Трапезунду война не угрожает. Вы прибудете туда с вашим грузом и предложите императору величайший дар, о котором он только мог мечтать: присутствие сотни вооруженных солдат, которые смогут обеспечить его безопасность.

― Их девяносто восемь, ― поправил Николас. ― Двух человек мы потеряли. Но в остальном вы правы.

Виоланта помолчала, затем вновь подала голос:

― Многое говорит в пользу вашей компании, однако у вас имеются и недостатки. И первейший из них ― вы сами.

В игре, которую они вели, фламандец давно предугадывал подобную линию атаки.

― Досадно, ― заметил он, ― но боюсь, что эту неприятность обойти никак не удастся. Владеет компанией моя супруга.

― Но почему же именно вы должны стоять во главе?

― А почему нет?

― Таково желание вашей жены? Вижу, что у вас счастливый брак, и она блюдет ваши интересы. Но иные могли бы счесть, что на роль посланника лучше подошел бы поверенный или чиновник, а то и священник…

― И у мастера Бевентини также немало достоинств, ― добавил фламандец. ― Но они сами выбрали меня на главную роль. Так они заработают больше денег.

Виоланта вопросительно взглянула на него, и Николас внезапно улыбнулся.

― Ваше высочество, у меня не так много талантов, но то, чем я владею, я стараюсь использовать как можно лучше. Я намерен сделать компанию Шаретти одной из самых богатых в Леванте.

Подняв руку, она не оборачиваясь, щелкнула пальцами.

― Если его уже распаковали, то мы можем предложить вам новый сорт вина. Вы не обижаетесь?

― Частенько, ― ответил Николас. ― Но стараюсь это не показывать. В нашей компании мы работаем одной командой, и люди мне доверяют. Вы это хотели узнать?

― И вы честолюбивы, и готовы сражаться, чтобы защитить свое дело. Однако, сколь бы ни были велики эти природные достоинства, они вам не помогут, если только вы не найдете способ удержать интерес императора.

Она говорила по-итальянски с сильным греческим акцентом, но совсем не так, как тот же Аччайоли. Возможно, в Трапезунде был собственный диалект. Николас забыл осведомиться об этом, но если так ― он должен его изучить… И поскольку Виоланта вела именно к этому, он спросил ее:

― Ваше высочество, как мне этого добиться? Если только вы сами не пожелаете потратить время, обучая меня.

Он припомнил, что забыл сказать Легранту три вещи, и теперь гадал, справятся ли они без него.

― Я? ― переспросила принцесса, сдвинув тонкие, как паутинки, брови. ― Впрочем, кому же еще этим заниматься? Пейте вино. Разумеется, вы многому сможете научиться, просто наблюдая за нами, но мы сейчас говорим не об одежде и не об этикете, хотя это тоже весьма важно. При дворе императора ценят утонченные удовольствия ума и духа… Я сказала что-то смешное?

«Что может невежа знать о Платоне и Аристотеле?..» Николас прекратил улыбаться.

― Прошу меня простить, но похоже, за последнее время слишком многие недовольны моим образованием.

― А читать вы хотя бы умеете? ― спросила она. ― Когда вы видите книгу, вы наверняка способны догадаться о ее содержании. Что касается остального, то я не стану утверждать, что нам с Диадохосом под силу за три недели путешествия превратить вас во второго Фичино. Но мы научим вас узнавать имена и темы сочинений, способные удержать интерес императора. Несомненно, хотя истинного знания достичь непросто, зато в определенных кругах очень легко его изобразить. В Трапезунде, возможно, мы предложим вам пару манускриптов для чтения. Их немало в дворцовой библиотеке.

― Нет, ― отказался Николас.

Тонкие губы скривились.

― Боитесь? Не нужно сомневаться в своих способностях, мессер Никколо. Если вы умеете зарабатывать деньги, то наделены всеми необходимыми талантами. Скорее, вам следует опасаться выглядеть глупцом.

― В этом у меня большой опыт и пока что он меня не подводил. Но я не хочу делать вид, будто обладаю мудростью, которой на самом деле лишен. А вот хорошим манерам и этикету я бы с удовольствием стал обучаться.

Накрашенные глаза с любопытством воззрились на него.

― Так вам не хочется узнать больше? Войти в мир отвлеченных идей, вкусить плодов чужой учености, развить собственный ум? Что же вы сможете предложить императору?

― Торговлю, деньги, наемников, ― сказал Николас.

― И, должно быть, кое-что еще, ― задумчиво добавила она. ― Вы довольно хороши собой и, как мне говорили, можете быть забавным. Так что же вы сумеете предложить императору такого, чего до сих пор не дали ему мудрецы, философы и проповедники?

Фламандец задумался.

― Я мог бы сделать для него часы, ― сказал он наконец.

Судя по ее смеху, принцесса знала о нем куда больше, чем хотела показать. Что же касается архимандрита, то его враждебность ощущалась почти физически.

Более Виоланта не пыталась навязать ему никакого мудреного обучения, однако они договорились о нескольких уроках по придворным манерам Трапезунда. По ее словам, она желала, чтобы он не уронил при дворе достоинства Венеции и Флоренции, а также чтобы император не был разочарован в новом консуле.

Николас сперва удивился, что женщина ни разу не упомянула о Лувенском университете, и лишь затем догадался, что для нее это ровным счетом ничего не значило. Точно так же это было безразлично и Юлиусу, который вечно ворчал из-за того, что Феликс, сын красильщика и ростовщика, был вынужден отправиться туда на учебу.

Николас знал, в чем тут дело. К концу обучения он пытался убедить Мариану, чтобы та позволила Феликсу бросить университет. Уговорить ее было непросто. «Мне казалось, что Лувен будет важен для него», ― заявила она, и Николас помнил, что ответил: «Полагаю, демуазель согласится, что он уже сыграл свою роль». Так ли? Возможно. Он научил его истинной скромности, ― не той, какой обладают неимущие. К примеру, бывший подмастерье научился пренебрегать ею в случае необходимости… Так было, когда Виоланта Наксосская заявила: «Чтобы продавать шелк, вы должны сами носить его». «Зависит от цены», ― парировал он.

К концу разговора принцесса внезапно нахмурилась.

― Вы поняли все, что я хотела сказать? Вы согласны на это?

― Мне нечего терять, ваше высочество, ― ответил ей Николас. ― Разумеется, при том условии, что я сохраню голову на плечах. Боюсь, все эти почести могут мне ее вскружить…

По счастью, рядом не было друзей, которые поспешили бы уверить его, что с головой у Николаса и впрямь не все ладно: capo, capo, capello, dicapitato… Виоланта лишь заметила:

― Тогда мы начнем с завтрашнего дня.

Но Николас еще не был готов завершить разговор. Он сумел задать один или два вопроса, которые интересовали его по-настоящему, и даже получил на них ответы. Однако он не стал больше испытывать терпение принцессы и наконец начал прощаться. Перед уходом он даже поцеловал ей руку с поистине придворным изяществом: бывший подмастерье всегда отменно подражал ужимкам других людей.

Наверху его уже ждали.

― Ну, что? ― поинтересовался Юлиус.

Николасу внезапно пришло на ум, что стряпчий никогда не видел госпожу Виоланту без плаща. Это помогло ему решиться. С рассеянной улыбкой он окинул взглядом своих друзей.

― Все отлично. Она хочет учиться фламандскому.

― Я готов, ― объявил Юлиус.

― У тебя ведь болит рука, ― возразил Николас. ― И кроме того, она еще хочет научиться бросать фармук.

― Сказки, ― отрезал Джон Легрант. ― У нее тетка замужем за Узум-Хасаном, ― как она может не уметь обращаться с фармуком?

― Ясное дело, ― подтвердил бывший подмастерье. ― У меня веревочка завязана на поясе, и я скачу как деревянная игрушка. Пока только на поясе, ― это ничего. Я поговорил с ней насчет квасцов…

― Не верю, ― покачал головой Тоби. ― Хотя, впрочем, от тебя можно всего ожидать. Так ты что же? Зорзи говорил, что корабль отправляется во Фландрию, это я хорошо помню: я подсчитал, что мы получим с этого небольшой доход, хватит на пуговицы…

Если корабль придет в порт назначения целым и невредимым, то дохода хватит, чтобы оплатить покупку «Чиаретти». Но Николас старался на это не слишком рассчитывать.

― Это фокейские квасцы, ― пояснил он. ― Но принцесса говорит, что есть еще запасы в Себинкарахисаре.

― Где? ― с сердитым видом переспросил капитан Асторре, который не слишком хорошо разбирался в торговле, но прекрасно ― в картах.

― Это новое название Колонейи. К юго-западу от Трапезунда, на границах империи… Там трудятся греческие рудокопы. Затем квасцы на лошадях везут в Гиресун, там платят налоги и отправляют морем в Европу.

― Гиресун ― это мусульманское название, Николас, ― поправил его Джон Легрант. ― Греки в классические времена называли этот порт Керасусом, или Керасонтом. Вишни и амазонки.

― Что? ― поднял брови Асторре.

― Лукулл и Эпикур, ― вот что, ― пояснил Тоби. ― Лучшие вишни, друг мой, берут начало из Керасуса. Лукулл обнаружил их во времена римлян и отправил саженцы в Италию. Тысячу восемьсот лет назад легионы Ксенофона проходили через Керасус. Сплошные виселицы и отрубленные головы… А теперь там торговцы, и рабочие на квасцовых рудниках… Прямо по соседству с Трапезундом.

― Продолжай, ― попросил его Юлиус. ― Что ты говорил насчет амазонок?

Гладкое розовое лицо Тоби озарилось улыбкой.

― А еще называете себя аргонавтами! Ведь там же прародина амазонок. Женщины-воительницы, такие как госпожа Виоланта и Алессандра Строцци. Они построили храм Марса в Керасусе и до сих пор проводят там какие-то странные обряды.

― Я слышал о некоем монастыре, ― продолжил Николас. Об этом говорила ему госпожа Виоланта. Она же рассказывала о знаменитых вишнях… И тут ему вспомнилось кое-что еще: ― Джон, а как все-таки пал Константинополь?

― Он пал, когда Джон прекратил трепать языком, ― заявил Юлиус.

― Причин было немало, ― невозмутимо пояснил Легрант. ― Турки перетащили свой флот по суше и проникли в залив. Это было последней каплей. Но в Трапезунде через горы у них такой фокус не пройдет.

― Правда? ― уточнил Николас. ― Значит, если кто-то захочет расстрелять Трапезунд из пушек, то вынужден будет действовать только с моря?

Глаза Асторре вспыхнули.

― Да сколько тебе еще повторять? Пригороды можно жечь, сколько угодно, но крепость захватить нельзя. То же самое в Керасусе. То же самое в Синопе. И все эти города невозможно покорить, если только не пересечь пешком всю Анатолию и не взобраться по горам. Так мы бросим якорь в Керасусе?

― Не в этот раз, ― покачал головой Николас.

― Он наверняка отправится туда один, ― предположил Тоби. Порой они и впрямь забывали, что он женат! Фламандец не стал ничего говорить.

― Ладно, ― объявил Юлиус. ― Ты возьмешь себе амазонок, а нам оставишь Виоланту. Что она из себя представляет, Николас?

― Откуда ему знать? ― хохотнул Джон Легрант. ― Его кроме квасцов ничего не интересует.

― Представь себе самую красивую женщину, какую только видел, и умножь ее красоту вдвое, ― предложил Николас. ― И я скажу вам кое-что еще…

Он произнес это намеренно серьезным тоном и дождался, пока улыбки стерлись с лиц, а Джон Легрант, сдвинув брови, поинтересовался сердито:

― Что такое?

― Она водит дружбу с Пагано Дориа, ― заявил бывший подмастерье. ― Она виделась с ним во Флоренции. Я знаю об этом, потому что приказал наблюдать за домом… Но она даже не догадывается. Так что будьте осторожны.

― И ты нам ничего не сказал! ― возмутился Юлиус. ― Так ей все известно насчет Катерины?

― Возможно. Но я уверен, что сама Катерина ничего не знает. Она по-прежнему счастлива.

― И все равно ты ничего нам не сказал, ― настаивал стряпчий.

― Я и не думал, что мы встретимся вновь. А теперь ― говорю.

― Это неважно, ― прервал его Тоби. ― Но что за этим кроется? Обычная любовная связь? Тогда им будет нелегко, учитывая присутствие Катерины. Нечто другое? Он ― генуэзский консул, а она ― супруга венецианского купца. Возможно, они в союзе против нас? Или она пытается разведать его тайны?

― Либо наоборот, ― предложил заметно побледневший Юлиус. ― Николас, квасцы! Она могла рассказать ему о квасцах в Тольфе! Конечно, генуэзцы тоже заинтересованы в том, чтобы помалкивать об этом открытии, но Дориа пойдет на все, лишь бы навредить тебе… Боже правый, а ведь ты говорил с ней и насчет этих рудников в Азии?

― Себинкарахисар? Об этом знают все на свете, ― успокоил его Николас. ― Что касается Тольфы, то не забудь: Виоланта Наксосская замужем за богатым и благородным Катерино Цено из Венеции, который заплатил нам за молчание, дабы сохранить монополию на венецианские квасцы. С какой стати ей бросать вызов и мужу, и Республике, рассказывая Дориа обо всем? Не могу в такое поверить. Любовную связь Цено, наверное, еще простил бы жене, но если он узнает, что она продает генуэзскому консулу тайны Венеции… Нет, она слишком умна, чтобы рисковать. По крайней мере, не ради такого человека, как Пагано Дориа.

― Ему ведь удалось очаровать Катерину де Шаретти, ― заявил Юлиус.

― Катерине всего тринадцать лет, ― утешил его Николас. ― А этой женщине ― где-то от двадцати пяти до двух тысяч. Кроме того, ей также известно о наемниках Асторре. Однако я не вижу, как это может нам теперь повредить. Но мы не скажем ей ни слова о том, что знаем насчет нее и Дориа. Прибережем этот козырь напоследок…

― Только не забудь потом поделиться с нами, ― попросил Тоби. ― А то в последнее время ты стал страдать от забывчивости.

Он очень старался не злиться, но это давалось ему с трудом. Конечно, друзья были правы, что расспрашивали его, но если Юлиусом двигало тщеславие, Годскалком ― пастырская забота, то Тоби действовал из простого любопытства, словно хирург, разрезающий пациента, дабы взглянуть, что у того внутри.

Кстати, из всех них лишь один лекарь так же по-свойски обращался с девицами, как некогда ― сам Николас… но женитьба все изменила. И теперь, обуздав свой гнев, фламандец с непривычной горячностью обратился к Тоби:

― Послушай, меня уже допекала на этот счет монна Александра. Я не хотел распускать слухи, которые могли бы дойти и до Брюгге насчет того, что Виоланта Наксосская встречается с любовниками во Флоренции. Лично я, вступив в брак, намерен твердо держать данные клятвы… И я не собираюсь ничего от вас скрывать: что я ем, куда хожу, где…

― Хотелось бы верить, ― хмуро перебил Тоби.

― Ну, конечно, ― подтвердил Николас, который сейчас также не ощущал никаких дружеских чувств по отношению к своему лекарю. ― Клянусь Святым Николасом, покровителем моряков и ростовщиков…

― А также девственниц и детей, ― добавил Тоби. На него всегда можно было положиться, если нужно закончить фразу.

Глава шестнадцатая

В Брюгге, в марте месяце, неприятности обрушились на голову стряпчего Грегорио. Конечно, ему следовало бы заранее подготовиться к этому. С момента получения письма от Пагано Дориа из Флоренции, дом на улице Спаньертс был подобен курящемуся вулкану.

Вопреки всем его советам, Мариана де Шаретти не сказала ни друзьям, ни домашним о побеге и замужестве своей дочери Катерины. Она неуклонно придерживалась этого решения весь февраль и первые дни марта, пока готовилась к отъезду. Пока она не вернется, узнав все доподлинно, никто ничего не должен знать, даже Тильда. Всем вокруг сообщили, что Катерину де Шаретти из Брюсселя отослали во Флоренцию, чтобы там она довершила свое обучение, и теперь мать намеревалась навестить ее.

Однажды она уже совершила подобную ошибку, не доверившись единственному сыну… Грегорио, поскольку он был всего лишь ее поверенным, не смог убедить хозяйку посвятить в тайну хотя бы Тильду. Мариана оставалась непреклонна в своем упрямстве, словно опасаясь, что если уступит хотя бы в одном, то вслед за этим обрушится и все остальное. Она словно бы не обращала внимания на возникшие проблемы. Расспросы Лоренцо ди Матео Строцци, чья мать жила во Флоренции… Недовольство деловых партнеров, которые недоумевали, с чего вдруг глава компании Шаретти отправляется в путешествие… И, разумеется, недоумение и обида Тильды, которой никогда не предлагали отправиться в такую поездку, ― разумеется, она была убеждена, что на самом деле ее мать отправляется к Николасу…

Грегорио решил, что хотя бы в этом должен разуверить девочку: ведь Николас покинет Флоренцию задолго до того, как туда прибудет ее мать…

Помимо практических вопросов, он почти ничем не мог помочь Мариане де Шаретти. Февраль был ужасным месяцем, Полный дурных мыслей и тяжелых воспоминаний.

В это время года юные девушки, такие как Катерина и Тильда, порой на карнавале находили себе супругов. В прошлом году обе дочери демуазель были еще слишком юными. В этом году Тильда, которой уже исполнилось четырнадцать лет, с нетерпением ждала празднества.

Однако Мариана де Шаретти без всяких объяснений на весь день заперлась с дочерью в доме и под предлогом болезни даже не выходила к гостям. Тильду, проплакавшую все глаза, спасло появление супруги Ансельма Адорне, которая с упорством женщины, всегда привыкшей настаивать на своем, заявила, что не уйдет из этого дома, не повидавшись с Тильдой и ее матерью.

После этого пропасть между демуазель и ее дочерью неудержимо росла по мере того, как мать готовилась к отъезду. Напряжение сделало ее чрезмерно придирчивой. Раз за разом Грегорио был вынужден выслушивать ее указания; то же самое относилось и к остальным работникам: Кристофелю, Белобра, Хеннинку и Липину. С собой демуазель намеревалась взять одну лишь Тассе, служанку из Женевы, которая приехала в Брюгге, когда разорился ее прежний хозяин; кроме того, она собиралась нанять еще нескольких телохранителей для защиты. Флоренция являлась конечным пунктом назначения, но один лишь Грегорио знал, что прежде всего демуазель намеревалась посетить Дижон и вырвать правду у своего родича, Тибо де Флери, который, невзирая на почтенный возраст и старческое безумие, все же, по словам Пагано, подписал бумаги, дающие разрешение на брак его крестницы Катерины.

Это будет весьма неприятный визит. Тибо де Флери являлся также дедом Николаса, ― и тот его разорил. Первая жена Тибо де Флери дала жизнь матери Николаса. Та самая несчастная, ныне покойная мать, отвергнутая собственным мужем рогоносцем, которому ненавистно стало само имя Николаса. Именно поэтому бывший подмастерье и оказался вынужден покинуть Брюгге. Пока бывший муж его матери жил то в Шотландии, то во Фландрии, ни Николас, ни компания Шаретти не могли чувствовать себя в безопасности.

Впрочем, никто не был заинтересован в том, чтобы обнародовать связь между Николасом и лордом Саймоном. По крайней мере, сам шотландец и его новая жена желали этого меньше всех прочих. В компании Шаретти тайну знали лишь Грегорио, Тоби и Юлиус, которым об этом поведала сама демуазель после всех прошлогодних несчастий.

Грегорио никому не сказал ни слова: даже Марго, своей любовнице, с которой жил уже несколько лет. Однако порой, когда та гадала вслух, подобно многим другим, что же связывает Вдову и ее бывшего подмастерья, Грегорио говорил:

― Я думаю, он нуждался в тепле семейного очага. В детстве он был этого лишен…

В этом году Мариана де Шаретти пожелала лично увидеться с Марго и одобрила выбор своего поверенного. В марте, когда Грегорио отслужил в компании Шаретти целый год, демуазель пригласила их обоих на улицу Спаньертс и там прилюдно поблагодарила стряпчего за его услуги…

Когда позднее Мариана наедине спросила, почему Грегорио до сих пор не женился, он вынужден был открыть ей правду: Марго до сих пор связывали узы брака, и она не могла от них освободиться.

Если бы не это обстоятельство, Мариана вполне могла бы поручить Тильду заботам Марго в свое отсутствие. Ведь даже для того, чтобы съездить в Дижон и вернуться, демуазель понадобится не меньше шести недель, а дорога во Флоренцию и обратно займет вдвое больше времени. Если же придется задержаться и начать процесс по расторжению брака, то вполне вероятно, что демуазель не вернется в Брюгге и не увидит старшую дочь до самой осени, когда придут фландрские галеры. В свою очередь, если дело дойдет до суда, Грегорио намеревался направиться во Флоренцию, вне зависимости от желаний самой Марианы.

Так обстояли дела, когда внезапно пришли сразу два письма от Николаса. В тот день Мариана де Шаретти была занята делами. На закате Грегорио отпустил писцов, но сам оставался в кабинете еще около часа, изучая бумаги и проверяя учетные книги при свете восковых свечей, ― небольшая роскошь, который дозволяла ему хозяйка компании.

У ворот зазвенел колокольчик. Привратник вышел, и вскоре после этого кто-то постучал в дверь кабинета. Это оказался один из курьеров Шаретти. Не снимая шпор и плаща, тот принялся развязывать пакет с письмами, и там обнаружилось одно послание для стряпчего, а другое ― для демуазель, ― оба из Флоренции, подписанные Николасом.

В доме все приходили в восторг, когда юный Клаас, ― то есть, конечно, Николас, муж демуазель, ― присылал весточки; так что теперь от курьера было невозможно избавиться, пока он не услышит последние новости. Грегорио послал за подогретым вином, а сам развернул пергамент и перерезал скреплявшие письмо нити.

Шифр он знал наизусть, и поэтому с первого взгляда смог оценить суть послания. Затем он перечел незашифрованный текст и пересказал курьеру, и слуге, принесшему вино все основные известия.

― Это их последнее письмо из Флоренции. Они приобрели у Медичи отличную галеру и собираются вскоре отчалить. У них на борту шелк и другой хороший товар, а также опытный экипаж. Капитана зовут Джон Легрант, он воевал в Константинополе. И самое главное ― они добились, что Медичи и посланник императора назначили компанию Шаретти представителями Республики Флоренции в Трапезунде. ― Грегорио не требовалось изображать радость. Он и сам не мог поверить тому, что прочитал. Николас все же добился своего!..

Курьер растянулся на лавке и забросил ноги повыше, расплывшись в широкой улыбке.

― Ну, удачи тебе, Клаас, маленький ублюдок!

― Грегорио? ― раздался за спиной резкий голос.

Курьер торопливо вскочил, лакей отпрыгнул в сторону. Грегорио поставил вино на стол и поднялся, по-прежнему держа в руках письмо.

― Демуазель…

Мариана де Шаретти вошла в комнату в дорожном плаще.

― Можете идти, ― велела она курьеру и слуге. Челядинец уже выскользнул наружу. Курьер, помешкав, неуклюже поклонился и, по-прежнему держа кружку с вином, подхватил дорожную сумку и бросился в коридор. На выходе он еще успел подмигнуть стряпчему, но Грегорио был не так глуп, чтобы подмигивать в ответ.

Пару раз после отъезда Николаса он видел, чтобы хозяйка так гневалась. Ее румянец в эти минуты становился еще ярче, а глаза лихорадочно блестели. Должно быть, в молодости ей это даже шло, но сейчас, когда лицо осунулось от тревог, злость делала ее некрасивой. Неужели простое упоминание имени Николаса могло вызвать такую реакцию? Затем по взгляду Марианы стряпчий догадался, что она, скорее всего, не слышала их разговора. Гнев ее был направлен лишь на него одного.

― Сядь. Это письмо от Николаса? ― Она рванула плащ на груди с такой силой, что даже затрещала ткань, но когда Грегорио попытался ей помочь, она отодвинулась и швырнула накидку на стул, а затем уселась в соседнее кресло.

― Ну, читай.

― Там есть письмо и для вас, ― заметил Грегорио. Послание лежало рядом с ней на столе. Мгновение поколебавшись, Мариана де Шаретти взяла письмо и вскрыла его ножом Должно быть, до сих пор чтение посланий от мужа было для нее некой тайной церемонией, обставленной собственными ритуалами, но сейчас всем этим пришлось пренебречь, и Грегорио в беспощадном свете восковых свечей заметил, что на лице хозяйки отразилась растерянность.

― Ладно, ― сказала она наконец. ― А теперь покажи мне свое письмо.

Прежде она не требовала ничего подобного. Стряпчий пожал плечами.

― Там все то же самое. Что это за история насчет Юлиуса и кардинала Бессариона? Он и впрямь украл деньги? И вы помогли ему выплатить их?

