Book: В августе 1941-го



В августе 1941-го

Александр Борисович Оришев

В августе 1941-го

Предисловие

Иран — южный сосед России — является одним из древнейших очагов мировой цивилизации. Персидская империя при Дарии I простиралась от берегов Греции до реки Инд. Иран — цитадель Западной Азии, удобный плацдарм для проникновения в Ирак, Афганистан, Пакистан и Турцию. Иран обладает крупнейшими запасами нефти и природного газа. Он был и остается притягательной целью для завоевателей, грезящих о мировом господстве.

Иран — центр загадочного направления в исламе — шиизма. В 1979 г. в Иране произошла революция, положившая начало исламскому буму во всем мире. С каждым годом растет влияние Ирана в мировой политике. Его население — 66 млн человек, каждый четвертый моложе 15 лет! Неслучайно иранские лидеры бросили смелый вызов США — супердержаве XXI в.

Отношения с Ираном, всегда значимые для обеспечения безопасности России, прошли сложный путь развития: годы добрососедства сменялись войнами и конфронтацией. На эту тему написаны десятки монографий, научных статей, публицистических работ и художественных произведений. Казалось бы, изучено все. И, тем не менее, в истории отношений двух великих государств до сих пор есть белые пятна. Практически ничего не известно о событиях августа 1941 г., когда на территорию Ирана вступили советские войска.

Случилось это в драматические дни Великой Отечественной войны, когда немцы бомбили советские города, захватили самые плодородные и развитые территории, массу боевой техники, а наши потери убитыми, ранеными и попавшими в плен достигли астрономических чисел. К августу 1941 г. противник добился крупных оперативно-стратегических результатов, продвинувшись в глубь советской территории на 500–600 километров. Война развивалась по самому худшему для страны сценарию. Западный фронт под командованием Д. Павлова был полностью разгромлен. Из 44-х его дивизий 24 погибли полностью, остальные потеряли до половины личного состава. Имело место не столько война, сколько капитуляция советских войск. И в этой критической ситуации, когда над народами СССР нависла угроза гитлеровского порабощения, Красная Армия отметилась блицкригом, пройдя триумфальным маршем по иранской территории.

После «Ледокола» В. Резуна, более известного под псевдонимом «Суворов», все внимание историков свелось к тому, насколько Красная Армия была готова вести войну на чужой территории. Знали ли ее командиры тактику современного боя? Насколько был высок боевой дух красноармейцев? Как встречало местное население «освободителей»? Изучение иранской операции поможет дать ответ на эти и другие вопросы.

Иранская операция была сама по себе уникальным событием. Во-первых, это была первая совместная военная акция Англии и СССР — союзников по антигитлеровской коалиции. Во-вторых, предпринятые в отношении Ирана меры вытекали из советской военной доктрины — бить противника на его территории.

Можно удивляться тому, что иранская операция так и осталась вне пределов интересов историков. Но тому есть причины. Если отечественные ученые и касались этой темы, то все свои энергичные усилия направляли на то, чтобы оправдать ввод войск, указывая на военную и политическую целесообразность этого решения. С. Л. Агаев, A. C. Ерусалимский, М. С. Иванов, П. В. Милов, М. В. Попов и другие указывали на факт присутствия в стране многочисленной немецкой агентуры, которая угрожала интересам как СССР, так и Ирана. Что касается иранцев, то национальная гордость не позволяла подробно описывать столь печальные для них события. И это вполне понятно.

Не уделяли должного внимания этой проблеме и англичане. В годы холодной войны тема советско-британского сотрудничества была непопулярной на туманном Альбионе.

Случилось так, что в СССР началась перестройка, и историкам было позволено доводить до читателей самые сокровенные мысли. Ушла в прошлое политическая цензура, сняты ограничения и запреты на изучение отдельных тем. Появилась возможность работы с ранее засекреченными архивными документами. И свет забрезжил в конце туннеля. У российских ученых появилось желание и возможности писать об иранской операции.

Наметилась характерная тенденция: пересмотреть оценки событий августа 1941 г. И пересмотреть кардинально. Приведем лишь несколько примеров. Профессор Саратовского госуниверситета Ю. Г. Голуб выдвинул версию, что «советские войска могли оказаться в Иране и в продолжение предвоенной политики расширения советских границ, „восстановления“ утраченных имперских рубежей». Этот тезис развил в своих трудах его коллега Д. М. Любин. Привлечь внимание общественности к операции также попытался профессор A. A. Штырбул, предложивший периодизацию пребывания Красной Армии в Иране. Увидели свет публикации O. K. Березина, Дж. Гасанлы, A. B. Котлобовского, A. B. Окорокова и других уважаемых авторов.

И все же ряд вопросов остался без ответа. Что было причиной ввода на иранскую территорию войск союзников, а что послужило поводом? Как готовилась операция? Насколько глубоко проникла германская агентура в Иран, представляла ли она реальную опасность для интересов СССР? Кто был инициатором вторжения? Действительно ли иранская армия не оказала никакого сопротивления войскам Англии и СССР? Какую позицию в этих событиях занял правитель Ирана Реза-шах Пехлеви? Какова судьба иранских пленных? Куда было направлено трофейное имущество, захваченное красноармейцами в ходе наступления? Эти и другие вопросы вызывают не только научный, но и политический интерес. С учетом новой обстановки вокруг Ирана ответить на них было бы очень полезно.

В представленной на суд читателя книге сделана скромная попытка ответить на некоторые из этих вопросов. В ряде случаев автор предлагает свою версию событий недавнего прошлого. Он вступает в дискуссию со своими коллегами — признанными знатоками Востока, в некоторых местах дает комментарий уже хорошо известным фактам. При этом он далек от мысли, что представил полную картину иранской операции.

Все, что написано в этой книге, было на самом деле. В ней, наряду с победами, показаны просчеты и недостатки советского военного командования. Но этот материал — не компрометация нашего прошлого, а показ правды истории. Мы не можем больше жить в мире мифов и легенд — позитивных и негативных. Только правдивые знания о войне, о самом страшном ее периоде — 1941 г., могут воспитать патриотами молодое поколение, не знающее ужасов фашизма. Поэтому в книге сохранены все подлинные имена и псевдонимы. Диалоги, донесения, справки и доклады излагаются в полном соответствии с архивными материалами.

— Если бы немцы захватили Иран, а иранская операция закончилась бы крахом для Красной Армии, война была бы проиграна? — спросит придирчивый читатель.

Конечно же нет. Но победа в Иране, безусловно, приблизила часть общей победы. Вот почему автор предпринял это увлекательное путешествие в Иран 1930-х — начала 1940-х гг. Многолетнее изучение документальных материалов, встречи с участниками событий, анализ всего прочитанного и услышанного. В результате и появилась эта книга.

Автор верит в то, что пройдут годы, поменяются идеологические установки, откроются секретные архивы, и будущие поколения историков еще не раз перевернут наше сознание. Но одно останется неизменным — подвиг красноармейцев, отдавших в 1941 г. свои жизни в борьбе с германским фашизмом.

Часть I

Москва, Лондон и Берлин: истоки противостояния в Иране

Глава 1

Иран Реза-шаха Пехлеви

У нас нет и не может быть таких целей войны как захват чужих территорий, покорение других народов, все равно идет ли речь о народах и территориях Европы, или о народах и территориях Азии, в том числе и Ирана.

И. В. Сталин

Служить всеми силами отечеству — в этом я вижу свою задачу, не знаю только, оценят ли это потомки.

Реза-шах Пехлеви

Конец XX в. Иран встретил с глубокой верой в ценности исламского правления, с надеждой на дальнейшее процветание и экономический подъем. И мало кто сейчас вспоминает о том, что еще в начале прошлого столетия все здесь выглядело иначе. Иран был страной удручающей бедности, представляя собой типичное полуколониальное государство, в некоторых отношениях даже более отсталое, чем Османская империя. Экономика его находилась в упадке: практически не было фабрик и удобных путей сообщения, электричество имелось только в крупных городах. Большинство иранцев были неграмотны, нищета и слабое развитие медицинской помощи способствовали высокой смертности.

Нигде нельзя было встретить столько уличных попрошаек, как в Иране. Милостыню здесь просили все, не гнушались этим и состоятельные люди, довольно искусно переодевавшиеся в нищих. Трудно было отличить бедного перса от богатого по его одежде, вкусам, понятиям и желаниям, если он держался строгих правил мусульманского быта. И все же бедных здесь было много больше, чем богатых, и больных больше, чем здоровых. Серьезным бедствием для Ирана являлось курение опиума — в стране насчитывалось до миллиона наркоманов.

Каждый четвертый житель этой древней страны занимался кочевым скотоводством. Воинствующие, сепаратистски настроенные вожди бахтиаров, кашкайцев, луров, шахсеванов и других племен не признавали над собой власти правительства, а Ахмед-шах, последний монарх из тюркской династии Каджаров, не чувствовал себя хозяином в собственной стране. На севере ощущалось российское влияние, на юге доминирующие позиции занимали англичане, которым принадлежала иранская нефть — главное достояние и национальное богатство Ирана. Созданная в 1909 г., Англо-персидская нефтяная компания (АПНК)[1] имела право экстерриториальности и в виде концессионных платежей отчисляла иранскому правительству мизерные суммы от своих доходов[2]. После того как британское правительство выкупило контрольный пакет ее акций, перед компанией открылись новые перспективы расширения промышленной и коммерческой деятельности.

В те годы англичан в Иране считали какими-то сверхъестественными существами, контролирующими и управляющими всей страной. От желания или нежелания Лондона нередко зависел состав правительственного кабинета в Тегеране. Действовали при этом британцы через свою дипломатическую миссию, а порой не гнушались введением на территорию Ирана вооруженных сил. Каждый иранский политик, независимо от политической окраски, нападая на своих врагов и противников, утверждал, что они британские агенты. Засухи, неурожаи, нашествия саранчи приписывались коварным замыслам злобных англичан. Ненависть — самое распространенное чувство, которое питали в Иране к Англии и англичанам.

Беспринципность, отсутствие убеждений, алчность отличали правящие круги Ирана. Произвол отдельных лиц, действующих в духе сатрапов, интриги ничтожных проходимцев, свивших себе гнезда вокруг шахской семьи. Взяточничество и коррупция были стилем жизни местных чиновников. Есть сведения, что даже Ахмед-шах был подкуплен англичанами, получая из Лондона щедрые субсидии.

Депрессия и безнадежность царили в иранском обществе. Ели в Иране и были здоровые силы, то это прежде всего средний класс, патриотически настроенные военные и отдельные представители интеллигенции.

В 1920-е гг. ситуация постепенно стала меняться. В феврале 1921 г. в Иране произошел государственный переворот, и к власти пришло национально ориентированное правительство. Главную роль в нем играл глава персидских кавалерийских частей Реза-хан. Получив должность военного министра, он нанес поражения ханам-сепаратистам, воссоздав тем самым централизованное государство[3]. Племенные вожди, не признававшие ранее власть Тегерана, стали послушными как овечки.

В декабре 1925 г., отправив путешествовать по Европе Ахмед-шаха, Реза-хан ловко использовал его отсутствие и путем заигрывания с различными политическими группировками захватил трон. Последовавшая вслед за этим коронация Реза-шаха ознаменовала начало правления в Иране династии Пехлеви. Эта созвучная с одной из древнейших династий фамилия, избранная шахом, должна была подчеркнуть самые серьезные амбиции нового властителя страны.

Став шахом, Реза-шах приступил к широкой модернизации иранского общества. Замыслив ряд важных реформ, новый правитель Ирана начал проводить политику государственного капитализма: были введены автономный таможенный тариф, установлены высокие пошлины на ввозимые из-за рубежа товары, создан Национальный банк, а частным вкладчикам были предоставлены различные налоговые льготы.

Выполняя указания Реза-шаха, иранское правительство начало реализовывать планы промышленного развития, в первую очередь создания на базе местного сырья импортозамещающих отраслей экономики. Государство активно включилось в экономическую жизнь страны: полным ходом шел процесс модернизации пищевой, обувной, ковровой отраслей. Начали строиться текстильные фабрики, сахарные, цементные, хлопкоочистительные заводы, электростанции. Осуществлялось строительство железных дорог и шоссе, проводились ирригационные работы, принимались меры по расширению посевов хлопка. Огромные деньги были вложены на обустройство Тегерана — столицы государства.

Важным элементом модернизации иранского общества стали реформы в области образования и культуры: были учреждены светские школы, принят закон об обязательном начальном образовании, открыты средние учебные заведения и вузы[4]. В 1934 г. был основан Тегеранский университет — в настоящее время крупнейший вуз и научно-исследовательский центр Ирана.

Примечательный факт — женщины стали допускаться в высшие учебные заведения и на государственную службу. В обязательном порядке им было предписано снять чадру — лёгкое женское покрывало, ранее покрывавшее фигуры местных женщин с головы до ног. Этот смелый шаг взбудоражил общество и вызвал бурные протесты религиозных деятелей.

Программы промышленного развития также включали в себя реорганизацию армии и снабжение ее современным оружием[5]. Для дряхлой, слабой Персии, не вышедшей из феодально-крепостного быта, эта программа носила самый передовой характер и, казалось, могла сплотить лучшие силы страны.

Иранский шах проявлял завидную активность и во внешней политике. Поставив вопрос о ликвидации некоторых привилегий для англичан в Иране, он стал решительно настаивать на пересмотре условий договора с АПНК. И отчасти добился своего. До 16 % чистого дохода увеличились денежные отчисления в пользу иранского правительства. Эта плата распространялась и на доходы дочерних предприятий компании.

Были приняты и другие меры. Из иранской казачьей дивизии были удалены английские военные инструктора, ликвидирован корпус «южноперсидских стрелков», долгие годы служивший инструментом британской политики. Великобритания, хотя и играла по-прежнему роль «первой скрипки» в Иране, была вынуждена отступить.

Здесь будет уместно вспомнить о том, что до сих пор не ясна роль англичан в событиях, предшествующих приходу к власти Реза-шаха. Развернувшаяся в конце 1960-х гг. среди советских ученых на этот счет дискуссия так и не дала ясного ответа на этот животрепещущий вопрос. Ясно одно: если Реза-шах и воспользовался помощью британцев, то «отблагодарить» их он не очень-то стремился.

Серьезное внимание Реза-шах уделял отношениям со своим великим северным соседом. Он хорошо знал Россию: в годы службы в кавалерии был знаком с русскими офицерами и даже немного говорил по-русски. Создание регулярной армии в Иране во многом происходило под влиянием русской военной школы. Реза-шах был реалистом — как любой восточной правитель он уважал силу, а Российская империя, а затем и Советская Россия, не говоря уже о СССР, были ее олицетворением.

Не секрет, что он недолюбливал большевиков и как убежденный персидский националист не испытывал симпатии к грузину Сталину. Как-никак, а Персия традиционно была могущественней Грузии, и, как хорошо известно, только вмешательство России спасло Грузию от ее порабощения южным соседом. Реза-шах не испытывал иллюзий в отношении миролюбивых заявлений Москвы, считая, что советское руководство лишь на время отказалось от лозунгов мировой революции. Не забыл он и уроков Энзелийской операции, когда по приказу Л. Троцкого (Бронштейна) советские корабли высадили десант восточнее порта Энзели[6]. Осторожность и прагматизм были первыми советниками нового правителя Ирана.

В первые годы правления Реза-шаха Пехлеви иранское правительство поддерживало добрососедские отношения с Советским Союзом, который неизменно оказывал поддержку Ирану во всех мероприятиях, направленных к укреплению независимости иранского государства, к его экономическому и культурному развитию.



В политике Советской России восточное направление традиционно занимало особое место. Вытеснить оттуда англичан, использовать антибританские настроения народов Востока, превратив их в авангард мировой революции, было одной из задач ленинской, а затем и сталинской внешней политики.

Ради достижения этих целей большевистское правительство пыталось как можно быстрее продемонстрировать разрыв с политикой царской России и тем самым завоевать расположение и дружбу иранцев. Именно такими помыслами было продиктовано подписание большевиками 21 февраля 1921 г. советско-иранского договора. Он стал первым равноправным договором, заключенным Ираном с великой державой после столетнего господства английского империализма. По свой сути договор придал новое содержание российско-иранским связям, определил намерение обеих государств строить их на основе дружбы, доверия и сотрудничества.

Следуя букве и духу советско-персидского договора 1921 г., советское правительство отказалось от царских займов, различных сооружений и концессий. Иран получил ценности на сумму свыше 100 млн руб. золотом — огромные по тем временам деньги. Передача этих ценностей Ирану, а также добровольный отказ советского правительства от всех прав и привилегий, полученных от Ирана правительством императорской России, создали исключительно благоприятные возможности для укрепления его самостоятельности. Казалось, навсегда в прошлое ушли те времена, когда, реализуя режим капитуляций, российские дипломаты брали под свое прямое покровительство иранских подданных, демонстрировавших открытое неповиновение местным властям.

Заключение договора 1921 г. стало существенным положительным шагом в истории внешней политики Ирана. Договор содействовал стабилизации внутриполитического положения в Иране и тем самым появлению условий для возрождения централизованного государства.

Несколько забегая вперед, скажем о том, что в договоре 1921 г. были 5-я и 6-я статьи, которые позволяли Советской России вводить свои войска в Иран в том случае, если «со стороны третьих стран будут иметь попытки путём вооружённого вмешательства осуществлять на территории Персии захватническую политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России». Как видим, советское руководство смотрело далеко вперед, что и позволило впоследствии решить безболезненно проблему ввода войск в Иран.

Но это было потом. А пока советское правительство принимало все меры для развития дальнейшего сотрудничества с Ираном. В 1927 г. между СССР и Ираном был подписан пакт о ненападении; одновременно были заключены соглашения, урегулировавшие ряд важных хозяйственных вопросов (о рыбных промыслах, о порте Пехлеви и др.). Так, в 1927 г. было образовано совместное производственно-коммерческое предприятие «Совиранрыба», внесшее значительный вклад в развитие рыбной отрасли на юге Каспия.

Опираясь на поддержку Советского Союза, иранское правительство в 1928 г. отменило режим капитуляций и всех неравноправных договоров. В этом же году в Иране был принят закон о введении автономного таможенного тарифа. СССР первым из иностранных государств признал это решение иранского правительства. Вслед за СССР отмену режима капитуляций были вынуждены признать и другие государства.

Торговля между Ираном и СССР сохраняла чрезвычайную важность для обеих стран, основные стратегические товары были забронированы монопольными договорами с Советским Союзом. Так, в 1925 г. более 63 % импорта Советского Союза из Азии поступало из Ирана, в том же году на долю Советского Союза приходилось около трети иранской внешней торговли.

В Иране была введена монополия внешней торговли, что в условиях укрепления этатизма в Иране и полного свертывания НЭПа в СССР облегчало развитие экономических связей и формирование их правовой основы. СССР стал первой страной, признавшей монополию внешней торговли Ирана, о чем было заявлено в договоре 1931 г. о поселении, торговле и мореплавании.

В России, а позже в СССР традиционно был велик интерес к иранской культуре. В 1920 г. был создан Отдел Востока Государственного Эрмитажа. Серия организованных им выставок («Сасанидские древности» в 1922 г., «Мусульманские изразцы» в 1923 г., «Средневековые памятники Ирана, Кавказа и Средней Азии» в 1925 г., «Культура и искусство Востока» в 1931 г.) познакомили советскую интеллигенцию с разнообразными образцами культуры Ирана в различные эпохи его истории.

Интерес к иранской литературе выразился в многочисленных переводах на русский язык произведений Саади, Хафеза, Омар Хайяма, Фирдоуси и других классиков иранской поэзии. Лучшие из этих переводов были изданы отдельными книгами и опубликованы в «Антологии иранской поэзии».

Демонстрацией советско-иранской дружбы явились проводившиеся в мае 1934 г. в Москве торжества по случаю 1000-летия со дня рождения Фирдоуси. В связи с юбилеем был издан ряд книг и монографий. В Ленинграде и Москве была открыта выставка «Шах-Намэ и изобразительное искусство Ирана, Кавказа и Средней Азии».

Однако не все было гладко. Тенденция постепенного укрепления отношений в 1920-е гг. в 1930-е гг. стала меняться в сторону усиления конфронтации. На дальнейшее развитие советско-иранских отношений оказали как изменения в характере власти обоих государств, все более и более тяготевших к диктатуре, так и мировой экономический кризис.

За исключением компании «Совиранрыба» прекратили свою деятельность все совместные советско-иранские предприятия. В реализации торгового договора 1935 г., заключенного сроком на три года, участвовали только государственные организации.

Москва рассматривала строительство Трансиранской железной дороги и запрещение Реза-шахом деятельности коммунистической партии как враждебные акты. Иранские коммунисты понесли тяжелые потери: партийные и профсоюзные организации были разгромлены, активисты брошены в тюрьмы. В течение 1929 и 1930 гг. в тюрьмы было брошено около 200 коммунистов. Многие были сосланы: жители северных районов — на нестерпимо жаркий юг в район Бушира, южане — в тюркоязычный Азербайджан. 38 человек были заключены в тюрьму Каср[7]. Подражая Сталину, Реза-шах организовал политический «процесс 53-х», посадив на скамью подсудимых местных интеллигентов, увлекавшихся марксистскими идеями.

Наиболее уязвимым местом в советско-иранских взаимоотношениях оставался вопрос о границе. На отдельных ее участках пограничные власти не имели детальных карт, большое количество пограничных знаков было утеряно или разрушено, изменились русла рек. Строгого повсеместного контроля границы не существовало, что приводило к постоянным нарушениям и конфликтам.

Правительство СССР неоднократно обращалось к Ирану с предложением урегулировать ситуацию, взаимно укрепить границу и подписать конвенцию о порядке разрешения пограничных конфликтов по аналогии с соглашением, подписанным с Афганистаном. Однако вопрос так и остался неразрешенным[8]. СССР, в частности, высказывал пожелание закрепить за собой участок земли в округе Фирузе, тяготеющий к Ашхабадской области Туркменской ССР, предлагая взамен обширные участки территории в других местах[9].

Со своей стороны, иранское правительство также постоянно поднимало вопрос о необходимости уладить пограничные разногласия и требовало вернуть Фирузе, считая этот участок иранской территорией.

СССР был готов пойти на некоторые территориальные уступки Ирану, но только в районе Мугани. Иранская сторона в первую очередь требовала пересмотра границы в Хорасане. Представители двух стран подготовили проект соглашения о порядке рассмотрения и разрешения пограничных конфликтов. Однако настойчивость иранской стороны вначале пересмотреть границу в районе Атрека и лишь затем рассматривать другие проблемы завела переговоры в тупик. В 1938 г. СССР денонсировал Конвенцию относительно перехода границы между СССР и Персией жителями пограничных областей.

Советские власти, проводящие линию на укрепление режима своих границ и санацию приграничной полосы, со второй половины 1930-х гг. начали высылку в Иран иранских мигрантов, многие из которых стали «отходниками» еще в период царской России. Главным образом они жили в Закавказье и Советском Азербайджане. Наиболее массовые акции были проведены в 1938 г., когда отношения с Ираном стали ухудшаться, и очевидной становилась ориентация иранского правительства на сближение с Германией. В январе 1938 г. вышел указ наркома внутренних дел Н. И. Ежова «Об арестах и выдворении иранских граждан из Азербайджана». В последовавшем за ним Постановлении ЦК ВКП (б) «О принятии советского подданства подданными Ирана» говорилось о немедленном выселении в Иран тех иранцев, которые не перейдут в советское гражданство, либо их аресте. Только в первой группе насильно выселенных из СССР насчитывалось почти 3 тысячи человек[10]. Как обустроить этих несчастных? А может быть, среди них есть агенты Коминтерна? Кому-то помочь с жильем, а кого-то обезвредить. Такие задачи встали перед иранским правительством.

Ухудшение советско-иранских отношений отразилось и в решении Тегерана сократить сеть советских консульств и дипломатов в Иране. В ответ Москва потребовала сократить число иранских консульств на территории СССР.

Важным фактором в советско-иранских отношениях была потребность в юридическом закреплении правового режима Каспийского моря. В 1931 г. в Конвенции о поселении, о торговле и мореплавании был зафиксирован правовой режим Каспия как общего моря (вопрос о разграничении вод не поднимался). Однако в последующие годы СССР фактически в одностороннем порядке установил пограничную морскую линию как условную линию, соединяющую противоположные точки сухопутной границы — от Астары до Гасан-кули. За пределы этой линии (423 км) иранские суда практически не допускались, хотя в приказе НКВД от 9 января 1935 г. оговаривалось, «что задержание персидских судов в пределах советской части Каспийского моря в случае совершения каких-либо правонарушений производить только в пределах 12-мильной прибрежной зоны. Не чинить препятствий персидским судам, плавающим и занимающимся, в соответствии с действующими между Персией и СССР договорами, рыболовством в советской зоне Каспийского моря за пределами 10-мильной прибрежной зоны»[11].

Интересный факт, но такое положение не получило юридического отражения ни в подписанном в 1935 г. договоре о мореплавании, ни в договоре 1940 г. о торговле и мореплавании. Договор 1940 г. стал и является до сих пор основополагающим в отношении статуса Каспийского моря и на нем базируется современная позиция иранской стороны по проблеме юридического статуса Каспийского моря. В нем провозглашалось равенство в условиях мореплавания для торговых судов обеих стран по всей акватории моря. Отдельная статья оговаривала, что в Каспийском море могут находиться только советские и иранские суда. Иными словами, фактически определялся замкнутый характер Каспия.

Каспийская проблема вызывала озабоченность руководства Советского Союза по мере все более проявляющейся ориентации Ирана на Германию. В 1937–1938 гг. Москва неоднократно заявляла официальные протесты по поводу присутствия германских советников и военных специалистов в прикаспийских районах Ирана.

Именно Германия стала серьезным конкурентом СССР в Иране. Реза-шах не мог не видеть роста могущества Третьего рейха — другого тоталитарного государства, заинтересованного в проникновении на Ближний и Средний Восток. И ситуация стала меняться. Отношения СССР и Ирана с середины 1930-х гг. становились все более прохладными. К 1939 г. Германия серьезно потеснила СССР на иранском рынке, став крупнейшим торговым партнером Ирана.

Расширение экспорта Ирана в Германию шло главным образом за счет вывоза знаменитых персидских ковров. Некоторые из них стоили целое состояние — за один такой ковер в Иране можно было купить дом, стадо овец или целое селение. Но состоятельным немцам такие изделия были по карману. Заодно с коврами они скупали иранскую шерсть, кишки и опиум. Неуклонно повышался удельный вес Германии в иранском импорте. Этот рост шел в основном за счет ввоза промышленного оборудования.

Промышленными поставками в Иран занимались известные немецкие бренды: «АЭГ», «Бош», «Крупп», «Ленц», «Макс Генест», «Макс Гутенберг», «Менус», «Отто Вольф», «Сименс», «Шарк», «Юнкерс». Самые престижные офисы в центре Тегерана отошли под представительства этих фирм.

Германия вышла на первое место по поставкам Ирану металлических изделий, большинство из которых использовалось при создании предприятий тяжелой индустрии. В 1938 г. между представителями иранского правительства и германским консорциумом «Крупп» было заключено соглашение о строительстве в районе Кереджа двух доменных печей с ежедневным производством 150 т чугуна[12].

Германское оборудование было установлено на стратегически важных объектах Ирана: Ганиабадском медеплавильном комбинате, Аминабадском и Анарекском металлургических комбинатах, Парчинском химическом комбинате, цементных заводах в Тегеране, Мешхеде, Ширазе и Тебризе, тегеранской табачной фабрике. Германские лаки, краски, бумага, медикаменты заполонили иранские прилавки.

Почему же немцы так легко и непринужденно вытеснили конкурентов с иранского рынка? Назовем основные причины.

Прежде всего, это высокое качество германских товаров и оборудования. Бумага, которую немцы поставляли для печати иранских газет, заметно превосходила советские образцы. Лаки и краски из Германии также отличались высоким качеством. Выше качеством были и германские станки, чем аналогичное оборудование из Советского Союза[13]. В этом отношении трудно не согласиться с Мохаммедом Резой, бывшим тогда наследником престола: «То, что мой отец установил с Германией весьма тесные экономические отношения, не должно вызывать удивления, так как качество немецких изделий и высокий уровень подготовки немецких специалистов были хорошо известны, а в торговле с Ираном они предлагали достаточно выгодные условия»[14].

Ему вторит известный российский специалист — знаток тайных операций на Среднем Востоке Ю. Л. Кузнец: «Однако верно и то, что авторитет немецких специалистов был высоким. Они заслужили это своей компетентностью и добросовестностью. Десятки тысяч иранцев убеждались в этом непосредственно на объектах ирано-германского сотрудничества, в частности, на Трансиранской железной дороге, где немцы трудились на всех уровнях, вплоть до паровозных бригад»[15].

Экспансия Германии в Иран была развернута самая мощная. Понимая, в чем заключаются интересы иранского бизнеса, немцы умело потакали желаниям своих восточных партнеров. Они предложили Ирану разнообразную номенклатуру товаров, удовлетворяя практически всем его потребностям в импортной продукции. Одновременно немцы скупали иранские товары, перечень которых был необычайно широк. Согласно данным иранского таможенного отчета, по количеству наименований экспортных и импортных товаров Ирана Германия занимала первое место. В результате уже к 1937 г. ее показатели по количеству наименований в иранском импорте превысили показатели СССР на 50 %, в экспорте — на 100 %[16].

Отметим умелую организацию торговли. Немцы не только поставляли оборудование, но и монтировали его на месте. Любой немецкий товар сопровождала краткая инструкция, написанная на бумаге высшего сорта. Советская же документация, прилагавшаяся к товарам, как правило, была небрежно оформлена, в ней часто встречались опечатки, подчистки и другие дефекты. Станки из СССР иногда привозилась в разбитом виде, чего нельзя было сказать о технике, поступавшей из Германии.

Снабжая Иран современным оборудованием, Германия посылала для его монтажа высококвалифицированных специалистов. Берлин использовал любой повод для того, чтобы направить на Средний Восток своих вояжеров, техников, инженеров и просто рабочих. Только в 1936 г. в Иран было направлено 800 подданных Германии. Они работали на строительстве промышленных объектов, при прокладке новых дорог, занимали ответственные должности в иранских учреждениях. После того как в 1927 г. американский финансовый советник А. Мильспо покинул Иран, ведущие должности в Национальном банке — символе финансового единства страны, которому от Шахиншахского банка было передано право эмиссии, — занимали только немцы. Даже директором типографии меджлиса[17] был назначен немец Вильгельм Вебер.

Много германских специалистов трудилось и в сельском хозяйстве Ирана. Агрономы, ветеринары, животноводы, зоотехники десятками прибывали в Иран.

Заслуживала внимание германская реклама. В больших количествах немцы распространяли каталоги, специализированные технические и коммерческие журналы, прославлявшие достижения германской техники. На авторучках, зажигалках, расческах и других мелких предметах, которые немцы вручали иранским чиновникам и купцам в качестве сувенира, обязательно присутствовала реклама какой-нибудь немецкой фирмы. Не забывали немцы заниматься компрометацией своих конкурентов. Они распространяли слухи, что Советский Союз не имеет собственной промышленности и, кроме железных балок и гвоздей, русские больше ничего делать не умеют, а поставляемое ими оборудование является устаревшим немецким, которое перекрасили в СССР и под советской маркой отправили в Иран.



Секрет успешного проникновения немцев на иранский рынок заключался и в менталитете немцев, для которых, как хорошо известно, пунктуальность и порядок превыше всего. В отличие от специалистов из Советского Союза, на все запросы иранской стороны немцы реагировали оперативно. Так, в 1936 г. Иранское акционерное строительное общество обратилось в торгпредство СССР с запросом о поставках оборудования для строительства кирпичного завода, деревоперерабатывающей мастерской и лесосушилки. В течение нескольких месяцев иранцы ждали ответа, но так и не получили его. Затем они связались с немецкими фирмами, которые разработали свои предложения в кратчайший срок. «…Мы всегда проявляли недопустимую неповоротливость, товаров при повышенном спросе и при высоких ценах на рынке быстро не даем, а немцы всегда с большой оперативностью используют моменты хорошей конъюнктуры рынка», — констатировалось в одном из отчетов советского торгпредства в Иране.

Немалое значение в обострении взаимоотношений с Ираном в этот период имела и работа советских торговых организаций в Иране. Расхлябанность и безответственность работников, несоответственно высокие цены на поставляемые Ирану товары, заключение крупных сделок только с ограниченным кругом купцов, игнорирование запросов иранского рынка — принудительный ассортимент, неаккуратная доставка иранского транзита и т. п. — все это толкало широкие круги иранского купечества на бойкот советских торговых организаций.

Довольно часто случались сбои в работе Морагентства в порту Пехлеви по транспортировке, приему и сдаче грузов, поступавших в Иран из СССР и транзитом из Германии. В особенности это касалось грузов, поступавших в Пехлеви не по количеству мест или штук, а так называемым «навалом». К этим товарам относились главным образом пиломатериалы, импортируемые Ираном из СССР, и металлические изделия, импортируемые из третьих стран. Груз на протяжении пути переходил из рук в руки, и формально при этой системе никто из транспортных организаций никакой ответственности за его сохранность не нес. При такой организации поставок появлялись возможности Для хищений, в результате чего грузополучатели заявляли о недостачах.