― Прежде я никогда не слышала ни о чем подобном, но какая разница? Если Юлиус взял то, что ему не принадлежало, он наверняка давно уже расплатился со всеми долгами. У него бы не хватило смелости обмануть кого-то по-крупному. Меня ставят в известность лишь для того, чтобы я могла подтвердить историю, предложенную Николасом. Впрочем, не сомневаюсь, что кардинал Бессарион выступил свидетелем на стороне Юлиуса. Мессер Козимо примет это назначение. Юлиус останется в компании. А теперь, пожалуйста, дай мне письмо.

― Они одинаковые, ― повторил Грегорио. ― Там еще рыночные цены, записанные шифром, и я не смогу прямо сейчас их прочесть. Главное, что Николас, похоже, так и не увиделся с Катериной, но плывет в ту же сторону. Рано или поздно он ее обнаружит. Более того, он пишет в письме, что повстречался с Дориа и готовится к неприятностям с его стороны. Этот новый генуэзский консул немало навредил Юлиусу…

Самого Грегорио все эти новости неприятно потрясли, но у Марианы де Шаретти вид был настолько невозмутимый, словно ничто больше не могло тронуть ее сердце. Стряпчий помолчал, пытаясь избрать наилучшую линию защиты.

― Демуазель, если Катерина несчастлива, Николас наверняка отыскал ее. Возможно, он уже направляется домой. Никто из нас не станет держать на него зла, если все предприятие рухнет только из-за этого.

― Если ты сейчас же не отдашь мне письмо, я пошлю за слугами, и они отнимут его силой, ― вот и все, что сказала на это Мариана де Шаретти.

И Грегорио отдал ей послание, потому что глаза ее налились слезами, и он понял, что больше не сможет удержать эту тайну при себе.

― Я уверена, ― промолвила она чуть погодя, ― что шифр ты знаешь наизусть. Прочти мне эти строки.

― Думаю, вы и сами все знаете. Демуазель, мы просто не хотели тревожить вас понапрасну… Дайте мне письмо, и я вам все прочту. ― Впрочем, даже тогда он не рискнул посмотреть хозяйке в глаза, и лишь решился спросить: ― Откуда вы узнали?

― Неужто ты и впрямь думаешь, что я пустила бы дело на самотек и не постаралась выяснить все о происхождении, занятиях, прошлом и будущем человека, который похитил мою дочь? Ведь ты на самом деле знаешь так мало… Мои люди выяснили гораздо больше.

― И что они вам рассказали?

Слезы уже высохли, и голос Марианы вновь звучал ровно:

― Что Пагано Дориа не является владельцем парусника, на котором он пустился в путь. Он лишь нанял команду и снарядил корабль до Генуи, после чего должен был отплыть в Трапезунд и там открыть представительство компании своего хозяина. ― Взгляд ее был мрачен. ― Такие вещи выяснить несложно. Корабль оставался в Антверпене под арестом с того момента, как бывший владелец был обвинен в государственной измене. Теперь его название ― «Дориа». Но прежде он носил имя своего первого хозяина: «Рибейрак».

Грегорио молчал.

― Разумеется, тебе знакомо это имя, ― продолжила Мариана. ― Джордан де Рибейрак в прошлом году был обвинен французами в государственной измене. Его бы казнили, но он сбежал в Шотландию, где у него еще остались владения. Французы забрали все его деньги, земли и корабли, но упустили торговый парусник, отплывший перед этим в Антверпен. Как выяснилось, на борту находилось оружие и доспехи.

― От Грутхусе, ― добавил Грегорио.

― Да, как и все остальные, он торговал с Луи де Грутхусе. Итак, я вижу, нет нужды пояснять тебе, кто такой виконт де Рибейрак, равно как и уточнять, что его сын является злейшим врагом моего мужа. Милорд Саймон обнаружил парусник в Антверпене. Он сразу понял, что судно принадлежит его отцу, и заявил свои права на этот корабль. Затем, познакомившись поближе с Пагано Дориа, в котором признал родственную душу, он послал его уничтожить Николаса и указал на мою дочь как на возможную приманку. Ты все это знал. Ты знал, что Саймон Килмиррен стоит за спиной у Дориа, и не сказал мне ни слова?

Грегорио молча кивнул.

― А Николас знает?

― Разумеется. Я тут же послал гонца… ― Стряпчий успокаивающим тоном добавил: ― Он все знал насчет Саймона с момента своего прибытия во Флоренцию, хотя, конечно, тогда еще нам не было известно о Катерине.

― Выходит, ты узнал правду задолго до того, как я послала тебя в Брюссель, и ничего не сказал. Ты мог спасти мою дочь.

― Вы полагаете, я не думал об этом? Но ведь корабль к тому времени уже отплыл в Италию. Я понятия не имел, что она на борту. Меня самого не было в Антверпене. Ничто не могло связать Дориа с Катериной. А вы по-прежнему получали от нее письма.

Но Мариана де Шаретти уже бросала ему новые обвинения.

― Ты рассказал Николасу правду, а он все равно отправился в путь. Зачем? Почему он все это затеял? Ведь мы стремились удалить его из Брюгге только из страха перед Саймоном.

― Нужно было платить за найм галеры, и он сделал другие вложения, ― пояснил стряпчий. ― Он был вынужден продолжать, иначе компания бы пострадала.

― Доходы с одной партии фокейских квасцов покрыли бы все эти долги. Его безопасность ― превыше всего.

Грегорио не знал, что сказать. Наконец, он нашелся:

― Нигде в Европе он не был бы в безопасности от Саймона. По крайней мере, сложилось удачно, что Николас будет рядом с Катериной. Возможно, он вернет ее домой.

Синие глаза Марианы де Шаретти смотрели на него в упор.

― Когда он отплыл из Флоренции, то ничего о ней не знал. Может, он найдет и спасет мою дочь. Но что с этого проку, если Дориа получил приказ с ним разделаться?

― Сам Николас в это не верит, ― возразил Грегорио. ― Он говорит об этом в письме. По его словам, Дориа ― опасный безумец, обожающий споры и поединки, но он не убийца.

― С чего он так уверен? Этот человек похитил двенадцатилетнюю девочку. Он работает на Саймона. Разве ты еще не осознал, ― воскликнула Мариана де Шаретти, ― что Николас просто не способен понять природу зла? Он так ничему и не научился! Он не может себе представить, что зло действительно существует! Хуже того, несмотря на все побои и оскорбления, Николас не желает плохо думать о Саймоне. Тебе это известно. Когда он узнает правду насчет Катерины, он будет удивлен и не поверит собственным глазам. Конечно, я допускаю, что ему удастся на время переиграть Дориа. Но, вероятнее всего, тот и не пустит в ход тяжелую артиллерию, покуда они не окажутся в Трапезунде, где ждет по-настоящему богатая добыча. Впрочем, сам Дориа не имеет никакого значения. Враждебность Саймона ранит Николаса куда сильнее и способна полностью обезоружить его.

Они помолчали.

― Я пытался отыскать Саймона и бросить ему вызов, ― внезапно заявил Грегорио. ― Последние несколько недель он находился в Шотландии, но говорят, что он явится сюда ради ордена Золотого Руна. Ведь Герцог собирает капитул…

― Ты хочешь поговорить с ним? Насчет Дориа и Катерины? Но ведь я сказала тебе: никто не должен знать о связи Саймона и Николаса.

― Разумеется, ― заверил ее Грегорио. ― Тайна будет сохранена. Но их ссора известна всем, ― более того, она превратилась в некую забавную легенду. Лорд Саймон и юный Николас сражаются друг с другом… Кто не знает об этом? Вот почему ― как всем давно известно ― Саймон и его супруга терпеть не могут бывшего подмастерья, но преднамеренное покушение на его жизнь было бы недопустимой оплошностью, и шотландец в этом никогда не признается.

― Так чего же ты достигнешь этой встречей?

― Постараюсь узнать нечто новое, ведь он тщеславен и захочет намекнуть, как собирается уничтожить Николаса. Пусть он скажет немного, но мы хоть будем знать, к чему готовиться.

― Однако ничего не сумеем изменить, ― промолвила женщина. ― Письмо в Трапезунд будет идти не меньше четырех месяцев.

― Все равно я постараюсь наказать шотландца, ― пообещал Грегорио. ― С помощью закона, или моего меча.

Мариана де Шаретти валилась с ног от усталости, но эти речи все же тронули ее. Гнев, порожденный страхом, давно отступил.

― Спасибо за такие слова. Я была… прости, я была слишком груба с тобой. Надеюсь, ты поймешь. Но, что бы ни случилось, мы никогда не должны забывать, что Николас считает себя сыном Саймона.

― Тоби знает об этом, и Юлиус тоже, ― кивнул Грегорио. ― Они ему помогут.

Он говорил об этом со всей уверенностью, чтобы Мариана де Шаретти не заподозрила то, что было давно уже ясно ему самому: Николас, невзирая ни на какие обещания, ни единого слова не скажет ни Юлиусу, ни Тоби о том человеке, который стоит за спиной у Пагано Дориа.

* * *

Мариана де Шаретти со своей свитой уехала через неделю. Грегорио провел с ней немало времени перед этим долгим путешествием, требовавшим основательной подготовки. Теперь, когда он был в курсе всех дел хозяйки, их отношения оставались столь же ровными и даже стали еще более сердечными. Вероятнее всего, Мариана де Шаретти чувствовала признательность к своему стряпчему за его решимость при первой же встрече допросить и предостеречь лорда Саймона. Компания Шаретти не была беззащитной…

Грегорио не знал, когда эта встреча может состояться. Герцог Филипп и впрямь намеревался созвать капитул ордена Золотого Руна во Фландрии, и среди рыцарей, которые прибудут на это собрание, были Франк и Генри ван Борселен, родичи Кателины, супруги лорда Саймона. Наверняка и сама она вместе с мужем прибудет из Шотландии.

Все эти новости очень тревожили демуазель.

― Горо, пообещай, что будешь осторожен и напишешь мне, как тут все прошло.

― Законники всегда осторожны, ― заверил он. ― Жаль, я не могу поехать с вами в Дижон.

― Нет, мы ведь уже говорили об этом. Я напишу… А ты лучше отправляйся потом в Венецию, сними там подходящие помещения и постарайся отслеживать все известия с Востока. Если ты понадобишься мне во Флоренции, я дам тебе знать, и уже через неделю ты сможешь быть там. А если я вернусь домой, то ты будешь как раз на полпути между Брюгге и Трапезундом.

Звучало вполне логично. К тому же демуазель сама это предложила.

― Так вы и впрямь хотите, чтобы я поехал в Венецию?

Сегодня Мариана была бледна и чувствовала себя очень усталой. Весь день она провела в особняке Адорне, ― именно они вызвались приютить ее дочь Тильду на время отсутствия… И все же в тоне женщины сквозь усталость пробивалось нечто еще, и Грегорио повторил вопрос, сформулировав его чуть по-другому:

― Есть ли какие-то иные причины, зачем я нужен вам в Венеции? Как некий противовес генуэзцам и Дориа?

― Да, это было бы разумно, ― подтвердила Мариана, но тут же добавила: ― Я просто хочу, чтобы ты наблюдал за всем, что там происходит. Я опасаюсь венецианцев.

― Опасаетесь? Но ведь именно Венеция затеяла все это предприятие. Они предложили нам договор по квасцам и сказали, что Флоренция нуждается в консуле. Николас не увидел тут никакой опасности. Он даже разместил в Венеции свои деньги.

― Может, я и ошибаюсь, ― предположила демуазель. ― Но ведь они с самого начала словно подталкивали нас. Этот одноногий грек… Цено… и… все остальные. Конечно, им нужны наемники Асторре. Это обеспечит безопасность в Трапезунде. Кроме того, им нужен человек, который разделил бы с ними риск морских перевозок… который закупал бы шелк-сырец и укреплял торговлю с императором… который одинаково связан был бы с Венецией и Генуей… У них могло бы даже появиться желание… перетянуть компанию Шаретти на сторону Серениссимы и рассорить нас с генуэзцами, ведь мы были их союзниками до этой истории с Пагано Дориа…

― Из-за одного человека мы не переменим отношения ко всем генуэзцам в целом, ― возразил Грегорио. ― И особой опасности со стороны Венеции я также не вижу. Она нуждается в нас.

― Вот в этом-то и кроется опасность, ― заявила Мариана де Шаретти. ― Мы нужны ей в Трапезунде. Венеция толкает нас туда. Она посылает на Восток Николаса… Грек не зря заинтересовался им с того самого дня, как увидел его в Дамме. Не думаю, что мы сумеем возвратить Катерину домой, ибо никто не хочет, чтобы Николас повернул обратно.

― А Саймон… ― внезапно голос Марианы задрожал. ― Может ли случиться, чтобы Венеция использовала Саймона?

― Нет, вам уже мерещатся всякие ужасы, ― поспешил успокоить ее Грегорио. ― Сядьте, демуазель. Я налью вам вина. Демуазель…

― Прости. Я слишком устала… ― Помолчав, она добавила: ― Я лишь хотела, чтобы он был счастлив, как в прежние времена…

― Люди, наделенные столь редким даром, обычно его не теряют и в зрелости, ― заметил Грегорио. ― Он должен был проявить себя на широких просторах… а Венеция просто открыла дверь. Иначе это сделал бы кто угодно другой. Что бы ни случилось дальше, Николас справится и вернется к вам целым и невредимым. ― Он не знал, поверила ли ему Мариана, но внешне она как будто успокоилась, даже взяла бокал вина и начала болтать о каких-то мелочах. Затем взяла плащ, письмо и вернулась к себе.

С того дня они больше никогда не оставались наедине. В день отъезда он вместе с другими работниками компании проводил хозяйку до городских ворот, куда явились также старшие члены Гильдии и торговцы, чтобы пожелать Мариане де Шаретти доброго пути.

Тильда также ехала с матерью до самых ворот, и сидела с ней на одной лошади. На выезде из города они обнялись в последний раз и расстались; Адорне увел девочку с собой.

У представителя компании Медичи на плаще была приколота черная траурная лента. Прощаясь с ним, Мариана осведомилась о причине.

― Благодарю вас за сочувствие, мадонна, но смерть пришла не в мою семью, а в дом моего господина во Флоренции. Мы скорбим по безвременной кончине Козимино, внука мессера Медичи.

Мариана де Шаретти произнесла все полагающиеся по такому случаю слова и двинулась в путь; но в душе она скорбела по совсем другому ребенку ― тринадцатилетней девочке, утратившей пусть не жизнь, но свое детство все в той же Флоренции…

Глава семнадцатая

В трех тысячах миль к востоку от Брюгге Катерина и Николас почти достигли цели своего путешествия. Подобно всем молодым людям, они тяжело переживали период взросления, ― хотя у каждого были собственные трудности. В общем, Мариана де Шаретти не напрасно тревожилась о каждом из них.

Черное море, хотя и соленое, являло собою скорее огромное озеро, соединенное со Средиземным одним-единственным проливом. От Константинополя до Кавказских гор на другом своем побережье оно простиралось на добрых семьсот миль. Северные берега, усыпанные черными валунами, лежали во владениях крымских татар, а затем переходили в богатые земли московитов. Генуэзцы, упорные торговцы, на крымском побережье основали свою колонию, Каффу, почти такую же крупную, как Севилья.

На южном побережье Черного моря высились горы Малой Азии, густо поросшие лесом. Они переходили затем в темные морские пески; здесь красовались древние греческие крепости, наполовину вросшие в скалы. За горами лежали равнины Анатолии, Персии, Сирии и шли караванные пути в Багдад и дальше на Восток. Именно расположение на окончании Шелкового Пути сделало Трапезунд сердцем Азии, более древним, чем Рим или Византия. Теперь же он оставался одиноким самоцветом в пустой императорской короне: последний незавоеванный форпост византийских греков.

Именно туда стремился парусник «Дориа» (некогда именовавшийся «Рибейраком») и галера «Чиаретти», порой шедшие бок о бок, порой обгонявшие друг друга. Ветра, всегда столь ненадежные в марте, дули по утрам в одном направлении, а после полудня ― в другом, благоприятствуя то паруснику, то галере.

Из них двоих путешествие галеры было, вероятно, более насыщенным. На ней по-прежнему трудились работники. ― Плотники и кузнецы ― уничтожавшие все следы ложных переборок в нижнем трюме. После Тофаны звуки пил и молотков затихли лишь ненадолго, чтобы Годскалк мог благословить их дальнейшее путешествие.

Пассажиры галеры не посетили эту мессу. Тягучие монотонные звуки, доносившиеся откуда-то с кормы, подтвердили подозрение команды: бородатый спутник принцессы Виоланты и впрямь оказался греческим священником, молившимся на свой манер.

Немного позднее на палубе появилась служанка; без единого слова она свернула шею курице, ощипала ее, выпотрошила, приготовила на небольшой переносной печурке и вновь скрылась с глаз.

Разумеется, никому из членов компании Шаретти и в голову не пришло пригласить принцессу к своему столу или просто для дружеской беседы.

Она не покидала отведенную ей каюту. Поздно вечером оттуда вышел священник, без единого слова прошел в кают-компанию, поклонился всем собравшимся там и там же молча, развернув тюфяк, улегся и заснул. Еще чуть погодя из-за занавески, служившей дверью в каюту, вышел евнух и уселся в коридоре, скрестив ноги. Изнутри некоторое время доносились женские голоса, говорившие по-гречески, и печальные звуки флейты.

Посреди ночи поднялся крепкий ветер, и пришлось будить матросов, чтобы те поставили новые паруса. Флейта уже давно затихла, ― так что тем более неожиданным показался внезапный крик, разорвавший ночную тишину. Николас тут же устремился на шум, но на полпути его перехватил невозмутимый Джон Легрант.

― Лекарь справится. Ничего смертельного.

― Замечательно, ― ответствовал Николас.

Глаза шотландца блеснули.

― Служанка вышла в коридор, а на нее налетел один из парней Асторре с незастегнутыми штанами. Вот видишь, что значит не позволить им сойти на берег в Модоне!

― И кто из двоих кричал? ― осведомился фламандец.

― Наемник, конечно. Она пырнула его ножом. Ничего страшного, по крайней мере, все не слишком серьезно… Асторре говорит, у этого парня и без того по свету рассеяно уже три десятка ребятишек…

― И Тоби взял все в свои руки, ― добавил Николас. ― Стало быть, у нас в запасе еще девяносто семь невредимых солдат. Ну, да кому нужны целые числа?

― Совершенство бы все испортило, ― подтвердил Джон Легрант. ― Пассажиры пыряют ножом членов команды, гребцы прячутся по норам, на борту два священника и свистулька, а впереди ― все турецкое войско. Это не корабль, а отделение скорбного дома!..

Совершенство и впрямь бы все испортило. Вспомнив о долге владельца судна, Николас посмурнел лицом и направился прямиком в каморку, отведенную Тоби, чтобы своими глазами увидеть несчастную жертву. Лекарь не стал уверять, что все будет в порядке, а лишь обреченно махнул рукой.

― Он выживет. Я никогда не слышал таких ругательств со времен Лионетто. Выучил четырнадцать новых слов. Ты женщину видел?

― Нет. Он ничего с ней не сделал?

Несостоявшийся насильник наконец прекратил ругаться и лишь издавал душераздирающие стоны.

― Да что с ней сделается?! ― возмутился Тоби. ― Вытерла нож об его же рубаху, как заправский мясник, и прямиком вернулась в хозяйкину каюту. Я еще боялся, что она того и гляди вернется вырезать ему почки. Ты сам извинишься за этого болвана? Или лучше мне?

― Ты устал, ― посочувствовал Николас. ― Столько новых ругательств выучил… Предоставь госпожу Виоланту мне.

Джон Легрант, явившийся вместе с фламандцем, хлопнул его по плечу.

― Вот это правильно. Она с тобой быстро разберется. Этой женщине палец в рот не клади. Она быстро тебя обрежет где надо, проштампует, бантиком завяжет ― и вылетишь из дверей, даже не касаясь ногами пола… Я заранее налью тебе выпить.

После таких слов все сочли бы его трусом, если бы он отложил извинения до утра. Пройдя на корму, Николас постучался в каюту принцессы.

Позже он не раз уверял себя, что не забыл постучать, ― хотя, конечно, архимандрит, не мог этого подтвердить, а евнух куда-то делся с порога. И потому, заслышав голос изнутри, Николас отдернул занавеску и вошел внутрь.

Стеклянная лампа не горела, и свет исходил лишь от жаровни рядом с кроватью. Отблески падали на подушки и смятые шелковые простыни, и на золотую корону трапезундской принцессы. Сама она стояла спиной к входу, в дальнем конце комнаты, и внимательно слушала пожилую служанку, которая наводила вокруг порядок. Сперва Николас слышал только этот ворчливый голос и видел лишь золотистые волосы принцессы, заплетенные в косу…

Затем занавеска опустилась у него за спиной, и, заслышав этот звук, Виоланта обернулась.

Ночное платье распахнулось, и воздух наполнился тонким ароматом. Во второй раз за этот день у Николаса перехватило дыхание. Не только лицо женщины, но и тело оказалось великолепным… Распахнутые полы шелкового халата не скрывали ничего, и он медленно проследил глазами, как падают тяжелые складки.

Служанка взвизгнула, завидев гостя, но Виоланта Наксосская осталась стоять с невозмутимым видом.

― Неужели я, как жена какого-нибудь торговца, должна прикрываться перед слугами? ― осведомилась она.

― Разумеется, нет, госпожа, ― поклонился Николас. Кровь гулко стучала в ушах, отдаваясь толчками во всем теле.

― Или ты был бы рад, ― продолжила принцесса, ― если бы я посчитала тебя не выше животных, не способных управлять собственными инстинктами?

― Я как раз явился просить прощения у вас и у вашей служанки за происшедшее, ― промолвил фламандец.

Он чувствовал, что бледнеет и краснеет попеременно, и призвал на помощь все свое здравомыслие, а затем вдруг осознал, что женщина в точности знала обо всем происшедшем на палубе: она слышала шум и догадалась, что скоро кто-то явится с извинениями. Наверняка она даже узнала его шаги. Николас перестал злиться сам на себя, когда понял это.

― Возможно, мне следует пригласить вашего священника, ― осведомился он.

― Зачем? ― поинтересовалась она. ― Разве этот мужчина умер, и Фрина нуждается в покаянии? Но обычно она не бывает столь неаккуратной.

― И этот раз не стал исключением, ― подтвердил фламандец. ― Я лишь хотел узнать, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь. Позвольте еще раз извиниться за недоразумение и пожелать вам доброй ночи. Простите, если я потревожил вас.

― Можете не сомневаться, ― послышалось в ответ, ― что вы ничуть меня не потревожили, ибо сие попросту невозможно.

Николас ушел, но какое-то время еще выжидал в темноте коридора, прежде чем смог натянуть на лицо улыбку. Лишь после этого он вернулся к своим спутникам, и когда на следующий день он вновь увидел Виоланту, никто больше словом не обмолвился о ночном происшествии.

* * *

На паруснике, где имелась широкая супружеская постель, подобных сложностей у основных действующих лиц не возникало. Корабль, неся на борту все необходимые припасы, редко заходил в порты, и поскольку был мало приспособлен для морских сражений, старался избегать встречных судов. Некогда в этих местах процветало пиратство, ― ведь здесь пролегали пути кораблей, перевозивших рабов, меха и мед из Каффы, а также шелка, специи и индиго.

Но Венеция не стала рисковать своими галерами в этом году; и хотя Дориа принял все необходимые меры предосторожности, Черное море в этом месяце отличалось необычной пустынностью. Небольшие дельфины резвились в чистой воде. Рыбаки тянули сети и продавали свою добычу проходящим судам. Но хотя обычно со сходом льдов в эти воды устремлялись крупные суда с Запада, сейчас их нигде не было видно. Под угрозой войны торговля, как всегда, скрестила руки на груди и отступила. Никто не станет посылать корабли с товаром, если завтра они могут понадобиться для сражения или (упаси Боже!) для бегства. «Дориа» и «Чиаретти» равным образом снаряженные и для войны, и для торговли, оказались единственными большими кораблями в этих водах.

И не все были рады их видеть. В Синопе эмир закрыл доступ в свою гавань под предлогом якобы обнаруженной заразы на борту. Эти извинения звучали фальшиво: по всему побережью, где слухи распространялись со скоростью лесного пожара, уже давно было известно, что на галере путешествует внучатая племянница самого императора, а на паруснике ― Амируцес, его казначей. Поэтому, что бы там ни утверждали в Стамбуле, но никакой чумы на борту не было. Однако такой мудрый человек, как эмир, поддерживающий обе стороны попеременно, решил не рисковать понапрасну.

Присутствие Амируцеса было для юной Катерины постоянным источником раздражения. Он завладел вниманием Пагано. Он давал ей уроки, которые ничуть не интересовали новобрачную. Подобно «Чиаретти», парусник «Дориа» превратился в плавучий университет. Взирая сверху вниз на своих Язонов, Зевс, владыка жертвенного Овна, мог бы подивиться, чем заняты эти люди?! Неужели Геркулесу был важен этикет? Или дракону?

В Синопе галера вырвалась вперед. Парусник обогнал ее тремя днями позже и первым вошел в Самсун, дабы предупредить местных чиновников, что за ним следует корабль, у которого на борту чума.

Дожидаясь своего посланца, Пагано Дориа с неудовольствием заметил, что «Чиаретти» на веслах проходит мимо. Он вскоре обнаружил, что экипаж галеры и впрямь в полном комплекте, ― и все эти лица были знакомы ему еще по Модону. Равным образом и ватерлиния оказалась на месте… Майкл Кракбен, капитан парусника, судя по всему, знал, как можно проделать такой фокус; и ему это показалось забавным… Галера даже не сделала попытки зайти в Самсун.

Заканчивался месяц март, и до Трапезунда оставалось еще пять дней пути. На обоих кораблях священники взглянули на календарь и отвели в сторонку своих хозяев. Если не случится чего-то непредвиденного, они прибудут к императорскому двору как раз во время Пасхи. Так ли это необходимо? Все постоялые дворы будут забиты, купцы заняты своими делами, император и его присные ― поглощены церемониями… Никто и не заметит прибытия нового генуэзского консула и флорентийского посланца. Да и как после трех недель в открытом море они смогут войти в порт при должном параде и великолепии?

Николас заметил на это:

― В Слёйсе фландрские галеры делают это каждый год. Нужно просто вычистить весь корабль за день до прибытия. Главное ― не лениться… ― Команда из двух с половиной сотен человек, объединенная общим репертуаром чрезвычайно похабных песенок, сочиненных специально для них хозяином корабля, в едином порыве принялась выкрикивать в его адрес ругательства, но покорилась настойчивости Николаса.

Чуть позже, когда они обедали в каюте, Легрант заметил:

― Если мы задержимся, Дориа прибудет первым, и выглядеть они будут лучше нашего. В этом отношении парусникам всегда проще…

― А мне казалось, что в Трапезунде гавань наподобие римской, ― заметил Николас. ― Ему ведь придется войти туда на веслах.

― Все равно, он будет выглядеть отлично.

― Ксенофон, ― неожиданно произнес Николас и сурово оглядел всех собравшихся. ― Не скажу, что я им восхищаюсь, но после трех недель в обществе Диадохоса могу сказать с уверенностью, что знаю его, как собственного брата. Так вот, когда Ксенофон со своими войсками проходил здесь, они все перепились местного меда.

― Две тысячи лет назад, ― заметил на это Тоби.

― Злые греческие пчелки, ― хмыкнул капитан Асторре, который всегда веселел в предвкушении доброй драки. Вершиной воспитательного мастерства принцессы Виоланты стала сцена земных поклонов в исполнении наемника, которые тому предстояло исполнять на императорских коврах.

Отсмеявшись, Асторре обратился к Николасу.

― Так что ты там удумал? Меда в марте еще не бывает.

Тоби также взирал на бывшего подмастерья, но с совсем иным выражением лица.

― Постой! А ну, постой-ка… Ты ведь уже все сделал? Что бы это ни было ― ты проделал это, не советуясь с нами?

Николас скривил рот, как заправская горгулья.

― Ну, просто кое о чем договорился, вот и все… В последний вечер путешествия генуэзские поселенцы из Керасуса пришлют на борт «Дориа» в подарок пару бочонков местного черного вина. То есть, конечно, оно будет не совсем от генуэзских поселенцев, но… Думаю, несложно будет вручить хозяину судно нечто одно, а матросам ― совсем другое. Это начисто сорвет им головы с плеч.

Капитан Асторре расхохотался, запрокинув голову, а затем направился к выходу, хлопнув Николаса по плечу.

― Славный мальчик, славный… Мне это нравится. А как только окажемся на берегу, вырвем девочку из когтей этого ублюдка и прикончим его. ― Он ухмыльнулся гнилыми зубами и вышел вон.

― Я вижу, ― заметил Юлиус, ― что наш бравый капитан заставил примолкнуть даже самого великого Николаса… Интересно, почему? Уж не забыл ли ты, пока строил все эти восхитительно забавные планы, что Катерина по-прежнему с этим негодяем Дориа? Боже правый, и как ты до такого додумался? Чтобы гребцы «Дориа» вошли в порт пьяными… Вот то-то мы его проучим! Он похитил дочь демуазель, лгал насчет меня и Бессариона, он поджег твой корабль и убил наших людей в Модоне, потом мы с Джоном чуть не расстались с жизнью в Константинополе… И это все, что ты смог придумать?!

В то время как Асторре по-прежнему обращался с ним как с ребенком, Юлиус видел перед собой взрослого мужчину. Николас побледнел, попытался ответить, но стряпчий неумолимо продолжал:

― С того момента, как эта женщина поднялась на борт, тебе стало наплевать и на Катерину, и на всех нас. Я бы не возражал, вот только ты тут вроде как считаешься за главного…

По счастью, здесь их никто не мог подслушать. За последние дни Юлиус явно изменился не в лучшую сторону. Николас едва ли не впервые в жизни не нашелся, что ответить, и потому сказал просто:

― Она ведь моя падчерица. Конечно, я начисто про нее позабыл.

Не дав молчанию затянуться, отец Годскалк вмешался:

― Вполне возможно, что благополучие девочки зависит от отношения к нам принцессы Виоланты. Понимаешь, Юлиус? Когда Дориа окажется на генуэзской территории, она может стать нашим единственным связующим звеном. Судя по манерам этого господина, едва ли он намерен часто выводить в свет свою юную супругу.

― Ни у кого из купцов нет с собой семьи, ― сказал Николас. ― В Пере было то же самое, за несколькими исключениями. Они живут с местными девушками или с постоянными любовницами. Катерина даже не заметит разницы. Я не знаю, на чьей стороне принцесса Виоланта, Юлиус, но было бы неразумно дать ей заподозрить неладное или чем-то оскорбить.

― Это ты так думаешь. А я спрошу ее напрямую, ― заявил стряпчий. ― Если она спит с Дориа и шпионит для него, мы должны выяснить наверняка. Если же она просто его любовница, то наверняка будет рада удалить отсюда Катерину.

― Не глупи, ― велел ему Тоби. ― Если уж Николас не способен сказать наверняка, какую игру она ведет, после трех недель платонических занятий, едва ли она скажет тебе хоть слово, когда ты набросишься на нее из-за угла. Ведь ты именно это и задумал, верно?

― Платонические занятия! ― хмыкнул Юлиус.

― Ну, да Аристотель, Гомер и немного Ливия, ― торопливо подтвердил Николас. ― И к тому же архимандрит не отходит от нас ни на шаг… Представляешь, как это сложно?! Если нет ― я готов нарисовать тебе картинку. Юлиус, коли она на стороне Дориа, мы не должны раскрывать перед ней свои карты. Что скажешь?

Стряпчий, который уже успел отведать черного трапезундского вина, заявил:

― Ладно, согласен. Мне надо заняться списками. ― С этими словами он поднялся и вышел вон.

― По-моему… ― начал Годскалк.

― Согласен, ― мрачно подтвердил Тоби. ― Если мы хоть на миг выпустим из виду мастера Юлиуса, то в Трапезунде он способен натворить дел. К примеру, вломиться в замок генуэзцев вместе со славным капитаном Асторре и попытаться силком увести оттуда девочку. Или вмешать в это самого императора ― Он немного подумал. ― Может, Дориа на такой исход и рассчитывает? Чтобы мы выставили себя дураками… Ведь он в своем праве. Их брак ― законный, а вы сами говорили, что девочка по уши влюблена.

― Когда Юлиус успокоится, я с ним поговорю, ― пообещал капеллан. ― Это правда: Катерина без ума от своего мужа, и он неплохо обращается с ней. Нам известно, что он обманщик и авантюрист, но, возможно, ей пока лучше пребывать в неведении. Тем более, она все равно не поверит нам на слово. Николас совершенно прав. Мы ничем не сможем помочь юной госпоже, пока она сама нас не попросит. Поэтому следует просто предоставить ей все возможности… и принцесса Виоланта ― одна из них. Однако мне бы хотелось спросить тебя, Николас: что, по-твоему, намерен предпринять Пагано Дориа? Он ведь очень зол на нас после той выдумки с чумой на борту. Как он расплатится за черное вино?

― Ты по-прежнему считаешь, что это игра? ― спросил Тоби.

― Я думаю, он все на свете воспринимает как игру, ― уточнил Годскалк. ― Включая убийство.

― Вы говорили, что вам жаль его, ― промолвил Николас, потирая кончик носа. ― Что касается вашего вопроса, то я не опасаюсь ничего серьезного. Пара мелких пакостей… не больше. Ведь он все же не сжег наш корабль дотла. Он не предал наемников Асторре, хотя и пытался избавиться от Джона с Юлиусом. Он не убил меня в Модоне.

― Ты говоришь так, словно сожалеешь об этом, ― заметил Годскалк.

― Конечно, нет, ― отрезал Николас. ― Но мне жаль того времени, которое я потратил, пытаясь предугадать возможные ловушки и отыскать способы вырваться из них. Там были и забавные идеи… Но Дориа не сделал ничего такого, чтобы остановить нас насовсем. Ему выгодно, чтобы мы добрались до Трапезунда, поскольку через Катерину он является наследником половины компании. Брюгге он тронуть не может, покуда там всем заправляет мать Катерины. Но здесь, если он попытается наложить руки на наше имущество, остановить его никто не сможет. Поэтому я предполагаю, что нам позволят развернуть дело, заполнить склад товарами и получить прибыль, ― и лишь потом он начнет принимать меры. Но далее тогда он не сделает ничего такого, что могло бы нанести ущерб самой компании или нашим товарам.

― Это очевидно, ― подтвердил Тоби. ― Он ведь сражается с тобой лично. Именно тебя он попытается облить грязью и выставить несостоятельным.

― Или подстроить несчастный случай, ― предположил отец Годскалк.

― Все возможно, ― согласился Николас. ― Но сперва он все же попытается меня дискредитировать.

Глаза Тоби вспыхнули, и бывший подмастерье ухмыльнулся.

― Ну же… Как бы ты взялся за это?

Зрачки лекаря сузились. Тонкие губы сжались в бесцветную линию:

― А чему именно учила тебя принцесса Виоланта? ― обманчиво ласковым тоном осведомился он.

― Об этом я сразу подумал, ― с серьезным видом заявил Николас. ― Именно когда она сказала, что мне нужно будет отползать от трона со спущенными штанами, я и начал ее подозревать…

Когда все отсмеялись, он добавил уже серьезно:

― Конечно, все, чему она меня учила, я проверю через флорентийцев, но сомневаюсь, чтобы там обнаружился подвох. К тому же от начала до конца при наших занятиях присутствовал архимандрит. В целом, это добрый знак.

― Да, ― кивнул капеллан. ― На месте Дориа я бы позаботился об этом.

― Он еще много чем нас сможет порадовать. Рабы-черкесы в моей спальне… Да и в вашей тоже…

Тоби заулыбался.

― Мы все будем опорочены? Доказательства несусветной развращенности? Девочки и выпивка? Опиум и гашиш?

― Все верно. Пробуй, что хочешь, но ничего не подписывай, ― потребовал Николас ― Отче, вы служите мессу по-латыни. Могут ли здесь нас ожидать неприятности?

― Вполне вероятно. Мы имеем право служить только в церкви на территории своего представительства. То же самое относится к Дориа и к венецианцам. В других местах это запрещено. Мы также не должны обсуждать религиозные вопросы, приглашать к себе и посещать членов православной церкви. И, разумеется, если службы не проводятся вовсе ― нас сочтут безбожниками.

Тоби с подозрением покосился на капеллана. Ему уже давно хотелось выяснить, исповедовался ли тому Николас. Однажды он рискнул спросить напрямую. Годскалк, разумеется, ничего не ответил.

Николас тем временем перечислял возможные опасности, ― скорее всего, уже далеко не в первый раз.

Он делал это лишь ради своих спутников. Священник не сомневался, что для себя он давно решил, как поступит с Дориа и Катериной.

― И, разумеется, наши учетные книги, ― продолжал бывший подмастерье. ― Все цифры должны быть в полном порядке и расписки ― безупречны. Мы должны блюсти порученные нам товары, как зеницу ока, хорошо платить и обращаться со слугами. Даже в пределах собственных стен мы должны отзываться об императоре и всей его свите не иначе, как с почтением и благоговением. Что еще?

― Даже это уже чересчур, ― заметил Тоби. ― Если он мыслит так же, как ты, то все равно сумеет нас на чем-нибудь подловить. Если тебя не станет и компания Шаретти останется без своего главы, Пагано Дориа тут же захватит все наши товары, деньги, служащих, договора, присвоит себе доброе отношение императора и Медичи. Я что-то сомневаюсь, что ты и впрямь хочешь вернуть Катерину. Пока она с ним, у нас есть хоть какая-то защита.

Лекарь пристально наблюдал за Николасом.

― Она ничего не знает, ― заметил тот. ― И, разумеется, он не станет нас разорять. Это мы разорим его. Отче…

― Да.

― Вы сказали, что Катерина не подозревает, что он обманщик, и ей бы лучше этого пока не знать.

― Разве ты сам не понимаешь? ― подтвердил Годскалк. ― Он не может позволить ей разочароваться в нем. Этот брак ― его единственная опора. Так что ты намерен предпринять? Подсунуть рабов-черкесов ему в постель? Избивать его матросов, пока они не сознаются в убийстве и поджоге в Модоне? Попросить принцессу Виоланту сказать правду об их отношениях? Убедить саму девочку, что твоя жизнь зависит от того, согласится ли она бросить мужа?

Он смотрел на Николаса так, словно никого, кроме них двоих, в каюте не было.

Джон Легрант до сих пор не промолвил ни слова. Николас сказал:

― На самом деле вы спрашиваете, тот ли он человек, который способен хранить верность жене и честно управлять делами демуазель? Судя по тем сведениям, которые мне удалось собрать, никогда прежде в своей жизни он не выказывал подобных качеств. Он всегда брал деньги и шел своей дорогой. Готовы ли мы ждать до той поры, прежде чем разлучить их?

― Мое мнение тебе известно, ― заявил священник. ― Дай ему шанс. И девочке тоже. Если, вопреки всем надеждам на будущие доходы, он обманет ее ― тогда окажи ей помощь. Но подстрекать его к неверности было бы неблагородно.

― Значит, черкесов в постели не будет, ― безразлично ответил Николас.

― И никаких других хитростей, какие могли бы столкнуть его с пьедестала. Надеюсь, ты хорошо меня понимаешь?

Фламандец вздохнул.

― Вы связываете мне руки.

Капеллан невозмутимо взирал на него.

― У него руки тоже связаны. Вспомни, ведь он не может ни портить твой товар, ни лишать компанию доверия торговцев. Ему нужно унаследовать процветающее дело. С другой стороны, ты волен мешать его сделкам. Девочка от этого не пострадает.

Николас смотрел куда-то в пустоту.

― Мне нужен союзник в генуэзском замке, но нам никак не проникнуть внутрь.

― А это и ни к чему, ― заявил капеллан. ― Они ведь все выходят наружу. Торговцы, слуги, ― все присутствуют на пасхальных торжествах. Капитан Асторре вполне может заметить какого-нибудь знакомого солдата, или Джон ― генуэзца, которого можно подкупить. Тебе понравится пасхальная музыка. Она опирается на акростихи.

То, что перед ним разворачивался некий поединок, было для Тоби совершенно очевидно, но он никак не мог понять истинной сути происходящего. Чуть погодя Николас отвел глаза и кивнул.

― Ладно. Такая проблема нам по плечу. В конце концов, в отличие от рук, языки у нас не связаны, ― разве что в присутствии истинной святости и благочестия.

― Святость тут ни при чем, ― дружески парировал священник. ― Это просто здравый смысл.

Не следовало забывать, что капеллан немало времени провел среди солдат, и первым среди присутствующих свел знакомство с Пагано Дориа. Должно быть, вспомнив об этом, Николас ничего не ответил, и лишь чуть заметно улыбнулся, покачав головой.

Удивительно, но этому толковому служителю божьему удавалось хотя бы отчасти управляться с фламандцем. С другой стороны, он был почти незнаком с демуазель, супругой бывшего подмастерья и владелицей компании. Еще важнее: он не знал тайны Николаса, известной Тоби, Юлиусу и Грегорио. Но больше всего лекарь опасался, что капеллан прекратит свои усилия, осознав их полную бесплодность.

* * *

Вечером, перед прибытием в гавань Трапезунда, Николас попросил аудиенции у принцессы Виоланты. Они стояли на якоре, и потому он смог воспользоваться бритвой и выскоблить щеки. Повсюду на корабле матросы щеголяли свежими порезами, играя друг для друга роль цирюльников; парадные наряды вытряхивали из сундуков; разворачивали вымпелы и флаги. На корабле пахло свежей краской, влажным деревом и смолой; повсюду доносились звуки пил и молотков, звон ведер и топот босых ног, а также нетерпеливые голоса мужчин, предвкушавших после долгого и утомительного путешествия желанное тепло, свежую еду, мягкую постель и доступных женщин.

Как обычно, архимандрит присутствовал в каюте в своих пышных черных одеждах. За все это время отсутствовал он лишь однажды ― в ночь памятного нападения с кинжалом, но, разумеется, и тогда ничего выдающегося не произошло. Виоланта Наксосская лишь дала понять Николасу, как сильно она его презирает. Это было жестоко и совершенно бессмысленно. Он и без нее сознавал все свои недостатки.

С той ночи между ними установилась рутина, которую он и сейчас дотошно соблюдал. Поприветствовав госпожу по-гречески, Николас подошел ближе и, дождавшись приглашения, неподвижно сел рядом на второй стул. На нем был выходной дублет и рубаха, однако он еще не надел короткую накидку, в которой завтра намеревался сойти на берег. Ткань была неплохого качества, и покрой вполне сносный. Однако от своей наставницы он уже знал, что не в порядке с его одеждой, и теперь она, в свою очередь, сидела и молча рассматривала его.

Виоланта Наксосская в свои юные годы успела посвятить немало людей во множество таинств. Сама она усердно занималась танцами, музыкой и рисованием. Изысканные манеры были для нее столь же естественны, как дыхание. Она требовала этого и от других, презирая тех, кто считал сие искусство излишним. Также она умела читать и писать, хорошо знала поэзию и прозу. Более того, она имела представление о том, какими знаниями должен обладать человек высокого ранга, дабы поддерживать на равных беседу в достойном обществе. Там, где заканчивались ее собственные познания, она всегда могла обратиться к Диадохосу. Что касается этого юного фламандца, чье невежество представлялось поистине безграничным, ― она мало чем могла ему помочь за три недели. Всего лишь слегка приоткрыть дверь… Попытаться понять, есть ли что-нибудь за ней… Разумеется, по-настоящему судить, насколько он умен, у принцессы не было возможности, она лишь знала, что он избегает формальных познаний. Подобные опасения нередко встречались в обществе…

Поначалу она рассчитывала поразить его, ― и таким образом сделать управляемым. Предстать перед ним почти обнаженной казалось сущей безделицей… Лишь служители Церкви могут не понимать таких вещей, а также люди, слишком наивные и плохо знающие жизнь. Не в первый раз Виоланта прибегала к подобным средствам, дабы достичь власти над мужчиной. И фламандец был потрясен, ― она видела это очень ясно. Однако ее саму поразило ничуть не меньше то, сколь быстро бывший подмастерье сумел взять себя в руки. Итак, на исходе первых суток она поняла, что видит перед собой превосходного актера. И лишь к концу недели Виоланта в полной мере оценила свое новое приобретение. Разумеется, он представлял, какие выводы она способна сделать. Похоже, и раньше находились люди, готовые усомниться в кажущемся простодушии фламандца, ― и он привык находиться под пристальным наблюдением Возможно, некогда он прятался под маской наивности, но теперь это стало невозможно. Ему предстояло подыскать себе новое укрытие. Непростая и не быстрая задача… Но однажды новая личина окажется на месте, и проникнуть сквозь нее окажется очень непросто.

Он уже понял, что нуждается в ней ради исполнения своих планов. Он также нуждался в уроках Виоланты. За три недели он взял у нее столько знаний, сколько она могла дать, и теперь принцесса чувствовала себя подобной пересохшему источнику. Под самый конец она сообщила, чего им ожидать по прибытии в город.

Купцы селились близ гавани за пределами крепостных стен Трапезунда. Флорентийский квартал был невелик, но Михаил Алигьери построил там фондако ― комплекс жилых помещений, складов и конюшен, который мог послужить временным пристанищем для самого Николаса и его спутников, пока они не подыщут себе жилище получше. Фламандец также знал, кто поднимется на борт, когда они бросят якорь в порту, и кто из членов императорского дома будет сопровождать принцессу во дворец. Именно тогда Николас рассчитывал получить приветственное послание императора, а через несколько дней ― приглашение ко двору. За это время он должен раздать дары всем, кому положено, подыскать жилье для наемников и моряков… Все это он запомнил до мельчайших деталей.

― Ваше высочество, ― обратился он теперь к Виоланте, ― как вам известно, мы тревожимся по поводу генуэзского консула, который рассчитывает на такое же обхождение. У него на борту высший императорский чиновник.

До сих пор он не задал ни одного вопроса насчет Георгия Амируцеса. Виоланта догадалась, что ее ученику хватило ума сперва узнать от нее как можно больше, ― прежде чем ступить на опасную почву.

― Не думаю, что канцлер императора возьмется очернять вас при дворе, ― промолвила она. ― Равно как и его внучатой племяннице нет нужды расточать вам хвалу. Посуду лишь используют, и забывают о ней. Это не тема для разговора среди высших.

Похоже, он намеревался ответить резкостью, но вовремя сдержался.

― В придворных отношениях все зависит одно от другого. Если его превосходительство совершает закупки для дворца, было бы полезно знать, разделяет ли он вкусы императора.

Вкусы императора могли бы поразить даже самого ловкого хитреца. Что касается Амируцеса, то он предпочитал опытных женщин.

― Его превосходительство больше любит книги и ученые разговоры, нежели вульгарную роскошь, ― заявила Виоланта. ― Он человек ученый, родился в Трапезунде, но бегло говорит по-латыни. Двадцать лет назад он представлял императора на церковном соборе во Флоренции. Там он произвел большое впечатление на папу римского и обедал с Козимо де Медичи.

― Так он знаком с кардиналом Бессарионом?

― Очень хорошо, ― подтвердила принцесса. ― Канцлер Амируцес одобряет объединение греческой и латинской церквей, подобно Бессариону… и нынешнему патриарху, прежде чем тот был вынужден отречься от своих взглядов. Также канцлер Амируцес некогда был посланником в Генуе. Весьма тонкий и умелый дипломат. Разумеется, это у него в крови. Его матушка, равно как и мать Махмуда, великого визиря султана, родом из Трапезунда. Они двоюродные сестры.

Виоланта помолчала, чтобы понаблюдать за своим собеседником. Тот слушал ее с явным интересом; на щеках на миг появились ямочки, но тут же исчезли. В этот момент принцесса поймала на себе взгляд Диадохоса. Монах уже давно раздражал ее…

― Как это печально! ― заметил неожиданно юный фламандец. ― Они в родстве между собой, но представляют враждебные стороны.

― Такое часто случается, ― подтвердила она. ― Бывает, что трапезундская принцесса выходит замуж за чужеземца, и какая-нибудь дама из ее свиты следует примеру своей госпожи. Затем султан захватывает эту страну, и один из сыновей нашей дамы отрекается от прежней веры и встает на сторону захватчика. Султан Мехмет умело пользуется такими людьми. То же самое касается и императора. Он не стал бы пенять канцлеру на кровное родство, от которого тот все равно не в силах отказаться. Родичи вынуждены учиться терпимости. Надеюсь, вы согласны с этим, мой ученик?

Он улыбнулся своей безыскусной улыбкой, за которой ровным счетом ничего нельзя было прочесть, а затем, спросив что-то еще по поводу Амируцеса, оставил эту тему как не представляющую интереса. Чуть погодя он простился с принцессой Виолантой. Она не попыталась удержать его и не сказала больше ничего важного, ― хотя, он, несомненно, рассчитывал на это. Лишь когда гость ушел, Виоланта глубоко задумалась о Венеции и о планах, которые были составлены там… Похоже, в некоторые из них придется внести изменения.

«Катерино, муж мой, все обстоит совсем не так, как мы думали. И даже не так, как думала я… С этим Никколо определенно нужно что-то решать…»

Глава восемнадцатая

И вот, дабы вкусить отравленного меда Трапезунда, прибыли два корабля из варварской Европы, оставив позади четыре месяца путешествия и зиму, сменившуюся весной. Один за другим они пересекли просторную бухту, направляясь к зеленому амфитеатру холмов, окружавшую гавань. Город классических форм и пропорций блистал впереди златом и мрамором, выделяясь на фоне темных лесистых склонов. Глазам путников предстал сказочный град, сокровищница Востока. В этих местах бывали некогда аргонавты. Здесь творились легенды, жертвоприношения и искупления. И здесь же пролегала граница ислама.

На обоих судах люди молились или хранили молчание, или подбадривали друг друга шутками и непристойностями, и на каждом корабле вино лилось рекой. И Пагано Дориа, и Николас ван дер Пул с равной улыбчивой уверенностью взирали в будущее.