Имели место случаи задержки иранских экспортных грузов: перегрузки на пограничной станции Джульфа, неподачи вагонов, задержки грузов в Батумском порту и другие нарушения. Подобные мероприятия Совирантуркторга рассматривались иранцами как меры, сознательно принимаемые советской стороной с целью задержать иранский экспорт в страны Европы, в частности в Германию, обесценить его и таким образом не выполнить обязательства, принятые СССР по ст. 20 советско-иранского договора 1921 г. Отметим, что северное направление — путь доставки грузов транзитом через территорию СССР — имел особое значение для германо-иранской торговли, так как здесь перевозки из Ирана в Германию составляли 50 % от всех перевозимых грузов, а перевозки в Иран из Германии — 90 %[18].

Но на этом проблемы в российско-иранской торговле не заканчивались. Имела место элементарная коррупция. Вот как, например, описывает Г. Агабеков, бывший в 1925–1928 гг. резидентом ОГПУ в Тегеране, проделки чиновников советских внешнеторговых ведомств в Иране и покровительство им из самых верхних эшелонов власти в Москве: «Перед выездом из Сабзевара ко мне обратился с просьбой подвезти до Мешхеда интеллигентного вида перс. Я согласился, и мы выехали из города. В дороге мой спутник спросил меня, в каком советском учреждении я работаю. „В торгпредстве“, — ответил я. „Вы, наверно, очень богатый человек?“, — спросил он. „Почему вы так думаете?“. „Потому что вы служите в торгпредстве в Тегеране. Если здесь, в провинции, ваши служащие зарабатывают большие деньги, то в центре имеют ещё больше“. „Да, у нас хорошее жалованье“. „Какое там жалованье! Да разрешили бы мне заготавливать хлопок и шерсть для Советской власти, так я сам бы платил жалованье государству. Кто из ваших служащих живет на жалованье? Вот хотя бы купец Алиев. Он продал вашему хлопковому комитету голые стены под видом хлопкоперерабатывающего завода за 40 тысяч туманов (около 8 тысяч долларов по тогдашнему курсу). Заместитель председателя хлопкома получил из этих 40 тысяч от Алиева 10 тысяч… Сахар и нефть. Советские синдикаты продают их только двум купцам в Мешхеде, а те устанавливают на рынке цены, какие хотят. А за это платят представителям синдикатов проценты. А кроме этого в синдикатах заработки на таре, на утечке, на подмочке. Это же тысячи и тысячи, а вы говорите о жалованье. Кто из них смотрит на жалованье! Да на такой работе можно стать богачом“, — мечтательно закончил он»[19].

* * *

Иран, как хорошо известно, богат полезными ископаемыми. По запасам нефти и газа он занимает одно из первых мест в мире. «Если бы у нас было столько воды, сколько нефти, мы накормили бы хлебом всех живущих на земле», — говорят иногда в Иране. Так, по данным Международного агентства по энергетике (ЕА), только нефтяные запасы Ирана составляют 89 т млрд баррелей, или приблизительно 9 % мировых запасов[20].

У СССР интерес к иранской нефти возник задолго до Второй мировой войны. Еще в 1925 г. советское правительство приобрело у бывшего российского промышленника А. Хоштария контрольный пакет акций иранской нефтяной компании «Кевир-Хуриан»[21]. Этой компании принадлежало несколько маломощных нефтяных скважин возле деревушек Хаджиабад и Хуриан в районе г. Семнана. Достоверных данных об объеме производства указанной компании не существует. Но хорошо известно, что иранские власти оспаривали законность сделки между бывшим российским подданным и правительством СССР. Тяжба по этому вопросу продолжалась почти до середины 1950-х гг.[22]

Советско-иранские соглашения о компании «Кевир-Хуриан» подписывались в 1928 г. и в 1929 г., но не были реализованы. Вопрос о северной нефти вновь стал активно подниматься во внешних отношениях Ирана в 1932–1933 гг. в период его борьбы за отмену английской концессии 1903 г. Эта концессия была отменена, но все попытки максимально ослабить позиции Англии так и ничего не дали. В 1933 г. было подписано новое концессионное соглашение, сохранившее за Англо-персидской нефтяной компанией фактически прежние позиции. Вопрос о северной нефти как возможном средстве давления на позицию Англии был поднят в Москве во время визита в 1932 г. в СССР министра двора А. Теймурташа[23], который подготовил соглашение о смешанной нефтяной компании «Кевир-Хуриан» и добился его утверждения на заседании совета министров. «Русские помогут нам избавиться от англичан, — полагал министр двора, — у них есть свои интересы, и было бы благоразумно их удовлетворить. По крайне мере они не будут обдирать страну как липку». Впоследствии в связи с арестом А. Теймурташа соглашение не было претворено в жизнь. Но отменить его официально иранцы тоже не решились.

В 1930-е гг. интерес к иранской нефти проявляла уже Германия. Само собой разумеется, что Германии получить в свои руки иранское стратегическое сырье было крайне необходимо. Государству, готовившемуся к схватке за мировое господство, недоставало нефти, а также железной руды, цветных металлов, продовольствия и т. п. Проблема сырья оставалась одним из уязвимых мест германской экономики, и частично решить ее планировалось с помощью Ирана.

Поэтому неслучайно еще в июне 1935 г. в Иране объявились первые немецкие геологи[24], целью которых было изучение возможностей участия германских фирм в добыче иранских полезных ископаемых.

Сказочные нефтяные богатства Ирана давно привлекали внимание фюрера. Срочно провести необходимые переговоры, предложить выгодные условия, получить свой, хотя бы небольшой кусок от иранского нефтяного пирога, — такие задачи Гитлер ставил перед Я. Шахтом.

Сами переговоры между Германией и Ираном о поставках нефти начались в 1936 г. Выгодные закупки немецкого оборудования взамен за право добычи нефти предлагались Берлином[25]. Этим вопросом был озабочен Я. Шахт, когда добивался расположения иранских властей. Немецкие кредиты, выгодные проценты были обещаны Ирану. Дай согласие Реза-шах, и в Иране появились бы первые германо-иранские смешанные общества[26].

Но не только о нефти мечтали в Берлине. Иранский уголь тоже был желанной целью. Получить доступ к угольным пластам Шахруда и Шемшека, расположенным на юге Эльбрусского бассейна…[27]. К миллионам тоннам угля…. И не случайно на местном оборудовании появились фирменные клейма германских фирм.

* * *

Серьезная борьба развернулась между великими державами за установление контроля над внутренними коммуникациями Ирана. И вновь преуспела Германия. При помощи немецких фирм строились стратегические мосты и автострады, по которым осуществлялась преобладающая часть перевозок и грузов внутри страны. Этим занималась в основном фирма «Хох-Тиев». Конечно, они не представляли собой типичные немецкие автобаны, но в условиях Ирана это было весьма полезное строительство.

Немцы внесли свой вклад в становление сети иранских авиалиний. В 1930-е гг. на рассмотрение шаха был предложен претенциозный проект «Берлин — Кабул». По замыслу германских стратегов полеты немецких самолетов должны были осуществляться по территории Ирана, Афганистана с перспективой распространения авиасообщения до союзной Японии.

Определенные успехи были достигнуты в вопросе установления немецкого контроля над морским транспортом Ирана. Ранее Германия не отличалась мощью своего флота, но лавры морской державы не давали покоя Гитлеру. Вытеснить Англию со всех морских путей было одним из заветных желаний фюрера. И начать можно было с Персидского залива. И как результат — его порты стали обслуживаться пароходами германских компаний. Всемирно известная «Ганза-Бремен» в полный голос заявила о себе, ее корабли решительно бросили якорь в заливе. В самом же Тегеране располагалось торговое представительство фирмы. «Капитаном» немецкого бизнеса в водах Персидского залива предстояло стать Эдуарду Шлютеру — небесталанному предпринимателю, не лишенному организаторских способностей. Но и это было только начало. Вскоре силами немецких фирм «Лан», «Сифитекс», «Шихау», «Юлиус Бергер» были построены судостроительные и судоремонтные верфи, сухие доки в портах Алинабад, Пехлеви, Ноушехр на Каспийском море и новый порт в Ленге в Персидском заливе[28]. Германский спрут с каждым днем все пристальнее присматривался к Ирану, примеряя свои щупальца к этой стране.

* * *

Все эти и другие разрабатываемые немцами экономико-политические проекты свидетельствовали о нараставших интересах германского капитала к Ирану. Ожидания барышей от их реализации, вполне реальные внешнеполитические успехи Третьего рейха в Европе создавали почву для распространения в Иране чувств симпатии к Третьему рейху и лично Гитлеру.

Первые германофилы появились в Иране в далеком 1909 г. Выступая в парламенте против имперской политики России и Англии в Иране, они призывали к расширению экономических и политических связей с Германией. В годы Первой мировой войны они открыто склоняли шаха к противоборству с Антантой.

С приходом к власти Реза-шаха местные политики уже опасались делать какие-либо хвалебные заявления относительно той или иной иностранной державы. Для проживавших в те годы в Иране иностранцев существовало негласное правило: хочешь избавиться от назойливого перса, заведи с ним разговор о внешней политике.

Все в Иране знали, насколько шах заражен ксенофобией. Он не любил, когда кто-то из его окружения позволял себе восхищаться достижениями западной цивилизации, был яростным противником заимствования в персидский язык чужих слов. Неудовольствие у шаха вызывало и просто бытовое преклонение перед иноземцами. И больше всего он не любил тех, кто заискивал перед заносчивыми британцами. Отсюда становится ясным, почему чиновники считали за правило не иметь собственных мнений и высказывали лишь взгляды, строго соответствующие настроению шаха.

Поэтому мы можем предположить с большей или меньшей степенью вероятности, что в парламенте прогерманские силы возглавлял депутат X. Новбахт, среди крупных правительственных чиновников германофилами являлись М. Бадер, М. Дафтари, А. Мансур. Мы глубоко убеждены лишь в том, что наибольшие симпатии к нацистской Германии испытывали в среде высшего командного состава иранской армии.

Еще сложней определиться с теми, кто симпатизировал СССР. Безусловно, такими были коммунисты, но это были представители нелегальной оппозиции. Что касается представителей правящих кругов, то по вышеназванным причинам своих симпатий Советскому Союзу или лично Сталину не высказывал никто.

Исключением служил министр двора Абдольхосейн Теймурташ, получивший специальное академическое военное образование в Санкт-Петербурге. По некоторым сведениям, он поддерживал тайные связи с советской разведкой. И как уже говорилось, А. Теймурташ был убежденный сторонник того, что в нефтяных конфликтах с Англией для Ирана было бы благоразумно опереться на СССР. Однако в июне 1933 г. за получение взятки министр двора был осужден на пять лет тюремного заключения. Так шах избавился от единственного в его окружении просоветски настроенного государственного деятеля.

В 1930-е гг. правительство Ирана неоднократно поддерживало страны «оси» в их агрессивных внешнеполитических акциях. В Иране с пониманием отнеслись к введению в Германии всеобщей воинской повинности, поддержали авантюру Б. Муссолини в Абиссинии. В Гражданской войне в Испании симпатии Реза-шаха были на стороне Франко. И даже аншлюс Австрии был восторженно встречен в Тегеране. Дипломатические успехи Гитлера, который, не применяя оружия, решил важнейшую внешнеполитическую задачу, вызвали зависть правителей Ирана.

Но будем справедливы. Внешнеполитический курс иранского правительства накануне Второй мировой войны прогерманским назвать нельзя. Несмотря на личные симпатии и то, что большая часть иранской правящей элиты склонялась к союзу с Германией, Реза-шах не спешил переносить сотрудничество с Гитлером из области экономической в политическую. Правитель Ирана приструнил местных фашистов, запретив им устраивать пышные фейерверки в честь успехов Гитлера в Европе. Наиболее активных сторонников Германии подвергли репрессиям. Осенью 1939 г. иранская полиция арестовала ряд лиц, подозреваемых в попытке организовать государственный переворот. В числе арестованных были курсанты офицерского училища, общественно-политические деятели, связанные с немцами еще со времен Первой мировой войны[29]. Иранское правительство ответило отказом на предложение Германии преобразовать ее дипломатическую миссию в Тегеране в посольство[30].

«Несмотря на то что большинство представителей иранских чиновников и буржуазии были сторонниками Германии, сам Реза-шах старался придерживаться позиции нейтралитета»[31], — был вынужден признать британский посланник в Тегеране Р. Буллард.

Тревогу в Иране вызвали результаты Мюнхенской конференции. С внешней стороны все было как обычно — иранские газеты посвятили мюнхенскому совещанию передовицы, в которых поддержали совместное решение Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье. Между тем в одном из секретных бюллетеней ТАСС отмечалось, что «иранские деятели по поводу результатов Мюнхенской конференции высказывают опасения, подчеркивая, что этот сговор является уроком и предупреждением для всех малых государств»[32]. В Тегеране давали себе отчет, что продиктованное Чехословакии под угрозой применения силы решение представляло собой проявление неприкрытого произвола. Перспектива повторить судьбу президента Чехословакии Бенеша, которого даже не пустили на заседание, решавшего судьбу его страны, Реза-шаха не прельщала.

О том, что германо-иранские отношения не были безоблачными, говорит история генерала Айрома. Бывший шеф полиции и близкий родственник одной из жен шаха бежал в Германию, попросив там политического убежища. И, несмотря на все просьбы иранского правительства вернуть беглеца, Берлин ответил отказом.

И Реза-шах стал прозревать. Захватнические планы Гитлера не были для него больше секретом. Создать систему региональной безопасности из восточных государств — этим был озабочен шах Ирана. Ради этой идеи он предпочел забыть о противоречиях со своими соседями — Афганистаном, Ираком, Турцией. В результате был подписан договор, оформивший военно-политический блок четырёх стран Ближнего и Среднего Востока — Турции, Ирана, Ирака и Афганистана. Подписан он был 8 июля 1937 г. в Тегеране, в Саадабадском дворце иранского шаха.

Одновременно состоялась первая и по существу единственная сессия нового Постоянного совета четырех стран. И будучи союзниками по пакту, два его участника — Иран и Турция — организовали бесперебойное сообщение Тебриз — Трабзон, далее до румынского порта Констанца. Однако общая стратегия внешнеполитической ориентации не была выработана, второе заседание совета в Кабуле не состоялось. После того как весной 1939 г. Германия оккупировала Чехословакию, а Италия — Албанию, Иран и Турция в апреле 1939 г. инициировали созыв заседания четырех государств в Тегеране. Предполагалось обсудить вопрос о превращении пакта в оборонительный союз, однако на заседании Турцию представлял не министр иностранных дел, а посол, что не дало возможности юридически закрепить достигнутые договоренности. Эта встреча членов Саадабадского пакта стала последней, и хотя влияние этой организации на расстановку сил оказалось ничтожно малым, стало очевидным, что ее участники всячески будут затягивать открытое присоединение к какой-либо военной группировке.

Глава 2

Шпионаж под маской «арийского братства»

Тем временем немцы все глубже и глубже проникали в Иран, стремясь создать в нем «пятую колонну». Центральное место в пропаганде германских фашистов в Иране заняли умозрительные теории об общем арийском происхождении немцев и иранцев, о так называемом «арийском братстве» двух столь разных народов.

Удивительно, но уже в 1936 г. специальным декретом германское правительство освободило иранцев как «чистокровных арийцев» от действия ограничительных положений нюрнбергских расистских законов. Для того чтобы возвеличить роль Ирана как места рождения арийской расы, название государства «Персия» было официально изменено на «Иран» («Иран» от древнеиранского «Aryanam» — «страна ариев»), а подданные этого государства стали именоваться «иранцами». Есть сведения, что сделано это было с подачи германских дипломатов[33].

Реза-шаху и его близкому окружению импонировало провозглашенное нацистскими идеологами псевдонаучное учение о превосходстве арийцев над другими расами. Целый ряд националистически и монархически настроенных публицистов, историков и филологов прилагали большие усилия с тем, чтобы соотнести идейные основы арийской теории германского фашизма с интерпретацией истории доисламских иранских монархий. Особенно царства Ахеменидов и Сасанидов. Характерно, что эта тенденция после образования первого Тегеранского университета значительно усилилась[34].

Будучи сторонником прославления величия ахеменидского и сасанидского периодов истории Ирана, Реза-шах привлек на свою сторону лидеров и сторонников правонационалистической реформаторской группировки «Таджадод», которые развернули широкую кампанию среди иранцев за возрождение былого величия Ирана и упрочение основ монархии[35].

Германские пропагандисты не просчитались. Идея о превосходстве арийцев над другими народами иранцам была ближе и понятней, чем эфемерные советские лозунги интернационализма и мировой революции. Национализм, в отличие от лозунгов классовой борьбы, имел в Иране под собой прочный, многовековой фундамент[36].

Для унификации общественно-культурного разнообразия страны и возрождения монархического единовластия Реза-шах и его соратники сделали идею персидского шовинизма и паниранизма главным постулатом государственной идеологии. В соответствии с этой идеологией все печатные издания должны были осуществляться исключительно на персидском языке. Со временем были закрыты все те учебные заведения, где преподавание велось не на персидском.

На литературном факультете Тегеранского университета было введено преподавание Авесты и изучение зороастрийской философии и этики, текстов на языках пехлеви и дари. Молодые иранцы начали проявлять интерес к изучению своей древней истории и памятникам материальной культуры, а также к древним иранским языкам[37].

Иран — это «очаг возрождения арийский расы», — писала пресса в Тегеране[38]. И настоящие арийцы живут именно здесь — в этом были свято убеждены местные националисты. Характерный пример: автор популярной брошюры «Раса и язык», вышедшей в широкую печать незадолго до начала Второй мировой войны, с апломбом утверждал: «Все ученые, изучавшие вопрос о первоначальной родине арийцев, единогласны в том, что среди арийцев именно иранцы составили группу, больше всех создавшую государственность в стране, называемую Ираном»[39].

Активную пропаганду немцы вели также в чайханах — в укромных местечках, где можно было пообщаться с европейцем, не беспокоясь за последствия. У мечетей, на площадях около репродукторов, где так любили собираться иранцы, можно было повстречать немецких пропагандистов. Эта пропаганда велась с учетом того, что мусульман в Иране — не менее 95 % населения. В связи с этим германские политики особое значение уделяли идеям исламизма, увязав их с персидским национализмом. Они полагали, что усиление упомянутых течений будет содействовать росту враждебных отношений Ирана с Советским Союзом, экспортировавшим на Восток идеи атеизма и интернационализма.

С каждым годом немецкая пропаганда становилась все агрессивней. Навеять атмосферу страха, запугать иранцев советской угрозой стремились немцы. И методы применялись самые изощренные. Люди Й. Геббельса распускали слухи о зверствах большевиков в населенных мусульманами районах Советского Союза, об унижениях, которым будто бы подвергаются «правоверные» в СССР, о том, что большевики разрушают мечети, превращая их в кладовые и хлев для животных. Приводились дикие измышления о том, что только за одно слово «Аллах» советские власти вырывают язык. Немцы убеждали простых иранцев, что нельзя верить коммунистам, что Ленин — это воплощение шайтана на этой земле. Верьте только нам и помните, что истинные друзья мусульманского мира находятся в Берлине — убеждали наивных иранцев немецкие пропагандисты.

Конечно, язык большевики мусульманам не вырывали — это было явной ложью. Но антирелигиозная пропаганда ими велась, а отдельные реверансы советских вождей в отношении религии были продиктованы исключительно конъюнктурными соображениями, что, конечно же, использовалось немецкой пропагандой. Так было до самого 1941 г., когда по личному указанию И. Сталина было создано Центральное духовное управление мусульман Средней Азии и Казахстана. Этим шагом Советское государство признало наличие ислама в этом регионе не как проблемы, с которой нужно бороться до победного конца, но как политическую реальность. Примерно в это же время в СССР был упразднен одиозный «Союз воинствующих безбожников».

«Мы защитим вас и вашу страну от русских большевиков и английских плутократов. Антиимпериализм — стержень политики Гитлера, а Германия — заступница угнетенных народов Востока, — уверяла иранцев германская пропаганда, — не надо бояться Германии, она не сосед Ирана, как Советский Союз и Британская империя, и не может представлять для иранской независимости какой-нибудь серьезной опасности».

С целью привлечения Реза-шаха на свою сторону в ведомстве Й. Геббельса ставили иранского шаха на одну высоту с самим Гитлером. Примером тому может служить книга Г. Мельцига, в которой не только восхвалялись личные качества иранского монарха, но и проводились параллели между Реза-шахом Пехлеви и фюрером германской нации[40]. Подобные публикации были как раз в привычном для шаха духе, так как местная иранская пресса также не скупилась на хвалебные статьи в адрес своего вождя. В кабинетах иранских чиновников можно было увидеть настенные календари с изображением Реза-шаха, Наполеона, Муссолини. Причем изображение шаха располагалась над изображениями других знаменитостей.

Германская политика была направлена и на установление прямых политических контактов с иранцами, с предводителями полукочевых племен, представителями местных националистов. Те в свою очередь проявляли усиленный интерес к Германии, рассматривая ее как силу, способную оказать помощь в их священной борьбе за независимость.

Прогерманские пропагандистские материалы публиковали многие влиятельные иранские издания. Особая роль отводилась журналу «Иран-е Бастан» («Древний Иран»), популярному среди иранской националистически настроенной молодежи. «Главная цель германской нации состоит в том, чтобы вернуть ей былую славу, возрождая национальную гордость. В точности таковы и наши цели», — писалось в журнале. На его страницах можно было найти биографии Гитлера и Геринга, описания «великих строек» Третьего рейха, пропаганду против «процентного рабства» (ислам, как известно, запрещает взимание процентов), материалы о мировом еврейском заговоре и т. п. Приветствуйте друг друга, как это делают в Берлине, с четко вытянутой рукой. Только вместо «Хайль Гитлер» кричите «Зенде бад шах» (буквально — «я раб шаха»), — такие и тому подобные советы никого не стесняясь публиковал «Иран-е Бастан».

Но одной пропагандой немцы не ограничивались. Начиная с 1936 г. авбер (военная разведка и контрразведка в нацистской Германии) и СД (служба безопасности) стали «плести сети» в Иране, шаг за шагом превращая иранскую территорию в базу для проведения шпионско-подрывной деятельности, направленной против Советского Союза и Великобритании.

Общее руководство германской агентурой на Среднем Востоке Гитлер поручил посланнику Германии в Тегеране Гансу Сменду. Энергии тому было не занимать, и уже весной 1936 г. Г. Сменд под предлогом осмотра памятников древней иранской культуры совершил поездку по югу страны. Это был всего лишь удобный предлог для того, чтобы, легально передвигаясь по стране, собрать ценный материал для спецслужб. Не теряя времени даром, летом этого же года он побывал и на севере Ирана[41]. В организации превентивной разведки Г. Сменду активно помогал другой дипломат Третьего рейха, военный атташе в Турции и Греции полковник Роде.

Первым делом германское руководство поручило своим агентам в Иране задание собрать исчерпывающую информацию об Абадане. Этот интерес был понятен. В начале XX в. в районе города вблизи каких-то 50 км от Персидского залива были обнаружены богатые месторождения нефти, а в 1909–1913 гг. Англо-персидская нефтяная компания построила здесь нефтеперерабатывающий завод, который к 1938 г. стал крупнейшим предприятием данного профиля в мире.

Не обошли немцы вниманием Исфахан — центр текстильной промышленности Ирана, где имелось девять крупных текстильных фабрик с количеством рабочих свыше 10 тыс. человек. Немцы же превратили город в другой центр — центр шпионажа, из которого координировали деятельность своей агентуры на юге страны. Возглавил его Шюнеман, человек с 20-летним стажем пребывания в Иране и прекрасно владевший персидским языком.

Совместно с военным атташе германской дипломатической миссии Шюнеман развил энергичную деятельность по привлечению на сторону Третьего рейха вождей иранских кочевых племен. С одной стороны, на юге Ирана власть центрального правительства была традиционно слаба. С другой — хозяйствующие здесь англичане активно поддерживали отдельных лидеров, что толкало к сотрудничеству с немцами других. Перспективы использования племенных вождей были весьма Радужными, особенно с учетом того, что к концу Первой мировой войны у многих полукочевых племен накопилось большое количество вооружения. В результате кашкайцы и бахтиары, вооруженные четырьмя тысячами винтовок, стали поддерживать регулярные связи с Германией[42].

Не менее важной задачей для германской разведки был сбор шпионских сведений об СССР. Плести шпионскую сеть, вербовать нужных людей с последующим забросом на советскую территорию было поручено Вольфу и Платте. Прикрытием их деятельности служила служба в транспортной конторе «Нувель Иран Экспресс», расположенной в торговом центре на южном побережье Каспия — г. Пехлеви. В шпионской иерархии Вольф занимал довольно высокое место благодаря своим навыкам. Он прекрасно владел персидским, русским языками. За долгие годы пребывания в Иране создал на побережье Каспийского моря разветвленную шпионскую сеть. Всезнающие местные моряки, лодочники и грузчики, работавшие в Пехлевийском порту, составили ядро его агентуры.

Серьезное внимание было уделено второму по значению промышленно-индустриальному городу Ирана — Тебризу. Под маской германского консула здесь обосновался капитан абвера П. Леверкюн. Главная его задача заключалась в исследовании района Карадаг с целью выявления удобных позиций для развертывания германских экспедиционных войск[43]. Вскоре, однако, разразился скандал, и незадачливый консул был вынужден покинуть город.

Уместно будет сказать, что для ведения шпионажа в Северном Иране сложились довольно хорошие условия. Азербайджан, как известно, был поделен границей на Советский (Азербайджанская Советская Социалистическая республика) и Иранский. Общие интересы национальных меньшинств создавали по обе стороны границы идеальные условия для заговоров и шпионажа.

Обратим внимание на еще один важный факт. После установления советской власти некоторые иностранные дипломатические миссии и консульства в России оказывали услуги российским гражданам, желавшим покинуть страну в страхе перед большевиками. Многие из этих людей перебрались в Иран, а некоторые остались на Кавказе и в Средней Азии. Значительная часть их находилась в тяжелом материальном положении и, не испытывая к СССР никаких чувств, кроме неприязни, была готова сотрудничать со спецслужбами. Понимая это, советские компетентные органы пытались очистить приграничные районы от «неблагонадежных элементов». Каждый советский пароход, прибывавший в Пехлеви, привозил на своем борту так называемых беженцев — людей русской и иранской национальностей, которых большевики не пожелали видеть на территории СССР.

В 1937 г. органами НКВД Туркмении была ликвидирована широко разветвленная шпионско-националистическая организация «Меллифирка», инспирированная английской разведкой. Центр этой организации, ставившей перед собой цель отторжение среднеазиатских республик от СССР, находился на территории Афганистана в городе Герате. Практическая ее деятельность сводилась к подготовке вооруженного восстания, для чего в ряде районов Туркмении, в частности, Керки, Илотани, Ташаузе, Теджене, Мерве, Байрам-Али и других местах, были созданы шпионско-националистические повстанческие группы, а в прикордонной полосе в Афганистане консолидировались повстанческие кадры из бывших басмачей, расселенных вдоль советско-афганской границы[44]. Деятельность организации приняла такой размах, что потребовалась личная санкция И. Сталина на арест всех связанных с организацией афганских подданных, проживавших на территории СССР[45]. Кроме того, И. Сталиным было принято решение арестовать всех вернувшихся из Афганистана и Ирана баев и мулл, а дела арестованных рассмотреть на «тройках»[46].

Разочаровавшись в англичанах, бывшие участники басмаческого движения стали обращать свои взоры на германских фашистов. В 1937 г. один из их лидеров — Джунаид-хан — направил всем главарям бандформирований и лидерам эмигрантских организаций послание, в котором, в частности, указывал: «…фашистский строй существует во многих странах. Надо усиленно работать со всей доброжелательностью. Теперь надо разворачивать работу. Анна-Мурад-Ахуна уважайте как магометанскую религию, ибо он за экономический подъем и указывает нам правильный фашистский путь»[47]. В этом же послании Джунаид-хан сообщал о том, что он уже получил много оружия и лошадей и что «через восемь месяцев начнется серьезная борьба с большевиками». Вряд ли стоит полагаться на достоверность последних сведений, так как германская активность на Среднем Востоке к 1937 г. не достигла масштабов, чтобы оказывать военную помощь эмигрантам. Но преуменьшать значение подобных настроений нельзя, ибо они создавали благоприятную почву для сотрудничества эмигрантов с германской разведкой в будущем.

В 1936 г. иранское правительство сделало необдуманный шаг — передало в руки немцев всю систему ветеринарного контроля в провинции Иранский Азербайджан. Это значительно облегчило деятельность абвера в этом стратегически важном регионе страны, предоставив германским «рыцарям плаща и кинжала» прекрасные условия для шпионажа.

Безусловно, такие действия вызвали протест со стороны СССР. 16 ноября 1936 г. в Тегеране во время беседы советский полномочный представитель в Иране А. Черных резко заявил министру иностранных дел Ирана Самии: «Вся система ветеринарного контроля в Азербайджане, где мы закупаем громадное количество скота, находится в руках немцев. Мы не можем рассчитывать на сколько-нибудь активное желание этих немецких специалистов ограждать наши границы от заноса эпизоотий»[48].

Но это было только начало. Мощный поток немцев хлынул в Иран. Только в 1936–1937 гг. «изучать страну Дария и Кира» направилось 778 германских подданных, а в 1937–1938 гг. — 819. Большинство этих «туристов» не вернулось в Германию, осев в Тегеране и других иранских городах. С 1928 г. по 1938 г. численность германских подданных удесятерилась и к концу 1938 г. составляла 1500 человек[49].

А сейчас зададимся вопросом — а как на усиление германских позиций в Иране реагировали в Лондоне и в Москве? Следует сказать, что у великих держав германская экспансия вызвала неоднозначную реакцию. Так, Великобритания реального конкурента в лице Третьего рейха в Иране поначалу не видела. В известной степени англичане были удовлетворены ростом германского влияния, так как это, по их мнению, ослабляло позиции Советского Союза на Среднем Востоке. Примечательный факт: Шахиншахский банк, подконтрольный англичанам, выдавал иранским купцам путевые ссуды под товары, отгруженные в Германию в размере 85 % и, таким образом, значительно облегчал германо-иранскую торговлю[50]. В связи с этим нельзя не согласиться с известным иранским публицистом Б. Аляви, утверждавшим, что пассивность Англии содействовала укреплению роли Германии в экономике и политике Ирана[51].

Серьезнее успехи немцев воспринимали в Москве. СССР был встревожен германским проникновением. Советское правительство выразило официальный протест по поводу присутствия германского военного снаряжения и германских технических советников в Каспийском регионе. Реза-шах проигнорировал этот протест и аналогичные последующие протесты, вызванные приглашением итальянских и японских консультантов. Отказ шаха продлить в 1938 г. срок действия торгового соглашения с Советским Союзом еще более усилил напряженность в отношениях между двумя государствами[52].

Советское правительство было вынуждено резко сократить сеть своих консульств в Иране, и к 1938 г. в стране осталось лишь одно консульство СССР в порту Пехлеви. Одновременно советское правительство потребовало от Реза-шаха закрыть иранские консульства на территории СССР.

Тегеран принял и другие меры, носившие антисоветский характер. Так, в марте 1939 г. иранское правительство вопреки договору 1921 г. предоставило нефтяную и рудную концессию голландской фирме «Альгемеене эксплорацие мачапай», одной из дочерних компаний англо-голландского концерна «Роял дэтч шелл», возглавляемого Детердингом — одним из вдохновителей британской интервенции в СССР[53].

На севере Ирана территория концессии подходила близко к Баку. Голландская фирма получила право сооружать на территории концессии железные дороги, аэродромы, радиостанции, телеграфные и телефонные линии, горюче-заправочные станции. Таким образом, предоставляя эту концессию, иранские правящие круги способствовали созданию плацдарма для проведения враждебных действий против СССР, в частности против Бакинского нефтяного района.

Глава 3

Вторая мировая начинается: иранский нейтралитет и проблема транзита

На рассвете 1 сентября 1939 г. вермахт пересек границы Польши. Началась Вторая мировая война. Польская армия сопротивляться долго не смогла, а так называемая «странная война», которую вели с Германией «верные» польские союзники — Англии и Франция — только раззадорила аппетит фюрера. Он уже не думал о Варшаве, его мысли распространялись далеко на Восток, в Афганистан, Ирак, Индию, Иран….

Правителю же Ирана предстояло решить непростую задачу. Вступить в войну на стороне одной из воевавших сторон или же занять нейтральную позицию? От решения этой задачи зависела судьба его страны. Непростой выбор был сделан 4 сентября, когда иранское правительство сообщило о своем нейтралитете и категорично заявило, что будет защищать его силой оружия[54]. Вслед за этим было опубликовано обращение министра внутренних дел ко всем иранским подданным, а также проживавшим в Иране иностранцам, в котором под угрозой наказания предлагалось воздержаться от всякого рода действий, противоречащих принципу нейтралитета[55].

Тем временем на Вильгельштрассе (здесь в то время располагался МИД Германии) обдумывали — как отнестись к иранскому нейтралитету. Было принято решение: иранский нейтралитет принесет больше плюсов, чем неподготовленные боевые действия, в результате которых Германия лишалась бы столь необходимого ей иранского сырья. Нейтралитет же позволял дальше развивать германо-иранскую торговлю.

Между тем Вторая мировая война внесла серьезные коррективы в развитие германо-иранской торговли. Иранские товары, отправленные в Германию через Персидский залив, были заблокированы британцами. Товары, закупленные иранскими купцами в Германии, также не дошли до места назначения. Правительство Ирана было вынуждено через своего посла в Лондоне заявить решительный протест против решения Лондона о задержании и конфискации товаров[56], а в иранской печати появились многочисленные статьи, в которых местное купечество обрушилось с яростной критикой на коварных англичан.