Представшее ее взору зрелище всецело захватило Катерину де Шаретти. Барка, приплывшая за казначеем Амируцесом, была вся в золоте и увенчана орлом ― символом императорской династии; а их с мужем на берег доставила генуэзская лодка, потому что матросы на корабле почему-то оказались не в состоянии грести.

В небольшой гавани, именуемой Дафнусом, ступени причала были выложены белоснежным мрамором, а на стенах красовались барельефы и были высечены имена и титулы византийских императоров; разукрашенные изваяния охраняли ворота порта. Все генуэзцы выступили им навстречу, разодетые по последней итальянской моде. Однако мальчишки, помогавшие привязать причальные канаты, и носильщики, явившиеся за багажом, выглядели совсем иначе. Все они ходили босиком и с непокрытой головой и носили хлопчатые рубахи и грубые верхние туники; их кожа была самых разных оттенков ― светлая, оливковая, ореховая и почти черная. Возможно, все они были свободными людьми, как утверждал Пагано; но, возможно, и рабами. Трапезунд и Каффа продавали рабов-татар и черкесов по всему свету.

Катерина залюбовалась холмами, окружавшими гавань, и особняками, утопавшими в виноградниках и цветущих фруктовых садах. У домов были высокие двери, стрельчатые, забранные решетками, окна и небольшие внутренние дворики.

― Прямо как в Италии, ― заметила она.

Пагано, стоявший рядом, огляделся по сторонам с улыбкой.

― Ты права, дорогая. Это пригороды, где живут торговцы, богатые горожане и ремесленники. Сам город расположен выше, за крепостными стенами. Там находится дворец, цитадель, храмы и живут люди, которые служат басилевсу. Скоро нас пригласят туда.

― Басилевсу? ― переспросила она.

― Это другое название императора. Его предки жили здесь с той поры, как крестоносцы разграбили Константинополь. За этими стенами ничего итальянского ты уже не увидишь. ― И он протянул ей руку, приглашая следовать за собой, ибо лошадей им почему-то не подвели.

Оказалось, что лошади были и ни к чему, поскольку генуэзская колония располагалась прямо здесь, близ гавани. Без приглашения ее обитателям не дозволялось заходить в город, и на миг Катерина ощутила разочарование. Однако ее окружали незнакомцы, которые смотрели пристально и зорко и задавали вежливые скучные вопросы. Поэтому Катерина выпрямилась во весь рост и постаралась держаться царственно и важно, не выказав удивления даже тогда, когда узнала, что им с Пагано предстоит поселиться в самой настоящей крепости, окруженной стенами, где имелся свой внутренний дворик, склады, колодцы, пекарня, конюшни, мастерские кузнецов и плотников, а также иные сооружения, назначения которых она пока не понимало. Фондако именовался Леонкастелло или же Львиный замок, и у ворот его сидели два огромных льва, изъеденных морской солью. Над головой развевался флаг Святого Георгия, а на входе гостей приветствовала большая толпа, в которой почти не видно было женщин.

Судя по всему, нового консула никто не ждал, и потому комнаты не были готовы. Впрочем, Катерина не слишком расстроилась. Главное, вокруг наконец были крепкие надежные стены и крыша над головой, и земля больше не качалась под ногами… Ей не пришло даже в голову поинтересоваться, что творится вокруг, или попытаться руководить челядинцами, которые тут же принялись за уборку. Служанки Катерины начали распаковывать вещи. Пару раз Пагано заходил ее проведать, и с удовольствием отметил, что его молодая супруга чувствует себя вполне счастливой. В свою очередь она была рада отметить, что ее муж, вновь оказавшись в приличном обществе, сделался очарователен, как никогда, и даже речь его опять зазвучала по-придворному изящно. Вскоре он завоевал расположение всех соотечественников: из окна Катерина видела, как он перешучивается то с одним, то с другим, и люди улыбаются ему в ответ. Пагано, ее возлюбленный супруг, готов был покорить весь Трапезунд.

В тот день Катерина часто возвращалась к окну. За пределами крепостных стен она видела море. Тут и там сновали крохотные рыбачьи лодчонки; большие корабли надежно стояли на якоре на глубокой воде. Однако если у императора Трапезунда и впрямь имелся большой флот, ― как в том ее уверял Пагано, ― то этих судов нигде не было заметно.

На берегу, там, где холмы спускались к самой воде, повсюду были развешаны сети рыбаков. Там резвились дети, паслись козы, и сушилось на веревках какое-то тряпье. Из городских кварталов ветер доносил запах дыма, а также какой-то новый, незнакомый аромат ― смесь плодов, мускуса и благовоний… неотъемлемый запах Трапезунда. Однако здесь, в этом доме, Катерина как будто снова очутилась в Италии.

Поблизости жили и все прочие торговцы. Чуть подальше, на мысе, красовалось другое торговое представительство, над башнями которого, вместо креста Святого Георгия, развевался флаг с венецианским львом. Там обитали соотечественники Пагано, его соперники и враги: торговцы и бальи республики Венеция. Катерина пристально рассматривала окрестности, когда внезапно издалека послышались пушечные выстрелы и рев труб: это прибыла флорентийская галера.

Николас. Скоро слуги ее матери сойдут на берег. Мастер Юлиус, мастер Тобиус, капитан Асторре, Годскалк, капеллан, который помог Николасу пробраться в ее комнату, негр Лоппе, принадлежавший ее покойному брату… и еще этот тощий рыжеволосый шкипер. Конечно, все они поселятся не здесь, в замке, и не во дворце венецианцев, а в каком-нибудь дешевом наемном домишке в пригороде. Николас в своей нищей одежде наконец встретится с Пагано лицом к лицу и потерпит окончательное поражение. Он будет унижен и умрет от зависти…

Катерина отвернулась и решила проверить, как ее платья пережили путешествие.

* * *

Члены компании Шаретти, в свою очередь обустроившись во флорентийском фондако, по-разному реагировали на новые жизненные обстоятельства.

У Юлиуса совсем испортился характер. Тоби, которого это немало забавляло, полагал, что всему виной переход с моря на сушу, ― для некоторых мужчин странным образом это было подобно возвращению домой с войны. Впрочем, имелись и иные причины. Хотя стряпчий знал, что город пока остается для них недоступен, ему, подобно Катерине, не терпелось скорее попасть туда, своими глазами увидеть все чудеса и убедиться в успехе путешествия. Вместо этого ему, подобно всем остальным, приходилось трудиться, не покладая рук: следить за разгрузкой корабля, организовывать хранение товара, меблировать дом, нанимать слуг и закупать провизию.

Чаще всего, когда они трапезничали все вместе, то посвящали Николаса в свои проблемы. Большую часть неприятностей можно было предвидеть заранее: толкотню мелких торговцев у ворот, завышенные цены, опасливое отношение греков к чужеземцам, обиды, вспыхивающие среди наемников и экипажа галеры по самым нелепым поводам… Юлиус обладал богатым опытом и с легкостью справлялся с подобными трудностями; кроме того, он знал, как нужно обустроить контору, подготовить все счета и учетные книги для ведения торговли. Он также помогал принимать европейских торговцев, являвшихся с краткими визитами, ― среди них оказался и секретарь венецианского бальи… Однако нотариус в последнее время все чаще предпочитал говорить сам, тогда как ему скорее нужно было бы слушать других. Впрочем, когда он в очередной раз принимался высказывать свое мнение по какому-то вопросу, Николас почти никогда не отвечал ему, предоставляя Годскалку, Асторре или Тоби возможность поправить своего товарища, если в его рассуждениях имелись слабые места. Лишь когда идея оказывалась безупречной, Николас горячо поддерживал ее.

Формально он был главой компании, однако с Юлиусом по-прежнему проявлял разумную осторожность. Ведь именно стряпчий, ― хотя никто об этом и не знал, ― изначально должен был возглавить эту торговую миссию. Однажды в военном лагере в Абруцци Николас с Тоби обсуждали такую возможность: отправить Юлиуса за море, а с ним и Феликса Шаретти, чтобы тот ощутил вкус самостоятельности и научился торговле.

Но теперь Феликс был мертв, а Николас не мог появляться в Брюгге. Хуже того, обычная торговая операция вдруг оказалась весьма опасным предприятием.

Фламандец никогда не говорил этого вслух, но Тоби полагал, что в одиночку Юлиус ни за что бы не справился. И все же из всех них именно у стряпчего было больше всего честолюбия. Тоби, подобно Годскалку, интересовался лишь своей профессией и не пытался выйти за ее рамки. Кроме того, ему было любопытно наблюдать за Николасом, иначе он никогда не подписал бы договор с Марианой де Шаретти, и не отправился бы в такие далекие края. Не будь Николаса, он скорее всего нанялся бы лекарем к графу Урбино. Не будь Николаса, вся компания давно погрязла бы в долгах и распалась…

И теперь, слушая непрекращающиеся стенания Юлиуса, Тоби вспомнил кое-что еще: то хмурое выражение, с каким стряпчий день за днем наблюдал за каютой Виоланты Наксосской, куда доступ был открыт одному лишь Николасу. Лекарь охотно верил, что архимандрит и впрямь присутствовал при каждой их встрече.

Трапезундская принцесса вела себя крайне надменно. Таким, как она, доставляет удовольствие унижать поклонника, чтобы добиться власти над ним. Человека низкого рождения она способна попросту уничтожить. В свое время он видел, как такое происходит… Однако Николас, покидая эту теплую, пахнущую духами каюту, никогда не выглядел отчаявшимся, огорченным или сгорающим от желания. Впрочем, бывший подмастерье превосходно владел собой…

Вот и сейчас он демонстрировал превосходный самоконтроль, молча внимая жалобам своего поверенного. Судя по всему, Пагано Дориа вопреки всем неписанным законам, развернул торговлю в Леонкастелло еще до того, как был официально принят во дворце.

― Я никак не могу ему помешать, ― заметил на это Николас. ― И мы торговать не имеем права: нужно ждать формального согласия императора. Но вообще это досадно. Было бы любопытно узнать, чем он занимается.

― А что, если бы я смог пробраться туда? ― предложил стряпчий.

Тоби перехватил взгляд Годскалка. Юлиус, который силой врывается в генуэзское консульство и похищает законную супругу посланника Республики, ― это было их навязчивым кошмаром… Однако Николас сказал лишь:

― Ты бы мог это сделать? Вот здорово… Хотя нет, Дориа тебя узнает. Нужен человек, который живет там, кому все доверяют, и кто мог бы докладывать нам, чем занят мессер Пагано и как поживает Катерина. К примеру, управляющий… Ему ведь понадобится управляющий.

Так вот в чем заключалась его игра! Годскалк и Тоби опять переглянулись. Священник опустил глаза, а лекарь воскликнул:

― Погоди-ка! А как насчет Бессариона? Ведь венецианцы, кажется, говорили, что матушка его скончалась, и Амируцес помогает разместить челядь в других достойных домах… И там точно упоминался управляющий!

― Параскевас, ― подсказал Годскалк. ― Достойный женатый человек… Все его семейство состояло у Бессариона на службе, но они живут в городе. Туда нам никак не пробраться.

― Я справлюсь, ― заявил Юлиус. ― Незаметно… Я мог бы пробраться поутру в крепостные ворота вместе с крестьянами. Я знаю, где находится дом и смогу туда проникнуть. Мы могли бы вместе поскорбеть по кардинальской матушке. Он много рассказывал о ней в Болонье. Настоящее имя кардинала ― Иоанн. Бессарионом он назвался позднее.

Николас оглядел своих сотрапезников.

― Это кажется довольно рискованным, но если Юлиус готов попытаться ― он принес бы нам немало пользы. Дориа нуждается в управляющем, а этот человек как раз ищет работу и, возможно, даже знает итальянский. Ради кардинала и ради денег он может согласиться послужить у Дориа и пошпионить за ним. Если же дело не выгорит, придумаем что-нибудь еще.

― Я и сам хотел предложить что-то вроде этого, ― заявил Асторре. ― Нужно, чтобы кто-нибудь из наших осмотрелся в городе, прежде чем нас пригласят туда официально. Это всегда было моим правилом. Никогда не суйся вслепую в чужой дом. Так что пусть мейстер Юлиус проберется туда, а я дам ему в сопровождающие одного из своих парней, со списком, на что следует обратить особое внимание.

― Юлиус? ― обратился к нему Николас. ― Ты уверен, что справишься? Тебе ведь здорово досталось в Пере.

― Ну, они же не переломают мне кости, верно? Конечно, я справлюсь. Только пусть никто не смешит меня сильнее обычного.

И уже на следующее утро он двинулся к воротам, в мятой шляпе и грубой домотканой рубахе, в сопровождении одного из людей Асторре, который нес через плечо свернутый ковер. Выглядел он великолепно. Провожая стряпчего взглядом, Тоби заметил:

― А ведь он уверен, что сам до этого додумался.

Годскалк улыбнулся.

― Какая разница, ― ответил на это Николас. ― Мы втроем можем есть, пить и играть словами, но из нас всех лишь Юлиус действительно бывал на войне. Он крепкий, находчивый, говорит по-гречески, лично знает Бессариона и готов ради Катерины рисковать своей шкурой…

Годскалк смерил Николаса долгим, задумчивым взглядом.

― Согласен, ― заметил он наконец.

― А я ― нет, ― заявил Тоби. ― Я не люблю суеты. Лучше оставьте мне черную работу, а Юлиус пусть ловчит и хитрит, сколько ему угодно.

― Думаю, ― возразил капеллан, ― ты неверно понял Николаса. Он хотел лишь сказать, что мы ― единая команда, но у каждого свои способности. А что такое? Ревнуешь к наксосской принцессе?

― Ты хочешь сказать… ― вздрогнул Тоби.

― Он хочет сказать, ― пояснил Николас, ― что Юлиус наверняка попытается пробраться во дворец. Ничего страшного. Асторре все объяснил своему парню, и в случае необходимости тот остановит нашего ретивого нотариуса. Он говорил об этом совершенно спокойно.

― Будь ты проклят, мальчишка! ― бросил лекарь.

― Как угодно, ― парировал фламандец. ― Но сперва давай закупим шелк, разделаемся с Дориа и поможем тебе отыскать все лучшие бордели. А вот затем можешь заниматься черной работой, а мы будем ловчить и хитрить.

Юлиус вернулся ближе к вечеру, уставший, но веселый. Город ему очень понравился. Он исходил его вдоль и поперек, ― почти весь, не считая дворца; был в доме покойной матушки Бессариона, познакомился с Параскевасом, отвел его в таверну и уговорил принять их предложение. Сегодня же новый управляющий пообещал вместе с женой и сыном отправиться к новому генуэзскому консулу и попробовать наняться на работу. Сам Параскевас был именно таким человеком, который мог служить у достойной пожилой женщины, ― дородный, образованный трапезундец, с любовью вспоминавший прежнюю щедрую хозяйку и сожалевший об отъезде кардинала.

― Что ты там говорил о щедрости? ― вмиг насторожился Тоби.

― Ну, конечно, он запросил немалых денег, но я решил уступить, ― пояснил Юлиус. ― В конце концов, он ведь будет рисковать жизнью. Если Дориа обнаружит, что он ― наш соглядатай, бедняге придется туго.

― Похоже, вы с ним подрались, прежде чем он согласился, ― заметил Николас.

Стряпчий потер синяк на скуле и ухмыльнулся, глядя на свою рваную тунику.

― Он упал со стены, ― пояснил Асторре.

― Со стены? ― послушно уточнил Годскалк. На сей раз Тоби предоставил возможность хитрить и лукавить священнику.

― Это было в Верхней Цитадели, ― сказал Юлиус. ― Я не смог попасть во дворец через ворота. Наемник Асторре тоже чуть не свалился, но сумел меня подхватить. Вообще-то, по этой стене взобраться можно, но необходима сноровка ведь об этом вы тоже просили меня разузнать… Короче, мне показалось, что это будет несложно.

― С зажившими не до конца ребрами и трещиной в ключице? ― изумился Николас. ― Не надо было наемнику ловить тебя. Но я рад, что ты успел связаться с Параскевасом. У нас тут есть новости. Завтра нас пригласили в город, чтобы присутствовать на богослужении вместе с императором и его свитой. Затем, после обеда, мы должны будем посетить праздничное представление. Лучники Асторре также примут в нем участие. Мы же будем наблюдать за происходящим, как личные гости императора. Если хочешь, в это время ты можешь еще полазать по стенам.

― И когда все это случилось? ― поинтересовался стряпчий.

― Ты пропустил появление императорского гонца с дарами и посланием от басилевса. В перерыве между богослужением и представлением я должен буду явиться во дворец со своими верительными грамотами и надеюсь, что смогу добиться там всех обещанных торговых привилегий.

― Ты пойдешь сам? А как же мы?

― Для начала они хотят видеть лишь кого-то одного, ― пояснил Николас. ― Затем всех остальных построят в шеренгу, и женщины сами выберут, кого хотят видеть на следующий день. А с чего такая спешка? Если повезет, мы спокойно доживем тут до старости.

― Вот тогда уж точно будет слишком поздно, ― заметил Тоби. Но вообще, следовало признать: чаще всего Николас прекрасно знал, что делает. Наблюдать за ним было все интереснее… в ожидании, на чем же он наконец споткнется.

* * *

В тот же день к Пагано Дориа явился тот же самый гонец, с теми же приглашениями, и также преподнес в дар шелковую вышитую накидку зеленого цвета, подходящую к празднеству. Только для Пагано, а не для Катерины… Хотя и она, в свою очередь, получила подушечку и отрез ткани. О рубинах пока не было и речи.

Кроме того, никто не пригласил ее на аудиенцию во дворец. Она могла увидеть императора лишь в церкви и в ложе на представлении. А ведь это даже будет не турнир! У них в Трапезунде вообще нет турниров… Катерина дулась, и Пагано пришлось напомнить ей, что она наконец увидит город и познакомится с другими торговцами. Она может надеть свое лучшее платье и серьги.

Обрадованная, жена воскликнула:

― Как ты думаешь, а Николас будет в церкви?

При этих словах Пагано застыл на мгновение, словно мысль эта оказалась для него неожиданной или неприятной.

― Возможно, ― подтвердил он. ― Все иноземные торговцы и все гильдии будут там. С другой стороны, император весьма разборчив, и, должно быть, уже понял, в чем разница между мной и флорентийским консулом. Бедняжка Никколино… Казначей ничуть не верит в его успех.

После отплытия из Перы Амируцес с большим усердием обучал Пагано, как вести себя при Трапезундском дворе. Николас, скорее всего, не имеет об этих тонкостях ни малейшего понятия. Катерина была уверена в этом, пока случайно не заметила какую-то фигуру в плаще на борту флорентийского судна. За этим пассажиром также приплыла позолоченная барка.

Катерина позвала мужа к окну, но он подоспел слишком поздно. Она спросила, не мог ли кто из членов императорской семьи путешествовать на борту «Чиаретти», но он со смехом ответил, что в лучшем случае это мог оказаться какой-нибудь мелкий чиновник или писец. Катерина обиделась, что супруг не принимает ее всерьез.

― Николас всегда был хитрецом. Иногда он делает такие вещи, которых никто от него не ожидает, ― заметила она.

Но Пагано лишь посмеялся и поцеловал жену в щеку.

― Видела бы ты его в Модоне! ― Но тут же поправился с сияющим видом: ― Впрочем, конечно, ты ведь его там видела… Бедняжка! Он так напугал тебя в Пере ― не думаю, что буду любезен с ним при встрече. Ты не в обиде?

― Он ведь мне не отец, ― отрезала Катерина.

На следующий день Пагано Дориа и его молодая жена вместе со свитой миновали широкие улицы пригорода, Мейданский стадион и узкий восточный мост, ведущий к городу, ― и полной грудью вдохнули пряные ароматы Трапезунда.

Крепостные стены, окружавшие большой, вытянутый в длину город, были выстроены на манер константинопольских. Сам город размещался на скалистом плато, которое ближе к горам начинало резкий подъем. На самой высокой точке располагалась Верхняя Цитадель, включавшая в себя и дворец. Посредине, среди домов и цветущих рощ, лежал монастырь и храм Хризокефалос, имперская базилика, куда и привел флорентийцев восточный мост. Нижняя Цитадель спускалась к самому побережью, отделенная от него охряной кирпичной стеной с двойными крепостными укреплениями.

Стена и Черное море защищали город с севера. С запада и с востока защитой служили не только стены, но и два ущелья головокружительной глубины, пробитые в скалах громокипящими реками, стекавшими с гор и впадавшими в море. И наконец с юга Трапезунд защищали непроходимые горы, густо поросшие лесом.

В этом надежном убежище династия Комненов сумела выжить в Трапезунде, на протяжении двух с половиной столетий служа надежным мостом между Европой и Азией. Женщины императорской семьи славились своей непревзойденной красотой, а мужчины ― справедливостью и отвагой, и город, где они жили, воистину воздавал им честь, ― так думала Катерина, ступая по выложенной мрамором мостовой под перезвон колоколов, знаменовавших понедельник Пасхи.

По обе стороны улицы, за высокими стенами, виднелись колонны, карнизы, резные каменные гирлянды и статуи. Чуть дальше располагались купальни, галереи, колодцы, рынки, внутренние дворы, монастыри, странноприимные дома, увенчанные золотыми куполами и башнями. Улицы здесь были узкими и шли в гору; их заполняла праздничная толпа в многоцветных одеждах, восхищенными взглядами провожавшая процессии чужеземцев, входивших в монастырские ворота. Императорская дорога, что вела вверх ко дворцу, пока еще пустовала, но была сплошь увешана по сторонам улицы узорчатыми коврами и выстлана зелеными ветками; а вдоль дороги выстроились стражники в блестящих доспехах с луками, копьями и топорами, рукояти которых были украшены золотом.

Пагано стоял рядом с Катериной в подаренном императором плаще и с тяжелой цепью, украшенной изумрудами. Свиту челядинцев возглавлял Параскевас, коренастый любезный управляющий и толмач, которого подыскал для них Амируцес. Во дворе базилики именно Параскевас помог Катерине слезть с мула, на котором она ехала, и занять место под фиговыми деревьями между монастырских строений.

Неподалеку она заметила бронзового дракона, у которого из пасти лилась вода, а на постаменте красовалась греческая надпись в честь какого-то императора. Катерине это напомнило истории, которые она слышала на корабле, и теперь она поразилась, ― как же могли они казаться ей скучными в то время!

Посреди монастырской площади стояла церковь Златоглавой Девы. Увенчана она была позолоченным куполом, а стены сплошь покрывали сцены из Священного Писания, исполненные коричневой, темно-красной, охряной, оливковой и темно-синей смальтой.

На этом фоне богатые наряды торговцев выделялись еще ярче, словно пучки крашеной шерсти на карточках в материнской конторе, которые показывают покупателям. Каждая страна и гильдия отличалась своим цветом. Все генуэзцы носили алый лукканский бархат, венецианцы предпочитали ярко-желтый цвет, а их бальи щеголял в платье, отороченном мехом и украшенном золотым шитьем. На другой стороне двора обнаружилась также небольшая группа людей, одетых совершенно вразнобой, среди которых выделялся один, ― в плаще столь же роскошном, как и у Пагано Дориа. Разумеется, это был Николас.

Скрепя сердце, Катерина была вынуждена признать, что держится бывший подмастерье почти так же уверенно, как и ее собственный супруг. Не будь он мужем ее матери, она могла бы даже гордиться им… Лицо, полускрытое полями новой бархатной шляпы, не выражало ровным счетом ничего. Широко распахнутые глаза смотрели прямо на Катерину. Она дернула мужа за руку.

― Смотри!

Пагано уже заметил флорентийцев.

― Вижу.

― На нем же…

Он улыбнулся.

― Ну да, на нем тоже плащ от басилевса. Думаю, Катеринетта, что нас с твоим отчимом примут во дворце вместе. Чего еще желать?

― Но…

― Что такое? Он не может причинить мне никакого вреда. А от меня получит по заслугам. А теперь смотри ― вот идет император.

Дорога, ведущая во дворец, уходила резко в гору. Снизу кавалькада казалась сперва похожей на длинную змею, разворачивающую свои кольца в сероватом воздухе, неуместную, как мазок краски на старом холсте. Затем сквозь перезвон колоколов начали доноситься и другие звуки ― флейты и барабаны; и над процессией затрепетали украшенные бахромой и расшитые золотом шелковые флаги.

Брюгге вовсе не был глухой провинцией. Катерина видела, как герцог Филипп со свитой въезжает в Принценхофф, ― его эскорт растягивался на добрую милю. Она также видела прибытие князей и капитанов венецианских галер. Она кое-что смыслила в дорогостоящих тканях и знала, каким образом стараются выделиться на фоне себе подобных западные вельможи. Слышала она также об утонченных византийских ритуалах, но никогда в повседневной жизни не видела пронесенных в безупречной сохранности через многовековую историю обычаев и костюмов древней культуры, разумеется, если не считать одежд и ритуалов Церкви. Никто не мог ей объяснить, что император является наместником Бога на земле, и потому подобные обряды являются неотъемлемой частью его повседневного существования.

Штандарты были сшиты из алого атласа с тяжелой бахромой, и в нарядах того же цвета красовались знаменосцы и музыканты. У лошадей гривы были белоснежные, как шелк, перевитые лентами и гирляндами; упряжь расшита золотом, попоны ― жемчугом, а седла украшены серебром. На всадниках были диадемы и короны, выгнутые, украшенные бахромой и тонкими цепями с самоцветами; волосы у них отливали всеми цветами, от яркого золота до чернильной синевы. Одежды, узкие, как погребальные саваны, были сплошь расшиты драгоценными камнями, особенно густо усеивавшими пояс, грудь, горловину и запястья. Спину они держали прямо, ― гибкие, как танцоры; а лица их были подобны прекрасным маскам. Достигнув монастыря, процессия начала огибать его стены, и почтительное молчание нарушал лишь резкий рев труб. А затем наступила тишина. Воздух наполнился ароматом благовоний. Всадники принялись спешиваться, и оказались совсем рядом, так что Катерина смогла разглядеть их как следует, когда они входили на территорию монастыря. Чуждый запах внезапно показался ей пугающим и невыносимым. Невозмутимые лица мужчин и женщин оказались ярко раскрашены.

Первыми во двор ступили герольды и знаменосцы. Затем юноши и девицы разбросали повсюду желтые весенние цветы. Золотоволосый мальчик несравненной красоты, в шелковом наряде цвета слоновой кости прошел следом с позолоченным луком в руках. За ним, медленно ступая бок о бок со своим духовником, шествовал император, неся на сгибе правой руки свой скипетр. Левой рукой он придерживал бесконечно длинный расшитый паллий. Поверх туники на императоре была далматика с вышитыми шелком пурпурными и золотыми орлами. На голове красовалась золотая митра, унизанная жемчугом. Длинные нити перлов ниспадали на широкие плечи и переплетались с прядями золотистых вьющихся волос. Следом за императором шествовали его приближенные ― мужчины, женщины, юноши и подростки, чиновники, вельможи и служители церкви. Замыкал процессию церемониальный эскорт в золотых доспехах и шлемах, украшенных белоснежными перьями.

Из северного портика церкви медленно выступила навстречу группа белобородых священников в сверкающих одеяниях. Кресты и иконы, которые они несли в руках, отбрасывали золотистые отблески на стены и колонны храма. Когда император поравнялся с ними, Пагано сжал руку Катерины, и она послушно преклонила колени. Придворные прошли в храм, и двери закрылись, ― там, внутри не было места для чужеземцев, последователей раскольнической римской церкви. Колокола замолчали. Двор окутало безмолвие.

Катерина вдруг почувствовала, что вся дрожит, и схватила мужа за руку. Она знала, что еще очень юна и многому должна научиться; понимала она также и причины своего страха: мир слишком велик, и такова цена за желание войти в него победительницей. Катерина была готова на все. Ей не хотелось всю жизнь провести в красильне, и рядом с Пагано она чувствовала себя почти всемогущей.

Поднявшись с колен, она отыскала взглядом рослую фигуру мужа матери и в единственный взгляд попыталась вложить всю радость и гордость, которую ощущала в этот момент.

* * *

― Вот он, ― заявил Юлиус и толкнул Николаса ногой. А потом еще раз.

― Слава богу, я еще не лишился зрения, ― заметил тот. ― Это протонотариос, который приходил к нам. А человек в шляпе, похожей на корзину ― Амируцес, придворный казначей. Замыкает процессию начальник гвардии: скажи об этом Асторре. В дверях церкви их встречает патриарх со своим клиром, а тот, кто…

Юлиус перебил его:

― Ты что, не слышал? Вон там, напротив, стоит Пагано Дориа, который сжег твой корабль и чуть не прикончил нас с Джоном руками турков. А девушка рядом с ним, с завитыми волосами и в слишком открытом платье… Тебе на нее наплевать?

Он помолчал, дожидаясь поддержки от Тоби и Годскалка, но лекарь сделал вид, что не слышит, а священник ― что его и вовсе здесь нет.

― Так подойти и ударь его, ― посоветовал Николас. ― Он только об этом и мечтает.

Юлиус сердито засопел.

― Конечно, я бы не хотел помешать нашей торговле.

― Вот и правильно, ― одобрил фламандец. ― К тому же на нем императорская накидка. Должно быть, басилевс тоже пригласил его на аудиенцию. По пути у нас будет возможность переброситься парой слов. Я передам ему твои наилучшие пожелания.

― Лучше убей его, ― велел Юлиус. Внезапно Годскалк положил руку ему на плечо и стряпчий осознал, что в церкви началось пасхальное богослужение, и ему следует примолкнуть. В воздухе висел аромат благовоний, а через двери доносились поющие голоса. Одни лишь голоса, без музыкальных инструментов… Нотариус, который не интересовался музыкой, уставился на Пагано Дориа, и тот любезно улыбнулся в ответ, а затем что-то прошептал на ухо жене. Та засмеялась. Юлиус сжал кулаки. Он уже чувствовал себя гораздо лучше, ― достаточно, чтобы кого-нибудь избить.

Тоби, перехватив взгляд Годскалка, заозирался в поисках Лоппе. Годскалк еще какое-то время придерживал нотариуса за плечо, но наконец отпустил, дружески толкнув его в бок, словно довольный тем, что сумел усмирить непокорную лошадь. Юлиус по-прежнему не сводил взгляда с генуэзцев, лишь время от времени косясь на Николаса… А тот больше ни разу так и не посмотрел на Катерину, и лишь озирал всех присутствующих, словно пытаясь занести в память все лица до единого. И хотя люди, собравшиеся в церковном дворе, продолжали хранить почтительное молчание, тишину нарушал гул толпы, собравшейся чуть дальше за воротами, и привычные звуки городской жизни. Николас наконец прекратил оглядываться по сторонам, и Годскалк едва слышно шепнул ему:

― Акростихи, как я тебе и говорил.

― Да, слышу.

В церкви звучные голоса перешли от канонических песнопений к великому Акафисту Контакиону, с его припевами, повторявшимся раз за разом. Богослужение продолжалось под мощным наплывом музыки: следовал то песенный пассаж, то одинокий голос: «Кто велик, подобно нашему Богу? Ты есть Господь, творящий чудеса или безмолвные молитвы в полнейшем молчании. Все стоят в безмолвии, ибо явился Владыка сего дома… Владыка явился и услышит тебя».

Божественная литургия греческой церкви достигла своей высшей точки. Именно о таком богослужении некогда писали посланцы киевского князя: «Мы не знали, на земле мы или на небесах, ибо воистину подобной красы и великолепия не найдешь нигде в грешном мире. Мы не в силах это описать: знаем лишь, что сам Господь пребывает там среди человеков, и служение их превосходит все виденное нами в иных местах. Мы не в силах позабыть такую красоту». Не в силах удержаться, соловей к западу от Трапезунда запел, разливая в воздухе прозрачные чистые трели. Николас чуть заметно пошевелился и вновь замер. Годскалк исподволь наблюдал за ним.

― Что произошло?

Хороший священник обязан разбираться в человеческих эмоциях. Однако порядочный человек не должен использовать это знание в своих целях. Капеллан не мог пока разобраться в том, что видел. Действительно ли Николас был тронут происходящим? Но чем именно? Он слышал величественную музыку, видел перед собой древнюю прекрасную церковь, храм Логоса, образ рая на земле. Вокруг являли себя останки некогда великой империи, воплощенной ныне в фигуре басилевса, миропомазанного вождя и владыки своего народа, хранителя Изначального Чистейшего Света.

Достойнейший император, на коронации дававший клятву всемерно поддерживать Божью Церковь. «Я, Давид, именем Иисуса Христа, Господа нашего правоверный император и повелитель всех римлян, верой и правдой клянусь… Все то, что святые отцы отрицали и предавали анафеме, я также отрицаю и предаю анафеме…» Император, правивший, подобно своим предкам, милостью Божьей, ― ежечасно ему напоминали о бренности своего существования. «Помни о смерти!» ― повторяли ему раз за разом, когда после коронации басилевс шествовал к своему народу. «Помни о смерти, ибо ты ― прах, и в прах возвратишься». Никто не сражался столь же отважно за Константинополь, Дароносицу Божью, чем его император, сложивший там свою голову. «Город взят, а я еще жив?» ― вопросил он и, спешившись, с мечом в руке устремился на турков…

Какой человек на заре своей юности остался бы равнодушен ко всему этому? Когда они проплывали мимо Константинополя, Николас заговорил о чем-то подобном, но в ту пору Годскалк слушал его не слишком внимательно.

Задумавшись таким образом, капеллан понемногу увлекся, вслушиваясь в торжественное богослужение. На время все тревоги его развеялись. Но люди всегда оставались людьми и не давали надолго забыть о себе. Юлиус по-прежнему играл в гляделки с генуэзским хлыщом. Тоби, верный и наделенный товарищ, незаметно приблизился к стряпчему… Лекарь, по мнению Годскалка, не верил ни во что, кроме сил природы, своих снадобий и баночек для мочи, ― за это он страдал порой куда сильнее, чем заслуживал.

Проникнув в суть греческого богослужения, Годскалк теперь без труда смог определить, когда обряд подошел к концу. Раздались слова благословения, а затем послышался шорох, ― это процессия собиралась к выходу. На сей раз служители церкви вышли первыми и заняли места по обе стороны прохода. Патриарх и его архонты, до сих пор носившие древние имена: сцевофилакс, сацелларий, хартофилакс, ставрофорой… Епископы, священники и дьяконы… А за ними ― Давид, двадцать первый император Трапезунда и великолепная Елена Кантакузен, его супруга императрица. Годскалк поклонился им вместе со всеми, и процессия двинулась вперед, источая аромат благовоний. Впереди шествовала семья императора, его дочь принцесса Анна и ангельский выводок юных принцев, ее братьев и кузенов, очаровательный паж с церемониальным луком и, наконец, темноволосая, необычайно красивая женщина, ― скорее всего, Мария, генуэзская вдова, которая была замужем за братом императора.

Рядом с ней шла еще одна необычайно красивая женщина, которую Годскалк сразу узнал. Их бывшая пассажирка, Виоланта Наксосская красовалась сегодня в диадеме и длинной строгой тунике с высоким воротом и жесткими рукавами, расшитыми золотом и жемчугом. Как и все остальные, она не смотрела ни налево, ни направо, ― зато Юлиус, как и Годскалк, проводил ее взором, пока принцесса не скрылась из вида. Поднявшись с колен, священник отряхнул рясу. Протолкаться через двор наружу будет непросто… Уже сейчас там образовался самый настоящий затор: это императорскому семейству подвели лошадей, и они садились в седло. Внезапно совсем рядом послышался женский голос:

― Мы ждать не станем. Мой муж и раньше видел все это. Вы напрасно явились в Трапезунд, потому что мой супруг принадлежит к семейству Дориа, и он продает и покупает все самое лучшее. Я теперь замужняя женщина.

Катерина… Годскалк попытался сохранять спокойствие. Дориа, несомненно, планировал сцепиться с Николасом во дворце, но юная супруга спутала ему все планы, метнувшись через весь двор прежде, чем он успел ее остановить. Ей хотелось лично поприсутствовать при этом поединке и покрасоваться перед старыми знакомыми. На ней были дорогие серьги, слишком тяжелые для столь юного лица. Впрочем, она больше не казалась такой уж юной…

― Где он? ― требовательно воскликнула Катерина.

Годскалк огляделся, но Николас куда-то исчез, и Лоппе тоже пропал из виду. Тоби самодовольно ухмылялся. Пагано Дориа подошел ближе со словами:

― Дорогая моя, вспомни Модон. Он всегда будет убегать от нас, но я уверен, ты увидишься с ним позднее.

Предоставленный самому себе, Дориа еще мог бы увести Катерину, но тут перед ним оказался Юлиус, и без того настроенный весьма воинственно, а теперь, в отсутствие Николаса разошедшийся еще сильнее. Нотариус ринулся вперед и, прежде чем Годскалк успел сдержать его, ухватил Катерину за руку.

― Ты замужем? Я в это поверю, когда увижу бумаги. А пока ― твое место здесь, с нами.

Он говорил по-фламандски, но жесты и тон голоса были достаточно красноречивы. Люди заоборачивались. Генуэзцы тут же поспешили на помощь своему консулу. Катерина де Шаретти сурово взглянула на Юлиуса и осталась стоять неподвижно, даже не пытаясь вырваться.

Годскалк не дал Дориа возможности усугубить ситуацию. Вскинув руку, он как топором рубанул ребром ладони по предплечью нотариуса, и как только Юлиус отпрянул, священник схватил его за плечо.

С другой стороны подоспел Тоби. Стряпчий отчаянно принялся вырываться.

Пагано Дориа наблюдал за происходящим в окружении своих соотечественников. Затем он повернулся к жене.

― Катеринетта? Я вижу, по крайней мере, этот священник верит в законность нашего брака. Твой нотариус нравится мне куда меньше. Возможно, нам следовало бы препоручить его заботам церковнослужителей, ведь он устроил свару на территории храма, в присутствии императора. Что скажешь?

Дориа вынул из ножен изящный маленький кинжал и с усмешкой обратился к стряпчему.

― Не пугайтесь, мессер Юлиус. На клинке не ваше имя. ― С этими словами он сделал едва заметный жест. Сталь блеснула на солнце, и стряпчий дернулся. На бедре его появилась длинная царапина, ― чуть ниже подола туники.

― Обнаженный, в пасхальный понедельник, в церковном дворе… Интересно, какое наказание положено за это? ― вопросил Дориа. Катерина захихикала. Кинжал сверкнул вновь, и Юлиус отскочил. Тоби чуть не выпустил его руку. Годскалк, однако, не ослабил хватку и резко бросил:

― Прекратите немедленно. Вы позорите свою Республику. Кровь проступила на чулке нотариуса, там, где кончик ножа зацепил кожу.

― Ладно, сейчас я… ― угрожающе начал Тоби.

Отец Годскалк начал яростно молиться про себя, чтобы бог даровал ему терпение.

Он уже был готов обратиться в бегство, увлекая Юлиуса за собой, но неожиданное вмешательство избавило его от такого позора.

― Господа, ― послышался голос Виоланты Наксосской. ― Император прислал меня узнать, не может ли он чем-то помочь человеку, которому, похоже, стало дурно. О, мессер Юлиус!

В голосе ее звучала тревога и обеспокоенность, но в глазах сквозило неприкрытое лукавство. Что-то проговорив по-гречески, она нагнулась и носовым платком стерла кровь на бедре нотариуса.

― Мессер Тобиас, ваш друг ранен. Вы должны помочь ему. ― В мгновение ока она перевязала рану платком из тончайшего шелка, расшитого золотой нитью, а затем выпрямилась. ― Ну вот, теперь уведите его прочь, и пусть он отдохнет. У нас очень узкие улицы и опасные повороты. Нужно быть осторожнее.

И она улыбнулась Юлиусу. Разумеется, это был негласный приказ немедленно уходить прочь. Все остальные должны были догнать фламандец и с помпой явиться во дворец. Отсутствия нотариуса никто и не заметит. В конце концов, внутрь ведь все равно пройдет один Николас… вместе с генуэзским консулом.

Принцесса Виоланта вместо того, чтобы пойти прочь, двинулась рядом с ними, оставив Дориа далеко позади. Годскалк обернулся.

Злое лукавство стерлось с лица их противника. Возможно, он действовал импульсивно и теперь пожалел об этом. Но на самом ли деле он так хорошо был знаком с Виолантой, как утверждал Николас?

Ее вмешательство спасло их всех, ― хотя неизвестно, что двигало этой женщиной… Хотя, конечно, ссоры всегда идут во вред торговле, а она, как-никак, была супругой венецианского купца.

Катерина смотрела вслед уходящим. В особенности ее интересовал Юлиус, который больше не обращал ни малейшего внимания на очаровательную юную дочь своей хозяйки, а вместо этого, словно зачарованный, таращился на раскрашенную красотку, которая так неожиданно вмешалась в их ссору. Женщина, украшенная диадемой, знала по имени и его, и мастера Тобиаса: должно быть, именно она и была той самой таинственной пассажиркой с борта «Чиаретти».

Она была прекрасна, богата, и к тому же настоящая принцесса. Катерина до сих пор ощущала аромат ее духов, ― и это был не привычный запах Трапезунда, а нечто совершенно особенное… Этот аромат уже встречался Катерине, сосем в другом городе.

Черты лица ее заострились еще больше. Взглядом она нашла Пагано, взяла его за руку и стиснула пальцы с такой силой, что он удивленно взглянул на жену и обнял ее за плечи.

― Ну и команда! ― воскликнул он. ― Ты испугалась? Ты же не думаешь, что я бы позволил забрать тебя?!

Им уже подводили лошадей. Катерине предстояло вернуться вместе с эскортом обратно в Леонкастелло, а ее муж направлялся прямиком во дворец, дабы представить свои верительные грамоты. Похоже, именно там ему предстояло встретиться с консулом Флоренции.

― Флорентийцы… ― Катерина внезапно расхохоталась. ― Кто же станет бояться глупого стряпчего?

― А теперь, ― сказала она мужу, ― пусть и Николас у тебя попляшет не хуже!

* * *

― Шляпа на месте, и письма, и деньги, ― перечислял фламандец. ― И Лоппе с дарами, и белый флаг, и косточка для дракона. Если я не выйду через десять минут, бегите и помогайте мне подняться с пола.

Они стояли в Верхней Цитадели перед главными воротами. Чуть позади выстроились в ряд генуэзские торговцы. Все ожидали посланца императора: протонотариоса, или главу канцелярии, или казначея Амируцеса, который должен был отвести обоих консулов к самому императору. Их предупредили, что идти предстояло довольно долго и, скорее всего, этот путь Николас и Дориа должны будут проделать вместе.

Друзья, разумеется, уже успели рассказать, что произошло с Юлиусом. Про себя Николас подумал, что действовал бы совсем иначе, ― но ведь там был не он, а Годскалк. Что касается Тоби, то тот молча сверлил его взглядом всю дорогу до цитадели.

Но вот наконец глава канцелярии Альтамуриос, кузен императора, явился поприветствовать гостей и, торжественно шествуя с посохом в руке, начал подниматься по ступеням, ведущим во дворец. Николас и Дориа двинулись следом. Замыкали шествие Лоппе и слуга генуэзца ― трапезундец, который нес консульские дары. Шляпа и цепь, которую Дориа надел поверх плаща, были густо усыпаны изумрудами. Выглядел он великолепно.

― Никколино, ― обратился он к фламандцу, ― наконец ты начал подавать некоторые надежды. У тебя хватило ума ускользнуть. Какой же болван этот ваш бедняга Юлиус! Ведь тебе прекрасно известно, что вам никогда не удастся разлучить меня с моим маленьким сокровищем.

― Обречен на вечное блаженство, ― промолвил Николас. ― Тебя это раздражает?

Обернувшись, Дориа сердечно потрепал Николаса по руке.

― Я сам себе удивляюсь. ― Руку он убрал, но по-прежнему продолжал идти слишком близко. ― Малышка Катерина оказалась куда способнее, чем можно было предположить. Маленькая, но такая податливая и ненасытная… Ты сам-то ею не интересовался? Конечно, нет. Ведь мне она досталась девственницей. Тем более, раз уж ты заполучил матушку, то от дочек стоило держаться подальше. Но я скажу тебе вот что: она могла бы всю зиму напролет обслуживать целый полк, и а по весне еще потребовала бы добавки… А каким тонкостям она обучилась! Ты мог бы попробовать это со своей старушкой. Когда я ею овладеваю, она просовывает пальчики…

― Было бы куда интереснее, ― перебил Николас, ― если бы девочка могла показать мне это сама.

Дориа осекся, а затем, покосившись на Николаса, одобрительно фыркнул.

― Ты прав. И знаешь что: возможно, она бы и не отказалась. Катерина сожалеет о твоем невежестве в пикантных искусствах: мы частенько говорим с ней об этом Мне кажется, эта юная невинная крошка убеждена, что у тебя вообще никого не было, кроме ее старухи-матери.

Он помолчал, улыбаясь каким-то своим мыслям.

― А знаешь ли, Никколино, я как-нибудь мог бы одолжить тебе свою жену на час-другой. Она сделала бы это для меня. И ради себя самой, чтобы похвалиться своими успехами. Она знает все трюки, которым обучены итальянские шлюхи. Но, естественно, я рассчитываю на то, что ты не скажешь ей об этом.

― Разумеется, ― подтвердил Николас. ― То же самое я могу сказать и о принцессе Виоланте.

Два, три, четыре шага в молчании. Хотя он то и дело сглатывал слюну, но комок в горле не проходил. Наконец Дориа бросил:

― Ах, да. Мне ведь говорили, что у вас на борту был пассажир. И как она тебе показалась?

― В Брюгге она заинтересовала меня куда больше, ― ответил Николас. ― Но на что ты рассчитываешь здесь? Все шлюхи сбегут, как только начнется война.

― Война? ― воскликнул Дориа. ― Оглянись вокруг! Одноногий инвалид мог бы удержать Трапезунд без всякого труда. С моря город взять невозможно. По горным дорогам нельзя протащить пушки. Они не смогут уморить нас голодом, потому что будут вынуждены снять осаду к зиме. Разумеется, императору понравятся твои наемники, но на самом деле он ничего не боится. Настоящая цель турков ― Узум-Хасан. Очень скоро караваны с юга больше не смогут приходить сюда. Тебе следовало распродать свой шелк пораньше.

Они наконец закончили подъем по бесконечной лестнице и вышли к дверям.

― Так ты уже продаешь? ― осведомился Николас. ― Но ведь покупать пока нечего. Как мне сказали, осенью корабли опустошили все склады.

― Ах, Никколино! ― воскликнул Пагано Дориа. Оценивающим взглядом он окинул мраморные инкрустации на колоннах, высившиеся перед ними, а затем точно так же взглянул и на человека, стоявшего рядом. ― Тебе еще многому предстоит научиться. Разумеется, покупать пока нечего. И, возможно, драгоценные товары, которых ты так ждешь, никогда не попадут в Трапезунд, если султан перережет караванные пути. Вот почему нужно искать иные способы извлечения дохода Я лично настаивал на том, чтобы получить оплату серебром. В Трапезунде его осталось немного, и поначалу торговцы пытались возражать. Но вот что я скажу тебе, дражайший мой Никколо: теперь у меня в надежном месте запертые на ключ ― на множество ключей ― хранятся все запасы серебра, которые оставались в этом городе. Ни тебе, ни флорентийцам не осталось ничего. ― Он опять улыбнулся. ― Впрочем, не думаю, что Козимо разочаруется в тебе из-за этой неудачи. Конечно, нет. Ведь ты так мило играл с его внуком.

― А что есть торговля, как не игра? ― заметил Николас.

Наконец двери отворились, и наружу вырвались звонкие голоса, звуки музыки и волны аромата. Мед Трапезунда… И пусть в недрах его таился яд, но он был настоян на чистейшей родниковой воде и ждал того, кто решится испить из этого источника.

Николас почти физически ощущал гнев Лоппе, стоявшего у него за спиной. Он знал, какие первые слова произнесет чернокожий, едва они останутся наедине: «Как ты убьешь его?»

Ему не нужно было долго обдумывать ответ. Он всегда повторял одно и то же, вот уже добрых пять раз.

«Я никогда не убиваю», ― именно так он и скажет.

Глава девятнадцатая

Внутренний Дворец, высоко, точно аистовое гнездо, сидящий на мраморном пьедестале был выстроен вокруг просторного двора с фонтанами, где пахло миртом. Каждое окно, терраса и балкон дарили новый вид на Благословенный Город: синева и зелень лесистых гор и морских глубин; красные, оплетенные виноградом, городские крыши; тенистые ущелья в цвету, где журчала вода и слышались птичьи трели… Следуя по залам и переходам, рядом с Дориа, Николас понемногу успокоился. Невозмутимость была оружием и защитой; красота ― лишь оружием, и к тому же весьма ненадежным. Ему предстояло предстать лицом к лицу с императором восточного мира, и бывший подмастерье вспомнил свое единственное правило: поставь себя на место другого человека… Война и торговля, любовь и свобода, ― вот единственный путь к успеху. Если он терпел неудачу, то лишь потому, что забывал этот закон. Или ― изредка ― потому что кто-то оказывался сильнейшим игроком. Но такое случалось нечасто. Двойные двери в тронный зал были окованы бронзой. Их открыли двое гвардейцев в позолоченных кирасах, с золотыми щитами и копьями. Один из них был помощником протоспафариоса. Асторре познакомился с ним два дня назад, когда тот был не на службе, сыграл пару партий в кости и угостил выпивкой. Николас сейчас сделал вид, что не признал офицера, и тот тоже никак не выдал себя. Торговцы вошли наконец в тронный зал.

Золото и белизна. Сводчатый потолок, опиравшийся на ряды стройных колонн, был украшен золотом и окружен изящным карнизом с узором из овалов и пальмовых листьев. На возвышении красовались два трона из слоновой кости, слабо светившиеся в отраженном солнечном свете. Пол выстилали мраморные плитки, а на стенах фрески изображали прежних императоров, их супружниц и детей, ― у всех у них были утонченные черты лица с высоко поднятыми бровями и одинаковым изгибом губ; головы клонились под тяжестью диадем; имена и титулы были написаны в промежутках над остриями скипетров.