Кроме задержки грузов англичане приняли еще ряд мер по вытеснению Германии с иранского рынка. Забыв о прежней скупости, они стали перебивать германские закупки в Иране. Хлопок немецкие фирмы закупали в среднем по 50–60 фунтов стерлингов за тонну, англичане же стали предлагать по 90 фунтов стерлингов, немцы покупали шерсть по цене 14 тыс. риалов за тонну, англичане предложили более высокую цену. Как это было непохоже на рачительных британцев!

Следующим шаг сделал подконтрольный англичанам Шахиншахский банк. Банкиры просто отказали в кредитах купцам, которые так или иначе были связаны с немцами. И напротив, кредиты были предоставлены купцам, вывозящим товары через юг в Соединенное королевство. Такую же позицию занял и Оттоманский банк[57].

Положение было действительно сложным. Для того чтобы сохранить германо-иранскую торговлю на довоенном уровне, у немцев был один выход: добиться согласия советского правительства на транзит товаров через территорию СССР. Эта идея была выдвинута в Тегеране еще в первых числах сентября 1939 г. на ирано-германских переговорах. Но осуществлению этого замысла мешало то обстоятельство, что в 1938 г. иранские лидеры, отдав приоритет южному направлению в развитии внешней торговли, отказались возобновить торговый договор с СССР.

Однако начавшаяся война заставила Реза-шаха пересмотреть отношение к идее возобновления торгового договора. После того как южный путь из-за организованной англичанами блокады и начавшихся боевых действий стал малоэффективным, иранское руководство вновь стало проявлять заинтересованность в восстановлении торговых отношений с Советским Союзом. Убеждая СССР в своих «добрых намерениях», иранское правительство использовало любой повод, чтобы подчеркнуть, что заключение нового торгового договора является делом решенным.

Реза-шах в своем выступлении в меджлисе по вопросам внешней политики 10 октября 1939 г. отметил важность развития экономических связей с северным соседом и выразил надежду на то, что в ближайшем будущем отношения двух государств будут восстановлены в полном объеме[58].

Разумеется, в Москве все понимали и учитывали. Почувствовав слабость иранских позиций, Сталин не спешил заключать новый договор с Реза-шахом. Спешка здесь не нужна, рассудил советский лидер. И действительно, если иранская сторона стремилась возобновить торговый договор 1935 г., пытаясь заключить его на прежних, выгодных Ирану условиях, то советская дипломатия выступала за заключение принципиально нового договора. В результате возникших разногласий вопрос о транзите в первые месяцы начавшейся войны так и не был решен.

Говорят, что надежда умирает последней. И иранцы ее не теряли. Как решить проблему транзита? Ответ на этот вопрос, как казалось Реза-шаху, лежит на поверхности. Почву для такого оптимизма создавало наметившееся советско-германское сотрудничество. Обитателю шахского дворца тогда казалось, что с заключения 23 августа 1939 г. советско-германского договора о ненападении, именуемого еще пактом Риббентропа — Молотова, началась новая эра взаимоотношений между Москвой и Берлином.

Доля истины в рассуждениях иранского шаха была. Действительно, курс советского правительства на сближение с германским фашизмом открывал новые возможности для развития германо-иранских отношений. В ситуации, когда И. Сталин не прислушивался к просьбам иранцев, инициативу взяли на себя немцы, что было вполне логично. 28 сентября 1939 г., в день подписания советско-германского договора о дружбе и границе, И. Риббентроп, используя подвернувшуюся возможность легко и быстро договориться, обратился к В. М. Молотову с просьбой о разрешении транзита иранских товаров через территорию СССР[59].

Гитлер не сомневался в том, что И. Сталин услышит своего партнера, иначе Германия не заключила бы новое соглашение с Ираном. А такое соглашение было достигнуто. 8 октября 1939 г. заинтересованные стороны подписали секретный протокол о поставках Ираном в Германию 22,5 тыс. т хлопка, 6 тыс. т шерсти, 20 тыс. т пшеницы, 20 тыс. т риса и 10 тыс. т ячменя[60].

Что означало подписание этого соглашения? Для немцев значение подписанного протокола заключалось в том, что в этот период именно Иран стал важнейшим источником снабжения такими стратегическими материалами, как хлопок и шерсть. Остается лишь подчеркнуть, что в полной мере выполнить условия соглашения можно было только с помощью СССР. В этом факте признавались сами немцы[61].

Расчет Гитлера оказался удивительно верным. Советская сторона пошла навстречу пожеланиям Берлина. 11 февраля 1940 г. между странами было подписано соглашение, по которому СССР предоставил Германии право транзита через свою территорию товаров из Ирана, Афганистана и ряда других стран, а также немецких товаров в эти государства[62].

Германские компании, не дожидаясь подписания соглашения, уже в середине ноября 1939 г. начали поставлять на склады Морагентства в Пехлеви иранское сырье, которое впоследствии предполагалось направить в Третий рейх через территорию СССР.

9 декабря 1939 г. генконсулом в Пехлеви Ягнятинским было созвано специальное совещание. «Обеспечьте четкое обслуживание немецкой клиентуры и тщательную охрану поступающих товаров! Скопление большого количества указанных товаров требует проявления должной бдительности к возможным диверсиям, которые могут быть организованы агентурой воюющих с Германией стран», — строго потребовал от собравшихся генкоснул.

Работники тут же взяли под козырек. Посовещавшись, они приняли решение немедленно увеличить количество сторожей, экспедиторов, приказчиков и кладовщиков, связанных с обслуживанием германских грузов, а перед сотрудниками Морагентства и Ирансовтранса поставить задачу оказывать содействие представителям немецкой фирмы «Иранэкспресс». Не ударить лицом в грязь перед германскими партнерами, угодить им, всячески избегать при этом каких-либо конфликтов, только бы не сорвать столь важные поставки.

Начиная с середины декабря 1939 г. ежедневно только в Пехлеви поступало свыше 75 т различных немецких товаров для отправки их транзитом в Германию. Большинство этих грузов прибывало с юга Ирана, где поначалу планировалось переправить их на немецких пароходах в Германию, но из-за английской блокады было принято решение перебросить товары на север страны для отправки транзитом через СССР.

Страхованием грузов, переправляемых из Ирана в Германию, занялись на равных правах представительство Госстраха и немецкое страховое общество «Альянс», имевшее хорошие связи в иранских торговых кругах[63].

С момента открытия транзита немецкие фирмы стали усиленно скупать иранское сырье. При этом немцы проявляли готовность покупать почти все товары, имевшиеся на рынке: шерсть, хлопок, кожу, ковры, сухофрукты, рис, мак, оливковое масло, коровье масло и прочие продукты сельского хозяйства.

Надо сказать, предоставление СССР права транзита Германии оказалось весьма выгодным Ирану, значительно улучшившему свое экономическое положение. Иранский рынок моментально среагировал на изменение торговой конъюнктуры. Отправка уже первого парохода с сырьем из Пехлеви привела к резкому росту цен на иранскую шерсть.

Логическим завершением переговоров между всеми заинтересованными сторонами стало заключение советско-иранского торгового договора в марте 1940 г. Этого давно требовало общественное мнение. Все громче раздававшиеся голоса за его заключение исходили не только из народных масс, но и из самых разнородных прогрессивных кругов, которым были небезразличны национальные и экономические интересы Ирана. Отдельные купцы, владельцы промышленных предприятий, кустари открыто настаивали на торговом договоре с богатой и сильной советской державой. Но у правителей Ирана был свой резон. Один из английских авторов, давая оценку этому договору, не без оснований писал, что Иран пошел на него исключительно ради транзита, так как в случае прекращения германо-иранской торговли Ирану «грозили крушение и экономический хаос».

История, однако, распорядилась иначе. В результате в 1940–1941 гг. товарооборот Ирана с гитлеровской Германией почти в восемь раз превысил наиболее высокий уровень его товарооборота с Веймарской республикой. Если в 1939–1940 гг. Германия занимала 39 % в товарообороте Ирана, то в 1940–1941 гг. уже 45,5 %.

Столь резкое увеличение объемов германо-иранской торговли не произошло, если бы не решение советского правительства предоставить свою территорию для транзитной торговли Германии со странами Среднего Востока. За последние полтора года до начала Великой Отечественной войны в Германию через территорию СССР было транспортировано 80 тыс. т сельскохозяйственных продуктов из Ирана. Только с начала марта по 29 апреля советское Торгпредство выдало 250 разрешений на транзит из Германии и ее протекторатов в Иран 5200 тонн различных грузов. В мае Торгпредство было готово рассмотреть еще 64 заявки на грузы в количестве 5000 тонн. Из них 42 заявки касались грузов, предназначенных для Кереджского металлургического комбината, строительство которого осуществлялось с помощью немцев[64].

Вскоре чуть было не разразился скандал. Советские таможенники обнаружили, что в ящиках с надписью «сталь» находились полуфабрикаты различных видов вооружений. А несколько ранее в Бакинском порту в 119 ящиках под наименованием «стержни поршневые, кованные» было обнаружено около 20 000 полуфабрикатов ружейных и пулеметных стволов.

Показателен факт: на первом этапе Второй мировой войны Германия имела пассивный баланс в торговле с Ираном. Только в 1939–1940 гг. Германия вывезла из Ирана товаров на 393 млн риалов, а ввезла лишь на 160 млн, не заплатив ни одного риала. Огромную по тем временам сумму в 233 млн риалов, составлявшую более 13 % бюджета страны, Иран не мог использовать по своему усмотрению.

В дальнейшем ситуация только усугубилась. Реза-шаху надо было что-то предпринимать, и в сентябре 1940 г. он направил в Берлин торговую делегацию, поставив перед ней задачу добиться более благоприятных для Ирана условий торговли с Третьим рейхом. Но занимать принципиальную позицию по отношению к победоносной тогда Германии для Реза-шаха было бесперспективно, и иранская миссия вернулась в Тегеран ни с чем. В результате общая задолженность Германии Ирану еще увеличилась и составила к середине 1941 г. свыше 280 млн марок[65]. Иначе говоря, Иран выступал в роли кредитора Германии.

В связи с планами использования Ирана во Второй мировой войне заслуживает особого внимания неоцененный историками факт продажи Германией Ирану локомотивов и железнодорожных вагонов. Несмотря на то что 23 июня 1940 г. меджлис утвердил договор о предоставлении немецким инженерам важных должностей в управлении железных дорог Ирана: пост главного инженера всего железнодорожного строительства Вильгельму Сапову, а пост главного инженера по расчетам — Густаву Бора[66], немцы в октябре этого же года отвергли просьбу Ирана о поставке ему 75 локомотивов и 1000 вагонов стоимостью 15 млн марок.

Однако в апреле 1941 г. Берлин изменил свое решение. Более того, Германия согласилась поставить локомотивов и вагонов на сумму 25 млн марок. Среди российских историков только A. B. Райков разгадал тайный ход гитлеровской дипломатии. «Германское командование намеревалось использовать этот парк локомотивов и вагонов для переброски собственных войск по указанным направлениям — к Индии и Ираку. Германия собиралась поставить этот огромный железнодорожный парк самой себе», — справедливо отметил он в одной из своих работ[67].

Говоря о ситуации на железных дорогах Ирана, нельзя не отметить того факта, что, несмотря на тяжелое экономическое и финансовое положение страны, Реза-шах не отказался от грандиозных планов железнодорожного строительства. В первую очередь им было намечено строительство магистралей Тебриз — Тегеран, Тегеран — Мешхед, Тегеран — Йезд. По-видимому, иранские правящие круги наивно полагали, что война скоро закончится и южный путь станет свободным от английской блокады. Очевидно, что желание эмансипироваться от транзитной зависимости от СССР, которое в свое время сыграло роль в выборе пути Трансиранской железной дороги, стало основным соображением в новых планах Реза-шаха по железнодорожному строительству.

В перспективе правители Ирана рассчитывали сомкнуть иранские железнодорожные магистрали с иностранными линиями. Линию Тегеран — Тебриз предполагалось соединить с турецкой железной дорогой, линию Тегеран — Йезд с индийской. Иранцы также планировали обеспечить транзитное значение линии Тегеран — Мешхед. Путем договоренности с афганским правительством они надеялись связать ее с существующей шоссейной дорогой Мешхед — Герат — Кабул, а в будущем и с железной дорогой, которую тогда проектировали афганцы[68]. Если бы план соединения иранских железных дорог с иностранными был осуществлен, то через Иран прошел бы самый короткий путь в Индию.

Индия, как известно, была конечной целью политики Германии на Востоке. Как в свое время Наполеон, вождь германского фашизма строил планы использовать территорию Ирана для нападения на «жемчужину Британской империи». Именно из этого расчета исходили в Берлине, когда принимали решение предоставить локомотивы Ирану.

С весны 1940 г. немцы стали зондировать возможность восстановления авиалинии Берлин — Кабул, прекратившую функционировать сразу после начала Второй мировой войны. На этот раз ими планировалось организовать воздушное сообщение по новой трассе через территорию СССР. Разрабатывались два основных варианта: линии Москва — Севастополь — Стамбул — Тегеран — Герат — Кабул и Москва — Ташкент — Термез — Кабул[69]. 4 марта 1940 г. германский посланник в Тегеране Э. Эттель обратился с подобной просьбой к советскому послу М. Е. Филимонову, поинтересовавшись, какие у него «есть соображения для устройства авиалинии Берлин, Москва, Баку, Тегеран»[70].

Был и третий вариант, исключавший афганскую столицу: Берлин — Киев — Харьков — Ростов-на-Дону — Баку — Тегеран. Именно его предложил 25 августа германский посол в Москве Ф. Шуленбург В. М. Молотову[71].

Осенью 1940 г. немцы поставили вопрос о восстановлении авиасообщения перед правительством Ирана. Делая подобное предложение заинтересованным правительствам, германское руководство преследовало цель не только организовать воздушный шпионаж территории Советского Союза, но и усилить зависимость Ирана от Германии и в перспективе вовлечь его в войну на стороне стран «оси».

Германские представители потратили немало сил, чтобы доказать иранским властям целесообразность возобновления полетов немецких самолетов. Но, несмотря на их настойчивость, им было отказано в организации авиасообщения. Это решение было продиктовано тем, что в обстановке начавшейся войны восстановление авиалинии могло вызвать резкую реакцию Великобритании, которая и так пошла Ирану на ряд уступок в нефтяном вопросе. Следовавшему курсу осторожного внешнеполитического лавирования Реза-шаху идея восстановления авиалинии в этой обстановке казалась не столько актуальной, сколько вредной для его страны, так как она могла дать повод для английского вмешательства.

Готовясь к войне с Советским Союзом, Германия стала постепенно сворачивать свои экономические связи с Ираном. Правда, переговоры о транзите иранских товаров в Третий рейх велись даже в середине июня 1941 г. Но после 22 июня 1941 г. торговля Германии с Ираном фактически была сведена к нулю[72].

Итак, как мы могли убедиться, Иран по-прежнему занимал видное место в планах Гитлера по завоеванию мирового господства. Благодаря тому, что СССР предоставил свою территорию для транзита немецких товаров в Иран, германо-иранская торговля достигла наивысших показателей. Иран фактически превратился в сырьевую кладовую гитлеровской Германии, для которой получение иранских стратегических материалов значительно облегчало ведение боевых действий. Германское влияние ощущалось на всех уровнях — от шахского дворца до тегеранского базара.

Однако планы немцев восстановить авиалинию Берлин — Кабул потерпели крах. Иранский шах, следовавший курсу осторожного внешнеполитического лавирования, предпочел не обострять отношения с Великобританией, которая после начала Второй мировой войны болезненно реагировала на все инициативы немцев на Среднем Востоке.

Глава 4

Советская угроза над Ираном: ложная тревога

Нейтралитет нейтралитетом, а позицию свою обозначить необходимо. Но делать это осторожно, не вызывая резких протестов сражавшихся сторон. Именно к такому рода высказываний можно отнести заявление министра финансов Ирана и видного представителя торгового капитала М. Бадер о том, что позиция Англии и Франции аморальна и непопулярна среди нейтральных стран, а германские претензии на Данциг и коридор являются совершенно справедливыми[73].

Подобного мнения придерживались и в Москве. Действовала установка: войну развязал не фашизм, а англо-французский империализм.

Хотя СССР и не вступил в военный альянс с Германией, но само заключение договоров с Германией поставило в крайне тяжелое положение работавшую в подполье иранскую коммунистическую партию, которая была важным инструментом советского влияния. Лозунги антифашистской борьбы иранские коммунисты использовать не могли, а Коминтерн рекомендовал положить в основу коммунистической пропаганды тезис об империалистической войне, в возникновении которой виновата буржуазия всех стран, прежде всего Англии и Франции, что в определенной степени было на руку не только СССР, но и Германии. Начать освободительную войну против английской и французской плутократии призывал в то время Коминтерн — важнейший инструмент мировой революции в руках Кремля.

Победы вермахта в Европе произвели сильное впечатление в Иране. С каждым днем среди иранцев крепла вера в то, что Гитлер способен принести им свободу от английского господства. Антианглийский потенциал здесь накапливался столетиями, а сейчас возникла реальная возможность раз и навсегда покончить с зависимостью от грозного британского льва.

В Тегеране пришли к выводу, что пока в Европе полыхает пламя войны, Германия не представляет угрозы Среднему Востоку. По мнению иранских лидеров, угроза могла исходить либо от Москвы, либо от Лондона. В Иране считали, что подписанный 23 августа 1939 г. пакт Риббентропа — Молотова развязывает руки северному соседу, т. е. в ситуации, когда державы «оси» и страны западной демократии вступили в смертельную схватку, уже никто не помешает большевикам воплотить в жизнь свои экспансионистские планы мировой революции на Востоке. Ответные меры в отношении СССР примет Великобритания, что в конечном счете приведет к началу боевых действий между британскими войсками и Красной Армией. И, скорее всего, ареной этих боев станет территория Ирана. Именно такого варианта развития событий пытался избежать Реза-шах.

Подписание в Москве 28 сентября 1939 г. советско-германского договора о дружбе и границе вызвало в Иране новый виток обеспокоенности. Так, в телеграмме от 3 октября 1939 г. поверенного в делах США в Иране Энгерта в Госдепартамент говорилось о раздражении шаха советско-германским пактом. Его подписание требовало от иранского правительства лавирования в отношениях не только между Англией и советско-германским блоком, но и в отношениях с СССР, и с Германией. В этих условиях Реза-шах опасался открыто поддержать ту или другую сторону, так как, оценивая международную обстановку, полагал возможным вторжение СССР при поддержке Германии, если Иран примет сторону англо-французской коалиции. Не исключал он и вторжение в Иран Англии в случае присоединения Ирана к державам «оси».

Как ни мала была с точки зрения сегодняшнего дня вероятность ввода советских войск осенью 1939 г. в Иран, все же в Тегеране считались с ней вполне серьезно. На этом можно было сыграть, что и сделала германская пропаганда, инспирировав слухи о готовящемся вторжении Красной Армии в Иран. Следует сказать, что подобные слухи периодически возникали, гасли и появлялись снова. В октябре 1939 г. корреспондент ТАСС, передавая свой разговор с германским коллегой, сообщал из Тегерана: «По словам берлинского корреспондента Херста, немцы откровенно заявляют, что независимо от любого исхода войны Советский Союз окажется победителем… что по неподтвержденным сведениям СССР стремится заключить соглашение с Турцией и Ираном с целью захвата английских нефтяных источников в Мосуле и Иране. Корреспондент сообщает также о концентрации крупных советских военных сил на Кавказе»[74].

15 ноября 1939 г. сообщение на эту же тему было помещено в «Кельнише Цайтунг»: «Россия возобновила свои планы относительно Персидского залива и надеется получить выход к южным морям. Север Ирана и Тегеран находятся под русским влиянием. Известно, что бензин, потребляемый в этих районах, поступает из России. С военной точки зрения будет возобновлено положение, имевшее место в 1914 г., когда Россия содержала в Тегеране казачью бригаду»[75].

Однако с января 1940 г. германская пресса, в противовес своим прежним сообщениям, резко изменила тон своих публикаций. 4 января 1940 г. газета «Нахтаусгабе», говоря о стремлении Англии и Франции создать театр военных действий на Среднем Востоке, писала: «Чтобы оправдать военные приготовления в районе, который вообще не затрагивается европейским конфликтом, англичане и французы распространяют слухи о советской угрозе Ирану и Афганистану»[76]. На протяжении весны 1940 г. немецкие газеты воздерживались от публикации каких-либо материалов о советской угрозе Среднему Востоку.

Подобный поворот в тактике германской пропаганды объяснялся тем, что начались поставки иранского сырья в Германию через территорию СССР и в Берлине предпочли не создавать проблем в отношениях с Советским Союзом.

Внешне отношения Германии и СССР развивались вполне нормально. Более того, с весны 1940 г. усилились контакты между дипломатическими представительствами Третьего рейха и СССР в Тегеране. Сотрудники германской дипломатической миссии стали наносить регулярные визиты в советское посольство. «Благодаря гениальности товарища Сталина и Гитлера СССР и Германия взаимно понимают друг друга и в целом представляют несокрушимую силу в Европе. Английская пропаганда в Иране ставит своей целью противопоставить интересы Германии и СССР. По мнению Берлина, СССР ни в коем случае не собирается нападать на Иран. Англичане, пропагандируя идею нападения СССР на Иран, вынашивают план нападения на советский нефтеносный Баку», — убеждал М. Е. Филимонова в дружественных чувствах в ходе очередного визита Э. Эттель[77]. Однако вряд ли делал он это искренне, так как одновременно немцы продолжали вести среди иранцев пропаганду против Советского Союза, только теперь в скрытой форме.

Напряженность в советско-германских отношениях зрела изнутри, и это хорошо чувствовалось. Попытки установления более близких контактов с представителями советского посольства в Тегеране были лишь тактическим ходом нацистов. Гитлер не желал уступать ни одной позиции Сталину в Иране и по-прежнему стремился реализовать свои агрессивные планы в отношении этой страны. Сам факт того, что гитлеровцы первыми среди мирового сообщества подняли вопрос о советской угрозе Среднему Востоку, говорил об их нежелании считаться с интересами Советского Союза. Германский посланник в Тегеране Э. Эттель, полагая, что «шаху и людям из его правительства ясно, какую опасность представляет для них Советский Союз», первостепенную задачу иранской политики Третьего рейха по-прежнему видел в том, чтобы «отвести экспансионистский натиск СССР от Ирана»[78].

Ради справедливости стоит отметить, что советские руководители, встав на путь сотрудничества с нацистами, также не испытывали к ним доверия. Следуя внешнеполитическому курсу, заложенному пактом Риббентропа — Молотова, Москва ревниво следила за продолжавшимся укреплением германских позиций в Иране, осознавая опасность, исходившую от немцев советским интересам в этой стране. И. Сталин не мог не давать себе отчета в том, что торговый оборот между Ираном и СССР под влиянием германо-иранской «дружбы» сократился почти до нуля, а деятельность абвера и СД на севере Ирана объективно создавала угрозу республикам советского Закавказья.

Тем временем обстановка в Иране накалялась. Антисоветские настроения выплеснулись на улицы. Враждебные акции против советских граждан приобрели постоянный характер. Прямо на улице средь бела дня иранские полицейские избили водителя Торгпредства Козырина. Была подожжена квартира врача генконсульства Кавалерова. Полиция не приняла никаких мер по расследованию случившегося, списав все на несчастный случай.

Фанатично настроенные иранцы не брезговали ничем, нападая даже на русских женщин. Подобный случай произошел в Пехлеви, когда неизвестные лица совершили дерзкое ограбление жены вице-консула Берестова. Вопиющий случай имел место в Тегеране, когда солдаты шахиншахской армии сначала обыскали, а затем без видимых причин арестовали сотрудников советского посольства Баврина и Смирнова[79]. И это был не последний эпизод проявления «иранской дружбы».

В Иране стало преследоваться не только все советское, но и русское. Люди, которые обвинялись в связях с советскими организациями, рассматривались как агенты иностранной державы и подвергались репрессиям. Тем, кто знал русский язык, разговаривать на нем запрещалось[80]. Опубликование книги писателя из СССР рассматривалось как угроза существующему режиму; лица, читающие даже дореволюционные русские издания, считались опасными преступниками[81]. С экранов иранских кинотеатров один за одним исчезли советские киноленты.

Иностранец в Иране всегда ощущал вокруг себя внимание иранских спецслужб, а прибывший из СССР тем более. Тайная полиция («Тааминат») была любимым детищем шаха, и на содержание полицейских и огромной армии осведомителей денег не жалели. Велась неусыпная слежка как за советскими гражданами, так и за иранцами, вступавшими с ними в контакт. Перед тем как посетить Торгпредство СССР в Иране, иранцы должны были получить предварительное разрешение в полиции, указав на какое время и в какие часы необходимо зайти. Полиция стала арестовывать даже тех иранцев, которые посещали советскую больницу в Тегеране, в результате чего это лечебное учреждение потеряло клиентов и было вынуждено закрыться[82].

Внимание иранских спецслужб привлекали к себе советские граждане кавказских национальностей, прибывавшие по самым разным причинам в Иран. На каждого такого «гостя» смотрели как на коммунистического агента. Определенная доля истины в этом была, так как на Южном Кавказе, особенно в Азербайджане, среди большевиков было немало мигрантов из Ирана (азербайджанских тюрок, персов, гиляков), одержимых идеей расширения мировой революции на Иран[83].

Такая обстановка оставляла мало шансов для советской разведки в Иране. Условия ее работы были далеки от благоприятных. Надежных и компетентных агентов не хватало. Не было надежной связи, радиостанций, баз и конспиративных квартир. Невозвращение разведчика Г. Агабекова, публикация его воспоминаний на Западе, в которых тот ярко описал тайные операции НКВД в Иране, вызвали взрыв возмущения со стороны иранского правительства и на несколько лет инициировали атмосферу тотальной слежки за гражданами СССР[84].

Из сообщения советского резидента: «Стиль работы иранской разведки и ее методы сейчас таковы, что не считаться с ними абсолютно невозможно. Любое оперативное мероприятие нашей резидентуры теперь может натолкнуться на щупальца иранской разведки и привести к провалу»[85].

Советская разведка не получала должной поддержки со стороны посольства. Посол М. Филимонов по образованию инженер-железнодорожник, человек трудолюбивый, но не отличавшийся аналитическими способностями. И в силу своего образования старался держаться подальше от всего, что требовало риска и предприимчивости — без чего немыслима разведывательная деятельность.

К достижениям советских спецслужб к этому времени мы можем отнести: сбор подробных военных, политических, экономических сведений об Иранском Азербайджане, внедрение туда своих агентов, составление картотеки всех промышленных предприятий региона, установление контактов с нацменьшинствами. Так, для привлечения курдов к подрывной деятельности в регионе в г. Мехабад длительное время функционировал специальный центр, работавший с нелегальными организациями. Определенная работа велась с азербайджанской оппозицией.

В 1940 г. 5-е управление Красной Армии подготовило «Военно-географическую карту Иранского Азербайджана», при составлении которой было сделано все, чтобы не упустить ни одной существенной детали. К примеру, была указана глубина рек через каждый километр, и были такие пометки: «На участке местности между точкой слияния реки Гарасу (Карасу) с Араксом и горами Гараджадаг возможно применение всех видов войск. Горные вершины от Карадага до Астары, окруженные лесами и зарослями, считаются труднопроходимыми участками. За исключением горных участков, здесь невозможно использовать даже пехоту»[86]. К началу 1941 г. командование Закавказского военного округа располагало полными сведениями об иранской армии, о системе коммуникаций в приграничных районах и мерах Тегерана, направленных на укрепление границы и повышение боеготовности своей армии.

Ухудшению советско-иранских отношений содействовала английская пропаганда. Запугивать иранцев «большевистской угрозой» было обычным приемом британской дипломатии. А в этот раз и тема подвернулась подходящая — финский поход Красной Армии. Ставя свои домыслы в связь с советско-финским конфликтом, она пыталась представить Советский Союз как агрессивного союзника нацистской Германии, в любой момент готового двинуть войска на завоевание Среднего Востока. В английской печати помещались статьи различных корреспондентов о происходившей концентрации советских войск на советско-иранской и советско-афганской границах. Иранцев методично убеждали в том, что будто бы СССР готовится осуществить угрозу в отношении Индии через территорию Ирана и Афганистана. Британское агентство «Рейтер» усиленно распространяло слухи о нависшей над странами Востока «большевистской» угрозе.

Своих английских коллег активно поддержали жадные до сенсаций французские корреспонденты. 17 января 1940 г. агентство «Гавас» передало сообщение о концентрации частей Красной Армии на афганской и иранской границах, об активном строительстве путей сообщения в приграничной полосе, о советской пропаганде внутри курдских общин и попытках советских властей начать движение братания между курдскими элементами Кавказа и Ирана[87].

Безусловно, подобные сообщения не могли оставить равнодушными иранских лидеров, и уже 14 сентября 1939 г. иранский посол в Москве М. Саед в беседе с В. Деканозовым, сославшись на появившиеся в иностранной прессе сообщения о концентрации советских войск в Закавказье, выразил серьезную озабоченность создавшимся положением[88].

Атташе советского посольства по вопросам прессы Тимофеев, оценивая настроения иранских правителей, докладывал в Москву: «Иранцы в разговорах между собой гадают, что же будет дальше, после разгрома Польши? Если Советский Союз окажет Германии военную помощь, то каким образом эта помощь будет оказана? Не пойдет ли эта помощь в виде советских войск через Иран в Индию для того, чтобы поднять ее против Англии и тем самым ослабить Англию? В связи с этим, что делать Ирану? Если Иран встанет на сторону союзников, то через два часа будет то же, что и было с Польшей, т. е. Иран будет захвачен Красной Армией, так как Англия далеко и помощь ждать от нее нельзя, а если она и будет оказана, то будет поздно.

Если Иран встанет на сторону Советского Союза, то будет больше пользы для Ирана, так как в этом случае Иран будет надеяться на то, что можно будет освободиться от англичан и, прогнав их с помощью Советского Союза, получить свою нефть, которая в настоящее время находится у англичан»[89].

И все же опасения в отношении советской угрозы среди иранцев сохранялись. Эти страхи усилились после того, как СССР занял принципиальную позицию на переговорах о заключении нового торгового советско-иранского договора. Некоторые злые языки в Тегеране говорили, что такое возможно только в преддверии войны.

Исходя из подобных умозаключений, и отчасти под воздействием немецкой и английской пропаганды иранские правители смотрели на СССР как на своего вероятного противника.

В ожидании худшего Тегеран стал принимать необходимые меры. С целью создания продовольственного резерва иранское правительство организовало заготовку больших партий скота, стало скупать зерно у крестьян, одновременно запретив частную торговлю хлебом. Для обеспечения населения товарами первой необходимости были созданы комиссии из представителей городских властей, военного ведомства, купечества и банков.

Серьезные меры применялись к укреплению боеготовности воинских частей. По приказу шаха начались мероприятия по созданию широкой сети пунктов переподготовки резервистов и частичной мобилизации последних в армию, в первую очередь из районов, прилегавших к границе СССР. Всем кому за 40 были обязаны явиться в мобилизационные пункты.

В одном Мешхеде только за два месяца было призвано из запаса 12 000 человек самых разных призывных возрастов. В Нишапуре все ранее служившие до 35-летнего возраста были взяты на учет и предупреждены о запрете выезда из города. С 6–8 человек до 30 были усилены посты пограничной охраны, проведены мероприятия по организации иррегулярных и скрытых вооруженных формирований из состава шах-севанских племен, расположенных главным образом напротив участков советских пограничных отрядов. Все это сопровождалось усилением войскового наблюдения за территорией СССР со стороны различных топографических и рекогносцировочных групп[90].

«Иранская погранохрана убыстренным темпом совершенствует методы и способы охраны границ, разворачивает работу с базой содействия в приграничной полосе и, нужно признать, имеет неплохие результаты… За последнее время в иранских пограничных частях на Атреке в деле охраны государственной границы замечается интенсивная перестройка и улучшение качества службы охраны границы на соответствующих постах и развертывание соответствующей работы среди населения аулов пограничной полосы и тыла», — сообщалось в разведсводках советских пограничников[91].

Пытаясь ослабить советское влияние на севере страны, иранские власти с начала Второй мировой войны стали демонстративно выселять с побережья Каспийского моря, в особенности из провинции Гилян, лиц всех национальностей. Особое внимание уделялось иранцам, которые выехали из СССР в течение десяти предвоенных лет. Из Пехлеви были выселены портовые рабочие, которых местная полиция подозревала в связях с СССР[92]. Под подозрение были взяты оставшиеся в живых дженгелийцы (лесные братья, «дженгели» по-персидски — «лесной человек») — бывшие участники кучекхановского движения 1920-х гг. Началась настоящая охота на «агентов Коминтерна».

Иранцы полагали, что информация о приближающемся советском вторжении не просто назойливая пропаганда иностранных держав. На тегеранском базаре — главном экономическом центре страны — они говорили о том, что СССР будто бы уже предъявил иранскому правительству требование о предоставлении в его распоряжение аэродромов и казарм на иранской территории. Усиленно циркулировали слухи, что Советский Союз в самое ближайшее время захватит северную часть Ирана. Разговоры шли в том плане, что шаху вскоре придется «попрощаться» с Иранским Азербайджаном.

Глава 5

Судьба Ирана решается в Берлине

«Большая игра» вокруг Ирана велась на советско-германских переговорах в ноябре 1940 г. Гитлер решил по-своему разыграть иранскую карту, предложив Иран в качестве платы за создание невиданного по своей мощи и размаху блока Берлин — Рим — Москва — Токио.