В большом зале было полно народу, но не наблюдалось привычной на Западе суеты, ― здесь все чинно выстраивались рядами. Николас и Дориа оказались единственными просителями. От дверей до тронного помоста вела ковровая дорожка, расшитая гранатовыми и персиковыми деревьями. Николас заметил, как на миг глаза Дориа недобро вспыхнули, но, похоже, тот немедленно отставил пришедшую на ум мысль. Он тоже понимал, что поединок их на время завершен. Сейчас Дориа желал лишь одного: преуспеть в том, что удавалось ему лучше всего ― очаровать императора Давида и императрицу Елену, ожидавших прибытия послов.

Поставь себя на место другого человека… Император решил принять их сразу после пасхального богослужения; он так и не снял парадной митры, украшенной драгоценными камнями и золотой с пурпуром далматики с широкими жесткими рукавами. В левой руке он держал императорский скипетр, а в правой, на колене, ― золотую державу. На ногах были алые туфли, к которым надлежало припадать с поцелуями. От него пахло ладаном, и в позе своей император до сих пор сохранял неподвижность и отстраненность пережитого мистического опыта, а также осознание собственной древней власти. Басилевс, великий Комненус, владыка римлян и Ператейи. Где тут Генуя? И что есть Флоренция?

Но каким был человек, скрывавшийся внутри этого наряда? Слегка располневший, средних лет, розовощекий, с ухоженной золотистой бородкой… У него был римский нос с горбинкой и задумчивые, холодные глаза, бестрепетно взиравшие на посланцев Запада. На мгновение взгляд задержался на ларцах и свертках, что несли за ними слуги. «В мире нет почти ничего такого, что могло бы доставить нам удовольствие, но там, где дань положена обычаем, ― мы примем ее…»

Как, благодаря каким свидетельствам можно судить об истинной сути императора? Тогда поставь себя на место императрицы, что сидит с ним рядом… Она здесь, но почему? Не из алчности: ведь она даже не соблаговолила взглянуть на дары консулов. Возможно, чтобы вдвойне поразить имперским величием чужеземцем, к чьей помощи империи пришлось обратиться? В конце концов, ведь Трапезунд послал Михаила Алигьери во Флоренцию. Трапезунд присоединил свой голос к просьбам фра Людовико да Болонья, друга Дориа и немезиды Юлиуса, который ныне путешествовал по Европе…

Сейчас все свое внимание императрица сосредоточила на двоих посланцах, склонившихся перед ней, однако интересовал ее лишь генуэзец, но не Николас. А Дориа не скрывал своего восхищения. И воистину, оно было заслужено. Даже после рождения девятерых детей Елена Кантакузен сохранила стройность, и длинная, расшитая золотом туника облегала ее тело, словно футляр. Лицо казалось покрытым чистейшей эмалью, в окружении жемчужных каскадов, ниспадавших с диадемы. Волосы были такими же темными, как и глаза. Когда Николас поднял голову после очередного поклона, то поймал на себе взор императрицы. В них ему померещился краткий проблеск то ли любопытства, то ли отвращения.

Он мгновенно опустил взгляд. Что ей могли наговорить? Среди множества придворных дам, окружавших императрицу, не было Виоланты Наксосской, однако тут стояли другие женщины, которых он не знал; мужчины в роскошных одеяниях во множестве толпились позади императора, ― и это были не слуги, и не охранники… должно быть, члены лучших семей Трапезунды, греческие аристократы, о которых Николасу приходилось слышать: Ипсиланти, Мурусси, ― они владели своими поместьями задолго до того, как латиняне вышвырнули императора из Нового Иерусалима, спустя тысячу двести лет после того, как Христос принял свою смерть в Иерусалиме прежнем, ― и братья императора явились, дабы основать здесь империю Трапезунд.

Все они на вид казались влиятельными людьми; и смотрели они сейчас тоже на него и на Дориа. Если державе и впрямь угрожала опасность (хотя о какой опасности может идти речь?), люди, владеющие землей, желали бы знать, какую помощь они могут получить от Генуи и от Флоренции, ― вне зависимости от ничтожных разногласий по вопросам веры… Патриарх, как заметил Николас, отсутствовал в тронном зале.

Секретарь с поклоном двинулся навстречу. Это был Амируцес, казначей и главный управитель, а также канцлер императорского двора. Торжественным голосом он объявил имена гостей императору. Первый ― конечно, генуэзец. Генуя была давней владычицей Леванта, и столь же давней соперницей обоих императоров, ― от нее по-прежнему ожидали выгодной торговли и дорогих даров.

Дориа выступил вперед, и все взгляды сошлись теперь на нем одном. Несмотря на невысокий рост, он был изящно сложен, и зеленый шелковый плащ подчеркивал его медленные уверенные движения. Достигнув конца ковровой дорожки, он чуть помедлил, а затем умело опустился ниц. Алые туфли императора оказались как раз перед ним, на низенькой мраморной ступеньке. Приложившись к ним губами, он поднялся и склонил голову, дожидаясь, пока император соизволит с ним заговорить. Он прошел по всему ковру, от начала до конца, и у Николаса тоже возникло искушение особого рода. Но, как и Дориа, он понимал всю неуместность продолжения ссоры. Это могло подождать.

Дориа представил свернутый пергамент с шелковой лентой и огромной печатью, ― его верительное письмо. Коснувшись листа кончиками пальцев, император затем сделал знак секретарю. Со своего места Николас слышал ясный музыкальный голос басилевса и более низкий ― казначея, который переводил содержимое послания. Амируцес, бывавший в Риме, Флоренции и Генуе, говорил по-итальянски с сильным греческим акцентом.

Соблюдая этикет, Дориа отвечал на том же языке. Двое молодых людей ― должно быть, сыновья казначея, ― стояли у того за спиной. Кажется, один из них приходился крестником кардиналу Бессариону.

Николас не знал, говорит ли по-гречески Пагано Дориа. Скорее всего ― вполне неплохо, ведь он почти всю жизнь провел на Востоке. Как бы то ни было, Амируцес переводил слова императора совершенно точно. В речи его не было ничего неожиданного: лишь церемонное приветствие и пожелания владыкам Генуэзской Республики, а также краткое подтверждение условий торговли и тех привилегий, которыми уже обладали торговцы. Именно существование этого предварительного соглашения позволило Дориа так ловко продвинуться на новом месте. Однако теперь стало очевидным, что надеяться на улучшение этих условий не стоит. В прежнем генуэзцы оставили о себе не самое хорошее впечатление, однако Дориа, почтительный и полный очарования, был преисполнен решимости улучшить ситуацию.

Наступил момент вручения даров. Слуга-грек по имени Параскевас поочередно преподносил каждый предмет своему хозяину, а тот передавал его в руки казначею. Кубки, специи, тончайшая шерстяная ткань (которой на «Чиаретти» не осталось вовсе) оказались превосходного качества и очень дорогостоящими. Две сотни дукатов были потрачены на то, чтобы доставить удовольствие басилевсу. И басилевс выразил свое удовлетворение. Подарки исчезли. Дориа, трижды поклонившись, отошел в сторону, и наступил черед Клааса.

В моменты, подобные этому, он старался не забывать о своем низком происхождении. Именно с ним он пытался бороться на протяжении последних полутора лет. Николас отлично знал все свои сильные стороны, ― и одним из его талантов была несомненная способность к подражательству. Не зря он так долго и пристально наблюдал за всем происходящим у церкви.

И потому он двинулся вперед медленно, так же, как двигались члены императорской семьи, и с тем же достоинством. Но там, где Дориа требовал к себе внимания, он держал взгляд строго опущенным все то время, пока его представляли двору. Прострации его обучала мастерица своего дела: оставалось лишь пожалеть, что сейчас она не может насладиться своим преподавательским триумфом. Он исполнил положенное лобзание и поднялся, по-прежнему потупив взор и пребывая в неподвижности до той поры, пока не заговорил император. Когда же Николас наконец поднял глаза и взглядом встретился с басилевсом, то почувствовал, как мурашки побежали у него по коже. Так значит, это правда… Виоланта редко изъяснялась начистоту, и до сих пор он сомневался… Однако теперь фламандец постарался забыть о своей догадке и полностью сосредоточился на церемонии.

Сперва письмо, подписанное во Флоренции Козимо де Медичи, с условиями торгового соглашения, цветистыми приветствиями и комплиментами… Послание было вручено императору и зачитано вслух. От Амируцеса император знал о существовании дома Медичи, вот почему он послал Михаила Алигьери во Флоренцию. Личное письмо от того же Алигьери было получено императором заранее, ― там излагались условия договора. И раз представителя Флоренции пригласили во дворец, ― стало быть, император счел эти условия приемлемыми. С другой стороны, не следовало проявлять излишнюю уверенность. Терпеливое ожидание ― вот истинный залог успеха.

Все письма были прочитаны и переведены. Император заговорил, время от времени прерываясь, чтобы дать возможность казначею перевести его речь. Император повторял условия договора пункт за пунктом, и так же, пункт за пунктом, давал на них свое согласие, по каждому в отдельности. Они получали все, что просили, все, чего желали Медичи и компания Шаретти. Николас слушал, пытаясь внешне ничем не выдать своего торжества.

Наконец обсуждение подробностей закончилось. Император отложил бумаги и несколько мгновений пристально изучал флорентийского консула, прежде чем выдать положенное заключение. Император выразил надежду, что Республика Флоренция через посредничество своего агента, компании Шаретти, будет уважать обычаи и суверенитет этих земель, а также что соглашение, заключенное сегодня, станет началом долгого, честного и плодотворного сотрудничества. Николас ответил на самом изысканном тосканском наречии, и Лоппе выступил вперед с дарами от Флоренции императорскому семейству. Василевс с любопытством оглядел Лоппе, ― словно среди его собственных слуг до сих пор не было ни единого чернокожего…

Дары оказались вполне достойными: в основном, отрезы бархата императорских цветов ― алый на золоте, пурпурный узор на черном фоне, и серебристый. Прежде обычным людям запрещалось красить ткани в императорский пурпур, ― но это было давно. Николас также выбрал вишневый бархат, усеянный розовыми бутонами, вышитыми серебряной нитью и белым шелком. Когда он развернул ткань, то кто-то из женщин издал негромкий восхищенный вздох, но фламандец даже не обернулся. В конце концов он объявил:

― Вот те дары, что я осмелился принести с собой. Но если Трижды Величайший дозволит, то у ворот его ждет более значительный подарок. Глава императорской гвардии знает об этом.

Все было подготовлено заранее. Протоспафариос выступил вперед, поклонился и заговорил с императором. Амируцес еще не успел перевести, но Николас уже понял смысл ответных слов:

― Мне сказали, что вы привели вооруженных наемников, которые служат Флоренции, и что эти люди считают своим долгом, пока они расквартированы здесь, защищать мой город. Верно ли это?

Николас подтвердил, что так оно и есть. Если басилевс соизволит, отряд можно собрать под его балконом за считанные мгновения. Эти люди ни о чем так не мечтали, как узреть хоть на миг величайшего владыку восточных земель, ради которого они проделали столь долгий путь.

Дозволение было дано, и гонец отправился в путь. Николас слышал, как перешептываются между собой женщины, стоявшие за помостом. Император, погруженный в задумчивость, внезапно задал вопрос:

― Флорентийский консул присутствовал сегодня утром у храма Панагия Хризокефалос?

Амируцеса рядом не оказалось. Николас, помявшись, все же рискнул ответить по-гречески:

― Прошу простить меня, басилевс. Да, я был там.

Император покачал головой.

― Знания не требуют извинений. Ты слышал службу?

― Я слышал музыку, басилевс, ― подтвердил Николас. ― Я не могу словами описать ее великолепие. Это относится как к звуку, так и к использованию тайны христианских чисел.

― Ты говоришь о каноне и псалмах? ― осведомился император.

Николас склонил голову и по знаку императора решился продолжить:

― Сия литургия мне незнакома. Но я разбираюсь в математике и в шифрах. Слушателю показалось, ваше великолепие, что в первой оде недоставало второго стиха.

Император обернулся к человеку, стоявшему рядом. Секретарь поспешил с подсказкой:

― Воистину, это так, басилевс. Акростих был не закончен. Флорентийский консул подметил совершенно верно.

― Дар к языкам и дар к цифрам, ― проронил император. ― Флоренции повезло. Что ты там говорил о войсках?

Николас слышал, как снаружи Асторре направляет своих людей во двор. Басилевс поднялся, и все тут же поспешили поклониться ему. Когда фламандец выпрямился, ему дозволили проследовать за императором на балкон, чтобы полюбоваться начищенными доспехами выстроившихся в шеренги девяносто восьми наемников. Три дня они провели, без устали полируя свое оружие и доспехи; синие перья на шлемах казались нарисованными, ― так стройно они держали ряды. Солдаты выглядели даже лучше, чем императорская гвардия. Асторре, стоявший во главе своего войска, не сводил взгляда с императора и приветственно держал над головой меч. Все прошло в точности, как они запланировали, но от этого восхищение Николаса капитаном наемников не уменьшилось ни на йоту.

Император произнес несколько слов, и в руках его оказался замшевый мешочек, который слуги с почтением вручили Асторре. На вид он был достаточно тяжелым. Впрочем, учитывая, какую силу приобретал император ― это было лишь справедливо.

Асторре, получив деньги, передал их Томасу, своему помощнику, а сам с неловкой медвежьей грацией распростерся на каменных плитах двора. Поднявшись, он склонил голову и отошел в сторону вместе с протоспафариосом. Томас отдал приказ по-фламандски и повел наемников прочь.

Аудиенция подошла к концу. В зале императрица уже направилась к выходу, меж двух рядов склонившихся в поклоне придворных. Император, вновь взойдя на трон, любезно дал обоим консулам соизволение удалиться. Вновь оказавшись бок о бок со своим соперником, Николас со всем почтением покинул зал. На сей раз наружу их повел не секретарь, но другой слуга, не говоривший ни слова по-итальянски; и шли они совсем другими залами и коридорами, гораздо более длинными, и при этом провожатый то и дело обращал внимание гостей на какие-то незначительные детали и украшения. Казалось, он просто тянет время и желает, чтобы консулы подольше задержались во дворце. Пагано Дориа, который, как выяснилось, действительно сносно говорил по-гречески, немного поболтал со слугой, а затем по-итальянски обратился к Николасу:

― Так расскажи мне, наконец, откуда взялась на борту чума?

― Это все Тобиас, наш лекарь, ― пояснил Николас. ― С помощью обычной краски и чечевицы, насколько я понял. А мне казалось, ты утверждал, что серебра совсем не осталось…

― Это ты насчет того мешочка, полученного от императора? Не обольщайся. Краска и чечевица, мой дорогой. ― Похоже, генуэзца ничуть не обеспокоило то, как радушно басилевс встретил Асторре. Веселым тоном он продолжил. ― Так вот, вернемся к нашему прежнему разговору…

― О твоей жене? ― уточнил Николас.

― Нет, о твоей. У меня где-то лежит ее письмо. Она послала его в Трапезунд, чтобы оно здесь дожидалось твоего прибытия. Его доставили на генуэзском судне, и торговцы оставили его в Леонкастелло. Я взял на себя смелость вскрыть его, и дал почитать Катерине. Некоторые слова она понять не смогла, хотя и сама вполне способна на подобные штучки, уверяю тебя… Мать и дочь… Да, нам с тобой здорово посчастливилось!

К востоку открывался великолепный вид на холмы и городские улицы, сбегавшие к самому побережью. Чуть ближе располагались дворцовые конюшни, воинские бараки, арсенал, склады, оружейные комнаты. Обоняние подсказывало, что неподалеку можно отыскать кухни, пекарню и рыбный пруд. Пройдя еще несколько шагов, Николас осведомился:

― Письмо у тебя с собой?

Дориа хохотнул.

― Здесь? Нет. Боюсь, у него уже несколько потрепанный вид. Но если ты так хочешь его получить, я принесу письмо на стадион. Ты ведь собираешься на празднество, не так ли?

― Меня пригласили, ― подтвердил Николас. ― Но можешь не утруждаться. Я пришлю за ним Лоппе.

Дориа вновь улыбнулся.

― Ты можешь его прислать, но он ничего не получит. Только на Мейдане, мой дорогой, больше нигде. Страница за страницей, и такие вольности!.. Катерина даже заревновала…

Он лгал насчет содержимого письма: Николас в этом не сомневался. Если такое письмо вообще существует, навряд ли в нем содержится что-нибудь интересное. Мариана могла послать его в Венецию только в январе. Однако неприятно, что послание остается в руках Дориа. Не говоря уж об упрямстве Катерины…

Письмо было адресовано ему, Николасу. Она могла бы передать его втайне. Все-таки послание было от ее матери. От матери, которая наверняка очень огорчилась, узнав о побеге Катерины, а, возможно, и о том, что… Но нет, этого Мариана узнать никак не могла, иначе Дориа ни за что не согласился бы расстаться с этим письмом.

А вдруг и это ― очередной обман? Очередной финт в игре, затеянной Дориа? Иначе к чему так настойчиво приглашать Николаса на празднество?

Фламандец двинулся дальше, обороняясь единственным доступным ему оружием ― молчанием. До поры отказ сражаться был его единственной защитой.

Внезапно их провожатый свернул к большому строению на лужайке. Дорога, что вела туда, обходила кругом небольшой фонтан. За спиной осталась западная стена цитадели, поверх которой виднелись верхушки деревьев, росших на краю ущелья.

Николас обернулся. За спиной у него Лоппе и грек-слуга также остановились с озадаченным видом. Провожатый поманил их от входа в павильон.

― Куда мы идем? ― поинтересовался фламандец.

Дориа поднял брови, и глаза его блеснули.

― А ты не знаешь? Тогда почему бы не спросить самому? Ведь ты неплохо говоришь по-гречески.

Судя по голосу, он с трудом сдерживал веселье. Николас, в свою очередь, оценивающе взглянув на загадочное сооружение, догадался, для чего оно может быть предназначено, и всем сердцем пожелал оказаться как можно дальше отсюда, вместе с Юлиусом, Тоби и Годскалком. Но нет… ведь он желал именно этого! И какой смысл оставлять теперь Дориа одного? По крайней мере, он наконец сможет отогреть заледеневшие руки и ноги… И фламандец по-гречески поинтересовался у провожатого:

― Это купальня?

Челядинец, одетый в длинное, застегнутое до горла платье и шляпу, похожую на высокую трубу, отозвался:

― Таков приказ басилевса. Он желает, чтобы гости насладились его банями. Прошу вас, следуйте за мной.

Дориа заулыбался еще шире и прошептал по-итальянски:

― Интересно, а бани здесь совместные? Я слышал немало любопытного. Дорогой мой, по-моему, ты слишком молод для этого.

― Надеюсь, что так, ― подтвердил Николас. Открылась дверь, а затем еще одна, ― и наружу вырвались клубы пара. Все было именно так, как он ожидал.

― Общие бани, ― подтвердил Дориа чуть слышно.

* * *

Николасу доводилось бывать в парных во Фландрии и в Италии. В большинстве своем это были заведения без всяких изысков, с жесткими лежанками в основном зале и загородками рядом с уборной для переодевания. И повсюду, даже в борделях, без труда можно было раздобыть полотенце. Но здесь, когда он разделся, то внутрь пришлось входить обнаженным.

Стены купальни были затянуты желтым шелком, расшитым жемчугом; тут и там виднелись кушетки с горами подушек и персидскими коврами. У одной стены был накрыт стол, с кувшинами вина и серебряными блюдами, полными фруктов и всевозможных лакомств. Двое служителей молча стояли рядом в одних набедренных повязках, ожидая распоряжений. Оба оказались евнухами. Все кушетки были пусты, и Николас нигде не обнаружил Дориа. В конце зала он увидел двойные двери, украшенные тяжелой позолотой. Туда он и направился. При его приближении обе створки распахнулись, и третий слуга в низком поклоне жестом пригласил его войти внутрь. Николас очутился в просторной теплой комнате, доверху заполненной паром. Тепидарий…

В отличие от первого зала, этот не пустовал. Под его сводами все звуки снижались до призрачных шепотков и музыкальных отголосков, а свет с трудом просачивался сквозь ароматный пар. Единственным одетым существом оказался мраморный златоликий Зевс в плаще и тунике, слившийся в недвусмысленных объятиях с двумя юношами неземной красоты…

По кругу располагались кушетки, на которых люди или просто отдыхали, или пользовались услугами массажистов, ― также совершенно обнаженных. В дальнем углу цирюльник обихаживал своего клиента, в окружении каких-то мисочек, гребешков и притираний; сейчас он приводил в порядок ногти вельможи, который лениво возлежал на диване, протянув слуге руку. На соседней кушетке слуги растирали другого придворного маслами с сильным ароматом мускуса и алоэ.

Николас узнал этих придворных, ибо видел их в тронном зале. Их тела еще хранили ровный прошлогодний загар цвета бледной сиенны. Кое у кого виднелись шрамы, ― но они явно были получены не в бою. При появлении Николаса два или три человека соизволили поднять голову и взглянуть на него, но остальные даже не шелохнулись.

И тогда он увидел мальчиков, совсем юных, от десяти до четырнадцати лет… Они явно были не самого низкого происхождения или, по крайней мере, получили хорошее воспитание. Во всяком случае, они не походили на рабов, и в их поведении также не было ничего вызывающего. Кое-кто из них разделял ложе с пожилыми мужчинами, либо в молчании, либо ведя негромкую беседу. Мужчины и мальчики не касались друг друга, разве что в знак приветствия, и ласки их оставались воплощением скромности. Другие дети были заняты между собой. Николас обратил внимание на двоих, что лежали прямо на мраморном полу, занятые игрой: каменная доска стояла между ними, и они по очереди передвигали фишки. Подобно фишкам, один мальчик был темноволос, а другой ― совсем светлый. Младший, восхитительный отрок с локонами цвета воронова крыла, падавшими на плечи, был фламандцу незнаком. Старший оказался тем самым ангелочком, что нес церемониальный лук в пасхальной процессии. Ни тот, ни другой даже не взглянули на Николаса и на Пагано Дориа, который подошел и встал рядом со своим соперником.

Это можно было пережить. На борту «Чиаретти» мужчины с радостью избавлялись от завшивленных рубах и тяжелых дублетов и разгуливали по каютам нагишом. Плавание, физические упражнения, ― все это было привычно. Но сейчас Дориа стоял, словно олень перед боем, гордо распрямив плечи, упираясь кулаками в бедра и пристально рассматривая Николаса.

В свою очередь, тот без смущения вернул взгляд, ибо всегда восхищался хорошо сложенными мужчинами, а к Дориа это определение относилось в полной мере.

В затененных густыми ресницами глазах генуэзца таилось насмешливое лукавство, но можно было различить и отголоски какого-то более искреннего чувства… скорее всего, то была зависть, или неприязнь.

Дориа неторопливо заговорил по-итальянски:

― Мальчики всегда бывают любезны, и радуются труднодостижимым победам. Если больше ничто не поможет, попроси, чтобы они показали тебе мозаики. Тот, кто создал эти картины, смог бы даже мертвого поднять из могилы. ― Голос его звучал совершенно невозмутимо, дыхание оставалось размеренным. Всем видом своим он выражал самоуверенную насмешку и мужественность, и при этом ничуть не смущался показывать свое нарастающее возбуждение.

― Я вижу, тебя здесь все вполне устраивает, ― отозвался Николас. Голос его на миг дрогнул, но тут же вновь выровнялся. Не время сейчас разражаться нервным смехом… Он даже не рискнул повернуться к своему сопернику спиной… И словно всего этого было недостаточно, к нему вдруг направился черноволосый подросток. Николас дождался, чтобы тот подошел ближе, и спокойно промолвил:

― Прошу простить меня, юный господин. ― Ручейки пота стекали по всему телу; кожа в этих местах начинала зудеть и чесаться, хотя, возможно, кто-то принял бы это за знак возбуждения…

Мальчик ответил по-гречески:

― Мы желаем лишь доставить удовольствие.

Николас хотел ответить, но тут влажная ладонь легла ему на плечо. Дориа оказался совсем рядом, но затем отодвинулся в сторону и убрал руку.

― Тут не все такие мужланы. ― И обратился к подростку: ― Как твое имя?

Его звали Антимос. Греческое имя, но не из рода Комненов. Возможно. Антимос сын славного, но обедневшего семейства… У мальчика были мягкие губы, синие глаза и нежные руки. С серьезным видом взглянув на Дориа, он потянулся к нему, и генуэзец уверенно прижал к груди его руку.

Имел ли Николас право вмешаться? Мальчик и мужчина, сделав несколько шагов, исчезли в густых клубах пара, словно их здесь и не было. Откуда-то издалека донеслось шлепанье влажных босых ног по мраморным плитам и смеющийся голос торговца. Прислужник, остававшийся доселе незамеченным, окликнул Николаса из-за завесы тумана.

― Если угодно, сударь, здесь есть отдельные комнаты.

И по-прежнему никто на него не смотрел.