Вряд ли Сталин будет упорствовать, как-никак, а Средний Восток традиционно считался одним из приоритетов российской внешней политики. После подписания соглашения ни о каком сотрудничестве между СССР и Англией не может быть речи — англичане уже несколько столетий оберегают Индию и ближайшие подступы к ней от любых посягательств России. К тому же передислокация нескольких армий на юг ослабит западную группировку Красной Армии, и опасность превентивного удара со стороны Советов сойдет на нет.

Примерно так рассуждал фюрер, когда в канун подписания «пакта трех» поведал ближайшему окружению о своих новых замыслах: «Я думаю, нужно поощрить Советский Союз к продвижению на юг — к Ирану и Индии, чтобы он получил выход к Индийскому океану, который для России важнее, чем ее позиции на Балтике»[93].

Германским руководством было решено провести с Москвой соответствующие переговоры. 13 октября В. М. Молотову направили приглашение посетить столицу рейха. И. Риббентроп писал: «…Я хотел бы заявить, что, по мнению фюрера, очевидная историческая миссия четырех держав — Советского Союза, Италии, Японии и Германии — заключается в том, чтобы принять долгосрочную политику и направить дальнейшее развитие народов в правильное русло путем разграничения их интересов в мировом масштабе. Мы бы приветствовали скорейший визит господина Молотова в Берлин для того, чтобы уточнить вопросы, имеющие столь решительное значение для будущего наших народов, и для того, чтобы обсудить их конкретно»[94].

Ответ не заставил себя ждать. 12 ноября того же года советский министр иностранных дел прибыл в Берлин.

Надо сказать, что в Москве серьезно готовились к переговорам. Неслучайно в «некоторых директивах», которые В. М. Молотов набросал в своем дневнике накануне берлинской поездки, мы находим характерные записи, например: «[…] 2. Исходя из того, что советско-германское соглашение о частичном разграничении интересов СССР и Германии событиями исчерпано (за исключением Финляндии), в переговорах добиваться, чтобы к сфере интересов СССР были отнесены: […] е) вопрос об Иране не может решаться без участия СССР, так как там у нас есть серьезные интересы. Без нужды об этом не говорить…»[95] Уже во время пребывания в Берлине В. М. Молотов получил от И. Сталина следующую инструкцию: «Советуем: 1. Не обнаруживать нашего большого интереса к Персии и сказать, что, пожалуй, не будем возражать против предложения немцев…»[96]

Уверенные в успехе немцы заранее подготовили текст соглашения, согласно которому мир был бы поделен на сферы влияния между Германией, Италией, Японией и Советским Союзом. К соглашению был приложен секретный протокол, в котором, в частности, говорилось: «Советский Союз заявляет, что его территориальные устремления обращены к югу от национальной территории Советского Союза по направлению к Индийскому океану»[97].

13 ноября Гитлер настойчиво внушал В. М. Молотову о тех радужных перспективах, которые ждут СССР после развала Британской империи. 14 ноября ему вторил И. Риббентроп. Министр иностранных дел Третьего рейха пытался убедить коллегу, что СССР мог бы беспрепятственно вторгнуться в Иран и занять его территорию вплоть до Персидского залива, а также изменить в свою пользу режим турецких проливов (Босфора и Дарданеллы) и тем самым добиться заветной цели русских царей.

В. М. Молотов внимательно выслушал германского министра, но конкретного ответа не дал. «Нужно подумать о разграничении сфер влияния. Однако по этому вопросу я (В. М. Молотов. — А. О.) не могу занять окончательную позицию, поскольку не знаю мнения Сталина и других московских друзей», — заявил он И. Риббентропу[98].

Как мы видим, И. Сталин в конечном счете решил повременить с присоединением к блоку стран «оси».

Почему? Может быть советский вождь разгадал коварный замысел Гитлера? Сама мысль о разделе мира на сферы влияния не была чужда старому большевику. По-видимому, Сталин просто решил поторговаться, надеясь получить из Берлина более заманчивые предложения. Если Германия так легко «жертвует» Ираном и Афганистаном, то почему не продолжить этот диалог дальше?

Эту версию подтверждает тот факт, что позднее В. М. Молотов несколько раз запрашивал немцев относительно ответа на советские контрпредложения. Но Гитлер молчал, ибо торг для него был неуместен, фюрер понял, что война с «красным колоссом» неизбежна. Последние сомнения окончательно рассеялись. Поэтому будем справедливы: если советско-германское соглашение о разделе мира так и не состоялось, то не по причине принципиальности Сталина и его боевых товарищей.

Между тем германское руководство понимало, что если произойдет утечка информации о готовящемся соглашении, то это произведет эффект взорвавшейся бомбы на Среднем Востоке. И были правы. Английская пропаганда заработала немало вистов, распространяя по всей стране слухи о большевистско-фашистском заговоре вокруг Ирана. «Гитлер продал Сталину Иран, отдал в лапы грузинского зверя — вот истинная цена германской дружбы», — трубила на тегеранском базаре английская агентура.

В Тегеране не замедлили сделать соответствующие выводы. «В связи с поездкой т. Молотова в Берлин в Тегеране циркулируют самые нелепые слухи. Упоминается, что т. Молотов в Берлине будет договариваться о германском господстве на Балканах и советском на Среднем Востоке. В „доказательство“ купцы ссылаются на то, что т. Молотов пригласил т. Деканозова будто только потому, что он ведает вопросами восточных стран, и в частности Ираном. Отдельные купцы говорят, что если ранее Германия имела три опоры, то после визита т. Молотова Германия будет опираться на четыре опоры. Они имеют в виду возможное присоединение СССР к тройственному союзу», — обрисовал сложившуюся в те дни в Тегеране обстановку М. Е. Филимонов[99].

Срочно успокоить Реза-шаха, убедить иранцев в собственном миролюбии, и если нельзя отрицать сам факт переговоров, то хотя бы исказить их суть, представив себя в выгодном свете, надеялись немцы. Статс-секретарь германского МИД Э. Вейцзеккер на этот счет рассуждал: «Будет правильным, если соглашения между нами и Советской Россией будут представлены как обман, интриги англичан»[100].

И, тем не менее, немцы сами допустили утечку информации с места проведения встречи. Сделали это вполне сознательно. Расчет был предельно прост — в случае провала переговоров обвинить И. Сталина в непомерных амбициях, желании установить коммунистический диктат над Средним Востоком, и тем самым нанести еще один удар по позициям СССР в Иране.

«Среди иностранных корреспондентов в Берлине широко распространено суждение, что в результате берлинских переговоров товарища Молотова СССР отказывается от заинтересованности на Балканах, получая взамен свободу рук в Азии за счет Ирана и Турции. На этом сходятся журналисты различных направлений: Абола и Чалич (Югославия), американец Лохнер, швед Сванстрем, подозреваемый по связям с гестапо Лекренье (немец) и другие […]. Сванстрем сказал нашему корреспонденту, что эти слухи исходят от самих немцев (подчеркнуто мною. — А. О.)», — телеграфировал в МИД 14 ноября 1940 г. советник посольства СССР в Германии B. C. Семенов[101].

Но зря изощрялась немецкая пропаганда. Реза-шах не был слепым диктатором, очевидные вещи не ускользнули от его внимания. Получив подтверждения об интригах Гитлера вокруг его страны, Реза-шах начал менять внешнеполитический курс иранского правительства, постепенно дистанцируясь от нацистской Германии.

Достаточно обратить внимание на следующий факт, замалчивавшийся советскими историками: 23 февраля 1940 г. по приговору суда был расстрелян лидер иранской фашистской молодежи Мохсен Джахансуз[102]. Он и его соратники были обвинены иранским судом в попытке осуществить действия, направленные против безопасности страны, и в организации антимонархического заговора.

Еще один немаловажный факт: шах отдал приказ о немедленном аресте премьер-министра М. Дафтари. Как принято на Востоке, заодно арестовали всю его семью. 26 июня 1940 г. был опубликован указ об отправке в отставку иранского правительства. Поводом к аресту стала информация о том, что брат премьер-министра оказался замешанным в продаже иранских паспортов в Берлине. Только через несколько дней Реза-шах проявил снисходительность, выпустив М. Дафтари на свободу и предоставив ему возможность заниматься преподавательской деятельностью в Тегеранском университете[103]. Все, конечно, понимали, что некрасивая история с паспортами всего лишь предлог и истинные причины ареста совсем иные. М. Дафтари, был самым высокопоставленным иранцем, которого общественное мнение относило к германофилам, и это многое объясняло.

К этому времени политика Гитлера в отношении Ирана претерпела существенные изменения. Несмотря на то что Третий рейх получал иранское сырье, в котором он остро нуждался, в Берлине стали всерьез подумывать о замене Реза-шаха на другого политика. Эту идею Гитлеру подсказывали некоторые иранские националисты, ярые сторонники «третьей силы». В самом начале войны ими был создан так называемый «Тайный комитет», находившийся под воздействием нацистской идеологии. Вскоре комитет направил в Берлин своего представителя в надежде добиться содействия Германии для свержения Реза-шаха[104].

В одном из донесений советской разведки отмечалось, что в июле — августе 1940 г. немцы с целью поставить во главе Ирана послушное странам «оси» правительство и изгнания англичан силами местных военных готовили путч в Иране. Во главе нового правительства предлагалось поставить теперь уже бывшего премьер-министра М. Дафтари, получившего от германской резидентуры приличную сумму в 3 млн риалов.

В мае 1940 г. английский посланник в Тегеране Р. Буллард в своем циркуляре предупреждал консулов о возможности переворота со стороны немцев, обосновавшихся в Тегеране. «Будьте готовы сжигать все секретные документы»[105] — эти указания не оставляли сомнений в том, насколько серьезно британцы отнеслись к полученной информации.

Путч, однако, провалился, и некоторые заговорщики подверглись аресту. Иранская полиция арестовала трех немцев: Гайберта, Грельмана и Хальца, а также двух итальянцев: Балане и Ольвани. Кроме того, было арестовано несколько высокопоставленных иранских военных.

Несмотря на неудачу готовившегося переворота, Гитлер не оставил надежд на отстранение от власти Реза-шаха. С лета 1940 г. фюрера больше не устраивал сторонник «третьей силы», ему была нужна марионетка, готовая во всем следовать указаниям из Берлина. Гитлер понимал, что после начала агрессии против СССР Иран потеряет свое значение как источник стратегического сырья. В перспективе Иран виделся фюреру как один из активных участников фашистского блока, что нельзя было представить, пока на иранском престоле находится политик-прагматик, готовый получать из рук нацистов военно-экономическую помощь, но не желающий проливать кровь за интересы «германского рейха». Поэтому он направил в Иран специального уполномоченного из ведомства Г. Гиммлера с задачей сколотить террористическую группу, которая совершала бы систематические убийства неугодных для Германии лиц. По данным советских разведчиков, члены этой группы получили задание подготовить убийство шаха с тем, чтобы поставить во главе Ирана немецких агентов[106].

В 1941 г., когда подготовка к осуществлению плана «Барбаросса» вышла на первый план, немцы вновь вернулись к идее переворота в Иране. Заслуживает внимание факт прибытия в Исфахан в первых числах июня 1941 г. шефа абвера Ф. Канариса. За три месяца до этого Ф. Канарис побывал в Ираке, вслед за его посещением в стране произошел переворот Рашида Аль-Гайлани.

К тому времени руководство немецкой агентурой в Исфахане перешло в руки доктора Эйлерса — бывшего директора тегеранской археологической школы в Тегеране. В короткий срок бывший археолог, а ныне большой знаток местных племен организовал встречу своего шефа с одним из местных авторитетов.

Ф. Канарис — руководитель одной из крупнейших разведок мира — встретился с богатейшим помещиком Фарса и вождем конфедерации племен «хамсе» Кавам-оль-Мольком Ширази, который, как казалось тогда многим, придерживался проанглийской ориентации. Переманить же на свою сторону столь влиятельного шейха было заманчивым делом для немецкой военной разведки. Поэтому Ф. Канарис столь тщетно пытался добиться его согласия возглавить иранское правительство[107]. Удался ли этот план? К сожалению, у нас нет сведений о результатах этой встречи. Но сам факт визита Ф. Канариса говорил нам о том, насколько серьезное внимание уделяли Ирану в Берлине.

Имеются также сведения, что примерно в это же время Иран посетил видный представитель германской дипломатии — граф фон Ф. Шуленбург. Истинные цели его визита нам неизвестны, но можно с уверенностью сказать, что поездка в страну «ариев» была явно не туристической.

Тем временем в Берлине стали прорабатывать возможность склонить на свою сторону наследника иранского престола — принца Мохаммеда Реза. Его стали рассматривать как «запасной вариант», который, по мнению берлинских стратегов, вполне подходил на роль марионетки. Способ был предложен традиционный и, пожалуй, самый эффективный для Востока — подкупить наследника с помощью дорогих подарков. В торжественной обстановке Мохаммеду Резе были вручены ключи от шикарного автомобиля известного германского бренда «Мерседес-Бенц». Поразителен тот факт, что после небольшой аварии немцы выписали принцу новую машину для замены поврежденной[108]. Был сделан спецзаказ на последнюю тогда модель «Мерседес-Бенц-770К» с двухдверным кузовом «кабриолет».

К огорчению для наследника престола, автомобиль так и не попал к заказчику. Ввод советских войск в Иран разрушил эти планы — машина сменила нескольких владельцев (побывав и в России) и в настоящее время принадлежит одному американскому коллекционеру.

Принимались меры к подкупу других высокопоставленных иранцев. Среди германской агентуры этим деликатным делом занимались Мюллер, Ортель, Шнель и Штуцнакер[109].

Здесь надо сказать о том, что подкуп был излюбленным методом германской разведки в Иране. Многочисленные представительские суммы тратились на подкуп иранских чиновников. Иногда немцы просто сорили деньгами, раздавая деньги местной бедноте. «Деньги от фюрера», который к тому же «мусульманин», делали свое дело. По Тегерану стал ходить миф о Германии как о самом богатом и щедром союзнике.

Глава 6

Абвер и СД расставляют сети

К началу Второй мировой войны деятельность германской разведки в Иране стала принимать угрожающие для интересов Англии и СССР масштабы. Ее успехи имели прямую связь с ростом национально-патриотических настроений в стране.

По-прежнему германские пропагандисты первостепенное внимание уделяли идеям «арийского братства» и исламизма. И действительно, призывы к джихаду против «неверных» в определенных условиях могли вызвать широкое движение не только в Иране, но и в соседнем Афганистане и даже среди мусульманской общины в Индии.

Эти идеи находили известную поддержку у религиозных кругов, к примеру, они оказали серьезное влияние на известного иранского религиозного деятеля шейха сеида Абдула Касема Кашани, у широкой общественности, включая отдельных националистов.

Общее руководство деятельностью агентуры и проведение подрывных операций на Среднем Востоке по иронии судьбы было возложено фюрером на германского посланника в Тегеране, бригаденфюрера СС Эрвина Эттеля, до своего назначения в Иран занимавшего пост руководителя заграничной организации нацистской партии в Италии[110]. В Иране Э. Эттель также исполнял обязанности ландесгруппенляйтера местной организации НСДАП. Совмещая обе должности, Э. Эттель одновременно выполнял не только указания И. Риббентропа, но и шефа АО НСДАП Э. Боле — организатора зарубежных «пятых колонн» нацизма.

Профессиональным разведчиком, а тем более диверсантом, Э. Эттель никогда не был. Он опасался рисков, всегда действовал с оглядкой на начальство, будучи верным принципу «как бы чего не вышло». Это был типичный бюрократ — яркий образец немецкого чиновника, но в худшем смысле этого слова. Проверить, уточнить, доложить, пожалуй, это все, на что был способен Э. Эттель.

Для активной работы были нужны другие люди. И они вскоре появились в Иране.

К активной разведывательной работе подключился Г. Раданович-Гартман, выполнявший до этого задания абвера в Испании и Франции. В течение нескольких месяцев он изготовил около 20 топографических карт приграничных с Советским Союзом иранских областей, на которых были указаны военные укрепления и важнейшие коммуникации[111]. Эти карты были крайне необходимы берлинским стратегам для переброски вермахта через Иран в Британскую Индию — конечную цель гитлеровской политики на Востоке.

В октябре 1940 г. в Тегеран прибыли сотрудники СД Франц Майер и Роман Гамотта — самые опытные германские агенты, когда-либо орудовавшие в Иране. В связи с тем, что оба разведчика сыграли важнейшую роль в становлении в Иране немецкой шпионско-диверсионной сети, есть смысл представить их профессиональный «портрет».

Справка

Франц Майер. Рослый брюнет, с круглым лицом, голубыми глазами, с длинными зачесанными назад волосами. Густые брови, пышные усы, слева от глаза до уха тянулся шрам, на груди следы ожога — результат ранения, полученного во время польской кампании.

Ф. Майер любил популярную в Иране игру в нарды, слыл мастером перевоплощения и при желании мог сойти за иранца. На момент приезда в страну ему исполнилось 37 лет. При встрече с незнакомыми людьми этот германский шпион именовал себя Хусейн-ханом, а при выполнении специальных заданий облачался в форму капитана шахской армии. Документы его всегда были в порядке, и если бы иранская полиция захотела к нему придраться, то предъявить ему было нечего.

Ф. Майер был настоящим лидером и, как принято сейчас говорить, «обладал харизмой». По жизненным взглядам он представлял собой типичного фанатика национал-социализма, изображавшего из себя сверхчеловека. Немец Гайер, арестованный НКВД, говорил о нем: «Один из умнейших людей, которых я когда-либо встречал»[112]. Таково было мнение человека, хорошо знавшего своего партнера.

Ценность Ф. Майера как агента заключалась в том, что он прекрасно знал Советский Союз. Причем он не разделял иллюзий отдельных руководителей рейха, считавших социально-политический строй СССР непрочным, а государство и Красную Армию откровенно слабыми. С начала войны Ф. Майер находился в СССР и в феврале 1940 г. по возвращении в Третий рейх представил доклад своему руководству, в котором дал высокую оценку политической, военной и экономической мощи первой в мире стране социализма. Руководство не скрывало раздражения, и отправило его в Иран. Это было как наказание специалисту, не разобравшемуся в тонкостях сложившейся политической ситуации, так как, направив его в эту восточную страну, Берлин не дал ему каких-либо конкретных указаний[113]. Но Ф. Майер, не дожидаясь инструкций своих шефов, приступил к активной работе.

Отдадим Ф. Майеру должное — в Иране этот офицер показал себя человеком дела. В страну он официально прибыл как представитель фирмы «Мерседес-Бенц». Это позволило ему с первых же дней пребывания в Иране установить связи со многими местными военными, так как в его официальные обязанности входило снабжение механизированных частей иранской армии автозапчастями. Главным его информатором стал выходец из Советского Азербайджана армейский офицер Зульгадар.

Другой разведчик, Р. Гамотта, уже успел проявить себя в Польше, где заслужил славу умелого «организатора восстаний и партизанского движения». В ориентировке на него сообщалось: «Гамотта — 40 лет, ранее сообщалось Комута, сражался на польском фронте, хорошо говорит по-русски. […] Возможно, иранская тайная полиция произведет негласную выемку на квартире Гамотты, так как он печатает у себя на квартире и, по-видимому, хранит секретные документы. Живет Гамотта на Хиабан Хаян»[114].

О значимости Р. Гамотты как агента говорил тот факт, что он был в близких отношениях с Г. Гиммлером. Доклады Р. Гамотты обрабатывались лично германским военным атташе в Тегеране фон Гельдером. Направив этого аса шпионажа в Иран, Берлин снабдил его крупной суммой денег, а прогермански настроенные иранцы помогли ему устроиться на работу в общество «Иранэкспресс», что дало Р. Гамотте возможность свободно передвигаться по всей стране[115]. Официальным прикрытием его шпионской деятельности служила работа корреспондентом агентства «Трансоцеан»[116].

В Тебризе, Реште, Казвине и других городах Гамотта вместе со своими подручными лихорадочно занимался комплектованием профашистских военизированных групп и отрядов, каждый из которых насчитывал 10–12 вооруженных прислужников Третьего рейха[117]. Будущих диверсантов обучали методам и тактике диверсионно-разведывательных действий, основам минно-подрывного дела. При подготовке подрывников главный упор немецкие инструктора делали на умении подопечных самостоятельно изготовлять взрывчатку и средства взрывания из подручного материала. Диверсантов обучали определять наименее защищенные места в обороне стратегических объектов, каким, например, была Трансиранская железная дорога, рассчитывать оптимальный вес взрывного устройства, маскировать место минирования. Конечно, условия обучения были далеки от тех, которые существовали на Бранденбургском полигоне абвера, где в глубоком овраге были расположены рельсы, установлены опоры линий связи, электропередач и имелись другие сооружения для взрыва и поджога.

Однако энтузиазм «учеников» брал свое: за умеренное вознаграждение они были готовы выполнить любые поручения.

Не отставали от своих молодых коллег старые «волки» шпионажа Платте и Вольф. Каждый из них добился определенных успехов. Последний с целью установления близких связей с работниками пехлевийского порта систематически делал подарки начальнику местной таможни Никону, в частности, подарил этому чиновнику радиоприемник стоимостью 5000 риалов[118] и в конечном счете втерся к тому в доверие. В результате немцы добились передачи руководства работой порта германским подданным, что дало новые возможности для шпионажа на севере Ирана.

Другие германские агенты, действовавшие под видом представителей фирмы «Вебер-Бауэр», должны были взять под свой контроль строившуюся дорогу Тегеран — Тебриз и выходившую к самой границе СССР дорогу Тебриз — Джульфа. В этих городах под видом транспортно-экспедиторских контор были открыты шпионские центры. Кроме того, подобные конторы были открыты в Бабольсере, Бендер-Шахпуре (в настоящее время — Бендер-Хомейни) и Баджигиране.

Активную шпионскую деятельность в Иране вели немецкие фирмы «АЕГ», «Атлас», «Ауто-унион», «Вилли Шнель», «Крупп», «Сименс», «Феррошталь»[119]. Эти компании служили прекрасным прикрытием, превратившись фактически в филиалы абвера. Их представителями в Иран, как правило, назначались старшие офицеры вермахта. Представителем фирмы «Сименс» был Г. Раданович-Гартман, а его заместителем назначен полковник Кефкен. Фирму «Байер» представлял Шюттер, имевший чин генерала вермахта[120]. С помощью этих фирм гитлеровцы доставляли в страну амуницию и материалы, необходимые для оснащения военизированных групп.

Немецкая разведка опиралась в своей деятельности на клубы с характерными названиями: «Браунес хаус» («Коричневый дом») и «Тевтония» в Тегеране или «Дойчес хаус» («Немецкий дом») в Тебризе. Наиболее плотной германская шпионская сеть была в приграничных с СССР районах, а также в районах, прилегающих к Персидскому заливу, и особенно к Британской Индии. В 1940 г. нацисты приступили к строительству «Назиабада» («Города нацистов»), который должен был стать центром фашизма в Иране[121].

Активность германской агентуры на Среднем Востоке стала усиливаться с лета 1940 г., когда подготовка к нападению на Советский Союз стала главным пунктом гитлеровской стратегии.

31 июля 1940 г. после очередной беседы с Гитлером начальник генерального штаба сухопутных войск Ф. Гальдер записал в своем дневнике: «Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду»[122]. 8 августа 1940 г. верховное командование люфтваффе потребовало от Ф. Канариса, чтобы его ведомство срочно представило исчерпывающую информацию о советском военном потенциале, а также определило пункты, удобные для наступления против «Британской колониальной империи, исключая Египет и Гибралтар»[123]. Шеф абвера понял все правильно — речь идет об Иране.

Как ранее говорилось, осенью 1940 г., после провала советско-германских переговоров Гитлер принял окончательное решение начать войну с СССР. До июня 1941 г. в Германии шла подготовка к реализации плана «Барбаросса», все остальные операции были отодвинуты на второй план. После французской кампании Англию в Берлине уже не считали серьезным противником и планировали ограничиться против нее демонстрацией силы. Англичане вскоре прекратят сопротивление — так считал Гитлер. Главной целью стал для него Советский Союз.

В этой ситуации в Берлине стали рассматривать Иран как возможного союзника, полезного не столько в борьбе против Великобритании, сколько против СССР. Поэтому особое внимание стало уделяться районам, граничившим с СССР — Иранскому Азербайджану, Каспийскому побережью и Хорасанской провинции.

Факт высокой активности немцев в Иране подтверждается и архивными материалами. Мы располагаем исключительно важным донесением советского резидента, в котором говорилось, что «под видом исследователей, туристов, пикников и охоты немцы проникают и обследуют самые отдаленные уголки Ирана»[124]. В этом же донесении отмечалась деятельность проживавшего в Тегеране некоего доктора Симса — одного из руководителей фашистских ячеек на севере Ирана. Отмечалась также работа немецкого инженера Перца, в течение осени 1940 г. неоднократно разъезжавшего по всем приграничным районам.

С конца июля 1940 г. участились поездки немецких дипломатов из СССР в Иран. В августе в Иран выезжал помощник военного атташе германского посольства в Москве майор Шубут, в октябре — военный атташе Кристендорф и советник германского посольства Типпельскирх[125]. Нет сомнений, что эти поездки совершались с разведывательными целями.

Благоприятные условия для ведения немцами подрывной работы создавались пассивностью иранских властей, закрывавших глаза на деятельность в приграничной зоне контрабандистов и бандформирований. Уличить контрабандистов в шпионаже в пользу какой-либо державы было непросто, так как действовали они в основном через резидентов. И, тем не менее, органы госбезопасности СССР располагали определенными данными о ряде организаторов шпионско-контрабандистских групп из числа эмигрантов, проживавших в Иране.

Расскажем об одном из них, Курте Аллаярове. Сын крупного помещика, он вместе с отцом и братом бежал из СССР в Иран в 1931 г., где торговал коврами, одновременно занимаясь контрабандой. В Каахкинском районе К. Аллаяров имел много родственников, которых пытался использовать в своих интересах. В 1936 г. был задержан при переходе границы из Ирана в СССР. При нем ничего не обнаружили, и советское правосудие проявило гуманность, осудив К. Аллаярова «всего» на два года. После отбытия наказания К. Аллаяров вновь нелегально бежал в Иран. Там он организовал группу вооруженных контрабандистов и по заданию своих хозяев неоднократно направлял своих подручных для сбора сведений о военных объектах в район Каахка, Мары, Теджена, Ашхабада[126].

На участке советского пограничного комиссара по Бахарденскому району в течение 1940 г. пограничники задержали 45 бандитов, у которых были изъяты шесть револьверов, 18 винтовок, 652 патрона и различные контрабандные товары. На участке по Каахкинскому району за этот же период пограничниками было задержано 17 перешедших с иранской территории бандитов, у которых были отобраны пять винтовок, четыре револьвера, 358 патронов и контрабандные товары. На совместном заседании пограничных комиссаров 18 января 1941 г. иранский пограничный комиссар не только признал факт систематических переходов бандитов из Ирана на территорию СССР и обязался привлечь их к ответственности, но и обещал поставить перед соответствующими органами вопрос о выселении указанных лиц с приграничной полосы[127]. Однако никаких действенных мер иранские власти так и не предприняли. Между тем среди контрабандистов и других иранцев, нелегально пересекавших границу, было немало тех, кто выполнял задания абвера и СД.

За первые три месяца 1941 г. только на участке советско-иранской границы в Закаспии было задержано 34 нелегально перешедших на территорию СССР из Ирана контрабандиста, часть которых, по-видимому, выполняла задания германской разведки. При этом советскими компетентными органами были установлены факты направления контрабандистов на территорию СССР с ведома представителей иранских пограничных и таможенных органов[128].

В этой ситуации советские власти, опасаясь в случае начала войны удара в спину так называемой «пятой колонны» и с целью ликвидации поддержки контрабандистов со стороны проживавших на территории СССР иранских подданных, приняли меры по принудительному их выселению из некоторых районов Советского Азербайджана.

Гуманизмом это решение не отличалось, но у И. Сталина был свой резон. Сталинская политика депортации коснулась иранцев еще до начала Второй мировой войны, когда решением Политбюро от 19 января 1938 г. НКВД СССР было предложено всех иранцев, проживающих в приграничных районах Азербайджана и оформивших советское гражданство, в месячный срок переселить в Казахстан[129].

Насколько необходимы были эти меры, мы можем понять только с учетом того, что в пограничных с СССР районах Северного Ирана немецкие агенты без всяких помех производили топографическую съемку местности, фотографировали стратегически важные объекты. В Миане, Хамадане и других городах имелись тайные передвижные радиостанции. В прикаспийских портовых городах Ноушехре, Бендер-Шахе, Пехлеви тренировались диверсанты, которых готовили к переброске в советские Азербайджан и Туркменистан для совершения различного рода диверсионных акций. Офицеры СД П. Вейзацек и Ф. Иштван за время своего пребывания в стране осуществили несколько забросок лазутчиков в Ашхабад, Баку и даже в Тбилиси[130].

В начале марта 1941 г. все зарубежные резидентуры абвера получили приказ усилить шпионскую деятельность против СССР. 24 марта Ф. Канарис вместе с ближайшими помощниками Брюкнером, Г. Пикенброком, Э. фон Лахузеном и Э. Штольце провели совместное совещание с чиновниками из министерства И. Риббентропа, на котором обсудили вопросы подрывной работы в Иране.

Реализовывать их замыслы должна была обосновавшаяся в Иране германская агентура. К этому времени в районе Миана для проведения диверсий на советских военных и промышленных объектах, транспортных узлах были заготовлены тонны взрывчатых веществ. В районе Тебриза и в других узловых пунктах размещались немецкие склады оружия и боеприпасов[131]. Всего за первые восемь месяцев 1941 г. из Германии в Иран по различным путям было транспортировано 12 тыс. т вооружений[132].

Значительную роль в организации шпионажа против СССР с территории Ирана предстояло сыграть майору абвера Бруно (Бертольду) Шульце-Хольтусу. «Моя история началась с белого пятна на карте России, которое бросилось мне в глаза одним февральским вечером 1941 г., когда я смотрел на эту карту в своем кабинете в здании абвера в Берлине», — впоследствии вспоминал майор[133].

Через пару недель Б. Шульце-Хольтус уже был в Иране. Для того чтобы получить свободу рук для своей деятельности, ему требовалось получить пост вице-консула в Тебризе. Посол Э. Эттель, хотя и с подозрением отнесся к вновь прибывшему представителю абвера, но согласие на назначение его консулом после некоторых раздумий дал.

Вскоре сработал еще один план Б. Шульце-Хольтуса — советские власти вручили ему транзитную визу, и он с документами археолога — «специалиста по религиозным памятникам старины» — направился в СССР.

Б. Шульце-Хольтус стал единственным среди немецких разведчиков, опубликовавшим воспоминания о своей работе в Иране. Уже после войны он назвал поездку в Советский Азербайджан «самой напряженной» в своей жизни.

Вот как описывает «путешествие» Б. Шульце-Хольтуса неизвестный источник: «Бруно Шульце как пассажир (Б. Шульце-Хольтус следовал поездом до Баку, а оттуда пароходом до порта Пехлеви. — А. О.) вел себя не лучшим образом. Каждые 30 минут он выскакивал из купе, в котором был еще один пассажир — директор крупного завода в Армении, и, извиняясь за болезнь мочевого пузыря, мчался в туалет. Там из потайного кармана вытаскивался блокнот, куда „знаток школьного дела и религии“ заносил сведения о расположении железнодорожных и промышленных объектов с их краткими характеристиками, о нефтехранилищах, аэродромах, воинских казармах, скоплениях техники, даже о водонапорных башнях, т. е. обо всем, что можно было увидеть из окна вагона и что могло пригодиться германской военной разведке. Шульце еще не знал даты нападения на СССР. Но миссия его уже входила малой частью в гигантский план подготовки к войне»[134].

Особенностью работы Б. Шульце-Хольтуса было то, что он ориентировался на помощь не только платных агентов, но и добровольных помощников из числа армянских и азербайджанских националистов. Им были завербованы азербайджанские эмигранты из партии «Мусават» и армянские эмигранты, принадлежавшие к партии «Дашнакцутюн»[135].

Мусаватистам за «услуги» Б. Шульце-Хольтус обещал создание «независимого азербайджанского государства». Один из соратников Б. Шульце-Хольтуса — руководитель азербайджанских националистов доктор Азади — таким образом охарактеризовал позицию своих сторонников: «Десятилетиями мы живем в пространстве, которое определяется противоречиями между Россией и Англией. Россия, используя нашу прежнюю слабость, отобрала у нас Кавказ. Разделенный Азербайджан — это для нас, как Эльзас и Лотарингия для немцев»[136].

Близкие по смыслу аргументы приводились Б. Шульце-Хольтусом при работе с дашнаками. «Германия, безусловно, победит и власть в Армении перейдет в ваши руки. В будущем мир увидит новую, великую Армению. Вы получите свою историческую родину, но надо постараться, чтобы в Берлине достойно определили ваши усилия», — убеждал армянских националистов Б. Шульце-Хольтус[137].

Говоря о дашнаках, отметим, что некоторые из них контактировали не только с людьми из абвера, но и с представителями СД, в частности с Р. Гамоттой[138]. Есть даже сведения, что шеф гестапо Г. Мюллер обсуждал с дашнаками перспективы сотрудничества после захвата Кавказа вермахтом. Издаваемая в Берлине в годы Великой Отечественной войны газета «Айастан» писала, что «как малыши собираются вокруг матери, так и армянский народ должен сплотиться вокруг германского». Поэтому неудивительно, что практически все лидеры дашнаков, нашедшие приют в Иране, так или иначе сотрудничали с немцами. Однако рядовые члены этой партии, особенно те, кто выехал из СССР в 1937–1939 гг., предпочитали воздерживаться от контактов с германской разведкой. Что же касается мусаватистов, то среди них не было раскола. Их относительно малочисленная организация, сразу же увидела в лице гитлеровцев союзников в удовлетворении своих политических амбиций.