Николас остался стоять на месте, чувствуя только одно желание: поскорее оказаться как можно дальше отсюда. Но тут к нему подошел второй подросток.

Юный златовласый лучник… Некогда император доверил этот пост сыну хлебопека, ― но то была совсем другая история. Сейчас же перед Николасом стоял отрок лет четырнадцати, и в отличие от своего темноволосого собрата, он куда лучше понимал смысл ведущейся здесь игры. В последний раз фламандец видел его на выходе из храма, облаченного в белые шелка… И в воздухе над ними еще звучали отголоски пасхальных молитв… Кудри мальчика до сих пор пахли ладаном. С невинным взглядом из-под густых ресниц он промолвил:

― Я лишился своего партнера. Мое имя ― Алексий. Не желаете ли сыграть со мной, господин? ― Кончиками пальцев он попытался намекнуть, какую игру имеет в виду, но Николас невозмутимо отвел его руку, а затем, склонившись, подобрал фишки и игральную доску.

― Друг мой, ― сказал он. ― Ты бросил вызов человеку, который заключает пари с пророками. Покажи мне, где тут отдельные комнаты.

Тело мальчика было густо смазано маслом, и также источало запах благовоний. Его ласкающий взгляд оставлял на коже почти физически ощутимый отпечаток. Уже на выходе Николас обернулся, чтобы в последний раз увидеть зал парной. Никто так и не шелохнулся, и лишь Зевс-громовержец высвободился из объятий двоих отроков, и лицо его в золотой маске было повернуто вслед уходящим. В облаках пара запах ладана сделался сильнее.

Евнух поджидал их снаружи, и Николас ничуть этому не удивился. Поразительно было то, что мальчик неожиданно остановился перед ним.

― Еще не время, ― сказал он.

― Мой господин, ― возразил слуга, обращаясь к отроку. ― Мой господин, я получил приказ…

Мальчик сделал шаг вперед и внезапно с силой ущипнул евнуха за жирное предплечье. Тот испуганно пискнул, но остался стоять неподвижно. Николас обратился к светловолосому юнцу:

― Алексий… Кто ты такой?

Мальчик повернулся, и выражение недовольства стерлось с его лица. Евнух поспешил пояснить:

― Алексий ― племянник императора. Басилевс дал мне приказ отвести вас в другие покои. Мой господин, прошу, простите нас.

― Прямо в таком виде? ― поинтересовался Николас. Евнух без единого слова достал откуда-то сбоку, из-за занавески, сложенное одеяние и протянул его фламандцу. Тонкое платье липло к влажному телу, и обнаженного мужчину пробрала дрожь. Слуга опустился на колени и принялся возиться с застежками, что шли от подола до самого горла.

― Я сам должен был сделать это, ― с сияющей улыбкой заявил мальчик.

― Ты еще не заслужил, ― возразил Николас. ― Это награда за победу в трех партиях подряд.

― Есть и другие игры, ― заметил подросток.

― Несомненно, ― мягко подтвердил фламандец. ― Но я в них не играю.

Вместе с евнухом он двинулся прочь, а когда обернулся, то увидел, что Алексий смотрит ему вслед с выражением искреннего недоумения на лице, отчасти смешанного с досадой.

Они шли по коридорам, которые постепенно становились все более просторными и богато украшенными, и Николас догадался, что они возвращаются во дворец. Он не стал задавать вопросов, а евнух хранил молчание. Неизвестно, что ждало впереди, но возможностей существовало не так уж много. Как-никак Николас был флорентийским консулом, а значит, жизнь его не подвергалась опасности, если только он не настроит против себя кого-то очень влиятельного…

Наконец, они подошли к двери. Евнух поскребся, а затем подал знак фламандцу, чтобы тот вошел первым. Внутри его ожидала Виоланта, внучатая племянница императора.

― Вы пропустили мои земные поклоны, ― сказал он принцессе.

― Надеюсь, ты справился. ― На ней по-прежнему было парадное одеяние и диадема, и сидела она в том же массивном кресле, что и на борту галеры. Точно так же, как и тогда, рядом маячила черная фигура архимандрита Диадохоса. Все, кроме Николаса, были полностью одеты. Он же ощущал, что весь взмок под своим тонким балахоном. Если бы ткань не впитывала пот, то, должно быть, под ногами уже натекла бы целая лужа.

― Кажется, мы тебя смутили? ― продолжила между тем принцесса. ― Сожалею. Просто император велел вручить тебе кое-что в знак признательности. Вот, взгляни.

Это оказался обитый бархатом ларец, в котором лежали два манускрипта. Первый был не переплетенным и очень древним. Николас вгляделся ― и замер от изумления.

― Сядь и полистай его, ― велела Виоланта. ― Я хочу, чтобы ты рассмотрел свой подарок как следует.

Разобрать греческие буквы было непросто, зато рисунки оказались вполне ясными.

― Кто это написал, деспойна? ― обратился к ней Николас.

― Знаешь ли ты, что перед тобой?

― Да. Книга о механизмах.

― И ты можешь их изготовить?

― Да, ваше высочество, ― подтвердил бывший подмастерье.

― Так я и думала, ― промолвила Виоланта Наксосская. ― Эта книга посвящена механическим устройствам, и была написана много поколений назад ученым, жившим в Диарбекре. Я получила ее от своей тетушки, супруги Узум-Хасана. Его семья правила в Диарбекре со времен Тимура Хромого.

― Это слишком большая ценность. Я не могу принять такой дар, ― воскликнул Николас.

― Тогда, возможно, когда-нибудь ты сделаешь для меня копию, ― возразила принцесса. ― А пока ты бы доставил огромное удовольствие его императорскому величеству, изготовив какой-либо из этих механизмов. Я пообещала, что ты обсудишь это с ним лично.

Фламандец почти не слышал то, что она говорит, поглощенный увиденным.

― Мессер Никколо! ― окликнула его женщина. ― Не желаете ли поблагодарить меня?

Вспыхнув, он вскинул голову.

― Я никогда не смогу отблагодарить вас достойным образом, деспойна. Это слишком щедрый подарок.

― Тогда взгляни на другой. Это плата за еще один отрез алого шелка, о котором я уже наслышана. Надеюсь, что в ответ ты также проявишь щедрость.

Николас отложил книгу с чертежами и взял второй фолиант. Чуть погодя, он спросил:

― Деспойна, а есть ли у вас еще такие манускрипты?

― И немало, ― подтвердила она. ― Слышал ли ты когда-нибудь о Григории Хиониде? Он был главным лекарем одного из предков императора. Множество таких книг он доставил из Персии и сам перевел их на греческий. У нас имеется один труд, посвященный математике и часовым механизмам мастера Фузориса. Имеются и сочинения мудрецов. Но не думаю, чтобы ты просил об этом только ради себя. Наверное, ты хочешь знать, готов ли император продавать эти фолианты?

― Я заметил, что наши шелка пришлись ему по вкусу, ― ответил на это Николас. ― Но если он предпочитает иную плату, Медичи смогут это устроить. Да, я мог бы продавать такие книги на Западе, в копиях или оригиналах. Но, возможно, император слишком дорожит своей библиотекой и предпочел бы не опустошать ее полки.

― Ты верно заметил, что любую книгу можно скопировать, ― заметила принцесса. Она сидела так неподвижно, что даже камни диадемы почти не сверкали. Николас вновь уложил книги в ларец и сел, сцепив руки на коленях. Оставалось ждать, пока переговоры подойдут к концу, ― ибо, разумеется, это были переговоры. У императора не имелось настоящей библиотеки, хотя во дворце и хранились какие-то книги. Кроме того, во дворце недоставало серебра ― если верить Дориа. Как у них обстоят дела с финансами? Едва ли все настолько плохо. Хотя, разумеется, сливки с торговли на протяжении многих лет всегда снимали генуэзцы. Однажды, когда у них случились очередные разногласия, торговцы стали угрожать, что если не получат привилегий, так увеличить пошлины на соль и вино, что подданные императора больше не смогут торговать на Каффе…

― О чем ты думаешь, мой насквозь промокший друг? ― поинтересовалась у него принцесса.

― О том, что когда за горами начнутся беспорядки, басилевсу будет сложнее собирать подати и налоги со своих подданных.

― А разве когда-нибудь это было легко? ― осведомилась Виоланта. ― Разумеется, империя сейчас уже не та, что прежде. Крестьяне хитры, и вместо зерна предпочитают выращивать скот. Мы вечно слышим жалобы, что где-то приходят в запустение дороги, а в других местах появляются разбойники или пересыхают колодцы. Но император по-прежнему получает все, что требуется для нужд двора. Мы не бедны. Мы владеем драгоценными камнями. Возможно, до тебя доходили слухи, что греки скупы и не платят наемникам, ― теперь ты можешь лично опровергнуть это, ведь вам заплатили, и очень щедро. Говорят также, что мы не желаем чинить крепостные стены, ― но ты видел, в каком они состоянии. Трапезунд все еще жив, даже под властью Тимура он процветал, в то время как монгольские орды захватили в Грузии кольчугу, выкованную руками самого царя Давида Псалмопевца…

Николас долго молчал и наконец проронил:

― Трапезунд был вассалом монголов.

― Но монголы ушли, ― возразила принцесса. ― Белая орда Узум-Хасана также уйдет или завоюет всю Персию и обоснуется в Табрисе или в Диарбекре, и больше никому не будет отравлять жизнь. Войско оттоманской империи также попытается завладеть какими-то землями, но все равно вернется досаждать городам Европы. Трапезунд пребудет вовеки. ― Она помолчала. ― Я успокоила тебя? Мне казалось, я чувствую твою неуверенность.

― В чем же, деспойна? ― возразил Николас ― Я куплю все те книги, которые вы согласитесь продать. Если что и тревожит меня, так только нежелание заставлять ждать императора.

Он услышал, как открылась дверь. Принцесса подняла глаза, должно быть, в ожидании некоего знака, затем вновь устремила взор на гостя.

― Он пробудился и готов тебя принять. Вы поговорите об Аль-Джазаре.

― Об Аль-Джазаре? ― переспросил Николас.

― Тот самый мастер, который создал книгу о механизмах. Возможно, речь зайдет и об иных устройствах. Но, как мне сообщили, он не станет задерживать тебя надолго ввиду твоего недомогания.

― Моего недомогания?

― Тебе ведь стало дурно в купальне, иначе бы ты присоединился к нему незамедлительно. Он поймет. Ты весь раскраснелся и вспотел. Тебя пробирает дрожь?

― Вне всякого сомнения, меня пробирает дрожь, деспойна, ― подтвердил фламандец.

― Тогда можешь идти.

Он поднялся, поклонился и вышел, а слуга с ларцом двинулся следом. Одежду Николасу так и не вернули, равно как и не предложили привести себя в порядок. Он решил, что это не случайно. Наконец, камерарий принял его и через маленькую дверцу ввел в комнату, которая сперва показалась совершенно пустой. Фламандец любовался шелковыми занавесками, когда же наконец заметил возвышение, и кровать, и фигуру человека в просторных одеждах. Николас вновь ощутил, как горит у него лицо, и решил, что это вполне можно счесть за румянец смущения.

― Можешь подойти чуть поближе, ― пригласил император. ― Сюда. Тебе дурно?

― Прошу простить меня, басилевс. ― Николас распростерся в земном поклоне, затем медленно поднялся и, прежде чем вновь опустить взор, позволил себе быстро оглядеться вокруг.

Шелковые простыни и подушки были сбиты и измяты. Непокрытые волосы императора рассыпались по плечам золотистой волной. Изящные руки, унизанные кольцами, лежали на коленях.

― Кто может похвалиться тем, что владеет собственной слабостью? ― промолвил император. ― Мы не виним тебя. Нам сказали, что ты умеешь делать игрушки.

― Я делаю устройства ради пользы и удовольствия. Каким будет ваше желание? ― спросил Николас.

― Мы желали бы иметь часы, ― пояснил басилевс. ― Такие же, как у персов. Ты мог бы справиться с этим?

― С радостью, ваше величество.

― С радостью? Это хорошо. Нам нравится общество радостных людей, мессер Никколо. Я желаю видеть все чертежи для этих часов и следить за тем, как пойдет работа.

― Если здоровье позволит мне, я приду, как только басилевс соизволит меня пригласить.

Человек на постели пошевелился.

― А сейчас… Неужто мы выглядим так неприступно? Это та самая книга? Принеси ее сюда.

Возможно, им все-таки предстоял разговор об Аль-Джазаре… Николас осторожно взял манускрипт и поднес его к постели.

― Что такое? ― воскликнул император. ― Ты весь дрожишь, мальчик! Как тебя называют обычно? Никко? Никколино?

Нет, судя по всему, Аль-Джазар тут все же ни при чем.

― Мой господин, ― попытался возразить Николас. ― Это опасно. Мое недомогание может перейти к басилевсу, если я подойду слишком близко.

На лице с благородными чертами мелькнула улыбка.

― Мы не ведаем страха, ― заявил император Давид. ― Турки утверждают, что им нечего бояться, ибо рай их так сладостен… Мы же достигаем рая на земле, и это стоит небольшого риска. Подойди. Покажи мне рисунки. И вот… Мы опустим руку на твое плечо. Это тебя укрепит. ― Император повернулся к своему камерарию. ― Мы заняты. Вернись через час.

* * *

Чуть меньше чем через час Николас ушел. Камерарий, явившийся на звон колокольчика, провел гостя в небольшую комнатку, где обнаружилась его одежда. Сперва Николас долго сидел в неподвижности, затем появился евнух, который помог ему переодеться и проводил к воротам; паж шествовал следом с ларцом в руках.

Дориа уже был там. Николас совсем позабыл о его существовании после того, как они расстались в банях. Сидя в седле, генуэзец горделиво улыбнулся своему сопернику, когда тот проходил мимо.

― Ну что, господин консул, как вам византийские обычаи? ― бросил он небрежно. ― Если вы не станете докладывать обо всем моей жене, то, пожалуй, и я также не стану рассказывать лишнего ее матери. В один прекрасный день мы еще сравним свои впечатления.

― Несомненно, ― подтвердил Николас. ― Должно быть, Антимосу и Алексию сейчас тоже есть что сравнить.

Похоже, Дориа не испытывал ни малейших угрызений совести и сомнений по поводу всего происшедшего. Генуэзец лишь засмеялся в ответ.

― Что сказали бы наши исповедники?! Хотя, похоже, твой Годскалк смотрит на вещи весьма разумно… Должно быть, сказываются монастырские привычки. А у тебя что-то усталый вид. Похоже, повеселился на славу?

Пот остывал на лице, покалывая кожу. Его поочередно бросало то в дрожь, то в холод. Вся одежда пропахла ладаном.

― Видел бы ты остальных! ― бросил Николас.

― Тогда до вечера, ― сказал Дориа ― Жена ― конечно, дело хорошее, но сейчас я мечтаю только о том, чтобы немного отдохнуть. Есть пределы человеческим силам! ― И с этими словами он направил лошадь вниз по холму.

Фламандец проводил его взглядом.

― Глад и мор да пребудут с тобой… ― И отвернулся.

У ворот его дожидались несколько солдат-флорентийцев и, разумеется, верный Лоппе. Слава небесам, никто из них не слышал разговора с генуэзцем. Хотя чернокожий и так догадался обо всем.

― Как ты намерен его убить? ― таков был его первый вопрос.

Николас уже позабыл, как собирался ответить.

― Милосердно… ― Затем он вздохнул и объявил: ― Сегодня к вечеру нас ждут на стадионе, но до этого времени я никого не желаю видеть. Если только я не пошлю за кем-то лично ― ни единого человека. В особенности это относится к мастеру Тоби. Ты понял?

― Мастер Юлиус может пойти на Мейдан вместо тебя, ― предложил Лоппе. ― Это ведь всего лишь праздник.

― Нет. ― Николас покачал головой. ― Нет. Это важно.

Лоппе замолчал. Вероятно, он понимал не хуже самого Николаса, что послать за Тоби все же придется. Но не сейчас, не сразу. Сперва ему нужно осознать, какая дорога лежит теперь перед ним… принять те стороны жизни торговца, которых никто не обещал ему прежде, и о которых никто не предупреждал.

«Во имя Господа и ради прибыли», ― с этой фразы обычно начинались все учетные книги купцов. Во имя Господа и ради прибыли нет ничего невозможного. Все дозволено. Все дозволено ― и Kyrie Eleison. И да смилостивится Господь над нами и нашими покупателями.

Глава двадцатая

― Болотная лихорадка, ― объявил Тоби. ― Вспомни, он подхватил ее в Абруцци.

Юлиус оказался пятым человеком, кому он сказал это, с того момента, как пообещал Николасу не говорить ни единой живой душе. Лекарь Тобиас Бевентини в своих действиях руководствовался личными правилами, установленными прежде всего для собственного удобства, всеобщего блага и лишь изредка ― для блага пациента. Он был превосходным врачом.

― Болотная лихорадка, в горах? ― удивился Юлиус.

― Если подхватишь ее хоть раз, она будет то и дело возвращаться, ― пояснил лекарь.

― Все началось еще у церкви, и ты ничего не заметил? Или он вернулся из дворца ― и ты сразу поставил диагноз? Или он сразу сам тебе сказал, что с ним такое? ― настаивал стряпчий.

― Я его не видел, когда он вернулся из дворца. Лоппе пришел ко мне полчаса назад. Болезнь только начинается. Он справится…

В поисках поддержки Тоби оглянулся на Годскалка, который невозмутимо орудовал ложкой за обеденным столом. От Юлиуса, когда он в таком настроении, снисхождения ждать явно не приходилось. Через час компания Шаретти, представлявшая республику Флоренция, должна была объявиться на Мейдане, где в честь императора давали представления с музыкой, танцами и всевозможными показательными выступлениями. Наемники Шаретти должны были также принять участие в торжествах. Для представителей компании это был превосходный способ познакомиться с чиновниками и крупнейшими землевладельцами со всей округи, а также с собратьями-торговцами. Вероятнее всего, главе компании нужно будет обменяться знаками вежливости с императором и его семейством, а Николас тем временем вернулся из двора, весь взмокший от пота, со скачущим пульсом и всеми признаками проклятой заразы. Тоби, принявшись за еду, лихорадочно обдумывал, что предпринять.

Юлиус тем временем продолжал ворчать:

― Если он будет болеть всякий раз, как подойдет близко к императору, то чего нам ждать дальше? Кашля, насморка, или желудочных колик?

Лекарь наморщил лоб.

― Все без обмана, ― заметил он.

― Я и не спорю, ― отрезал стряпчий. ― Я просто хочу сказать, что не доверяю людям, которые ломаются от малейшего усилия.

― А лично я, ― заметил фламандец, стоявший в дверях, ― стараюсь избегать людей, которые огрызаются по поводу и без повода.

Тоби, который по опыту предполагал, что Николас может оказаться где-нибудь поблизости, молча уставился в свою тарелку. Бывший подмастерье прошел мимо и хлопнул его по плечу.

― С тобой мы поговорим позже. ― Он сел рядом с Легрантом. ― Ладно, я немного помолился, и думаю, что справлюсь, если все будут добры ко мне. Вы знаете, что мы получили согласие в ответ на все свои просьбы? Новые помещения для консульства и часовни. Два процента налога на импорт и никакого ― на экспорт. Охранные грамоты для всех флорентийских торговцев, кораблей и товаров, которые могут быть отозваны лишь с шестимесячным уведомлением. Из дворца завтра явятся за нашими шелками. Я прислал к вам Лоппе заранее, чтобы вы успели составить планы. Время у вас было. Рассказывайте. ― Он потянулся за вином, но, наткнувшись на взгляд лекаря, убрал руку.

Юлиус помолчал, а потом заговорил, подозрительно поглядывая на бывшего подмастерья. Тоби продолжил есть, также с интересом наблюдая за своим пациентом.

Тот вовсе не выглядел больным. В прошлом году он наконец перестал расти и превратился в рослого, хорошо сложенного мужчину. Бесконечные тренировки укрепили мышцы, и без того привычные к тяжелой работе. Детская припухлость спала с лица. Костяк остался тот же самый: высокий лоб, широкая нижняя челюсть с округлым подбородком… но теперь на нем выделялись запавшие скулы и тонкий хрящеватый нос. По этому лицу уже невозможно было ничего прочесть. На непосвященный взгляд могло показаться, что Николас вообще в полном порядке, ― разве что раскраснелся сильнее обычного да глаза как-то подозрительно блестят, но священник Годскалк не зря слыл опытным аптекарем и имел неплохой боевой опыт; кроме того, ему уже доводилось видеть фламандца в таком состоянии. Поэтому, переведя взгляд с пациента на лекаря, он невинным голосом поинтересовался:

― Что ты дал ему?

Тоби ухмыльнулся.

― То, что он сам просил. Лишь бы дотянуть до вечера… Он справится. Хотя, конечно, потом будет жалеть, что вообще появился на свет.

― Так он все же намерен идти на Мейдан? ― изумился Годскалк. ― Зачем? Это имеет отношение к Катерине?

― Не уверен, ― ответил Тоби. ― Она ведь без ума от своего мужа. Так что не знаю, почему Николас не мог спокойно остаться дома и позволить нам пойти туда вместо него. Может, он не доверяет Юлиусу и Асторре, если они окажутся рядом с Дориа. Или… нет, не знаю. Ни он, ни Лоппе толком так и не смогли объяснить, почему так долго задержались во дворце. Я только слышал о приеме в тронном зале и об очередной перепалке с генуэзским консулом. Похоже, ― как мы и подозревали, ― Дориа поспешил продать свой товар, пользуясь привилегиями генуэзцев. Юлиус был вне себя от злости, когда услышал об этом. Он ожидал, что Николас сцепится с Дориа в открытую.

― А этого не случилось?

― Тебя это удивляет? Разве не ты проповедовал Николасу христианское смирение? Нет, похоже, генуэзец изо всех сил пытался спровоцировать его, но наш мальчик удержался. Он вообще большой мастер по этой части, насколько мне помнится. Терпит до последнего, а затем…

― Что ― затем? ― взволнованно уточнил Годскалк.

― Все, что угодно. Но это было прежде, чем у нас появился ты со своими бесценными проповедями.

Капеллан ничего не ответил. Тоби, который терпеть не мог, когда на него вот так смотрели в упор, был вынужден пояснить:

― Разумеется, я уважаю христианские заповеди, но иногда мне кажется, что лучше просто убить врага или, в худшем случае, подать на него в суд. Наверняка против Пагано Дориа мы смогли бы найти улики. Взять хоть пожар на корабле, или эту его женитьбу. Несомненно, в его бумагах, учетных книгах и так далее нашлось бы, за что зацепиться.

Он полагал, что священник и на сей раз не удостоит его ответом, однако Годскалк произнес:

― Я вижу две причины воздержаться от подобных действий. Тот, кто попытается причинить вред или дискредитировать Дориа, станет для Катерины главным врагом и, вполне возможно, окажет ей медвежью услугу. Во-вторых, я полагаю, что Николасу пока еще просто не под силу разделаться с подобным человеком. Он слишком молод.

― Слишком молод? ― изумился Тоби.

― Я понимаю, что тебе известно нечто такое, чего не знаю я. Но из своих мальчишеских ошибок зрелый мужчина должен черпать здравый смысл и скромность. Главное ― их больше не повторять.

Стало быть, Николас так и не посвятил Годскалка в свои тайны, и священник готов был это признать. Все же ему нельзя было отказать в проницательности. Тоби во многом с ним соглашался: никакие судебные преследования им явно не помогут. Что касается капеллана, то его больше всего заботили не прибыли и не дела компании, а сами люди: Катерина, Николас и все остальные.

Тоби это настолько впечатлило, что он принял решение. После Мейдана, если Юлиус согласится, он решил посвятить отца Годскалка во все тайны бывшего подмастерья. Им явно нужен был еще один сторожевой пес. Под присмотром лекаря, священника и юриста Николас больше никому не сможет причинить вреда.

* * *

Мейдан, где проходили пасхальные торжества, представлял собой ровный овальный участок земли, протянувшийся с запада на восток и расположенный за пределами городских стен. К западу на другой стороне ущелья высился дворец. Еще дальше, за вторым ущельем, находилась территория, еще более обширная, нежели Мейдан, именуемая Цуканистерионом, где придворные предавались странным играм с мячом, с участием всадников, вооруженных клюшками. Кроме этого, имелась небольшая арена к югу от дворца, где проходили скачки верблюдов, иные состязания, а также различные казни: обезглавливание, удушение и четвертование. Многие поколения династии Комненов весь досуг посвящали поискам всевозможных развлечений…

Восточный Мейдан издавна использовался для пасхальных торжеств, но в обычное время здесь располагались торговые ряды. Чуть ниже лежали кварталы, где обитали торговцы. Улочки, выходившие к Мейдану, сперва вились меж особняков, конюшен, складов, церквей и посольств западных купцов. Мейдан располагался по диагонали от венецианского дворца; прямо над Леонкастелло, принадлежащим генуэзцам.

Все сводилось к одному: ведь Восток вечно жаждал поразить Запад своим великолепием. Византия, некогда именовавшая себя вторым Римом, теперь полагала, что превзошла и римлян тоже.