Однако не стоит обвинять эмигрантов в симпатиях гитлеровскому режиму. Симпатизировали они прежде всего денежным знакам. Еще совсем недавно они получали подпитку из Парижа. По данным НКВД, в сентябре 1939 г. зарубежные организации сторонников находившегося в эмиграции меньшевистского правительства Грузии, азербайджанские мусаватисты, армянские дашнаки по заданию французской разведки вели активную работу по переброске диверсантов в Закавказье, и в первую очередь в Азербайджан, для совершения диверсионных актов на бакинских нефтепромыслах[139].

К началу июня 1941 г. немецкая разведка установила связи с организацией «Шамиль», состоявшей из грузинских политэмигрантов[140]. Среди самих иранцев Б. Шульце-Хольтусу и его сподручному Штилике удалось завербовать сына начальника полиции Тебриза и офицера штаба одной из дивизий, дислоцировавшихся в этом городе[141].

Во второй декаде июня 1941 г., выполняя указания Берлина, Б. Шульце-Хольтус направил шесть агентов в район Кировобада для сбора развединформации о советских военных и гражданских аэродромах. Однако при переходе границы группа столкнулась с пограничным нарядом. Завязалась перестрелка, в ходе которой все шесть лазутчиков получили тяжелые ранения и были вынуждены вернуться на базу[142].

Стоит остановиться на общих принципах сотрудничества германской разведки с армянами, азербайджанцами и грузинами, так как работа с нацменьшинствами была одним из приоритетов абвера. Правило, которому следовала германская военная разведка, заключалось в том, чтобы никогда не давать националистам далеко идущих политических обещаний. Это было серьезным просчетом, поскольку представители национальных меньшинств Востока, чувствуя бесперспективность сотрудничества с нацистами, ставили отношения с ними исключительно на коммерческую основу, не желая погибать за величие Третьего рейха. У них были свои цели и задачи, далекие от идеалов германского фашизма.

Деятельность Б. Шульце-Хольтуса имела успех потому, что он отошел от тесных рамок негласных ведомственных инструкций, запрещавших ему давать конкретные обещания. Правда, все его обещания были всего лишь словами, так как никаких резолюций о независимости Армении, Азербайджана или Грузии от Гитлера и других лидеров Третьего рейха не исходило. Надеясь вызвать мощное сепаратистское движение в республиках Закавказья, гитлеровские спецслужбы всего лишь создали так называемые Азербайджанский и Армянский национальный комитеты.

К этому времени в Иране начали действовать эмигрантские антисоветские организации — филиалы так называемого «Туркестанского национального центра» (ТНК). Характерно, что сам центр находился в Берлине. Главной целью этой организации являлось создание благоприятных условий для вербовки агентов с целью последующей заброски их на территорию республик Средней Азии.

Возглавлял ТНК общественный и политический деятель, публицист, бывший эсер и уполномоченный Временного правительства по Туркестанскому краю Мустафа Чокаев (Чокай-оглы)[143]. Находясь в плену собственных иллюзий, этот идеолог борьбы за свободу и независимость «Единого Туркестана» в ответ на предложение немцев возглавить так называемый Туркестанский легион выдвинул программу сотрудничества с Берлином. В этой программе было два основных пункта: 1) подготовить кадры для будущего Туркестанского государства в учебных заведениях Германии; 2) создать из числа пленных соотечественников воинские формирования, которые должны быть использованы только при подходе к границам Туркестана и Ирана. Как и многие политики на Востоке, он просчитался: Гитлера Туркестанский легион интересовал только как пушечное мясо.

Однако прозрение у националистов наступило не сразу. Подталкиваемые германскими спецслужбами, активизировали работу против СССР такие эмигрантские организации как «Шарк Юлдуз» («Звезда Востока») в Мешхеде, «Туркменский национальный союз» в ауле Хасарча, «Туркестанское национальное объединение» в Стамбуле и другие более мелкие союзы и группы[144].

Немцы также предприняли попытку установить связь с проживавшими в Иране участниками Белого движения, которыми руководил бывший генерал императорской армии А. И. Выгорницкий. Известный в свое время востоковед, военный переводчик, он был первым русским офицером, который выучил язык хинди. Несмотря на свой преклонный возраст, он представлял интерес для немецкой разведки. Как профессиональный разведчик, прекрасно знавший Восток, и как уважаемый человек среди эмигрантов он был незаменим.

Советская разведка дала следующую ориентировку на А. И. Выгорницкого: «Генерал Выгорницкий (Выгорницкий Александр Иванович, 1868 —? генерал царской армии. С августа 1915 г. — командир 494-го Верейского пехотного полка) приступил к уточнению списков белогвардейцев, сведенных в бригаду. Организационные мероприятия будут проводиться по получению указаний от генерала Бискупского (Бискупский Василий Викторович, 1878 —? генерал-майор царской армии). С декабря 1914 г. — командир 1-го лейб-драгунского Московского полка, в эмиграции возглавляет „Центральное управление по делам русской эмиграции“ в Берлине, в 1936 г. был назначен на пост верховного комиссара по делам русских эмигрантов в Германии»[145].

А. И. Выгорницкий, по некоторым сведениям, действительно поддерживал контакты с генералом В. В. Бискупским — начальником Управления делами российской эмиграции в Берлине. В. В. Бискупский, как известно, одобрил нападение Германии на СССР, но, в отличие от других коллаборационистов, надеялся на замену Гитлера другим политиком, который понимал бы значение русской эмиграции для борьбы с большевизмом.

Упоминая белогвардейцев, осевших в Иране, было бы несправедливо определять их как серую массу, достигшую той степени озлобленности, чтобы сотрудничать с кем угодно, лишь бы нанести ущерб СССР. После 22 июня 1941 г. многие из них встали на позиции русских патриотов, порвав все отношения с немцами.

Значительных успехов германские эмиссары достигли в южных провинциях Ирана. Этот успех в известной степени был связан с особенностями политической обстановки в этом регионе. С одной стороны, здесь была слаба власть центрального правительства, с другой стороны, к сотрудничеству с немцами активно стремились лидеры антибритански настроенных племен, прежде всего, кашкайцы. Оказать им посильную финансовую помощь, снабдить оружием и организовать мощное антибританское выступление — такие перспективы рисовались перед абвером и СД. Клубок противоречий, острое соперничество между тремя силами — иранским правительством, британцами и собственно вождями кочевых племен — открывали широкие возможности для привлечения последних в вооруженные выступления против Великобритании.

В первых числах июня 1941 г. германские спецслужбы в Иране получили мощное подкрепление в лице отступивших из Ирака после провала выступления Рашида Али аль-Гайлани отрядов лучшего нацистского спецназа «Бранденбург-800». Это воинское подразделение подчинялось непосредственно шефу второго отдела абвера Э. Лахузену и предназначалось для ведения боевых действий в тылу войск противника.

Некоторый опыт у «Бранденбурга-800» на этот счет имелся. В Ираке 11 мая 1941 г. «бранденбуржцы» взорвали две канонерские лодки и захватили около 50 кораблей обеспечения, нанесли серьезный урон британским войскам на Великом караванном пути из Дамаска в Рутбу. В конце мая в долине реки Тигр бойцы «Бранденбурга-800» организовали засаду на подразделения регулярной британской армии, уничтожив при этом около 100 солдат и офицеров противника. Перебравшись в Иран, следуя своему знаменитому девизу «Для Бранденбурга все дороги хороши!», спецподразделение должно было осуществить захват аэродромов, мостов, плотин и других стратегических объектов, а также перейти советско-иранскую границу с последующей организацией диверсий в советском Закавказье.

Подготовка «бранденбуржцев» вызывала уважение. Бойцы «Бранденбурга-800» знали восточные языки, владели техникой прыжка с парашютом, десантирования на побережье, движения по пересеченной местности. Они были обучены вести боевые действия в сложных погодных условиях иранской пустыни и ночью, были хорошо знакомы с различными видами стрелкового оружия и военной техники. Главная задача «бранденбуржцев» сводилась к тому, чтобы с помощью маскировки и введения противника в заблуждение добиться эффекта внезапности, который должен был использоваться идущими за ними немецкими войсками. При этом внезапность носила тактический, а иногда и оперативно-стратегический характер. Применение «Бранденбурга-800» было таким разнообразным, что охватывало все мыслимые формы и методы, присущие операциям разведывательно-диверсионного характера при полной или частичной маскировке. При полной маскировке использовалась форма одежды противника и его вооружение, чтобы было нарушением правил ведения войны.

Безусловно, эти приготовления не могли пройти незаметно. Советская разведка получала необходимую информацию о деятельности немцев в Иране. Но почему не принимались меры в феврале, марте, апреле 1941 г., т. е. еще до начала германской агрессии против СССР? Увы, но советское руководство четко следовало курсу пакта Риббентропа — Молотова, следуя которому было принято считать, что вся активность абвера и СД в Иране направлена прежде всего против англичан и не затрагивает непосредственно интересы СССР. Не принимая никаких особых мер, в посольстве СССР в Тегеране продолжали следить за германской колонией, собираю ценную информацию о Ф. Майере, Б. Шульце-Хольтусе, Р. Гамотте и других.

Между тем еще 18 декабря 1940 г. ОКВ утвердило план «Барбаросса». Непродолжительный период дружбы и компромисса между Германией и СССР подошел к концу. Война надвигалась с роковой неизбежностью. Замысел Гитлера состоял в том, чтобы в ходе трехмесячной кампании покончить с Советским Союзом. Этот шаг должен был создать экономическую, а также политическую основу для осуществления второго этапа молниеносной войны, который предусматривал широкие операции против стран Ближнего и Среднего Востока, продвижение немецких войск в страны Африки, а также захват Азорских островов. Во имя выполнения этого плана 17 февраля 1941 г. Гитлер отдал приказ разработать в качестве «дополнения» к нему операцию по захвату сложного по своему рельефу Афганистана — с дальнейшим наступлением на «жемчужину» Британской империи — Индию[146]. Естественно, что ее успешное завершение не могло состояться без захвата Ирана. Германская армия, вторгшись в Иран и Афганистан, должна, по замыслу фюрера, преодолеть Гиндукуш и ворваться в Индию. Завоевав ее, вермахт должен был соединиться на ее восточных границах с наступавшими японскими войсками, что, по твердому убеждению Гитлера, превращало Германию во властелина мира. При таком ходе событий Соединенные Штаты Америки и Канада, увидев мощь германского оружия, пошли бы на любые уступки — лишь бы сохранить независимость.

Подготовка к операции «Барбаросса» и последующим операциям велась в атмосфере такого оптимизма и такой уверенности в победе, что уже через неделю афганская директива фюрера стала предметом беседы между Ф. Гальдером и главнокомандующим сухопутных сил В. Браухичем, а также Ф. Гальдером и начальником оперативного отдела генерального штаба сухопутных войск А. Хойзингером.

Ф. Гальдер не заставил себя ждать и как результат этих совещаний 7 апреля 1941 г. представил план по распределению и использованию сухопутных войск сразу после «победоносного окончания русского похода», т. е. после завершения операции «Барбаросса». Этот далекоидущий план предусматривал создание специальной группировки «Афганистан» в составе 17 дивизий (трех танковых, четырех моторизованных, шести горнострелковых, четырех пехотных), а также автотранспортного полка[147]. Хотя эта группировка и не была создана, но само существование подобных планов говорит уже о многом.

22 мая 1941 г. специальный штаб оперативного руководства ОКВ разработал еще один документ первостепенной важности — совершенно секретную инструкцию «Соображения специального штаба на случай немецко-русского конфликта». В третьем пункте этого документа отмечалось: «В Турции, Иране, Афганистане, Китае, Манчжоу-Го и Японии следует принять меры к тому, чтобы эти страны прекратили всякие поставки в Россию», а пятый пункт рекомендовал «в Иране и Афганистане напоминать о событиях англо-иракского конфликта, в котором Россия была союзницей Великобритании»[148].

Другая директива ОКВ № 30 от 23 мая 1941 г. — «Средний Восток», излагала цели Германии в этом регионе и выдвигала чисто прагматичный лозунг: «Победа держав оси несет народам Среднего Востока освобождение от английского ига…». В другом документе — директиве ОКВ № 32 от 10 июня 1941 г. «Подготовка на период после „Барбароссы“», намечалось использовать национально-освободительное движение на Востоке, привести к власти профашистские режимы в нужных странах, создать в них «пятые колонны», завербовать лидеров политических партий и движений на службу абверу, СД и МИД[149].

Для осуществления этих планов германское командование приняло решение о создании корпуса «Ф» во главе с генералом авиации Г. Фельми, а также «Особого (в некоторых источниках — „специального“) штаба Ф». В задачи штаба входило руководство диверсионной деятельностью германской агентуры и специальных формирований. Местом дислокации «Особого штаба Ф» был избран лагерь на мысе Сунион в Южной Греции[150].

Стратеги из ОКВ разработали инструкцию для штаба «Ф». В качестве главных задач ставились: установление контактов с силами на Среднем Востоке, враждебно настроенными к англичанам, организация поставок оружия для средневосточных стран. Здесь же отмечалось, что специальный штаб «Ф» должен поддерживать непосредственную связь с военными атташе Германии в Анкаре и Тегеране[151].

Солдаты и офицеры корпуса «Ф» были обучены турецкому, персидскому, арабскому и другим восточным языкам, также они знали французский и английский, а солдаты — выходцы из ближневосточных стран — обучались и немецкому.

Командир корпуса генерал Г. Фельми считался в Германии серьезным знатоком Востока. Он продолжительное время служил военным инструктором в Турции и странах Тропической Африки. Начальником штаба корпуса «Ф» был назначен майор Рикс Майер. Он также служил в Турции, а затем в Палестине, Ираке, Алжире.

Но особый интерес у нас вызывает фигура Оскара фон Нидермайера, который со специальным поручением был прикреплен к «Особому штабу Ф». Этого офицера хорошо знали в Иране, он также был прекрасно осведомлен о тонкостях иранской жизни. Еще в годы Первой мировой войны он добился весомых успехов в этой стране, выполняя задания кайзеровской разведки. Под его руководством действовала многонациональная диверсионная группа, готовившая прорыв из Ирана в Афганистан. В 1946 г. О. фон Нидермайер был приговорен советским военным трибуналом в качестве военного преступника к тюремному заключению на длительный срок и закончил жизнь в одном из сибирских лагерей. Но в 1941 г. этот ас немецкой разведки и подумать не мог о столь мрачных перспективах, он с энтузиазмом собирался в Иран в надежде снискать славу покорителя Востока.

Глава 7

22 июня 1941 г: момент истины

22 июня 1941 г. был и останется черным днем в российской истории. В этот день началось осуществление плана «Барбаросса». В 4 часа утра гитлеровские войска атаковали советские западные границы и начали широкомасштабные боевые действия, нанеся первые массированные удары по советским аэродромам, железнодорожным узлам, военным базам, по крупным городам.

По замыслам Гитлера, вермахт к осени 1941 г. должен был выйти на линию Волга — Архангельск, а затем беспрепятственно достичь советско-иранской границы, после чего фюрер планировал двинуть свои дивизии в наступление на Средний Восток. Оттуда было недалеко и до Британской Индии. Наступил момент истины для советско-иранских отношений. С кем будет Реза-шах — поддержит Гитлера или же предпочтет остаться в стороне? На этот вопрос предстояло ответить правителю Ирана.

Мобилизовав на борьбу с Советским Союзом своих европейских союзников и сателлитов, фюрер рассчитывал на активное участие Ирана в войне против СССР. Отныне этому государству отводилась роль ударной силы фашистского блока на южном направлении. После 22 июня иранский нейтралитет больше не удовлетворял Гитлера. Высокомерно отказывая Реза-шаху в способности проводить самостоятельную политику и не сомневаясь в том, что иранские лидеры перенесут сотрудничество с Третьим рейхом из экономико-политической в военную сферу, 25 июня 1941 г. Берлин нотой потребовал от иранского правительства вступления в войну на стороне Германии[152]. Предложив Реза-шаху вооружение и финансовую помощь, Гитлер поставил вопрос о передачи в распоряжение люфтваффе иранских авиационных баз, к строительству которых немецкие специалисты имели прямое отношение.

Участие Германии в индустриализации Ирана, прогерманские настроения иранского офицерства, впечатляющие успехи вермахта на первом этапе Второй мировой войны, казалось, служили серьезными предпосылками для подключения Ирана к блоку фашистских государств.

Но Реза-шах посчитал благоразумным не участвовать в гитлеровской авантюре, и уже 26 июня 1941 г. иранский посол в Москве Мухаммед Саед в вербальной ноте заявил: «Посольство Ирана по поручению своего правительства имеет честь довести до сведения Народного комиссариата иностранных дел, что при наличии положения, созданного войной между Германией и СССР, правительство Ирана будет соблюдать полный нейтралитет»[153]. Еще через несколько дней состоялось заседание высшего военного совета, на котором только 16 присутствующих высказались за вступление в войну на стороне немцев, а 24 — категорично выступили против[154].

Почему же Реза-шах занял именно такую позицию? Может быть, он опасался перспектив отторжения от Ирана провинции Иранский Азербайджан? Как мы уже знаем, в советской историографии шаха традиционно изображали как прогерманского политика.

Война — вещь опасная, поэтому, прежде чем в неё вступать, Реза-шаху надо было иметь четкое представление об ее последствиях. Конечно, правитель Ирана был бы не прочь в случае победы Германии воспользоваться плодами триумфа Гитлера. Но какими именно? Национализировать Англо-иранскую нефтяную компанию или расширить за счет соседей территорию? И согласна ли была сама Германия щедро вознаградить Иран за его участие в боевых действиях? Как следует из германского ультиматума, реальных предложений иранцам не было сделано, а это значит только то, что у Гитлера были свои планы территориального переустройства Востока, расходившиеся с планами Реза-шаха.

Из различных источников до Реза-шаха доходили сведения, что Гитлер рассчитывает создать под эгидой Германии Арабское государство, в состав которого вошла бы богатая нефтью иранская провинция Хузестан, населенная в основном арабами. По этому плану Иран также бы потерял значительные территории, населенные курдами. В качестве компенсации иранцы могли рассчитывать на бедные ресурсами, но зато с воинственным населением некоторые афганские земли, а возможно, и английскую часть Белуджистана.

В этой связи особую важность приобретает вопрос о том, рассчитывал ли Иран в случае победы Германии овладеть территориями СССР? У нас есть на этот счет некоторые, правда, косвенные свидетельства. Еще в апреле 1940 г. МИД СССР получил в свое распоряжение отпечатанную по решению иранского меджлиса карту под названием «Новое административно-территориальное деление государства Иран», внизу которой было сделано небольшое примечание: «Границы Ирана, за исключением границы с Турцией, не являются официальными». В ноте иранского посольства за № 643 от 17 мая 1940 г., подписанной Реза-шахом и министром иностранных дел и направленной в советский МИД с целью получения аккредитации для нового иранского консула в Баку, Азербайджанская ССР открыто называлась «Кавказским Азербайджаном». В результате проверок, проведенных органами государственной безопасности, было установлено, что в персидском тексте документов, направленных генеральным консулом, последний подписался как «генеральный консул шахиншаха в Кавказском Азербайджане». Письмо к уполномоченному МИД в Баку адресовалось как «Представительству комиссариата иностранных дел в Кавказском Азербайджане». В своей официальной переписке иранское консульство пользовалось древним персидским названием Баку и упоминало его как «Бад Кубе»[155].

Есть даже сведения о том, что в начале 1940 г. военный министр Ирана зондировал у британского военного атташе возможность совместного нападения на СССР и бомбардировке нефтяных разработок в Баку, а также заключения секретного соглашения о сотрудничестве в военной области[156].

Определенные реваншистские настроения, как мы видим, были. И все же, возможное присоединение к Ирану Советского Азербайджана по большому счету не имело однозначно положительных последствий для страны, так как азербайджанское население стало бы в Иране преобладающим, и в перспективе мог встать вопрос о потере национальной независимости для Ирана. Таким образом, реализация гитлеровского сценария территориального передела мира на Ближнем и Среднем Востоке создавала для Ирана серьезные проблемы уже в ближайшем будущем.

Восхищение силой германского оружия и страх перед возможными последствиями, неоднозначность положения и настроений вынуждали иранцев лихорадочно искать выход. И некий компромисс был найден. По указанию сверху местные газеты стали более активно публиковать материалы, поступавшие из фашистских государств. Характер этих многочисленных публикаций был таков, что у читателей создавалось впечатление исключительных успехов немецкой армии, что, надо признать, было недалеко от истины. В первую неделю войны иранские газеты не напечатали ни одной статьи из СССР. Отвечая на протесты советской стороны, директор «Парс» объяснял этот факт тем, что телеграфные сообщения из СССР поступают в очень малом количестве и тонут в потоке информации из других стран[157].

Только начиная с 29 июня тегеранские газеты стали помещать материалы ТАСС. Однако телеграфные сообщения из стран «оси» по-прежнему преобладали в иранской прессе. Отдел иностранной хроники иранской прессы в среднем на 60 % заполнялся антисоветскими материалами, а журнал «Эттелаате Хафтаги», который систематически публиковал мировую хронику за неделю, главным образом сводки военных действий с советско-германского фронта, составлял ее преимущественно по немецким источникам[158].

В начале лета 1941 г. на улицах Тегерана вдруг появились листовки с требованиями к СССР вернуть 19 городов, перешедших к России еще во времена Азовских походов Петра I. Ясно, что без санкции властей эти листовки не могли быть напечатаны — цензура была такая, что даже спичечные этикетки нельзя было напечатать без соответствующего разрешения.

Между тем реакция в СССР на иранский нейтралитет была довольно спокойная. Было принято решение — направить в Иран нового посла, никогда ранее не бывшего в Иране, но зато хорошо разбиравшегося в немцах. Накануне отъезда A. A. Смирнов был вызван к И. Сталину и лично проинструктирован перед тем, как отправиться на Средний Восток.

И. Сталиным были даны важные директивы относительно стран, граничащих с СССР на юге. Он сказал: «Нас беспокоит ближневосточный район, особенно Иран и Турция, где англичане и немцы проявляют особую активность. Нам нужно внимательно следить за положением там, поскольку эти страны — наши соседи и втягивание их в войну на любой стороне не может нас не беспокоить. ЦК думает об укреплении наших позиций в этих странах и изучает вопрос о посылке в эти государства новых наших полпредов, в частности, Вас в Иран в качестве полпреда СССР».

И. Сталин спросил A. A. Смирнова:

— Бывали ли Вы на Востоке и знаете ли его?

— Не бывал на Востоке и знаю его лишь по книгам, — ответил A. A. Смирнов.

— Да, — сказал И. Сталин, — на Востоке все не так, как в Европе. И если поедете туда, то Вам придется многому учиться заново. Рекомендовал бы для начала ознакомиться с богатой историей Ирана, с историей происхождения мусульманства, прочитать Коран, познакомиться с великими иранскими поэтами: Фирдоуси, Хайямом, Саади.

Затем И. Сталин пригласил A. A. Смирнова и В. М. Молотова в смежную комнату, подвел к стене, встал на стул и достал из шкафа карту Ирана. Развернул и стал показывать основные провинции, расположенные близко к границам СССР: Азербайджан, Гилян, Мазандеран, Хоросан и давал характеристику каждой из этих провинций. Да так подробно, что у A. A. Смирнова создалось впечатление, что И. Сталин в молодые годы бывал в Иране, в частности в Гиляне. Он обратил особое внимание на провинцию Семнан, где находилась советская нефтяная концессия «Кевир-Хуриан», и посоветовал обязательно съездить туда.

Справка

Андрей Андреевич Смирнов прошел большой жизненный путь: с 1921 г. по 1927 г. — работа кочегаром на пароходах Балтийского гражданского флота, с 1927 г. по 1929 г. — служба в армии. Затем рабфак. В 1934 г. окончил Ленинградский плановый институт, потом был командирован в Высшую дипломатическую школу в Москве, которую успешно окончил в 1936 г. С этого времени начинается его дипломатическая деятельность, которой A. A. Смирнов посвятил без остатка всю оставшуюся жизнь. В 1937 г. он был в Германии пресс-атташе в ранге 1-го секретаря посольства СССР и одновременно исполнял обязанности представителя Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС), затем советником посольства СССР в Германии, а в 1940 г. в ранге советника организовал посольство СССР в Словакии. В 1941 г. он был назначен послом в Тегеран. Прежнего посла М. Е. Филимонова руководство обвинило в инертности, неумении организовать работу посольства и в неспособности улучшить советско-иранские отношения.

Из Ирана A. A. Смирнов вернулся в Москву в 1943 г. по причине тяжелого заболевания. Он перенес две сложные хирургические операции и после длительного восстановительного периода занимал должности посла СССР в ФРГ, в Турции, заместителя министра иностранных дел и выполнял другие важные правительственные поручения.

A. A. Смирнов, уже через два часа по прибытии в Тегеран, в нарушение дипломатического протокола до визита в МИД и до вручения верительных грамот, направился к премьер-министру Али Мансуру. «В СССР с большим удовлетворением принято заявление иранского правительства о сохранении полного нейтралитета», — были практически первые слова, которые услышал от нового советского посла премьер-министр[159].

Немаловажный вопрос: а рассматривали в Москве Иран в качестве вероятного противника? Ответить на него помогут нам архивные документы. Обратимся же к ним:

«…При вероятном вооруженном нейтралитете со стороны Ирана и Афганистана возможно открытое выступление против СССР Турции, инспирированное немцами», — докладывали 18 сентября 1940 г. И. Сталину министр обороны С. Тимошенко и начальник Генерального штаба Красной Армии К. Мерецков[160].

Заметим, что об Иране как о вероятном противнике нет ни слова в «уточненном плане стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на западе и на востоке», разработанном генеральным штабом Красной Армии и датированном 11 марта 1941 г.[161]

Ответ, как мы видим, отрицательный. Несмотря на то что сближение Ирана с Германией накануне Второй мировой войны и динамичное развитие германо-иранских торгово-экономических отношений привело к ослаблению позиций СССР в Иране и нанесло ущерб стратегическим интересам, Москва не ожидала, что Иран способен открыть еще один — южный фронт против Советского Союза.

С другой стороны, хотя Иран и не вступил в войну, но мало кто в иранском правительстве верил в победу антигитлеровской коалиции, а стремительное продвижение германских войск по советской территории еще больше убеждало Реза-шаха и его окружение в скорой победе Германии.

Будем честны перед историей и поймем иранцев. Они не могли не считаться с нарастающим военным перевесом стран «оси», к тому же они ненавидели англичан — своих традиционных противников, и хотели с помощью Германии избавиться от британского господства. Сталинский же режим на правящие круги в Иране наводил ужас, и поэтому известие о германской агрессии в шахском дворце восприняли с радостью.

Такая картина складывалась в общих чертах. А как отнеслись различные слои в Иране к германской агрессии против СССР? Обратимся к сообщению советского разведчика, некоего «Федота»:

— иранские правительственные и династические круги вздохнули свободно, чувствуя себя спасенными от «большевистской опасности», висевшей над Ираном как дамоклов меч;

— имущий класс персов обрадован, что избавлен от неприятности большевистского нашествия и хищнического грабежа, и надеется, что с божьей помощью германцы положат конец большевистскому существованию;

— несознательный и полусознательный неимущий класс персов относится к событию индифферентно;

— малочисленная часть неимущего класса персов относится к вопросу с живым интересом. Они надеются, что в течение войны все приграничные области Ирана будут оккупированы Красной Армией, что СССР выйдет победителем из этой борьбы и установит если не коммунистическое, то, по крайней мере, новое, более справедливое экономическое положение;

— продавшиеся английской дипломатии малочисленные персы обрадованы тем, что грозящая Англии опасность выпала на долю большевикам, что позиция Англии в Иране укрепится со всеми вытекающими отсюда последствиями для иранцев вообще, а для них в особенности;

— персы, работающие на германцев, и вообще персы — люди с улицы и мещанские массы ликуют, предвидя новые молниеносные победы германцев над большевиками. Больше всех ликуют тюрки, в особенности эмигранты с Кавказа. Они устраивают жертвоприношения, кутежи с патетическими речами: «Конец советскому деспотизму, конец хищническому большевизму!». Они высказывают свою симпатию германцам и антипатию Советам, бегая по улицам и магазинам;

— обрадовалось и еврейское население поголовно. Его духовная подавленность последних времен исчезла. Они питают оптимистические надежды: новый конфликт окончательно обеспечивает поражение главного врага еврейского народа — Германии и спасение еврейства от своих притеснителей;

— глубоко подавлены все слои армянского населения: «Наше Отечество — СССР подверглось нападению со стороны Германии, со стороны векового коварного врага армянского народа, империалистического погромщика — Турции»;

— англичане ликуют наподобие турок: «СССР — спаситель!». Были случаи бурных, не соответствующих английскому темпераменту проявлений радости. Так, два английских чиновника шахиншахского банка по получении известия о нападении на СССР начали танцевать;

— больше всего обрадованы все без исключения славяне, чехи в особенности. Они кутили три дня подряд, не стесняясь того, что многие из них служат в германских учреждениях: они все уверены, что СССР разобьет Германию в пух и прах и восстановит национальную независимость славянских народов, хотя бы и в будущих пределах СССР;

— многие германцы удручены: «Эта единственная ошибка фюрера может погубить все его предыдущие достижения»[162].

В это же время в Берлине… В Берлине, не сомневаясь в успехе блицкрига, строили планы прорыва в Иран. Прогнозируемые антисоветские выступления на Кавказе, в Средней Азии, желание лидеров стран Среднего Востока поживиться за счет СССР, казалось, создавали благоприятные условия для прорыва германских войск на Средний Восток и дальнейшего продвижения в направлении Британской Индии.

Еще в 1940 г. командование сухопутных войск Германии приступило к разработке плана операции «Юго-Восток». Для ее реализации выделялись серьезные силы: авиация, артиллерия, танковые части. Этот план предусматривал продвижение вермахта на Ближний Восток и далее в Центральную Азию и Индию с двух направлений: из Северной Африки во взаимодействии с итальянской армией и через Болгарию, Грецию, турецкую Анатолию к Ираку, где обе группировки должны были соединиться.

В конце июля 1941 г. личный штаб Гитлера разработал план наступления через Кавказ на Иран. Вторжение намечалось провести после полной победы над СССР, в несколько этапов:

1) захват района развертывания на Северном Кавказе;

2) развертывание сил для наступления через Кавказ;

3) наступление через Кавказ;

4) наступление через Закавказье до Аракса;

5) захват Тебриза и Керманшаха (здесь находился построенный англичанами нефтеперегонный завод)[163].

Потребности в крупных соединениях для проведения этой операции были оценены германским командованием в пять пехотных, четырех танковых, трех горнострелковых, двух моторизованных дивизиях[164]. Тот факт, что в Берлине планировали использовать столь крупную военную группировку, показывал, какую важную роль играл Иран в планах Третьего рейха.

К этому времени германские войска успели продвинуться вглубь советской территории на различных направлениях от 300 до 500 км. Были оккупированы Прибалтийские республики, Белоруссия, Правобережная Украина, Молдавия, значительная часть Европейской России. Шли упорные бои за Ленинград, Киев и другие города. Красная Армия несла чудовищные потери в живой силе и технике. С каждым новым днем ее положение становилось все более критическим. Если в Кремле в первые дни войны у кое-кого еще царило чувство близкой победы, что, мол, Красная Армия, как в показушных кинофильмах, быстро остановит врага и перейдет в наступление уже на его территории, то теперь стало ясно: положение очень и очень серьезное.

Успехи вермахта активно муссировались гитлеровской пропагандой. «После завоевания Северного Кавказа вермахт без особого труда захватит Баку, вообще все Закавказье и примется за освобождение Ирана. Афганистан же будет освобожден в первый день после вступления германских войск в Иран», — утверждали немецкие пропагандисты[165]. Летом 1941 г. министр пропаганды Германии Геббельс вещал: «Через несколько недель мы выйдем к иранской границе»[166]. «Русская армия прекратила свое существование», — безапелляционно заявляло 20 июля 1941 г. берлинское радио[167].

Успехи немцев вызвали оживление среди местных фашистов в Иране. Под руководством германской резидентуры в стране стали лихорадочно создаваться так называемые «группы любителей спорта», члены которых проходили регулярное военное обучение. В июле и августе 1941 г. для усиления этих групп в Иран начали прибывать сотни переодетых в гражданскую форму германских офицеров[168]. «Счастливым районом охоты для агентов стран „оси“, действовавших под прикрытием промышленных и коммерческих, предприятий, стала Персия после того, как Гитлер бросил вермахт против ее страшного северного соседа», — таким образом охарактеризовал сложившуюся обстановку английский генеральный консул в Мешхеде К. Скрайн[169].

Людей в шпионско-диверсионные группы немцы вербовали в основном из местного населения. Однако известны случаи, когда вербовка происходила в Ираке, Афганистане и Турции. Новоиспеченные агенты направлялись германской разведкой в качестве резидентов и организаторов подрывной работы в Северный Иран. Один из торговцев, эмигрант из Ташкента, долгое время проживал в Мекке, вел торговлю, в 1941 г. был там завербован, а затем переехал на жительство в один из районов Северного Ирана, граничившего с СССР. Некоторое время ему удавалось организовывать заброску бандитских и шпионско-контрабандистских групп на советскую территорию. Его деятельность бесславно закончилась, когда он попытался сам разведать пограничные тропы[170].

Германские агенты должны были обеспечить продвижение немецкой армии в случае ее вступления в Иран, в чем никто из них не сомневался. Предусматривались акты саботажа и террора, диверсии, выступления племен, оборудование посадочных племен и т. д. Выход вермахта к советско-иранской границе казался им лишь вопросом времени.

Резидент абвера в Тегеране Жак Гревер, работавший под прикрытием сотрудника экспортно-импортной компании в Гамбурге, получил приказ из Берлина создать пост радиоперехвата на побережье Персидского залива в районе Бендер-Шахпура[171]. Еще до вторжения германских армий на территорию СССР, 22 мая 1941 г. состоялось открытие железнодорожной линии Тегеран — Шахруд[172]. Эта железная дорога имела важное стратегическое значение — по ней германские войска могли быть переброшены от советско-иранской границы в глубь страны.

Германская разведка особый интерес проявляла к железным дорогам Красноводск — Ашхабад — Мерв, Мерв — Кушка, Мерв — Бухара. Ее интересовали все перемещения частей Красной Армии вдоль советско-иранской границы. С целью заброса с территории Ирана в советский Туркестан разведчиков и диверсантов агент абвера «Патриот»[173] получил сразу несколько заданий: наладить связь из Тегерана до границы, подыскать проводников и разработать способ связи с ними, выявить дислокацию советских войск и возможность организации вооруженного восстания в Туркестане[174].

Незадолго до начала Великой Отечественной войны в Иранский Азербайджан зачастили различные германские экспедиции — от технических до этнографических. Руководители одной из них, занимавшейся проектом строительства железной дороги на севере Ирана, были приняты Реза-шахом уже после 22 июня 1941 г. Данная встреча была отнюдь не рядовой. От ее результата зависело выдвижение Германии на подступы к нашим южным границам[175]. Это был крупномасштабный стратегический проект, позволявший Германии угрожать СССР с территории Ирана.

Как и в довоенный период, гитлеровцы в своих агрессивных планах особое место отводили национальным меньшинствам. «27 июня 1941 г. состоялось заседание комитета мусаватистов… Решено организовать вооруженные отряды для борьбы против нас… По заданию немцев мусаватисты привлекли шаха Севанца, Гейдар-заде и Али Аскера для организации отряда в 500 сабель… с целью провоцирования нас на войну с Ираном и оказания помощи парашютным десантам немцев на Кавказе», — сообщал резидент советской разведки из Ирана[176].

«Особенно своей деятельностью и активностью в пользу фашизма выделяются мусаватисты… которые распространяют слухи, что якобы германские самолеты на юге Ирана сбросили листовки с призывом „уходите из городов, скоро немцы будут бомбить“», — отмечалось в информационной сводке штаба 53-й Отдельной среднеазиатской армии[177].

Серьезное внимание германская разведка уделяла курдам. Каких-либо официальных данных относительно их численности у нас нет. Имеющиеся сведения в различных справочниках и научных изданиях сильно различаются. Рискнем предположить, что к началу Второй мировой войны численность иранских курдов по самым скромным подсчетам достигла 600 000 человек[178]. Курды не имели своего административного закрепления и управления, не подчинялись иранским властям, не платили налоги государству, систематически грабили и убивали азербайджанцев и персов, что вызывало возмущение всего Иранского Азербайджана.

Сразу же скажем, что мощный нацистский пропагандистский аппарат работал среди курдов практически вхолостую. Теории гитлеровцев об общем арийском происхождении немцев и иранцев, унижавшие национальное достоинство курдов, не могли сделать нацистскую Германию привлекательной силой для борцов за независимый Курдистан.

Ради справедливости отметим, что среди курдов все же были те, кто пытался приспособить нацистскую расовую теорию под цели курдского национально-освободительного движения. Среди группы курдских националистов бытовало мнение, что первоначально курды как потомки переселенцев из Европы, сохранившие на протяжении тысячелетий в чистоте свой язык, были все блондины, голубоглазые и длинноголовые, и только под влиянием географических условий смешавшись с турками, армянами и персами, все больше и больше становились брюнетами и короткоголовыми. Курды — это потомки переселенцев из Северной Европы, и они в течение трех тысяч лет сохранили в чистоте свой язык. Подобных взглядов придерживался Сайд Мукриани, разработавший собственную оригинальную концепцию арийского происхождения курдов. По его мнению, курды происходят от мидийцев, таких же арийцев, какими являются и немцы[179]. И все же Сайд Мукриани был исключением. В целом нацистские расовые теории были решительно отвергнуты курдской интеллигенцией.

Глава 8

«Медведь» и «Кит» объединили усилия

История англо-российских отношений полна интриг и противоречий. На протяжении столетий Лондон с опасениями следил за успешным продвижением русских на Кавказ, Закавказье, в страны Ближнего и Среднего Востока. Опасения строились на том, что с каждым десятилетием границы России все ближе и ближе продвигалась к Индии, как зеницу ока охраняемой британцами.

Эти противоречия удалось неимоверными усилиями разрешить только в 1907 г., когда Англия и Россия подписали конвенцию «по делам Персии, Афганистана и Тибета». Достигнутую договоренность, используя аллегорический образ заключивших его стран, называли союзом «Медведя» и «Кита».

Территория Ирана к северу от линии Касре — Ширин — Исфахан — Йезд — Зульфахар объявлялась сферой влияния России, а часть страны к юго-востоку от линии Бендер-Аббас — Керман — Бирджанд — Газик — британской сферой. Союз «Медведя» и «Кита» состоялся, ибо подписанное соглашение стало документом, создавшим мощную базу не только для сотрудничества между двумя державами на Среднем Востоке, но и во многом обусловившим участие России в войне на стороне Антанты.

Выход России из Первой мировой войны, британская интервенция с территории Ирана в Закавказье и район Закаспия означали крах российско-британского союза. В 1920–1930-ее гг. Великобритания оставалась страной, сохранявшей враждебные отношения с СССР.

Но события 22 июня 1941 г. вновь поставили Лондон и Москву перед необходимостью сотрудничества. Случилось то, к чему У. Черчилль стремился с ноября 1918 г. — Германия напала на СССР, и две великие державы сошлись в смертельной схватке, истощая силы друг друга. Это вполне отвечало планам У. Черчилля, верного защитника Британской империи. В то же время он прекрасно понимал, что в случае победы Германии Гитлер не удовольствуется порабощением СССР и развернет поход против так горячо любимой им Англии.

Новоиспеченных союзников разделяли не только менталитет и историческое прошлое, но и диаметрально противоположные мировоззрения, интересы и общественный строй. Единственное, что могло их сплотить — общий враг. И он появился, а вместе с ним вероятность того, что этот общий враг, именуемый германским фашизмом, к зиме захватив Кавказ, Северную Африку, ликвидирует очаг сопротивления британцев на всем Ближнем и Среднем Востоке. А отсюда было рукой подать до Индии. Поэтому уже в первый день войны У. Черчилль объявил по радио о намерении правительства Ее величества предложить помощь СССР в совместной борьбе против гитлеровской Германии. Он говорил: «Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я, за последние двадцать пять лет. Я не откажусь ни от одного слова из сказанного мною о нем. Однако все это отходит на задний план перед развертывающейся сейчас драмой»[180].

Но не только угроза вторжения вермахта в Индию беспокоила англичан. Потеря Ирана означала для Лондона также и потерю важнейшего источника нефтяного топлива.

Как ранее говорилось, Англо-иранская нефтяная компания (АИНК) — символ британского империализма и иностранного господства в Иране — имела право экстерриториальности и в виде концессионных платежей отчисляла иранскому правительству незначительные суммы от своих доходов. Компания владела самым большим и современным на тот момент нефтеочистительным комплексом. Фактически это был единственный к востоку от Суэцкого канала источник горючего для англичан. Из всего ближневосточного региона на современных предприятиях производился авиационный бензин только в Иране, и все нефтеперерабатывающие предприятия были оснащены современным оборудованием.

За счет иранской нефти снабжались горючим авиация и военно-морской флот Великобритании: 60 % кораблей британского флота заправлялось продукцией иранской нефти. Черное золото полноводной рекой лилось в закрома англичан. За последние перед Второй мировой войной 25 лет они увеличили добычу нефти в 175 раз, достигнув в 1937 г. 10 300 тыс. т. В результате Иран вышел на четвертое место в мире по ее добыче[181].

Кроме того, захват Ирана давал возможность Лондону соединить в единую огромную цепь контингента своих войск от Индии до Северной Африки.

Напомним о том, что в Англии и США без оптимизма смотрели на исход советско-германской войны. Министр обороны США так оценивал перспективы боевых действий Германии в СССР: «Германия будет основательно занята минимум месяц, а максимально, возможно, три месяца задачей разгрома России». Еще более пессимистично оценивали шансы СССР английские военные. Они считали: «Возможно, что первый этап, включая оккупацию Украины и Москвы, потребует самое меньшее три, а самое большее шесть недель или более»[182].

Исходя из тезиса о неизбежном военном поражении СССР, английское правительство спешило укрепить свои позиции в Иране. Планы оккупации этого государства в Лондоне разрабатывали задолго до нападения Германии на Советский Союз. Но тогда оккупация Ирана, как и соседнего Афганистана, рассматривалась британскими стратегами в контексте оборонительных мероприятий против советской угрозы. Еще 13 марта 1941 г. английский генерал ориенталист, географ, признанный знаток Востока Перси Сайкс прочел на совместном заседании Лондонской Остиндской ассоциации и Королевского Среднеазиатского общества доклад, в котором предложил собственный план защиты Среднего Востока от СССР, согласно которому наступающие советские войска должны быть встречены на линии Кабул — Кандагар значительными англо-афганскими силами. Для того чтобы найти более удобные позиции для контрнаступления против Красной Армии П. Сайксом предлагалось расширить фронт на запад, приблизив его как можно ближе к Каспийскому морю, а это означало оккупацию Ирана[183].

В свое время П. Сайкс руководил вооруженным подразделением иранских наемников — «Южноперсидские стрелки» («South Persian Rifles»). Одной из главных задач этого подразделения была зачистка юго-западных и центральных провинций Ирана от действовавших там германских и турецких эмиссаров и пропагандистов. Одновременно «стрелки» вели военные действия против иранских полукочевых племен, совершавших вооруженные рейды против английских учреждений и предприятий[184].

Теперь же ситуация изменилась и непримиримый противник стал союзником. Желание англичан расширить свое военное присутствие в Иране было так велико, что они предложили советским разведчикам план — совместными усилиями инсценировать восстание немцев в Иране и тем самым получить железный повод для вмешательства. Только нежелание советской стороны участвовать в этой авантюре сорвало замыслы «Интеллидженс сервис» [185].

Поэтому неслучайно англичане отказывались заключать с Ираном союзный договор и фактически искали любой предлог для ввода войск. Генерал Хасан Арфа в своей книге писал, что он всегда был, как и многие другие, уверен в том, что на вводе войск в Иран настаивал СССР, но в 1959 г. бывший турецкий посол в Лондоне признал, что именно англичане «настаивали на оккупации страны и установлении контроля над иранским правительством»[186]. Еще в начале июня 1941 г. английский резидент в Бушире представил предложения по оккупации юга Ирана, а 24 июня, как только Англия заявила о поддержке СССР, командующему отрядом Персидского залива был отдан приказ начать разработку плана вторжения в Иран[187].

Нельзя не сказать и о том, что совместный ввод войск существенно повышал шансы на успешное завершение операции. Участие в этих действиях Красной Армии, а, следовательно, война на два фронта были бесперспективны для Реза-шаха. К тому же в условиях начавшейся Великой Отечественной войны активность немцев на Среднем Востоке вызывала серьезную обеспокоенность И. Сталина. В Лондоне это хорошо понимали.

Понимала и Москва. 26 июня 1941 г. Иран получил первую ноту протеста от правительства Советского Союза, где иранскому шаху сообщалось об активной деятельности немецкой разведки в Иране[188]. Заметим — реакция СССР последовала практически сразу же после германской агрессии — на четвертый день войны!

3 июля 1941 г. в Москву срочно вызвали руководителей закавказских компартий — Г. Арутюнова, М. Багирова и К. Чарквиани. В беседе с ними И. Сталин подчеркнул, что «…Закавказье может со дня на день стать ареной боев, и главная здесь задача агрессоров — блокировать или захватить транзитный путь Иран — Азербайджан — Армения — Грузия».

Что же заставило советское руководство активизировать свою политику в Иране? Было одно, но очень важное обстоятельство: Иран мог стать единственным путем подвоза западного снабжения для СССР. В то время еще не существовало железной дороги, связывающей Мурманск — незамерзающий порт на Баренцевом море — с центральными областями Советского Союза. В Иране же имелась Трансиранская железная дорога, по которой предполагалось доставлять вооружение из стран Запада. Даже при минимальной загрузке ежедневно по ней можно было перевозить 400 т грузов. При переоборудовании порта Бендер-Шахпура и увеличении подвижного состава грузооборот можно было увеличить до 800 т. Кроме того, в Иране в хорошем состоянии находилась шоссейная дорога Зенджан — Тебриз, которая также могла пропускать ежедневно около 800 т[189].

Некоторые историки считают, что планы организовать поставки по ленд-лизу не могли служить причиной ввода войск, так как переговоры о поставках начались только в сентябре. Однако факт отсутствия переговоров еще не отрицает соответствующих намерений у советского руководства. Вряд ли И. Сталину, получившему от У. Черчилля заверения в дружбе, было необходимо время, для того чтобы прикинуть, в какие формы может быть облечена эта дружба. Надеяться на помощь живыми солдатами, зная психологию англо-американцев, он не мог, а на помощь военной техникой не без оснований мог надеяться. Неслучайно иранская операция в отдельных документах проходит под кодовым наименованием «Сочувствие».

По-видимому, именно эти соображения вынудили И. Сталина поставить ультиматум иранскому правительству. 29 июня, обсуждая с послом США в Москве Л. Штейнгардтом пути перевоза американского оборудования и материалов в СССР, В. М. Молотов акцентировал внимание на том, что «существует путь через Персидский залив и Иран, который работает круглый год»[190].

О ценности Ирана как транзитного пути есть ценные свидетельства, оставленные начальником Управления по соблюдению Закона о ленд-лизе Э. Стеттиниусом: «Чтобы выполнить англо-американскую программу поставок в СССР, нужно было наладить действие всех доступных путей в Россию. Помимо морских путей была только одна реальная дорога: через Иран. Единственная железная дорога связывала Персидский залив с Каспийским морем»[191].

На эту тему уже после войны рассуждал пресс-атташе иранского посольства в Лондоне А. Хамзави: «Через Иран можно было организовать безопасный черный ход, через который жизненно важные поставки могли помчаться в Россию»[192].

Обратим внимание еще на один важный факт. Дружба дружбой, а недоверие между Англией и СССР сохранялось на протяжении всей войны. Средний Восток всегда был камнем преткновения в англо-российских отношениях, и подпустить в этот регион англичан в непосредственную близость от советской границы И. Сталин не хотел. Некогда грозный британский лев опасливо выглядывал из своей конуры, опасаясь мощных ударов немецкого кованого сапога. Но этот лев в любой момент мог вынырнуть из своего убежища, и было неизвестно, кому достанется больше от его острых клыков — старым врагам или новым союзникам. В Москве не забыли, как в 1940 г. англичане всерьез разрабатывали планы вторжения на территорию СССР со стороны Ирана. В записке главнокомандующего союзными сухопутными вооруженными силами Франции и Великобритании генерала Гамелена на имя председателя совета министров Франции Рейно от 22 марта 1940 г. говорилось о возможности наземных боевых действий с северо-восточной стороны Ирана, для чего предлагалось добиться согласия иранского правительства на участие в операции по совместному нападению на СССР. Для бомбардировки Баку страны Западной демократии рассчитывали заручиться согласием Реза-шаха на строительство в северном Иране авиабазы или получить право на пролет через территорию Ирана английских тяжелых бомбардировщиков[193].

И надо сказать, что эти планы были не только теоретическими разработками. Во время советско-финской войны они приобрели реальные очертания[194]. В мае 1940 г. Англия и Франция провели аэрофотосъемку районов Баку и Батуми, завершили разработку конкретных военных планов для действий на Кавказе. Франция сообщила Англии о том, что уже 15 мая 1940 г. можно будет начать операцию против Баку, но 10 мая Германия перешла в наступление на Западном фронте, что полностью изменило планы союзников.

Поэтому не случайно позиции СССР и Великобритании относительно требований, предъявляемых Ирану, были различны. Если Советский Союз требовал от Ирана права транспортировки войск и военных материалов через иранскую территорию, то англичане ограничились требованием высылки из страны немецких специалистов.

Объяснение тому простое: британцам было достаточно укрепить свои коммуникации на Среднем Востоке. «Положение России в конце июля было крайне ненадежным. Совершенно не было ясно, как долго мы могли продолжать поставки ей военных материалов… создание сухопутного пути через Иран вынудило бы нас заняться долговременным строительством, для чего было необходимо большое количество такого оборудования, которого нам не хватало для Средневосточного театра», — официальные английские историографы Второй мировой войны Дж. Батлер и Дж. Гуайер[195]. Таким образом, имея различные мотивы, союзники по антигитлеровской коалиции все же выступили единым фронтом. В этой ситуации Иран не мог быть не втянут в войну, и присутствие в нем немцев послужило подходящим предлогом.

Однако в первые дни германской агрессии советская сторона не решалась жестко ставить вопрос о поставках оружия, ограничиваясь общими просьбами об организации транзита товаров. 30 июня в ходе встречи с Али Мансуром A. A. Смирнов предпринял попытку обсудить с премьер-министром возможность транзита через Иран советских грузов. Али Мансур был не против организации поставок, но категорически высказался против транзита вооружений. На замечание посла, что СССР намерен ввозить сырье и различные промышленные изделия и машины, А. Мансур заметил: «Все, что хотите, кроме оружия, а что касается сырья, так Вы его все время провозили»[196].

5 июля вопрос о транзите стал предметом беседы A. A. Смирнова с Реза-шахом. Вручив верительные грамоты, A. A. Смирнов сообщил: «Советское правительство в интересах дальнейшего укрепления дружбы между нашими странами приняло решение о расширении товарооборота и транзита». Однако Рез-шах, выразив удовлетворение услышанным, заметил, что он «желает одного, чтобы в числе грузов не было таких, которые могли бы подвергнуть опасности нейтралитет Ирана»[197]. Речь, конечно же, шла об оружии.

Результаты этих встреч, естественно, не вызвали энтузиазма у советского посла. В своем донесении В. М. Молотову от 10 августа 1941 г. он писал: «Они (Реза-шах и Али Мансур. — А. О.) с восторгом принимали сообщение советского правительства о доставке иранских военных грузов, застрявших в СССР, но когда речь заходила о транзите советских грузов через Иран, шах и премьер тотчас же спешили заявить: „А как бы это не повредило иранскому нейтралитету, как бы на это не обиделись немцы“. Стремление не обидеть немцев проходит красной нитью в политике Ирана, и оно сохраняется до сих пор»[198].

В исторической литературе есть мнение, что, принимая решение о проведении иранской операции, И. Сталин исходил из расчета не отдать эту страну полностью в руки англичан. Более того, профессор Саратовского госуниверситета Ю. Г. Голуб выдвинул версию, что «советские войска могли оказаться в Иране и в продолжение предвоенной политики расширения советских границ, „восстановления“ утраченных имперских рубежей»[199]. Этот тезис нашел подтверждение в трудах профессора Бакинского госуниверситета Дж. Гасанлы[200] и другого саратовского ученого, Д. М. Любина[201]. Можно ли с ними согласиться? В августе 1941 г., когда группа армий «Центр» стремительно приближалась к Москве, советским лидерам было не до территориальных приобретений и мыслей о послевоенном устройстве мира вообще и средневосточного региона в частности. Речь могла идти только о выживании Советского государства.

Советско-английское сотрудничество в борьбе с присутствием немцев в Иране началось практически в первые часы войны. Характерный пример: даже о германской агрессии в посольстве СССР в Тегеране узнали от английского посланника Р. Булларда, который уже в 6 часов утра 22 июня сообщив в советскую загородную резиденцию в Зергенде о том, что немецкие самолеты бомбят Киев, Харьков и другие города, «пожелал славы русскому оружию»[202].

23 июня посольство СССР в Тегеране посетил сотрудник британской диверсионной службы полковник Ундервуд. Его штаб-квартира базировалась в Абадане. Ундервуда в Иране даже сравнивали с полковником Лоуренсом — так здорово у него получалось верховодить местными арабскими племенами, всегда готовыми восстать и присоединиться к Ираку. Официально у него было две должности: военный атташе и сотрудник Англо-иранской нефтяной компании.

Беседу Ундервуд начал с заявления о своей готовности предоставить себя в распоряжение СССР. «Немцы в последнее время сильно стали влиять на иранское правительство. Но это не является в конечном счете решающим фактором, ибо таковым могут быть успехи СССР и Англии», — пытался ободрить своих новых партнеров представитель британских спецслужб[203].

И. Сталин как никто другой понимал необходимость диалога с союзниками в деликатном иранском вопросе. В своей речи по радио 3 июля 1941 г. советский вождь заявил, что «историческое выступление премьера Великобритании господина Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране… могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза». 8 июля 1941 г. вопрос об Иране был затронут в беседе И. Сталина с британским послом в Москве левым лейбористом и известным сторонником сближения с Советским Союзом С. Криппсом. Советский лидер обратил внимание посла на большое скопление немцев в Иране и Афганистане, заметив, что они «будут вредить и Англии и СССР»[204]. При этом он подчеркнул, что «опасность существует как в Иране, так и в Афганистане. Советское правительство уделяет внимание этому вопросу, особенно в отношении Ирана, потому что оно опасается за нефтяные промыслы Баку»[205].

На следующий день A. A. Смирнов поспешил нанести визит премьер-министру А. Мансуру. Состоялся краткий обмен мнениями по поводу ноты от 26 июня.

A. A. Смирнов: Советское правительство хотело бы знать, какие меры приняло иранское правительство?

А. Мансур: По этому вопросу ведется следствие, и если будет установлена виновность данных лиц, то они будут наказаны. Немцы в Иране до сих пор проводили свою деятельность такими методами, что их нельзя было в чем обвинить[206].

Ответ А. Мансура означал, что Реза-шах фактически наотрез отказался выполнять требования СССР.

10 июля 1941 г. советский лидер вновь принял С. Криппса. Британский посол заявил, что он телеграфировал в Лондон и просил рассмотреть вопрос об Иране немедленно (подчеркнуто мною. — А. О.). Обещав проконсультироваться с Р. Буллардом, С. Криппс высказал предположение, «что, может быть, придется дипломатические меры поддержать военными»[207]. В этот же день английский главнокомандующий в Индии генерал А. Уэйвелл предупредил свое правительство о немецкой опасности в Иране и о необходимости «протянуть вместе с русскими руки через Иран»[208].

События развивались стремительно. Уже на следующий день правительство Великобритании оперативно отреагировало на информацию А. Уэйвелла, приняв решение провести военную акцию против Ирана[209]. Быстрота, с какой было принято это важное решение, еще раз подтверждает то, что план ввода войск в Иран имелся у Лондона раньше. Читаем воспоминания премьер-министра У. Черчилля: «11 июля 1941 г. кабинет поручил начальникам штабов рассмотреть вопрос о желательности действий в Персии совместно с русскими в случае, если персидское правительство откажется выслать германскую колонию, подвизавшуюся в этой стране. 18 июля они рекомендовали занять твердую позицию по отношению к иранскому правительству. Этой же точки зрения придерживался генерал А. Уэйвелл. Начальники штабов считали, что операцию следует ограничить югом, и что для захвата нефтепромыслов нам понадобится, по меньшей мере, одна дивизия, поддерживаемая авиационной частью»[210].

12 июля 1941 г. было подписано советско-английское соглашение «О совместных действиях в войне против Германии», участники которого обязывались «в продолжение этой войны не вести переговоров, не заключать перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия».

18 июля И. Сталин поставил вопрос о срочном создании новых фронтов против Германии, а уже на следующий день — 19 июля У. Черчилль передал правительству Советского Союза предложение осуществить ввод войск в Иран[211]. Москва, естественно, ответила согласием. В этот же день послы СССР и Великобритании вручили иранскому правительству ноты, в которых был поставлен вопрос о прекращении враждебной деятельности немцев и высылке их из страны[212]. Наступила пора действовать совместно.

22 июля генерал Кунэн, командовавший английскими войсками в Ираке, получил приказ быть готовым к занятию Абаданского нефтеочистительного завода и нефтепромыслов, а также промыслов, расположенных в 250 милях к северу, близ Ханакина. 24 июля 1941 г. иранский вопрос подробно обсуждался на англо-американском совещании в Лондоне в связи с приездом туда советника президента США Г. Гопкинса. Английский генштаб подготовил к этому совещанию специальный документ, в котором подчеркивалось экономическое, военное и стратегическое значение Среднего Востока. Начальник имперского штаба фельдмаршал Д. Дилл, отвечавший за ведение боевых действий в колониях и второстепенных фронтах войны, обратил внимание американцев на тот катастрофический моральный резонанс, который в мусульманском мире может вызвать отступление англичан со Среднего Востока[213].

«В настоящий момент целью как Англии, так и СССР является предотвращение проникновения Германии или кого-либо из ее партнеров по тройственному пакту на Балканы, в страны Среднего, Ближнего и Дальнего Востока. Особенно это важно в отношении Ирана», — заявил 27 июля в ходе одной из многочисленных встреч В. М. Молотову С. Криппс[214].

Иранский вопрос неоднократно поднимался в британском парламенте. 30 июля 1941 г. английский министр иностранных дел А. Иден, отвечая на вопросы, заданные ему в парламенте, заявил, что в интересах иранского правительства обратить внимание на серьезную опасность пребывания большого количества немцев в Иране. При этом он выразил уверенность, что иранское правительство обратит внимание на эту опасность и примет необходимые меры[215]. 6 августа А. Иден, выступая в палате общин, касаясь международного положения, отметил, что прибытие в Иран большого числа германских специалистов представляет большую угрозу для независимости страны, а английское правительство из искренних и дружественных побуждений обратило внимание иранского правительства на эту опасность[216].

Пытаясь оказать давление на иранское правительство, англичане начали так называемую «войну нервов». Для начала они организовали из Дели серию радиопередач, в которых сообщили о том, что из Стамбула в Иран направляется большое количество немцев. Для должного эффекта передачи специально велись на персидском языке. Подтекст подобных сообщений был таков: немецкое влияние в Иране не только не уменьшается, но, наоборот, увеличивается, а так как иранские власти не принимают решительных мер, то нам, англичанам ничего не остается, как самим поправить ситуацию. Сделано это было с целью убедить общественное мнение в том, что другого пути, кроме применения силы, у британцев нет.

Следующим этапом «войны нервов» должна была стать экономическая блокада. В ходе одной из встреч С. Криппс высказал В. М. Молотову мысль, что «неплохо было бы дать инструкцию английским промышленникам, владельцам нефтяных промыслов в Иране, чтобы они отказали иранцам в снабжении нефтью»[217].

13 августа министр иностранных дел Великобритании А. Иден и советский посол в Лондоне И. Майский согласовали тексты новых нот иранскому правительству. У. Черчилль писал по этому поводу: «Этот дипломатический шаг должен был явиться нашим последним словом. Майский заявил министру иностранных дел, что после представления меморандумов советское правительство будет готово предпринять военные действия, но оно сделает это лишь вместе с нами»[218].

Глава 9

Иран готовится к защите: уже неложная тревога

Тучи сгущались над дворцом основателя династии Пехлеви. Получив от своей агентуры информацию о том, что союзники готовятся применить силу, Реза-шах решил действовать. Прежде всего, он отдал приказ привести войска в боевую готовность. Сделано это было 9 июля[219]. Охрана границы усилилась полевыми войсками, в приграничных районах личный состав жандармерии увеличился в два раза, а гарнизоны Буджнурда, Горгана, Кучана и Мешхеда получили новое оружие немецкого производства. Укомплектовались до штата военного времени личным составом и материальной частью дивизии, дислоцировавшиеся вблизи границы СССР на участках, охраняемых Азербайджанским и Туркменским пограничными округами[220].

В Иране существовала традиция: в чрезвычайных ситуациях правительство от имени шаха призывало местных правителей и предводителей племен мобилизовать «резервистов» для выполнения определенной военно-политической задачи. Центральные власти не скупились на обещания: щедрые вознаграждения и новые титулы ожидали шейхов. Часто ханы и вожди племен, имевшие между собой острые противоречия, в подобных случаях выступали на стороне правительства единым фронтом[221].

Реза-шах также уповал на единство племен. По данным разведки Азербайджанского пограничного округа, местными властями были вызваны в Ардебиль вожди шахсеванских племен для переговоров об организации вооруженных отрядов для борьбы с Советским Союзом, по окончании которых вожди шахсеван поклялись быть верными правительству.

Скажем несколько слов об этом племени. Небезынтересна история его появления на свет. Шах Аббас I Великий (1586–1628) для объединения вокруг себя племен объявил однажды, что к существующим племенам кизил-башей прибавляется новое племя, предводителем которого станет сам шах, и что в состав нового племени, получающего название «шахсеваны» («любимцы шаха») могут войти другие племена. Кизыл-баши со всех сторон поспешили войти в это племя, вследствие чего в распоряжении шаха оказалось до 100 000 семей. Однако после смерти Аббаса I значение этого племени упало и оно стало играть роль только при междоусобицах.

И, тем не менее, в трудный момент к шахсеванам поспешил обратиться и Реза-шах Пехлеви. Надеясь на их поддержку, шах принял важные решения. Для шахсеван были отменены ранее существовавшие ограничения в отношении пользования пастбищами в погранполосе. Шахсеваны, в прошлом занимавшиеся бандитизмом на советской территории, стали браться на учет, при этом с них взяли подписку о явке по первому требованию властей[222].

Оценивая военную мощь шахсеван, скажем, что в случае начала боевых действий они могли выставить до 10 000 вооруженных всадников, что составляло серьезную угрозу для советского Закавказья. Но вражда, существовавшая внутри самого племени, ставила под сомнение саму возможность выступления единым фронтом. Так в итоге и оказалось.

«С 22 июня […] иранцы перебрасывают к границе с СССР войсковые части, вооружение и боеприпасы. 22 июня из Тегерана в направлении Тебриза проследовало восемь большегрузных автомашин с орудиями и снарядами, примерно столько же — в Мешхед. Вооружение и боеприпасы перебрасываются также в Решт, Пехлеви, Горган… В направлении Горгана и Туркменской степи по железной дороге происходит переброска войсковых частей, следующих с юга. На побережье Каспийского моря во многих пунктах выставлены войсковые подразделения. Форсировано строительство военных объектов, в города побережья заброшено из южных и центральных областей Ирана несколько сот сотрудников тайной полиции», — сообщал 29 июня резидент советской разведки из Пехлеви[223]. «После отказа иранцев выполнять наши требования о выселении в месячный срок из страны 80 % немцев в стране усилились поддерживаемые правительством антисоветские настроения. Особую активность проявляет германофильски настроенное офицерство, ведущее антисоветскую пропаганду в армии и подогревающее наступательные идеи», — сообщала 7 августа разведка Азербайджанского пограничного округа[224].

«Иранское правительство с первого дня войны между СССР и Германией стало проводить ряд военных мероприятий. Эти мероприятия в основном сводятся к следующему: усиление ряда гарнизонов в северных районах Ирана (районы Ардебиля, Астары, Тебриза, Маку, Решта) как путем частичной мобилизации запасных (три возраста), так и отправки туда воинских частей из центральных районов Ирана, мобилизация конного состава, завоз в значительном количестве вооружения и снаряжения из центральных складов в областные (из Тегерана в Мешхед и Тебриз), усиленное строительство аэродромов и казарм, ремонт и расширение дорог (Пехлеви, Решт), завоз и сосредоточение запасов продовольствия и фуража в этих же районах, создание запасов горючего путем заказа военного министерства Англо-иранской нефтяной компании на поставку 10 000 т автобензина с доставкой его в Тегеран — Тебриз в пятидневный срок», — докладывал в Москву A. A. Смирнов[225].

Кроме вышеназванных иранское правительство приняло еще ряд дополнительных мер: в армейских частях проведены ночные занятия с боевыми стрельбами, летчиков стали лихорадочно обучать ночным полетам и технике бомбометания. Стали реальностью нарушения советского воздушного пространства. Так, в одну из августовских ночей 1941 г. на перехват самолетов, пересекших границу на бакинском направлении, был поднят И-153, пилотируемый будущим дважды Героем Советского Союза А. Ворожейкиным. Истребитель сорок минут бороздил ночное небо, однако противника не обнаружил. На рассвете пограничники доложили о поимке двух парашютистов[226].

На Каспийском побережье в районе Решт — Пехлеви по приказу шаха были установлены тяжелые орудия. Для маскировки этих мероприятий иранцы пустили слух, что усиление военных гарнизонов на советско-иранской границе проведено с целями, во-первых, воспрепятствовать потоку беженцев из СССР, которые в случае германского проникновения на Кавказ могли бы устремиться в Иранский Азербайджан; во-вторых, якобы для предотвращения выступления курдских племен в районе Маку.

Тем временем иранцы дали ответ на ноты от 19 июля 1941 г. Один за одним союзники получили два меморандума (один 29 июля, другой 21 августа), в которых иранское правительство попыталось заверить, что тщательно следит за поведением всех иностранных подданных и что «невозможно себе представить возникновение опасности со стороны ограниченного количества немцев, о которых известно, чем они занимаются». Так, в ноте от 21 августа иранское правительство отмечало: «Как всегда указывалось при переговорах, шахиншахское правительство на основе политики нейтралитета, которой оно придерживается и о которой оно заявило с самого начала войны, не может, вопреки существующим правилам и вразрез с договорами, принять по отношению к подданным какого-нибудь государства огульно такие меры, которые заставили бы его отойти от линии нейтралитета»[227].