Весь мир должен был поражаться величию и мощи императоров, подхвативших факел, оброненный ослабевшим Константинополем. Ну, и разумеется, это был важный праздник для народа, который имел возможность лицезреть своего богоподобного правителя с его супругой-императрицей и наследниками. Поэтому каждый год на пасхальные торжества тратились немалые деньги.

Было принято, чтобы зрители являлись на празднество пешком, по узким боковым улочкам, оставляя главную дорогу свободной для процессий. Там, по мостовой, выстланной циновками и усыпанной ароматной листвой, меж рядов зрителей и гвардейцев в сверкающих доспехах, должна будет проехать императорская семья, которая затем рассядется на балконах, украшенных золотым атласом и весенними гирляндами. На боковых галереях расположится двор патриарха с иконами, а также все придворные. Ниже, на скамьях с мягкими подушками рассядутся чужеземные торговцы, греческие князья и младший клир.

Распорядители встречали гостей и отводили их на отведенные места. Тоби, превосходно рассчитав время, привел своих спутников и напичканного снадобьями Николаса на Мейдан как можно позже, но все же до появления императора. Лоппе, заранее явившийся туда, проследил, чтобы все было в порядке, и никто не занял места, отведенные флорентийцам. Николас, которому чрезмерная забота лекаря уже начала досаждать, негромко бросил ему на ходу:

― Тоби, если у меня из ушей не пойдет пар, не обращай на меня внимания. Я все помню. Одну ногу ставлю перед другой и не пытаюсь двигать обеими сразу, ― ведь я не воробей…

На нем был плащ, подаренный императором, и легкая шляпа, украшенная перьями, а на руках ― расшитые перчатки. Годскалк и Юлиус носили черное, как и положено по профессии, но сегодня их наряд был из более тонкого сукна и лучшего покроя, чем обычно; Тоби, как и положено лекарю, выбрал одеяние алого цвета, а Асторре с Легрантом приоделись в каштановый бархат поверх шелковых желтых дублетов. Николас заявил, что речь идет просто о вложении капитала. Портной явился специально, за несколько дней до празднества, снял мерки и пошил все необходимое в своей мастерской. Тоби подозревал, что тут не обошлось без советов принцессы Виоланты… Он хотел было почесать лысину, но наткнулся на шапочку с отворотами и опустил руку, затем, убедившись, что Николас не просто находится в сознании, но и способен разговаривать, наконец рискнул отвести взгляд от своего пациента и огляделся по сторонам.

Все прочие торговцы также присутствовали здесь, в тени императорских балконов. По левую руку ― лев святого Марка отмечал места, где сидел венецианский бальи со свитой, ― по словам Юлиуса, Николас навестил их два дня назад. Еще дальше слева, под алым крестом святого Георгия, восседали генуэзцы. Никого из них Тоби не смог разглядеть и потому поинтересовался у стоявшего рядом Лоппе:

― Ты видишь Дориа? Или дочь демуазель?

― Я уже спрашивал, ― бросил Николас. ― Он говорит, что они оба здесь. Вместе с собачкой.

― С какой еще собачкой? ― удивился Тоби, но фламандец уже о чем-то заговорил с Легрантом и Асторре. Годскалк взглядом показал лекарю, что не стоит продолжать эту тему. Ну и к дьяволу Годскалка!.. Внезапно послышавшийся шум заставил лекаря обернуться.

Небо расчистилось. Рассеянный свет, лившийся с запада, освещал арену и строение позади нее; плоские крыши ступенями спускались к Мейдану, заросшие лавром, розмарином, увитые плющом. Дальше, за крышами, насколько хватало глаз, до самого горизонта простиралось серо-голубое море, а за ним, незримые, лежали земли крымских татар и Московия. На глазах у Тоби водная гладь посветлела, и на ней замелькали тени и яркие искры. Солнце готово было показаться из-за облаков.

Солнце ― и император. Приветственный шум, доносившийся отовсюду, значительно усилился. Созвучно с ним доносились и другие звуки: топот ног, стук копыт, рев труб, грохот цимбал и барабанов, а также жестяной скрежет ручных органов. Морской ветер, пахнущий солью, рыбой и дымом, внезапно донес запах конского пота, смятой травы и благовоний. Николас, оживленно что-то говоривший, резко замолчал. Затем меж строений на другом конце Мейдана, показалась голова процессии, медленно движущейся по направлению к ним, а точнее, к императорской вилле, именуемой Кафисмой.

Как и во время церковного шествия, впереди несли икону. Следом, по традиции Константинополя, шествовали старейшины в алых атласных одеждах, а за ними ― юноши в белом; и дальше отроки в зеленых туниках. Все они с достоинством прошли по проходу мимо скамеек, на которых восседали торговцы. Один из мальчиков, обернувшись в профиль, внезапно расплылся в улыбке, завидев Николаса, и едва не сбился с шага. Он был чрезвычайно хорош собой и походил на ожившую классическую статую, ― и Тоби его уже явно где-то видел.

― Кто это? ― поинтересовался он. Николас повернулся к лекарю.

― Его зовут Алексий.

― Их всех зовут Алексиями, ― заметил Тоби.

― Похоже на то, ― подтвердил фламандец. ― Однако на вкус они разнятся.

В этом высказывании не было никакого смысла, но чего еще ожидать от больного лихорадкой…

А следом уже шествовали слуги, несущие церемониальные золотые топорики, и евнухи в белом, и юные гвардейцы с позолоченными доспехами, щитами и копьями. Затем князья в золотых одеждах, ― главные среди них шествовали с золочеными посохами, остальные размахивали золотыми кадильницами. Затем ― пажи. И наконец сам император, верхом на лошади в алом с золотом чепраке, и императрица со свитой.

Наместник Бога на земле по-прежнему был в своей высокой золотой короне, но одеяние оказалось другим ― из золотой парчи, расшитой самоцветами, с нашитыми тончайшими золотыми пластинками, украшенными рисунками и орнаментом. Заходящее солнце, прорвавшись сквозь облачную завесу, озарило его своими лучами, и волосы, и борода императора засверкали столь же ярко, как его одежды. Лишь лицо, розоватое и припудренное, полусуровое, полуулыбающееся в пустоту, оставалось лицом человека, который принял ванну, сытно поел и только что встал с ложа, на котором был не один. За спиной его императрица поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, чтобы все могли полюбоваться ею, но не отвечала на приветствия. Если она и заметила знамя флорентийцев или генуэзцев, то не показала виду, с достоинством проехав мимо. Виоланта Наксосская, среди прочих придворных дам шедшая следом за императрицей, также проигнорировала флорентийцев и своего ученика. Тоби это даже порадовало. Ему и без того хватало забот.

Свита императора заполнила ложи, где они наконец расселись, после чего взревели трубы, патриарх благословил празднество, и распорядитель церемоний выступил вперед с долгой изысканной речью, на которую басилевс ответил любезной улыбкой, а толпа ― слитным криком: «О, боже, защити императора! Защити дом его и всех пурпурнорожденных! Матерь Божья, наполни империю радостью…». После чего его императорское величество вскинул руку, и развлечения начались.

Уже очень давно Тоби не доводилось присутствовать на представлениях. Его дядя, пользовавший герцогов, разумеется, нередко посещал всевозможные увеселения. Он привык к лицезрению шутов, акробатов, глотателей огня и канатоходцев. Тоби же любовался ими студентом, но с тех пор ему редко выпадал такой случай. И он никогда прежде не видел акробатов, которые выступали бы совершенно обнаженными, и при этом выделывали немыслимые трюки со своим телом: просовывали голову между ног, ходили на руках и крутились колесом по всей арене.

Коренастые, скуластые мужчины, выстроившись в две пирамиды, перекидывали девочек и мальчиков между собой. Шуты в звериных шкурах и уродливых масках разыгрывали ужасающие представления со свиными мочевыми пузырями, а также воловьими и козлиными гениталиями. Дети в шелковых белых одеждах, украшенные цветами, водили хороводы и пели. Крестьяне исполняли сельские танцы под вой волынок, а девушки-черкешенки в сапогах и длинных юбках, покачиваясь под музыку, сплетались в живые узоры под бой барабанов. Двое борцов в кожаных штанах сражались, пока один из них не испустил дух; и басилевс поднялся, пока тело уносили с арены, дабы дать сигнал к перерыву, ибо императоры, подобно простым смертным, также нуждаются в пище и отдыхе.

Мул, украшенный лентами, выволок на арену телегу, полную соленой рыбы, и двое юношей, бежавших рядом, принялись бесплатно раскидывать ее в толпу. Повозка оставалась с северной стороны Мейдана, поскольку все знали, что торговцы, равно как и князья, сами позаботятся о своем пропитании. Они были правы. Лоппе извлек на свет божий корзину, до сих пор стоявшую на земле рядом со скамьями, ― и принялся извлекать оттуда выпечку, жареных цыплят, орехи, сушеные фрукты и печеную фасоль. Обнаружились там также фляги с вином и шесть металлических кубков. Под конец он вручил Тоби седьмую флягу, с чистой водой, и вопросительно покосился на лекаря.

Николас вновь разговаривал с Асторре. Тоби развернул его к себе со словами:

― Ладно, думаю, этого достаточно. Можешь ускользнуть, пока император не видит.

Голос фламандца звучал совершенно нормально, и на вид он казался вполне здоровым, разве что чересчур оживленным. Правда, волосы, промокшие от пота, вились колечками, как нечесаная шерсть.

― И думать забудь, ― отрезал он. ― Асторре мне этого никогда не простит. Они ведь будут сейчас состязаться в стрельбе.

Лекарю это было прекрасно известно. Он знал также, что выступления стрелков состоятся лишь во второй половине представления.

― Асторре не так глуп. Он знает, что такое лихорадка. Послушай… генуэзцы от нас далеко. С Юлиусом проблем не будет. Если мы все останемся здесь, император ничего не заметит. Ты пришел, показался на глаза. Так чего же ты ждешь?

― Окончательной победы. Сейчас ты лишишься цыпленка, ― ответил Николас.

Тоби озадаченно уставился на него, а затем опустил глаза. И правда, какой-то лохматый терьер в золотом ошейнике сунул морду в их корзину… Ухватившись за ошейник, лекарь поднял собаку.

― Это Виллекин, ― представил Николас. Собачка хрипло затявкала.

― Виллекин! ― взвизгнул девичий голос. Тоби узнал его, даже не оборачиваясь. Катерина де Шаретти, разодетая как куртизанка. То есть, конечно, не совсем, но… Рыжевато-каштановые волосы были завиты и распущены, плечи обнажены, а в ушах красовались огромные серьги. На ней было шелковое платье, а лицо изящно подкрашено. Она схватила собаку.

― Ты его чуть не убил! Я пожалуюсь маме!

Николас обернулся.

― Если хочешь, я сам ей расскажу. Мне как раз нужно ответить на письмо.

Дориа стоял у жены за спиной. На нем также было парадное платье и цепь с изумрудами.

― Если Виллекин в порядке, ― бросил он, ― то отнеси его на место, милая. Со своим отчимом ты можешь поговорить позднее.

Теперь обернулись все разом: Юлиус, кипящий от гнева, Легрант с выражением невозмутимого любопытства на лице, Асторре, грозно вздернувший подбородок… Годскалк явно чувствовал себя не в своей тарелке. Но Катерина не смотрела ни на кого из них. Прижимая к себе собаку, она внимательно рассматривала Николаса.

― У тебя волосы мокрые, как в тот раз, когда ты свалился с лихорадкой. Опять приступ, да?

Так что все их старания пошли прахом… Фламандец кивнул.

― Да. И если не хочешь ее подцепить, лучше держись от меня подальше. Как твои дела, Катерина?

Она повернулась, чтобы идти прочь.

― Не смей со мной говорить. Ты вообще не должен был приходить сюда. Это подло. Ты заразишь и Виллекина тоже. Мне не нужна твоя лихорадка.

― Мне она и самому не нужна, ― согласился Николас. ― Ты показывала Виллекина императрице?

Катерина уже отошла к дальним скамьям, но, не удержавшись, все же обернулась, чтобы ответить:

― Так ты все видел? Меня ей представили! На следующей неделе я поеду во дворец. Грекам нравится моя собака. Они ее называют «рим-папа».

Самая излюбленное оскорбление греков по отношению к европейцам… Тем же любезным тоном Николас продолжил:

― На твоем месте, я бы оставил его дома, тут повсюду свирепствует лихорадка. Мне нравятся твои серьги.

На краткий миг лицо ее просветлело, но тут же Катерина вновь нахмурилась.

― Отправляйся домой, ― и с этими словами вернулась на место.

Юлиус попытался было последовать за ней, но священник преградил ему дорогу.

Дориа с улыбкой наблюдал за этой сценой, затем с сочувствием воззрился на Николаса.

― Бедный мальчик! Похоже, посещение дворца тебя совсем подкосило. Я, конечно, слышал, что в банях можно подцепить какую-то заразу, но не думал, что там водится и болотная лихорадка. Или это Алексий так измучил тебя своими ласками?

Он говорил совершенно открыто, хотя и по-итальянски. Возможно, из-за шума никто не смог бы их подслушать. Толпа в нетерпении гудела, призывая басилевса дать знак к возобновлению представления:

― Восстань, божественное солнце! ― пели они по-византийски. ― Восстань! Взойди!

― Ни одна из твоих шлюх, ― продолжал тем временем Дориа, ― не могла бы сравниться с Алексием. Впрочем, должен признать, что и из моих собственных я припомню лишь немногих, наделенных теми же достоинствами. Причем обоего пола.

Подобные намеки, сделанные публично, вывели Тоби из себя. Асторре в изумлении поднял брови. Легрант изменился в лице. Годскалк и Юлиус застыли в неподвижности.

Пагано Дориа улыбнулся им всем, а затем вновь ласково взглянул на Николаса.

― Так ты им ничего не сказал?! Ну, конечно, я тоже не стал делиться с юной Катериной подробностями знакомства с Антимосом, но друзья-мужчины ― это ведь совсем другое дело. ― Он повернулся к священнику. ― Хотя, возможно, он исповедовался вам одному? Я ведь говорил, что вы ― духовник весьма широких взглядов. И воистину, если бы вы видели этого ангелочка…

Толпа шумела все громче:

― Император! Император! Помазанник Божий!

― У тебя мое письмо, ― заявил Николас. Он побледнел, как полотно, и лишь на скулах горели красные пятна. Лицо не выражало никаких эмоций.

«Он ничего не отрицает, ― подумал вдруг Тоби. ― Так значит, это правда… Едва ли он рассчитывал, что Дориа бросит такое обвинение ему в лицо. Однако генуэзец чувствует себя в безопасности. Ни один, ни другой не посмеет ничего сказать чужой жене».

Он попытался вообразить себе письмо Мариане де Шаретти в Брюгге.

«Сударыня, вынужден поведать вам, что ваш супруг спит с банными мальчиками…»

Вот только отрок, который не столь давно прошел мимо них, в сверкании самоцветов, вовсе не был обычным банным мальчиком.

А Николас? Николас, продавший душу дьяволу, вместо этого говорил о каком-то письме… И Дориа эхом повторил:

― Письмо? ― Он вовсе не горел желанием услужить Николасу. Его слишком развлекало происходящее.

Фламандец заговорил вновь. Опытный слух мог бы уловить в его речи следы действия лекарских снадобий.

― У тебя письмо от моей супруги. Я пришел получить его.

«Басилевс! Повелитель римлян!..»

Красивое лицо генуэзца озарилось пониманием.

― Так вот зачем ты явился сюда, несмотря на болезнь! Бедный мальчик! Конечно, ты его получишь.

Он по-прежнему не шелохнулся.

― Итак? ― Николас протянул руку. За спиной у него зазвучали трубы. Люди начали вставать с мест. Призванный своим народом, Избранник Божий наконец вернулся в Кафисму. Дориа пожал плечами.

― Какая незадача. Я должен вернуться на место. Возможно, как-нибудь в другой раз…

Николас встал. Зазвенели цимбалы, и чистые звуки их поплыли в воздухе, сливаясь с голосами труб. Повсюду вокруг люди отставляли корзины с провизией, накидывали плащи и поднимались на ноги.

Никто и не заметил, как фламандец внезапно взял Дориа за предплечье.

Со стороны это могло бы выглядеть как обычный прощальный жест, вот только хватка внезапно сделалась крепче, и генуэзец вскрикнул от боли.

― Отпусти, недоумок, или я позову распорядителя!

― Зови! ― велел Николас. ― Но сперва отдай письмо.

Ослабевшие пальцы почти тут же разжались, но Годскалк и Юлиус уже оказались рядом, и трое мужчин с суровым видом заступили генуэзцу дорогу.

Окинув их взглядом, он с усмешкой вскинул брови.

― Мой дорогой мальчик! Если для тебя это так важно, то, конечно, ты получишь свое драгоценное письмо. Я думал вручить его тебе в награду за небольшое одолжение, но теперь вижу, что у тебя не хватит сил даже на такую мелочь. Придется мне положиться на твоих друзей. Скажем так, мой дорогой Никколино: если кто-то из вас сегодня окажет мне услугу, то ты сразу же получишь свое письмо. Если нет ― придется подождать до следующего раза. Неужели это так ужасно? Ты и без того ждал его несколько месяцев, и каждый, кто умеет читать, уже ознакомился с содержанием этого послания. Могу я пройти?

Ответил ему Годскалк:

― Разумеется.

В голосе его звучало холодное презрение, однако он помешал Юлиусу и Асторре последовать за генуэзцем. Дориа с поклоном прошел мимо. Он успел как раз вовремя… Басилевс вошел в свою ложу.

― Мне пора, ― сказал Асторре. ― Ты в порядке?

― Ступай. Удачи, ― отозвался Николас.

Тоби заметил, что он даже не попытался ответить на последний вопрос наемника.

― О какой услуге он говорил? ― поинтересовался Годскалк.

― Понятия не имею. ― Николас поднес ладонь к лицу. У него начался жар. Все лицо горело, и глаза жгло огнем. Он попытался сделать над собой усилие. ― Честное слово, не знаю. У него письмо от демуазель. Оно попало к генуэзским торговцам. Он сказал мне об этом сегодня утром.

― В банях? ― подал голос Юлиус.

Годскалк оборвал его:

― Не будем сейчас об этом. Смотрите, они ставят шест. Это для Асторре и его стрелков?

― Да, ― подтвердил Николас, потирая переносицу. Внезапно он опустил руку. ― Асторре?

Капеллан покачал головой.

― Мы перемолвились парой слов до его ухода. С Пагано Дориа ничего не случится.

― Почему? ― удивился стряпчий.

Никто ему не ответил.

Глава двадцать первая

Порой Тоби Бевентини задавался вопросом, каким образом Юлиусу удалось сделаться членом коллегии поверенных в Италии. В других случаях, вспоминая его неуемную энергию и невероятные подвиги, он просто решался принять как факт, что время от времени Юлиус попросту терял голову. По счастью, сейчас, неохотно признав, что едва ли будет разумно прикончить генуэзского посланника на виду у басилевса и всего Трапезунда, Юлиус согласился наконец сесть на место. И слава богу, ибо подошло время второй части представления. В глубине души Тоби даже сочувствовал Юлиусу. Он признавал, что между стряпчим и бывшим подмастерьем существуют отношения особого рода, которых никому не дано понять, за исключением разве что Асторре. Время от времени Николас принимал сторону своего поверенного, как, например, в случае с Параскевасом. Юлиус редко делал то же самое, хотя однажды и спас Николасу жизнь. Зачем? Из человеколюбия? Из пустой бравады? Или из уважения к хозяйской собственности? Скорее всего, все три причины сыграли роль. Юлиус по-прежнему считал Николаса своим протеже и со скрытой гордостью наблюдал за его успехами.

А как же относился к стряпчему сам Николас? Внешне ― с той же симпатией и доброжелательностью, как ко всему остальному миру. Но под этой маской, похоже, скрывались тайные течения. В отношениях с Тоби не было ничего подобного, но ведь лекарь во многом отличался от Юлиуса. Время от времени они с фламандцем обменивались язвительными репликами и в целом относились друг к другу с изрядной долей опаски, ― но рано или поздно они все же могли сблизиться. Юлиуса Николас не опасался: он слишком хорошо его знал. Однако Тоби никогда не приходило в голову то, что однажды заподозрила Мариана де Шаретти: бывший подмастерье мог попросту завидовать стряпчему.

Сейчас лекарь раздумывал над всем услышанным и пытался добавить какие-то выводы к тому, что ему было известно о характере Николаса. Вероятно, Годскалк был занят тем же самым, ― сегодня фламандец представлял собой восхитительно уязвимую мишень для людей с недобрыми намерениями. Даже крепкому и здоровому человеку было бы нелегко опровергнуть все обвинения и намеки Дориа… Да еще эта история с невесть откуда взявшимся письмом! Именно ради этого Николас и явился сюда, хотя никому ни слова не сказал. Очередная ложь…

Ворота на дальней стороне арены распахнулись, и Асторре с Томасом вышли вперед, возглавляя отряд, гордо выступавший под звуки рожков и барабанов. Все они восседали на турецких лошадях, купленных немедленно по прибытии; упряжь для них везли из самой Фландрии. Вместо стальных доспехов на солдатах были тонкие кожные туники, сверху ― синие накидки без рукавов и колчаны, полные стрел, а за плечами ― кривой кавалерийский лук; загорелые лица лучились достоинством и уверенностью в себе. Музыканты, дождавшись, чтобы отряд выстроился в шеренгу, поклонились императорской ложе, и барабаны задали торопливый ритм, после чего всадники перешли на рысь.

Это упражнение было весьма популярным в наемных отрядах: князьям нравилось производить впечатление на других владык, и кроме того, парадное построение годилось для празднеств в честь одержанных побед. Однако на незнакомых лошадях показать все свое искусство было нелегко, и лишь Асторре, словно родившийся в седле, мог добиться от своих людей таких результатов.

Они не стали повторять те трюки, которые император видел уже многократно, однако по мере того, как шеренги скрещивались и вновь расходились в разные стороны без единой заминки или ошибки, точно в такт музыке, упорядоченность строя произвела такое впечатление на зрителей, что те разразились приветственными воплями, и настороженность постепенно покинула лица всадников. Но это было только начало…

Отчасти Тоби уже видел это представление. Кое-что Асторре показывал в Италии в прошлом году. В стрельбе лекарь даже сам испытывал свои силы.

На вершине столба устанавливали мишень ― как правило, птицу или надутый пузырь ― и всадники расстреливали ее, скача по кругу. Персы и турки превратили это в настоящее искусство, а от тех его переняли их противники. Такая стрельба требовала меткости и отличного владения лошадью; кроме того, это было опасно. Неверно пущенная или отлетевшая рикошетом стрела вполне могла принести смерть. На лучниках были шлемы, но грудь их прикрывали только кожаные туники.

Зрелище оказалось великолепным. Музыка помогала поддерживать ритм, и под конец ускорилась настолько, что всадники, скачущие по кругу, почти слились в единую непрерывную ленту.

Наконец с последним ударом стрельба по цели прекратилась, и Асторре, раздуваясь от гордости, направил последнюю стрелу не в мишень, а прямиком в небеса, дабы почтить благосклонных богов.

Но упала стрела не среди богов, но среди людей, собравшихся на Мейдане.

Словно молния самого Аполлона, она со свистом влетела в длинные ряды скамей, где сидели торговцы, туда, где развевался флаг с крестом Святого Георгия… Раздались испуганные вздохи ― и лишь один крик. Мужской голос, совершенно неузнаваемый… Крик перешел в булькающий хрип. Тот, кто поймал стрелу Асторре, поймал и свою смерть. Все повскакивали на ноги. Точнее, не все… Николас сидел рядом с Тоби, не шевелясь, сложив руки на коленях и не спуская взора со своих перчаток.

― Кто? ― спросил он наконец.

Юлиус ухмыльнулся.

― Угадай.

― Господи Иисусе! ― прошептал Николас.

Стряпчий невольно дернулся, а затем выругался.

― А ты что подумал? Я сам его видел, ― он сидел в двух шагах за спиной у Дориа, довольный, как свинья. Тот самый матрос, проклятый убийца, который устроил поджог, а затем сбежал к нему на корабль. Асторре сразу его заметил, когда кланялся императору. Он его узнал, и сделал то, что я и сам сделал бы на его месте. Любой из нас… Видит Бог, он сполна расплатился с ним за этот пожар!

― Я должен был это предугадать…

― Каким образом? ― удивился Годскалк. ― Ты же его не видел.

Джон Легрант обернулся к ним.

― Он имеет в виду, что должен был понять, о чем говорил Дориа ― насчет небольшой услуги. Капитан Асторре сделал именно то, чего Дориа от него хотел, не так ли?

Этот человек к любой проблеме относился так, словно ее можно было решить с помощью чистой математики…

Тоби кивнул.

― Вот оно что! Именно ради этого Дориа и привел сюда матроса. Если бы Асторре не убил его, то, вероятно, это пришлось бы сделать Юлиусу.

― Надеюсь, что так, ― подтвердил стряпчий. ― Он это заслужил.

― И теперь тот не сможет свидетельствовать против Пагано Дориа. А как на