Если быть кратким, то мотивы, по которым иранцы отказывались принять требования Англии и СССР, сводились к тому, что:

• во-первых, демарш союзников носит ультимативный характер;

• во-вторых, требования ущемляют суверенитет Ирана;

• в-третьих, удаление немцев из Ирана нарушит позицию строгого нейтралитета.

Формально иранцы были правы. Но и союзники не собирались отступать.

В те дни в иранских газетах можно было прочесть что угодно. Публиковались статьи о ходе переписи населения, о лекциях, организованных Главным управлением пропаганды[228], о выборах в меджлис, об очередных великих стройках, но информацию о требованиях союзников найти в них было невозможно.

«Эттелаат» и другие газеты по-прежнему трубили о силе германского оружия, о том, что немцы готовят на советско-германском фронте очередное наступление. По-видимому, иранские правители не верили в то, что союзники решатся на применение силы, либо не хотели раньше времени будоражить общественное мнение. Даже если где и заходила речь о требованиях Великобритании и СССР, то иранская пресса открыто вставала на защиту немцев. В газетах отмечалось, что в Иране имеется ограниченное количество иностранных специалистов и что каждый из них занимается определенной работой. При этом указывалось, что все иностранцы находятся под строгим наблюдением, и поэтому «исключается какая-нибудь возможность организации групп, имеющих своей целью вести подрывную работу на территории соседних с Ираном государств»[229].

31 июля 1941 г. агентство «Парс» распространило следующее заявление: «Агитация и пропаганда, которая начата с некоторых пор некоторыми агентствами по отношению к части иностранцев, проживающих в Иране, и усиливающаяся в настоящее время в связи с германо-советской войной, может привести к беспокойству и смятению в общественном мнении…»[230] Таким образом, иранская печать наглядно показала, что правительство Ирана не только не хочет тревожить немцев, но и при желании может мобилизовать на их защиту общественное мнение.

Напряженность в отношениях с союзниками добавил сам шах. 15 августа он отдал приказ начать всеобщую мобилизацию[231]. В этот же день «Эттелаат» напечатала передовую под заглавием «Образец патриотизма», начинавшуюся со слов: «Единственное, что украшает человеческую жизнь, — это самопожертвование»[232]. Безусловно, это был намек союзникам, что Иран намерен сопротивляться, и в случае агрессии не только иранская армия, но и весь иранский народ окажут иностранным войскам самое ожесточенное сопротивление. 20 августа, на два месяца раньше обычного, состоялся выпуск юнкеров военных школ и училищ, в числе которых находился один из сыновей шаха Али Реза.

Обращаясь к выпускникам, Реза-шах с необычайным пафосом, используя все известные ему приемы риторики, призвал их быть готовыми к защите отечества. «Некоторые из вас, вероятно, думают о том, что они лишены в этом году обычного месячного отпуска после учебы, но я полагаю, что когда они потом поймут причины этого, в них заговорит чувство самопожертвования. Я ограничиваюсь только тем, что обращаю ваше внимание на общие задачи и специфическую обстановку теперешнего момента и говорю, что армия и офицерство должны очень внимательно следить за ходом событий и в нужный момент быть готовыми к всякого рода жертвам», — заявил шах[233].

В эти же самые дни по всему Тегерану были расклеены объявления о наборе в авиационные школы, а военно-санитарное управление поместило в газетах объявление о приеме на службу фельдшеров и медицинских сестер[234]. Естественно, что этот набор мог понадобиться лишь в том случае, если бы Иран вступил в войну.

Будем справедливы. Признаем — аналогичные меры принимались и с советской стороны. Еще в мае 1940 г. штаб ВВС был снабжен картами, планами, фотоснимками иранских городов Тебриза и Казвина. Главное управление ВВС РККА подготовило документ на 19 страницах под названием: «Описание маршрутов по Индии № 1 (перевалы Барочиль, Читраль) и № 4 (перевалы Киллио, Гильчит, Сринагор)». Был составлен «Перечень военно-промышленных объектов» Турции, Ирана, Афганистана, Ирака, Сирии, Палестины, Египта и Индии. 11 мая 1940 г. дивизионный комиссар Шабалин подал докладную записку начальнику Главного Политуправления Красной Армии Л. З. Мехлису о «необходимости тщательно просмотреть организацию частей и соединений Красной Армии под углом зрения готовности их вести войну на Ближневосточном театре».

Примерно в эти же дни МИД СССР через посла М. Филимонова обратился к иранским властям с просьбой предоставить СССР возможность использовать иранские аэродромы в приграничных районах и участки Трансиранской железной дороги для обеспечения защиты своих приграничных районов в случае нападения противника[235]. Однако такое обращение советской стороны даже американцами было расценено не как подготовка к захвату иранской территории, а как попытка оказать нажим на правительство Ирана с тем, чтобы вынудить его отказаться от проведения проанглийской политики[236]. СССР не исключал возможности использования иранской территории против него как со стороны Германии, так и ее противников.

В этом же 1940 г. Закавказский округ был усилен пятью стрелковыми, тремя авиационными, одной кавалерийской и одной танковой дивизией. Число боевых самолетов в округе возросло с 40 в 1936 г. до 500 к 22 июня 1941 г.

В начале июня 1941 г. в Среднеазиатском военном округе с участием представителей Генштаба были проведены учения на тему: «Сосредоточение Отдельной армии к государственной границе». С началом войны с Германией на территории округа была проведена мобилизация военнообязанных и начато формирование армий для прикрытия границ с Турцией и Ираном[237].

Глава 10

Несостоявшийся переворот

В сложившейся ситуации германское руководство делало все возможное, чтобы склонить иранское правительство к сопротивлению союзникам. Угроза вторжения войск Советского Союза и Англии в Иран вызвала серьезное беспокойство в германской дипломатической миссии. 19 августа германский посланник Э. Эттель заверял А. Мансура: «Сегодняшние успехи на Украине есть лучшее доказательство предстоящей окончательной победы Германии над Советами. Ежедневно идет тяжелая работа по уничтожению больших воинских формирований. Советскому Союзу осталось недолго существовать, и вместе с его поражением придет конец существованию вечного противника Ирана. Такова участь и Англии, которая держится только при помощи американских костылей. Стойкость иранского правительства имеет решающее значение для этих стран. Я признаю, что из-за советско-британского давления на Иран положение его становится деликатным и что большую роль здесь должен сыграть фактор времени. Я убежден, что германское правительство незамедлительно окажет помощь Ирану»[238].

По мнению советского историка Б. П. Балаяна, в Берлине предполагали, что в случае активного сопротивления иранских войск режим Реза-шаха продержится до конца сентября 1941 г. К этому времени Гитлер рассчитывал прорваться в Иран через Кавказ, и 21 августа он отдал приказ командующему сухопутными силами генералу В. Браухичу быстрым продвижением на юг группы армий «Центр» повлиять на позицию Ирана в отношении Англии и СССР[239].

Действительно, Берлин пытался оказать Реза-шаху хотя бы моральную поддержку. В записке от 22 августа 1941 г. по вопросу о продолжении операций на советско-германском фронте Гитлер указывал: «Из соображений политического характера крайне необходимо как можно быстрее выйти в районы, откуда Россия получает нефть, не только для того, чтобы лишить ее нефти, а прежде всего для того, чтобы дать Ирану надежду на возможность получения в ближайшее время практической помощи от немцев в случае сопротивления угрозам со стороны русских и англичан. В свете вышеупомянутой задачи, которую нам предстоит выполнить на севере этого театра войны, а также в свете задачи, стоящей перед нами на юге, проблема Москвы по своему значению существенно отступает на задний план»[240].

В этот же день И. Риббентроп поручил Э. Эттелю персонально встретиться с Реза-шахом и передать послание фюрера, в котором тот пытался приободрить шаха: «Германские войска уже достигли пространств Украины. Правительство рейха заключает, что уже этой осенью будут захвачены другие южные области Советского Союза. Любые возможные попытки англичан открыть второй фронт против нас на Кавказе заранее обречены на провал благодаря превосходству наших войск»[241].

Однако в германской дипломатической миссии на ситуацию смотрели иначе. Э. Эттель не горел оптимизмом. Он понимал, что Ирану надеяться на помощь Германии нереально. Во время одной из бесед он прямо заявил об этом А. Мансуру: «Германские войска все еще далеко. Если бы Иран столкнулся лишь с одним из своих двух традиционных противников, то положение было бы намного легче. К сожалению, Советский Союз все еще существует. Иранское правительство с мрачным предчувствием смотрит на приближающийся тяжелый климатический сезон в СССР, который создаст большие препятствия на пути германских войск»[242].

С каждым днем среди немцев в Иране росли панические настроения. Э. Эттель пытался всеми способами восстановить порядок в немецкой колонии. Б. Шульце-Хольтус писал по этому поводу: «В эти дни Эттель объявил, что всякий немец, покинувший страну, будет рассматриваться как предатель. Это была политика престижа, рассчитанная на то, чтобы показать Персии силу германского спокойствия»[243].

Оценивая ситуацию, сложившуюся в то время в Иране, советские историки выдвинули версию о подготовке немцами государственного переворота. При этом ссылались на тайный визит в Иран шефа абвера Ф. Канариса[244]. По мнению С. Л. Агаева, переворот был намечен на 22 августа 1941 г., но в последний момент перенесен на 28 августа того же года[245]. Приводились сведения, что нацисты ввезли в страну все необходимое для смены власти, вплоть до иранских государственных флагов со свастикой[246]. Эту версию поддерживает и М. С. Иванов, утверждавший, что нацисты «в первую очередь собирались вырезать состав советского посольства в Тегеране и всех проживавших в Иране советских граждан»[247]. Другой советский историк, Б. П. Балаян, развивая версию о перевороте, сделал предположение, что немцы с помощью угрозы переворота пытались заставить иранское правительство начать военные действия против Красной Армии и британских войск еще до подхода германских армий к иранским границам. Что же касается даты 28 августа, то, по его мнению, на этот день был назначен не переворот, а выступление иранских войск против армий союзников[248]. Однако в 1990-х гг. версия о возможности переворота подверглась основательной критике со стороны З. А. Арабаджяна[249].

И все же представляется, что версия о нацистском заговоре имеет право на существование. Гитлер не читал Вольтера и не знал, что «лучшее — враг хорошего». Как уже говорилось, подготовка смены даже дружественным режимам была излюбленным методом его внешней политики. Во-первых, попытки свержения Реза-шаха предпринимались немцами ранее, а во-вторых, суть гитлеровской внешней политики как раз и проявлялась в том, что, с одной стороны, принимались меры к поддержке Реза-шаха, а с другой — шла подготовка к замене его на более удобного для Третьего рейха политика.

На возможность переворота в Иране указывают документы, ставшие доступными для историков в последние годы. «Немцами готовится переворот. В заговоре будет участвовать наследник […] Участниками заговора являются: инженер сахарного отдела министерства промышленности Канса, инженер дирекции черной металлургии министерства промышленности Хоссейн Кучесфагани, технический директор угольных копей Хасиби. Все эти лица на деньги немцев вербуют своих агентов, ведут активную работу против нас […] В районе Иранского Азербайджана под видом туристов 100 немцев изучают дороги Соуджбулаг — Сулдунир — Резайе — Шахпур — Хой — Маку», — сообщал 7 августа 1941 г. резидент советской разведки из Ирана[250].

О том, что немцы готовят переворот в Иране, докладывал в Москву A. A. Смирнов: «Нужно отметить, что шах не пользуется популярностью в широких кругах иранского населения. Его ненавидят за грабеж, личное стяжательство и скупость. Для организации волнений против шаха, а при случае и совершения государственного переворота, немцы подготавливают и соответственно обрабатывают следующие элементы:

а) наследника и высший офицерский состав армии, большинство которого окончили германские военные школы, настроены пронемецки — часть женаты на немках;

б) вождей местных племен (курдов, луров), которые ненавидят шаха за то, что он их фактически лишил власти и угнетает их племена;

в) наиболее отсталую в религиозном отношении часть иранского населения через мусульманское духовенство, которое настроено против шаха, так как он лишил это духовенство привилегий, отнял церковные земли и забрал в личное пользование доход со „священных“ мест мусульман[251];

г) армян и тюрок, проживающих в основном в Иранском Азербайджане, которых иранское правительство лишило практически всех гражданских прав и нещадно угнетает»[252].

Факт подготовки переворота косвенно подтверждается иранскими правителями, которые через прессу пытались развеять слухи о его существовании. 17 августа газета «Иран» под заголовком «О сенсационных сообщениях» поместила следующую передовицу: «В числе провокационных сообщений, появившихся в последнее время в ряде иностранных газет и телеграфных агентств в Иране, некоторые гласили, что какое-то общество, состоящее из гражданских и военных лиц, готовило при помощи иностранных агентов заговор против существующего строя, что это общество якобы собиралось осуществить свой план в конце текущего месяца, но было раскрыто, причем многие были арестованы и втихомолку казнены… Хотя иранские газеты и агентство „Парс“ уже указывали на то, насколько подобного рода слухи являются тенденциозными и лишенными всякого рода основания, тем не менее, для разоблачения злонамеренности тех, кто распространял такую чепуху, укажем, что никакого такого заговора никогда не было. Но если такой заговор и имел место, то как, спрашивается, можно было бы скрыть его так, чтобы здесь никто не знал о нем, а иностранные газеты и корреспонденты — знали»[253].

Это сообщение было проявлением двойной игры, которую вела в те дни иранская дипломатия. К этому времени Реза-шах уже достаточно хорошо разобрался в гитлеровской внешней политике. Осознавая, какая опасность исходит от Гитлера, он, что вполне естественно, не мог терпеть у себя под боком заговорщиков. Однако Реза-шах, как и многие в Иране, не верил в победу антигитлеровской коалиции и уже заранее продумывал варианты послевоенных объяснений с Германией. Поэтому объявление информации о перевороте «слухами, лишенными всякого рода оснований», было адресовано Берлину и имело цель убедить Германию в дружественных чувствах Ирана.

Глава 11

Последние приготовления

С 25 июля до 5 августа 1941 г. шли последние уточнения деталей иранской операции. Был разработан план захвата городов и населенных пунктов, уничтожения промышленных и военных объектов. 20 августа все документы, касавшиеся наступления, были отправлены по назначению с пометкой «совершенно секретно».

21 августа около четырех часов утра Ставка верховного главнокомандования за подписью И. Сталина и Б. Шапошникова направила командующим войсками Закавказского и Среднеазиатского военного округов директиву № 001145. В директиве указывалось: «С целью предотвращения неожиданностей со стороны Ирана немедленно с получением настоящей директивы придвинуть воска округа непосредственно на границу с Ираном, но границы не переходить и не перелетать». Командующему Закавказским округом предписывалось также усилить нахичеванскую группу, включив в ее состав 237-ю стрелковую дивизию и 1-ю кавалерийскую дивизию. Особо оговаривалась в директиве необходимость «авиацию иметь в боеготовности, равно и средства ПВО»[254].

22 августа руководство главного политического управления Красной Армии распорядилось подготовить «Обращение советского командования к иранскому народу», а ГКО издал приказ, по которому части войск Среднеазиатского и Закавказского военных округов стали готовиться к переходу советско-иранской границы и вступлению в пределы Ирана[255].

23 августа были спущены две директивы: Директива Ставки Верховного Главнокомандующего № 001196 «Командующему войсками Среднеазиатского военного округа о формировании и вводе в Иран 53-й отдельной армии» и «Директива ставки Верховного Главнокомандующего № 001197 командующему войсками Закавказского военного округа о развертывании Закавказского фронта и вводе двух армий в Иран». В последней указывалось: «В целях обеспечения Закавказья от диверсий со стороны немцев, работающих под покровительством иранского правительства, а также для того, чтобы предупредить вылазки иранских войск против наших границ, советское правительство на основании ст. 6 советско-иранского договора 1921 г., в силу которого советское правительство имеет право ввести войска в Иран, если поведение иранского правительства создаст угрозу для СССР, постановило ввести войска на территорию Ирана»[256].

Справка

Закавказский фронт был образован в августе 1941 г. на базе Закавказского военного округа с целью прикрытия государственных границ с Ираном, Турцией, обороны Черноморского побережья Кавказа. В состав фронта вошли 44, 45, 46, 47 и 51-я (с 22 ноября) армии, Севастопольский оборонительный район (с декабря 1941 г.). Командованию фронта оперативно подчинялись Черноморский флот и Азовская военная флотилия.

30 декабря 1941 г. Закавказский фронт был переименован в Кавказский фронт (в конце января 1942 г. разделён на Крымский фронт и Закавказский военный округ). Вновь был сформирован в мае 1942 г. на базе Закавказского военного округа в составе 45-й и 46-й армий.

В дальнейшем в состав фронта входили: 4, 9, 12, 18, 24, 37, 44, 47, 56, 58-я армии, 4-я и 5-я воздушные армии; ему оперативно были подчинены Черноморский флот и Азовская военная флотилия. Войска фронта грозненского направления составляли Северную группу войск, а приморского направления — Черноморскую группу войск.

В ходе Битвы за Кавказ в августе — декабре 1942 г. войска фронта провели Моздокско-Малгобекскую, Нальчикско-Орджоникидзевскую, Новороссийскую и Туапсинскую операции, в ходе которых во взаимодействии с Черноморским флотом и Азовской военной флотилией остановили наступление противника и подготовились к переходу в наступление. 3 января 1943 г. Закавказский фронт перешёл в наступление Северной группой войск на нальчикско-ставропольском направлении, а 11–16 января Черноморской группой войск — на Краснодар и Новороссийск. 24 января 1943 г. Северная группа войск была преобразована в Северо-Кавказский фронт, которому 5 февраля была передана и Черноморская группа войск, а также оперативно подчинён Черноморский флот. Закавказский фронт прикрывал Черноморское побережье на участке Лазаревское, Батуми и государственную границу с Турцией и Ираном.

В августе 1945 г. на базе Закавказского фронта был образован Тбилисский военный округ.

В директиве № 001197 определялся состав Закавказского фронта и районы развертывания его частей и соединений на иранском направлении. Директива информировала командование ЗакВО о задачах Среднеазиатского округа и намеченном вступлении английских войск в Иран. Она завершалась детальным определением задач собственно Закавказского фронта. Кроме того, в директиве отдельно и подробно ставились задачи перед военно-воздушными силами. Успехи немецкой авиации и ее роль в победах вермахта уже в первые дни войны заставила И. Сталина обратить повышенное внимание на этот род войск[257].

Командование Закавказским фронтом было поручено генерал-лейтенанту Д. Т. Козлову. Членом Военного совета фронта был назначен дивизионный комиссар Ф. А. Шаманин, начальником штаба фронта — генерал-майор Ф. И. Толбухин. С 24 августа штаб фронта располагался в Степанакерте.

Справка

Козлов Дмитрий Тимофеевич (1896–1967), генерал-лейтенант (1943 г.). Член КПСС с 1918 г. В Красной Армии с 1918 г. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе (1928 г.). Участник Первой мировой войны. В Гражданскую войну командир батальона, полка. После войны начальник штаба и командир стрелковой дивизии, начальник Киевской пехотной школы. В советско-финскую войну 1939–1940 гг. командир стрелкового корпуса. В 1940–1941 гг. командующий войсками военного округа, начальник Главного управления ПВО Красной Армии, командующий войсками Закавказского военного округа. В Великую Отечественную войну командующий Закавказским, Кавказским и Крымским фронтами. С октября 1942 г. помощник и заместитель командующего Воронежским фронтом, в мае — августе 1943 г. уполномоченный Ставки ВГК на Ленинградском фронте. С августа 1943 г. заместитель командующего Забайкальским фронтом. В 1946–1954 гг. заместитель и помощник командующих войсками ряда военных округов.

Красноармейцам решение о вводе войск в соседнюю страну было объяснено тем, что «Иран, нарушая договор с СССР, с помощью немцев готовит нападение на СССР»[258]. В первом пункте приказа командующего 47-й армии было сказано: «В целях обеспечения Закавказья от диверсий со стороны немцев, работающих под покровительством иранского правительства… для того, чтобы предупредить вылазку иранских войск против наших границ, советское правительство… постановило ввести войска на территорию Ирана»[259]. Позже, когда Красная Армия уже была расквартирована в Иране, ее бойцы и командиры назвали иранскую операцию «Сталинским броском на Юг».

Итак, обстановка накалилась до предела. Почувствовав, что пора заканчивать опасную игру вокруг присутствия немцев в Иране, вечером 23 августа Реза-шах передал Р. Булларду, что принимает главное требование союзников о высылке германских подданных из страны.

Но это уже не могло изменить ситуации. Реза-шах, по-видимому, и не догадывался, что в Москве и Лондоне уже было принято окончательное решение о вводе войск.

В конце июля 1941 г. на базе 28-го механизированного корпуса в Закавказском военном округе была сформирована для прикрытия государственной границы СССР с Ираном 47-я армия. Первоначально в её состав входили 63-я и 76-я горнострелковые, 236-я стрелковая дивизии, 6-я и 54-я танковые дивизии, ряд артиллерийских и других частей. Непосредственно прикрывать границу с Ираном должна была также 44-я армия. В дополнение к ним в Закавказском военном округе были сформированы 45-я и 46-я общевойсковые армии.

Предварительные оборонительные меры предприняли войска ПВО и Каспийская военная флотилия. Советское командование усилило противовоздушную оборону Закавказья, особенно района Баку. На страже бакинского неба находился 3-й корпус ПВО. Была организована радиолокационная завеса с целью своевременного обнаружения самолетов, летящих со стороны Ирана. На линии Красноводск — Ленкорань постоянно курсировали транспортные суда, на которых были установлены радиолокационные станции «РУС»[260].

О том, что предстоит выполнение ответственной задачи, в этих частях не было секретом. Весь личный состав знал, что не сегодня, так завтра они пересекут границу СССР и будут за рубежом. Технический состав, начиная от мотористов и кончая инженерами, находился на стоянках самолетов, готовя их к боевому вылету. Летчики изучали карты местонахождения иранских аэродромов, где и какие находятся города, какая местность, какие и где стоят сооружения, железнодорожные линии и т. д.

И ждать осталось недолго. Развязка наступила 25 августа 1941 г. Ранним утром — в 3 ч. 30 мин. В. М. Молотов, вызвав к себе иранского посла в Москве М. Саеда[261], вручил ему ноту советского правительства, извещавшую о вводе Красной Армии в Иран. Пока посол знакомился с нотой, В. М. Молотов успел произнести несколько поучительных фраз в адрес своего гостя. «Советское правительство несколько раз обращалось к правительству Ирана, выражая пожелания о принятии мер к прекращению в отношении СССР и Ирана деятельности немцев на территории Ирана… Однако иранское правительство не дало положительного ответа на представление советского правительства и не приняло никаких мер к прекращению враждебной, направленной против СССР деятельности немцев на территории Ирана», — дополнил советскую ноту советский министр[262].

Посол был обескуражен. В ответ на это заявление советского министра М. Саед начал оправдывать политику Ирана, причем пытался сыграть на англо-русских противоречиях. «Никогда и никакая третья держава не находила в Иране почвы для враждебной деятельности против СССР, так как иранское правительство всегда стремилось поддерживать дружественные отношения с Советским Союзом. Кто бы не был союзником СССР, Иран всегда проводил дружественную политику в отношении советского правительства. Так было, когда союзником СССР была Германия, и так продолжается теперь, когда союзником СССР стала Англия. Что же касается Англии, то она уже 20 лет питает вражду к Ирану за то, что она была в свое время изгнана из Ирана», — привел ряд аргументов в защиту своей позиции М. Саед[263].

Завершил свою речь иранский посол тем, что попросил приостановить ввод войск, заверив В. М. Молотова, что «через две недели ни одного немца в Иране не будет и все пожелания советского правительства в этом отношении будут выполнены»[264].

Эти слова не вызвали какой-либо реакции у «господина Нет», как в дипломатических кругах за глаза называли В. М. Молотова. С саркастической улыбкой он указал на дверь иранскому послу, не подарив тому и тени надежды на благоприятное решение вопроса.

Примерно в это же время в Тегеране советский посол и английский посланник вручили премьер-министру Ирана ноты своих правительств, извещавшие о начале иранской операции[265].

В этот же день, но несколько часов позже М. Саед направил в НКИД ноту, в эффективность которой он уже, по-видимому, не верил: «[…] при внимательном изучении всех принятых иранским правительством мероприятий, я лично пришел к заключению, что к 15 сентября с.г. последняя категория лиц, причисленных к опасным, с точки зрения Советского Союза, иностранцам, должна была покинуть пределы Ирана, т. е. 56 дней после первой ноты от 19 июля. Достойно сожаления, что советское правительство не выждало результатов срочных и эффективных мероприятий иранского правительства, предпринятых в соответствии своему положению нейтральной державы […] прошу Вас… принять меры к отходу к государственным границам Советского Союза частей Красной Армии, перешедших границы Ирана в возможно короткий срок и к данному моменту приостановить столкновения с иранскими войсками, защищающими неприкосновенность своей территории»[266].

Нельзя не отметить того факта, что правовая база ввода войск у СССР и Великобритании существенно различалась. Как ранее говорилось, Советский Союз ввел свои войска в Иран, ссылаясь на статью 6 советско-иранского договора от 26 февраля 1921 г., позволявшую проводить такие акции.

Ст. 6, в частности, предусматривала, что в случае, «если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватническую политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России и если при этом будет угрожать опасность границам РСФСР или союзных ей держав, и если персидское правительство после предупреждения со стороны Российского Советского правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы в интересах самообороны принять необходимые военные меры»[267].

Надо сказать, наличие в советско-иранском договоре 6 ст. угнетало иранцев, и они при первой же возможности пытались убрать из договора эту статью. Начиная с 1934 г., после вступления СССР в Лигу Наций, Иран, ссылаясь на то, что по уставу эта организация гарантирует безопасность всех входящих в нее членов, стал требовать аннулирования вышеуказанной статьи. Однако СССР отказался это сделать, что также отрицательно повлияло на дальнейшее развитие советско-иранских отношений.

Как бы то ни было, но статья эта существовала, она не была отменена, а значит — действия советских властей были вполне легитимны.

Что касается британского руководства, то у англичан не было каких-либо серьезных правовых оснований для ввода войск. В своих воспоминаниях У. Черчилль с неприкрытым цинизмом объяснил позицию британской стороны в этих событиях: «Inter arma silent leges» — «Когда говорит оружие, законы молчат» (лат. поговорка[268]).

Таким образом, с позиции международного права только действия Англии в августе 1941 г., но никак не СССР, мы можем охарактеризовать как оккупацию.

С другой стороны, даже в годы войны в Иране ввод войск характеризовали как оккупацию. Как с британской, так и с советской стороны. Насколько справедливы эти оценки? В 1942 г. во время одной из многочисленных встреч A. A. Смирнова с новым шахом Ирана Мохаммедом Реза-Пехлеви зашла речь о том, что в статьях некоторых иранских журналистов и даже в выступлениях высокопоставленных чиновников ввод наших войск в Иран в 1941 г. на основе русско-иранского договора 1921 г. продолжают называть «агрессией» и «оккупацией», хотя в Договоре о союзе между СССР, Великобританией и Ираном, подписанном в 1942 г. с советской стороны A. A. Смирновым, было сказано: «Разумеется, наличие этих войск на иранской территории не представляет собой военной оккупации…» (ст. 4). При этом советский посол не стал выдвигать какие-либо требования, а очень мягко сказал: «Те, кто сегодня так упорно называют по старинке советские и английские войска в Иране оккупационными, являются недальновидными политиками, так как противопоставляют себя антигитлеровской коалиции и как бы заранее лишают себя преимуществ, которые они могут получить после полного разгрома фашизма. Наоборот же, подчеркивая свое участие в победе над гитлеровцами, свое содействие союзникам, иранцы будут иметь право на получение помощи великих держав. Выгода в этом случае для Ирана очевидная».

То ли молодой шах Ирана растерялся, то ли не хотел прямо возражать A. A. Смирнову, но смолчал.

Уже после завершения акции в стенах советского МИД родилась мысль написать документальную книгу «Правда о событиях в Иране». Однако эта идея, не успев появиться на свет, сразу канула в Лету. На докладной записке заведующего Средневосточным отделом МИД С. Кавтарадзе, в которой шла речь о создании редакционной комиссии для издания книги, рукой В. Деканозова было написано: «Нужно ли? Сомневаюсь»[269]. Характерно, что в самом Иране уже в годы войны вышло несколько изданий, посвященных внутриполитическому положению Ирана в июле — августе 1941 г.[270]. Тем самым августовские (шахриварские события)[271] стали еще одним белым пятном в истории советско-иранских отношений и Второй мировой войны. Как справедливо пишет A. A. Штырбул, «сложность и неоднозначность этой акции, ее непохожесть на многое из того, что происходило на других театрах военных действий… служит до сих пор определенной преградой для глубокого осмысления данных событий»[272].

Перенесемся на несколько десятилетий вперед. После победы исламской революции в Иране одним из первых постановлений нового руководства стало решение Исламского революционного совета от 10 ноября 1979 г. об утрате смысла и отмена действия статьи 5 и статьи 6 договора 1921 г. Затем эта точка зрения иранского правительства была подтверждена в письме министра иностранных дел Исламской республики Иран от 25 августа 1980 г. Генеральному секретарю ООН. Советская сторона проигнорировала эти инициативы.

Глава 12

Силы сторон

Участвовать в иранской операции должны были 44-я (штаб в Ленкорани) и 47-я (штаб в Нахичевани) армии Закавказского фронта. Общая численность Закавказской группировки советских войск, определенных для действия на иранском направлении, составляла примерно 135 тыс. человек[273].

47-я армия под командованием генерал-майора В. В. Новикова (в составе 63-й, 76-й горнострелковых, 236-й стрелковой, 23-й кавалерийской, 6-й, 54-й танковых дивизий, 13-го мотоциклетного полка) наносила главный удар. Она должна была наступать в общем направлении Джульфа — Тебриз в обход Дарадизского ущелья с запада, а частью сил — в направлении Нахичевань — Хой. В задачи армии ставилось взять под контроль Тебризскую ветвь Трансиранской железной дороги. С запада действия ударной группы армии обеспечивались наступлением 63-й горнострелковой дивизии совместно с 13-м мотоциклетным полком и отдельным танковым полком и отдельным танковым батальоном в направлении Шахтахты — Маку.

Справка

Новиков Василий Васильевич (1898–1965), генерал-лейтенант танковых войск (1945 г.). Русский. Герой Советского Союза (1945 г.). В Красной Армии с 1918 г. С марта 1941 г. командир 28-го механизированного корпуса. В июне 1941 г. — генерал-майор. С июля 1941 г. командующий войсками 47-й армии, с декабря — 45-й. В последующие годы войны командовал гвардейскими танковыми корпусами.

Выбор на 47-ю армию пал неслучайно. Она была наиболее подготовленным воинским соединением для ведения боевых действий в условиях Ирана. Обе ее танковые и стрелковая дивизия ранее составляли основу 28-го механизированного корпуса Закавказского военного округа. Личный состав корпуса был расквартирован в Ереване, а, следовательно, был адаптирован к местным климатическим условиям. В течение нескольких месяцев его солдаты и офицеры планомерно занимались боевой подготовкой на горных рельефах.

44-я армия под командованием генерал-майора A. A. Хадеева (в составе 20-й, 77-й горнострелковых дивизий[274], 17-й кавалерийской дивизии, 24-го танкового полка) должна была нанести несколько ударов по сходящимся в районе Ардебиля направлениям, частью сил наступать вдоль побережья Каспийского моря и высадить морской десант в составе 105-го горнострелкового полка 77-й горнострелковой дивизии с 563-м артиллерийским дивизионом в районе Хеви. Успешная высадка десанта должна была определить дальнейший ход всей операции.

Справка

Хадеев Александр Александрович (1894–1957), генерал-лейтенант (1943 г.). Русский. Член КПСС с 1938 г. В Красной Армии с 1918 г. Окончил курсы «Выстрел» (1929 г.). Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1923 г. командир батальона, стрелкового полка, начальник отдела штаба военного округа, с 1939 г. командир стрелковой дивизии. Участвовал в Советско-финской войне 1939–1940 гг. С 1941 г. командир стрелкового корпуса. В Великую Отечественную войну командовал 44-й, 46-й армиями, в 1942 г. помощник командующего войсками ЗакВО, с мая 1942 г. заместитель командующего Закавказским фронтом. С декабря 1945 г. в отставке.

В качестве первостепенной задачи перед 44-й армией стоял захват портов Ирана, и прежде всего Пехлеви и Ноушехра. Пехлевийский залив, где были сооружены пристани, имел большее значение в военном и торговом отношении. От Пехлеви до Решта, Тегерана и Казвина было сооружено шоссе с отходящей веткой на Хамадан. Порт Пехлеви приобрел важное значение при операциях русской армии еще в 1914–1918 гг. Он был самым удобным пунктом для высадки десанта с целью продвижения внутрь страны. Что касается важности порта Ноушехр, то его значение определялось Чалусской автомобильной дорогой, по которой открывался прямой путь на Тегеран.

Особая роль отводилась 53-й Отдельной Среднеазиатской армии (штаб — Ашхабад), которая специально создавалась для проведения иранской операции. Созданной на базе Среднеазиатского военного округа 53-й отдельной Среднеазиатской армии (ОСАА) под командованием генерал-майора С. Г. Трофименко и состоявшей из трех группировок предстояло действовать на изолированных операционных направлениях. Членом Военного совета армии был назначен бригадный комиссар П. И. Ефимов, а начальником штаба — генерал-майор М. И. Казаков.

Справка

Трофименко Сергей Георгиевич (1899–1953) родился 22 сентября 1899 г. в Брянске в семье рабочего. Русский. Член ВКП (б) с 1918 г. В Красной Армии с 1919 г. В 1926 г. окончил курсы «Выстрел», в 1932 г. — Военную академию имени М. В. Фрунзе, в 1937 г. — Военную академию Генерального штаба и в 1949 г. — Высшие академические курсы при этой академии.

Участник Гражданской войны: рядовой, командир взвода, помощник начальника пулемётной команды. С 1924 г. — военком стрелкового полка, затем командир батальона, с мая 1932 г. — начальник штаба стрелковой дивизии, с 1935 г. начальник оперативного отдела штаба Приволжского, затем Киевского военных округов. С июля 1938 г. начальник штаба Житомирской армейской группы войск, а с сентября 1939 г. — 5-й армии Киевского Особого военного округа.

Участвовал в походе в Западную Украину. В должности заместителя начальника штаба 7-й армии принимал участие в Советско-финской войне 1939–1940 гг. С августа 1940 г. С. Г. Трофименко начальник штаба Северо Кавказского, с января 1941 г. командующий войсками Среднеазиатского военных округов. В иранской операции принял на себя командование 53-й Отдельной среднеазиатской армией. В последующем командовал Медвежьегорской оперативной группой войск (1941–1942 гг.), 32-й (март — июнь 1942 г.), 7-й (июль 1942 г. — январь 1943 г.) армиями на Карельском фронте и 27-й армией (с января 1943 г. — до конца войны) на Северо-Западном, Степном, Воронежском, 1, 2 и 3-м Украинских фронтах.

Войска под руководством С. Г. Трофименко принимали участие в оборонительных боях в Карелии, в Курской битве, в освобождении Украины, в Ясско-Кишинёвской, Дебреценской, Будапештской, Балатонской и Венской операциях.

За успешные боевые действия объединения, которыми командовал генерал С. Г. Трофименко, 20 раз отмечались в приказах Верховного Главнокомандующего И. Сталина.

За умелое управление войсками и проявленные при этом мужество и героизм Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 сентября 1944 г. генерал-лейтенанту С. Г. Трофименко присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». В тот же день отважному командарму присвоено воинское звание «генерал-полковник».

После войны С. Г. Трофименко командовал войсками Тбилисского (1945–1946 гг.), Белорусского (1946–1949 гг.) и Северо-Кавказского (1949–1953 гг.) военных округов. Избирался депутатом Верховного Совета СССР 2-го и 3-го созывов. Скончался 16 октября 1953 г. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Награждён четырьмя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1-й степени, орденами Кутузова 1-й степени, Богдана Хмельницкого 1-й степени и медалями.

Западную, или приморскую, группировку в составе 50-го стрелкового корпуса возглавлял генерал-майор М. Ф. Григорович. Центральной, ашхабадской группировкой командовал полковник A. A. Лучинский. Восточная группировка, в которую входил 4-й кавалерийский корпус двухдивизионного состава, выступала под командованием генерал-лейтенанта Т. Т. Шапкина.

В задачу 24-й кавалерийской дивизии, находившейся в оперативном подчинении у командующего войсками фронта и действовавшей самостоятельно, ставилось наступление на джебраильском направлении вдоль долины единственной в Иране судоходной реки Карасу.

Осуществление операции планировалось при мощном прикрытии с воздуха. ВВС 47-й армии (71-я и 135-я смешанные авиационные дивизии, усиленные 72-й смешанной авиационной дивизией, 347-м истребительным авиационным полком, и 152-я разведывательная авиаэскадрилья), ВВС 44-й армии (36-й и 265-й истребительно-авиационные полки и 151-я разведывательная авиаэскадрилья), ВВС Закавказского фронта (26, 132, 133, 134-я авиаэскадрилья дальнего действия, 150-я разведывательная авиаэскадрилья), авиация ПВО (68-й истребительно-авиационный полк, 8-й истребительно-авиационный корпус в составе семи истребительно-авиационных полков) представляли собой довольно серьезную силу и значительно превосходили авиационную мощь противника[275]. Всего ВВС в составе Закавказского фронта в своем составе имели 522 экипажа, из них: 225 истребителей (на вооружении находился пушечный вариант И-16), 207 дальних бомбардировщиков (ТБ-3, ДБ-3 и СБ) и 90 ближних бомбардировщиков и самолетов-разведчиков[276].

С рассветом 25 августа советские ВВС должны были уничтожить авиацию противника на аэродромах и других дополнительно установленных разведкой пунктах, во взаимодействии с Каспийской флотилией содействовать высадке десанта, в случае оказания вооруженного сопротивления со стороны иранских войск, взаимодействуя с наземными войсками, уничтожить живую силу и материальную часть противника на поле боя и на подходах. В задачи ВВС также была включена защита Баку от возможного налета иранской авиации.

Вся ответственность за успешное выполнение операции легла на командующего Закавказским фронтом генерал-лейтенанта Д. Т. Козлова, члена Военного совета дивизионного комиссара Ф. А. Шаманина и начальника штаба генерал-майора Ф. И. Толбухина. Именно последнему было доверено разрабатывать план операции.

Справка

Толбухин Фёдор Иванович (1894–1949) родился в деревне Андроники Ярославского района Ярославской области. Русский. Советский государственный и военный деятель. Маршал Советского Союза (1944 г.). Герой Советского Союза (1965 г., посмертно). Герой Народной Республики Болгария (1979 г., посмертно).

В русской армии с 1914 г., штабс-капитан. Участвовал в Первой мировой войне на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах, командовал ротой и батальоном.

В Красной Армии с 1918 г. Окончил школу прапорщиков (1915 г.), школу штабной службы (1919 г.), стрелково-тактические курсы усовершенствования комсостава РККА «Выстрел» им. Коминтерна (1927 г. и 1930 г.), Военную академию им. М. В. Фрунзе (1934 г.).

Во время Гражданской войны военный руководитель Сандыревского и Шаготского волостных комиссариатов в Ярославской губернии, затем помощник начальника и начальник штаба дивизии, начальник оперативного отдельного штаба армии. Принимал участие в боях с белогвардейцами на Северном и Западном фронтах.

В межвоенный период Ф. И. Толбухин занимал должности начальника штаба стрелковой дивизии и корпуса. С сентября 1937 г. — командир стрелковой дивизии, а с июля 1938 г. по август 1941 г. начальник штаба Закавказского военного округа. Отличался высокой штабной культурой, много внимания уделял боевой подготовке и организации управления войсками.

В Великую Отечественную войну Ф. И. Толбухин начальник штаба Закавказского, Кавказского, Крымского фронтов (1941–1942 гг.). В мае — июле 1942 г. заместитель командующего войсками Сталинградского военного округа. С июля 1942 г. командующий 57-й армией Северо-Западного фронта. С марта 1943 г. Ф. И. Толбухин командовал Южным, с октября — 4-м Украинским, с мая 1944 г. и до конца войны — 3-м Украинским Фронтами. Войска под его командованием успешно действовали в операциях на реках Миус, Молочная, при освобождении Донбасса и Крыма. В августе 1944 г. войсками 3-го Украинского фронта совместно с войсками 2-го Украинского фронта была скрытно подготовлена и успешно осуществлена Ясско-Кишинёвская операция. После её завершения войска 3-го Украинского фронта участвовали в Белградской, Будапештской, Балатонской и Венской операциях. В этих операциях Ф. И. Толбухин умело организовал совместные боевые действия войск 3-го Украинского фронта с болгарской и югославской армиями. За успешные боевые действия в Великой Отечественной войне войска, которыми командовал Ф. И. Толбухин, 34 раза отмечались в приказах Верховного Главнокомандующего. С сентября 1944 г. Ф. И. Толбухин был председателем Союзной контрольной комиссии в Болгарии, в составе советской делегации участвовал в Славянском конгрессе (декабрь 1946 г.).

После войны в июле 1945 г. — январе 1947 г. Ф. И. Толбухин — главнокомандующий Южной группой войск, затем командовал войсками Закавказского военного округа.

Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1 степени, Красной Звезды, медалями, а также иностранными орденами и медалями. Удостоен высшего военного ордена «Победа».

Общий план действий войск Закавказского фронта, разработанный Ф. И. Толбухиным, заключался в том, чтобы в случае вооруженного сопротивления иранских войск уничтожать их всеми имеющимися средствами, не допуская отхода их на юг. Предусматривался разгром каждого воинского соединения противника по отдельности, прежде чем Реза-шах смог бы развернуть весь свой военный потенциал и использовать его против Красной Армии.

Прикрытие советско-турецкой границы возлагалось на 45-ю (54 тыс. чел.) и 46-ю (56 тыс. чел.) армии[277]. Если бы Турция решилась оказать поддержку своему южному соседу, то обе армии, используя всю свою огневую мощь, должны были отбросить турок на исходные позиции.

С британской стороны в операции планировалось участие англо-индийского контингента, располагавшегося в Ираке: части четырех пехотных дивизий, танковой бригады, артиллерийского полка. Поддержку с воздуха им должны были оказывать три эскадрильи: 94-я бомбардировочная на «Бленхеймах IV», 261-я истребительная на «Харрикейнах» и 244-я непосредственной поддержки на древних бипланах «Винсент». Первая базировалась в Хаббании, две другие — в Шуэйбе. Всего британцы сумели наскрести около 40 машин[278].

А что же иранцы? Что они могли противопоставить союзникам? Как-никак, а Реза-шах все предвоенные годы активно занимался укреплением своих вооруженных сил.

Вернемся на несколько лет назад и посмотрим, как проходило строительство иранских вооруженных сил. В 1920-е гг. иранская армия была плохо оснащена, во всем испытывала недостаток. Вооружена она была разнокалиберными винтовками («Маузер-Брно»), ручными пулеметами «Брно», станковыми немецкими пулеметами «Максим», пушками «Бофорс», полевыми 75-мм пушками «Шнейдер», коротко- и длинноствольными 105-мм гаубицами. В подразделениях не было даже обжимов для взрывчатки, ее приходилось обжимать зубами.

Наблюдалась удручающая картина разложения иранской армии. Для производства в офицеры не было установлено особых экзаменов или проверки служебных знаний. Не существовало никаких положений в отношении чинопроизводства. В офицеры производились большей частью за деньги, а также за разные личные услуги и очень редко за действительные заслуги. С простыми солдатами, происходившими из сельских районов, офицеры обращалось просто скверно, при каждом удобном случае подчеркивая свое более высокое положение. Постоянно возникавшие проблемы с довольствием вынуждали рядовых красть у местного населения фрукты, заниматься мелкими грабежами и воровством. Кражи происходили как по ночам, так и средь белого дня.

Над армией постоянно висела угроза эпидемии сыпного тифа. Чтобы убедиться в этом, стоило хотя бы раз заглянуть в иранскую казарму. Бойцы здесь спали на одеялах и циновках, брошенных прямо на пол. Утром все это тряпье собиралось в одну большую кучу, а на ночь вновь раскладывалось по казарме. Все это вело к тому, что, несмотря на личную чистоплотность отдельных сарбазов (иранских солдат, «сарбаз» — буквально «стрелок». — А. О.), в массе все становились вшивыми. Поголовная вшивость солдат нередко служила причиной создания местным населением пословиц и поговорок[279].

Особую роль в иранской армии играла так называемая «казачья бригада». Называлась она так потому, что была организована и вооружена по типу русских казачьих частей. И командовал этими казаками русский офицер в чине полковника кавалерии. Последним командиром «казачьей бригады» был полковник императорской армии из Санкт-Петербурга Всеволод Ляхов[280]. Персы, служившие в бригаде, имели, как правило, низшие офицерские чины. Исключением стал Реза-хан, сам сделавший головокружительную военную карьеру, служа в этом необычном воинском формировании.

В армии сказывалось также и французское влияние. Это объяснялось значительным числом французских инструкторов и преподавателей в военных школах, а также учебой иранских военных во Франции. Обмундирование, выдававшееся дав раза в год, также в основном поступало из Франции.

Положение в армии остро воспринималось Реза-шахом. Это видно уже из его заявления, сделанного сразу после февральского переворота 1921 г.: «Наша цель установить… сильное правительство, которое создаст мощную и достойную уважения армию, потому что могучая армия это единственное средство спасти страну от того униженного положения, в котором она находится»[281]. На необходимость модернизации армии указывали иранские военачальники. Стоит только обратиться к работе военного министра А. Нахджевана, в которой красной нитью проводилась мысль о неизбежности приближавшейся войны, а, следовательно, милитаризации Ирана[282].

Армия стала предметом особой заботы Реза-шаха, его самой возвышенной страстью. Армия не может испытывать финансовые затруднения, она должна иметь все. Офицеры приохотят народ к современности, к дисциплине и послушанию. В таком духе рассуждал иранский монарх.

И реформам был дан зеленый свет. В ходе модернизации иранская армия должна была получить относительно современное и эффективное вооружение, применение которого позволило бы остановить любого противника уже на границе, не допуская вглубь территории. Также предполагалось расширить сырьевую базу, увеличить число предприятий по производству вооружений, запасных частей, создать запасы продовольствия и т. д.

Стремясь выправить ситуацию, по указанию Реза-шаха были развернуты значительные работы по военной подготовке населения. В средних и высших учебных заведениях вводились обязательные строевые занятия под руководством офицеров. В стране были созданы военизированные бойскаутские отряды, члены которых готовили себя К службе в армии.

К чему привели реформы в военной сфере? Что в итоге увидел Иран? Отметим новую структуру иранской армии. К началу 1940-х гг. она выглядела так: руководство армией принадлежало Высшему совету национальной обороны, военному министерству и Генеральному штабу. Главнокомандующим армии являлся сам шах.

Высшими соединениями в армии считались дивизия и бригада. Всего дивизий насчитывалось девять. Они располагались в Тегеране (две), Азербайджане, Курдистане, Хузестане, Фарсе, Белуджистане, Хоросане и Горгане.

Иранская дивизия состояла из трех или четырех пехотных полков, одного или двух кавалерийских полков, одного или двух артиллерийских полков, одного инженерного батальона и унтер-офицерской школы. В гвардейских гарнизонах, расположенных в Тегеране, имелись бронетанковые части.

В пехотном полку наименьшей единицей считалось отделение. Отделение могло быть стрелковым или пулеметным, вооруженным ручным пулеметом. В отделении имелся командир и семь бойцов. Два стрелковых и одно пулеметное отделение составляли группу (полувзвод), а две группы — стрелковый взвод. Три стрелковых взвода образовывали стрелковую роту.

В пулеметных частях, вооруженных станковыми пулеметами, наименьшей огневой единицей считалось пулеметное отделение. Оно состояло из шести бойцов и трех коноводов. Взвод имел два пулеметных отделения, а три взвода образовывали пулеметную роту. В каждой роте было по шесть станковых пулеметов «Максим».

Батальон имел штаб, три стрелковых и одну пулеметную роту, полк — штаб, три батальона, нестроевую роту, состоящую из двух взводов — хозяйственного и музыкантского, и, кроме того, взвод связи из двух отделений — телефонно-телеграфного и светосигнального.

Кавалерийское отделение было низшей единицей кавалерийского полка. Оно было сабельным или пулеметным. То и другое состояло из младшего командира и пятерых бойцов. На вооружении пулеметного отделения имелся ручной пулемет. Сабельное и пулеметное отделение составляли полувзвод, а два полувзвода — взвод. Кроме того, при взводе имелась группа управления. Эскадрон также состоял из группы управления, но здесь было четыре взвода. Пулеметный эскадрон состоял из четырех пулеметных взводов, одного нестроевого взвода и группы управления.

Кавалерийский полк состоял из двух дивизионов, по два сабельных эскадрона в каждом, одного пулеметного и одного нестроевого. Кавалерийскому полку придавалась коротковолновая рация для связи с дивизией.

Отдельные бригады состояли из аналогичных пехотных и кавалерийских полков. В пустынных районах имелись верблюжьи части с организацией, сходной с кавалерийскими[283].

Со второй половины 1930-х гг. значительная часть государственного бюджета шла на содержание и вооружение армии. По бюджету 1939–1940 гг. ассигнования на военные нужды составили 576,4 млн риалов, а по бюджету 1941–1942 гг. достигли астрономической для Ирана суммы в 593 млн риалов.

Примечательно, что в эти суммы не были включены расходы на строительство военных предприятий. Между тем 1939 г. обозначился как год бурного роста иранской военной промышленности. В этом году иранцы начали строительство нового оружейного завода, фабрики по производству противогазов, под руководством немецкого инженера Кобурга приступили к сооружению артиллерийского завода.

Как только германские войска вторглись в Польшу, иранские власти тут же выпустили облигации займа на создание в стране современной авиации и авиапромышленности. Так, 9 сентября 1939 г. в Серахсе было созвано совещание, на котором местные власти вместе со старшинами аулов обсуждали вопрос о сборе средств на строительство военных аэродромов и самолетов[284]. Подобные совещания прошли и в других населенных пунктах.

Вследствие принятия закона о всеобщей воинской повинности значительно увеличился количественный состав вооруженных сил Ирана, достигший к 1941 г. по одним данным — 200 тыс., а по некоторым другим даже 350 тыс. солдат и офицеров.

Кроме кадровой армии имелись еще войска жандармерии (амние) — 5 полков и 18 батальонов. Комплектовались они волонтерами из лиц, окончивших действительный срок службы в армии. Общая их численность едва превышала 30 000 человек.

Модернизация иранской армии проводилась при активном участии иностранных держав. И военное сотрудничество Реза-шах наладил сразу с несколькими. Когда речь шла о военном деле, какие-либо идеологические расхождения для Реза-шаха отходили на второй план. Самолеты он закупал в основном в Англии, корабли в Италии, артиллерийские орудия в Германии, и из Германии он также пригласил военных специалистов.

Итак, обо всем по порядку. Прежде всего, расскажем об иранском военно-воздушном флоте. ВВС Ирана были основаны в середине 1920-х гг. По разведданным, к 1941 г. они определялись в 300 самолетов, из них: 70 ближних бомбардировщиков, 65 самолетов-разведчиков, 165 истребителей[285]. Личный состав ВВС насчитывал 120 офицеров и 875 солдат. К началу операции базирование иранской авиации было отмечено на аэродромах Тебриза, Ардебиля и Тегерана.

Среди иранских самолетов были одноместные истребители «Хаукер Фьюри» («Hawker Fury») и разведчики — легкие бомбардировщики «Хаукер Одекс» («Hawker Audax») и «Хинд» («Hind»).

«Хаукер Одекс» с американскими звездообразными моторами «Пратт-Уитни» и «Хорнет С2Б» и трехлопастными металлическими винтами «Гамильтон» в свое время были заказаны иранцами у британского правительства. Накануне войны Иран приобрел у англичан лицензию, и эти самолеты стали собирать на единственном военном предприятии — авиасборочном заводе «Шахбаз» («Шахский сокол») в Дошантепе. Машины этого класса сочетали функции ближнего разведчика, корректировщика, самолета связи и, в минимальной степени, непосредственной поддержки. Во время Восточно-Африканской кампании в 1940 г. англичане использовали их в боях против итальянцев в Эритрее и Сомали. Самой ценной отличительной чертой самолета была длинная выхлопная труба, которая тянулась до середины фюзеляжа, чтобы вспышка от стандартного эжектора не закрыла пилоту обозрение при полете на малой высоте. Еще одной отличительной чертой был Длинный трос с крюком, который разматывался с вращающегося вала, установленного между основными стойками шасси. В 1941 г. «Хаукер Одекс» также применялся во время подавления восстания Гейлани в Ираке. Таким образом, к началу иранской операции эти самолеты успели себя зарекомендовать как вполне эффективное средство борьбы с противником в условиях Ближнего и Среднего Востока.

Что касается «хиндов», то это были далекие от совершенства самолеты. Уже в период испытаний выявилось систематическое перегревание головок цилиндров. Иранские инженеры доработали капот, но полностью справиться с повышением температуры не смогли и просто ограничили максимальные обороты. В феврале 1939 г. в Донаштепе была заложена серия из 20 «хиндов», и к 1941 г. они были готовы к эксплуатации. Уместно будет сказать, что к этому времени решением иранского правительства руководство завода было передано под управление немецких специалистов.

Если в британских Королевских ВВС «хинды» начали сниматься с вооружения боевых частей с середины 1938 г., то в 1941 г. в Иране на эти самолеты еще возлагали какие-то надежды. И только после войны в 1948 г. и в Иране было принято решение снять их с вооружения, как абсолютно бесперспективные.

В ангарах у иранцев располагались также учебные «De Havilland Tiger Moth» — пионеры иранской авиации, которых в лучшем случае можно было использовать как самолеты-разведчики. Общая их численность приближалась к 80-и, при этом многие воздушные судна были неисправны.

Наряду с Англией партнером Реза-шаха по модернизации иранских вооруженных сил стала Германия. Германо-иранское военное сотрудничество началось в 1937 г. В первых числах октября этого года в Тегеране начались переговоры о покупке Ираном у Германии партии самолетов, в ходе которых германский двухмоторный бомбардировщик, демонстрируя свои боевые качества, произвел пробную бомбардировку в окрестностях иранской столицы. По-видимому, Реза-шах, лично присутствовавший на стрельбах, остался доволен немецкой техникой, так как иранским правительством было принято решение приобрести у Германии 20 бомбардировщиков[286].

Но и это еще не все. Понимая серьезность сложившегося международного положения, руководство Ирана в 1939 г. обратилось к другой великой державе — США с просьбой о продаже 50 бомбардировщиков и 30 истребителей «для защиты нейтралитета государства», но получило отказ.

Таким образом, несмотря на участие в модернизации иранских ВВС сразу двух великих держав — Англии и Германии, их боеспособность по-прежнему оставалась низкой, а устаревшая авиатехника годилась лишь для борьбы с мятежными племенами. Налет в частях не соответствовал принятым нормам. Ведение групповых воздушных боев и взаимодействие с наземными войсками почти не отрабатывались. Совместные учения, которые носили больше показушный характер, проводились лишь со столичными дивизиями[287]. Естественно, при таком состоянии дел оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление союзным войскам было невозможно.

Теперь поговорим об иранских ВМФ, в модернизации которых приняли участие страны «оси».

В Персидском заливе у иранцев имелся небольшой флот, состоявший в основном из кораблей, закупленных у фашистской Италии. Небольшая флотилия дислоцировалась на бессточном солёном Урмийском озере, расположенном на севере-западе страны. ВМФ насчитывал 24 офицера и 845 матросов, не считая членов военизированных организаций[288]. В сентябре 1938 г. ударная сила фашистского блока — Германия предложила Ирану партию современного оружия и даже изъявила желание предоставить подводные лодки[289]. Предложение было заманчивым, со всех сторон интересным, но иранская сторона затянула с ответом, что привело к срыву переговоров.

Танковые части насчитывали 150 машин, преимущественно английских марок; бронемашины системы «Роллс-ройс» (около 15) были вооружены пулеметом и 37-мм пушкой. Кроме того, в армии имелось несколько сот грузовых и легковых автомобилей.

На вооружении иранской армии стояла полевая, горная, гаубичная и зенитная артиллерия, насчитывающая 400 орудий. Крепостной артиллерии не было. Надо сказать, с приходом к власти Гитлера, открыто провозглашавшего милитаристские лозунги, у Реза-шаха появилась надежда, что с помощью Германии он сможет значительно увеличить боевой потенциал вооруженных сил своей страны, в частности, сможет заполучить в Иран немецкую артиллерию.

Со своей стороны, Третий рейх, поставивший цель завоевать мировое господство, стремился иметь прочные позиции на Среднем Востоке. Зависимость Ирана — крупнейшего государства этого региона — от немецких поставок вооружений и оборудования позволяла Гитлеру надеяться, что в перспективе Реза-шах будет готов пойти на военный союз с Германией.

Весной 1939 г. иранское правительство обратилось к германскому посланнику в Тегеране Э. Эттелю с просьбой о поставках вооружения. В Берлине не заставили себя ждать. В апреле — июне того же года в Иран из Германии прибыло 3 тыс. пулеметов и пушек различных систем и большое количество боеприпасов[290].

По-видимому, обе стороны, как Иран, так и Германия, были удовлетворены ходом военного сотрудничества. 19 марта 1940 г. Э. Эттель сообщал в Берлин: «Во время аудиенции кронпринц Мохаммед Реза затронул вопрос о строительстве иранских вооруженных сил, заметив при этом, что только при наличии армии, оснащенной современным оружием, можно проводить независимую внешнюю политику. Его отец последовательно проводит политику нейтралитета, чем мешает Англии развязать войну в странах Ближнего и Среднего Востока. Шах рассчитывает при строительстве вооруженных сил на поддержку Германии»[291].

Гитлер пошел навстречу желаниям шаха. В иранскую армию дополнительно было введено большое количество военных инструкторов. Однако новой партии оружия Иран так и не получил. Фюрер, по-видимому, не испытывал полного доверия к Реза-шаху и посчитал слишком рискованным передачу оружия нейтральной стране. Более того, даже партию оружия, которую Иран закупил у Германии задолго до начала войны, он так и не смог получить сразу, так как Советский Союз в течение нескольких месяцев после начала боевых действий в Европе не давал разрешения на транзит оружия через свою территорию[292].

Германия оказала содействие Ирану не только поставкой вооружений, она направила сюда военных специалистов. Немецких советников можно было встретить в полевых частях, в жандармерии, в военных училищах, на армейских объектах. Только для работы на иранских военных заводах из Третьего рейха прибыло 56 военспецов. Германские советники проникли на иранскую почту, телеграф, телефон, добились присутствия на всех оружейных фабриках[293]. В Сольтенатабадском арсенале работало 11 военспецов из Германии, из числа которых особо выделялись Аппельт, Бетке и Кольб, выполнявшие задания абвера, СД и гестапо[294].

Попытки Реза-шаха создать современную армию и ее быстрый рост после утверждения в июне 1938 г. закона о воинской повинности не только открыли дорогу в армию крестьянам и представителям других социальных слоев, но и выявили острую необходимость в подготовке многочисленного контингента офицеров. В связи с этим германские власти не только послали в Иран своих советников и инструкторов, но и организовали обучение иранских военнослужащих в Германии. Так, в Третьем рейхе прошла обучение группа иранских пилотов[295]. В 1939 г. 40 иранцев были направлены в Германию для продолжения учебы в немецких военных училищах[296]. Вполне естественно, что, вернувшись домой после стажировки, эти офицеры поражали своих соотечественников рассказами о военной мощи нацистов.

Обосновавшись в армии, полиции, на военных предприятиях и в государственных учреждениях, гитлеровские военные советники и инструкторы развернули активную пропаганду. Эта активность объяснялась тем, что людей, работающих в таких организациях, германская разведка считала наиболее перспективными для последующей вербовки и оперативного использования. С целью расширения своего влияния на некоторые группы офицеров и солдат германские советники настойчиво внушали им мысль об их арийском происхождении. Надо признать, эти идеи находили отклик в сердцах многих военных.

Во второй половине 1930-х гт. среди иранских армейских кругов и в военном министерстве появились офицеры, испытывавшие симпатии нацистской Германии, видевшие в ней образец для подражания. К таким относились генерал Измаил Шафаи, директор Сольтенатабадского арсенала Козродат, начальник военно-технической школы полковник Багаи, директор фабрики по производству пороха Анзари и другие военачальники[297].

Особую роль среди прогермански настроенных военачальников играл начальник главного полицейского управления генерал Ф. Захеди. Он поддерживал неформальные дружеские связи со многими высокопоставленными офицерами, имел репутацию боевого товарища Реза-шаха по казачьей бригаде. Выходец из семьи крупных феодалов Хамадана Ф. Захеди получил военное образование в России. После окончания военного училища служил в казачьей бригаде, в 1925–1926 гг. командовал бригадой в г. Реште. Генерал прославился тем, что жестоко подавил выступление туркмен, а затем потопил в крови Гилянскую советскую республику. Будучи ярым монархистом, он вынашивал самолюбивые планы установления собственной диктатуры, воплотить в жизнь которые он рассчитывал с помощью немцев. Будучи некоронованным королем черного рынка Тегерана, обладателем большого состояния, являвшимся одним из самых богатых людей Ирана, Ф. Захеди не гнушался получением взяток, в чем его неоднократно обвиняли[298]. Плохо скрываемая привязанность к женщинам легкого поведения дополняли колоритную фигуру генерала.

Рассуждая о возможностях сопротивления, необходимо сказать о такой важной составляющей как национальный дух народа. Но и здесь иранцам похвастаться было нечем. В 1930–1940-е гг. у иранцев не было того религиозного фанатизма, который мог бы стать знаменем борьбы с иноземными войсками. Если в соседнем Афганистане витал дух джихада, то в Иране о нем как будто бы забыли. Как ни старался Реза-шах Пехлеви, но сыграть роль храбрых защитников отечества его подданным, привыкшим за долгие годы мириться с полуколониальным статусом Ирана, было не под силу. Они, конечно, недолюбливали иностранцев, особенно англичан, но рабская психология глубоко пустила корни в их нездоровых организмах. Они привыкли подчиняться силе, и эта сила стояла вблизи их границ.

Завершая повествование об иранской армии, еще раз скажем о том, что многолетнее пребывание в ее рядах немцев не прошло бесследно. Германское влияние прочно укоренилось в иранской армии. В офицерском корпусе образовалась значительная прогермански настроенная прослойка, видевшая в Третьем рейхе образец для подражания.

Но удалось ли Реза-шаху превратить свою армию в мощное воинское формирование? Ответ на вопрос должны были дать августовские события. На севере Ирана советские войска должны были сдерживать две дивизии: 9-я пехотная в составе шести полков, дислоцировавшихся в районе Мешхеда, и 10-я пехотная, дислоцировавшаяся в районе Гортана и Шахруда. Они могли рассчитывать на поддержку авиации. Что касается юга, то и здесь иранцы могли противопоставить наступавшим англичанам две своих дивизии. На юге у иранцев также имелась авиация и небольшой флот. Именно им предстояло выдержать совместный натиск Красной Армии и британских войск, т. е. вести войну на два фронта. Момент истины приближался.

Часть II

Операция «Сочувствие»: сталинский бросок на юг

Глава 13

Блицкриг по-советски

Сама иранская операция началась 25 августа 1941 г., когда в Северный Иран со стороны Закавказья вступили войска 44-й и 47-й армий Закавказского фронта, а 27 августа со стороны Средней Азии войска 53-й Отдельной среднеазиатской армии.

Наступление советских войск началось в 2 часа ночи 25 августа 1941 г. действиями пограничных частей, которые на широком фронте стремительно атаковали пограничные заставы противника и нарушали связь вдоль границы. 65 боевых групп, каждая численностью до взвода, сформированных из личного состава пограничных частей Закавказья с приданными к ним пулеметчиками, перешли границу Ирана, быстро достигли намеченных рубежей и перерезали дороги, ведущие в административные центры сопредельного государства.

Была отрезана связь иранской армии с тылом, в течение полутора часов, с 5.00 до 6.30, сопротивление передовых постов шахской армии Удалось подавить. К 7.00 боевая задача, поставленная перед пограничниками, была выполнена — путь для беспрепятственного продвижения армейских частей в Северный Иран открыт.

«Смелыми и решительными действиями пограничники успешно ликвидировали иранские посты, скрыто и бесшумно… умело, где с боем, где применяя хитрость и искусство, окружали, уничтожали или брали в плен растерявшихся иранских солдат, офицеров и жандармов, разрушали связь, не дав возможности отхода в тыл отдельным лицам иранских пограничных постов, обеспечив 58-му стрелковому корпусу внезапность при выполнении боевого задания», — отмечалось в одном из оперативных донесений[299].

Вслед за пограничниками устремились передовые отряды соединений фронта. Для ускорения темпов наступления на некоторых направлениях были созданы импровизированные моторизованные отряды небольшого состава. Действуя на значительном удалении от главных сил, они заблаговременно овладевали перевалами и узкими дефиле[300].

В авангарде советских войск действовала 63-я горнострелковая дивизия (ГСД) с приданными батальонами 13-го мотоциклетного полка. Форсировав Аракс, ее части устремились в глубь Ирана. Ряд мостов по данным разведки был заминирован, поэтому важную роль сыграла информация о наличии бродов около населенных пунктов, через которые и была осуществлена переправа. 170-й отдельный саперный батальон обеспечил переправу 63-й ГСД, что позволило ей, прикрывая танковые соединения, устремиться к турецкой границе, попутно овладев городом Маку. Вслед за горнострелками шли танки (Т-26) 6-й дивизии; переправившись на фронте в 10 километров, через Аракс в районе Карачуг — Кизил — Ванк, дивизия разделилась на две колонны. После разделения танковые клинья устремились к границе с Турцией и в направлении Тебриза. Забегая немного вперед, скажем о том, что, несмотря на трудные условия марша и большие переходы без осмотра материальной части, советский танк Т-26 в условиях Ирана вполне оправдал себя.

Уже в начале дня 25 августа на воды Аракса в районе Джульфы легли понтоны, связавшие берега временными мостами. Переправу обеспечили воины 6-го понтонно-мостового батальона. Была переправлена 54-я танковая дивизия, вслед за ней, используя уже и разведанные броды, Араке форсировала 236-я мотострелковая дивизия. Для выполнения задачи по переправе через пограничную реку командование планировало и осуществило не только сохранение имеющихся мостов, но силами инженерных частей были созданы новые. Уже через шесть суток в районе Джульфы был выстроен стодевятиметровый высоководный мост на опорах[301].

28 августа дивизион пограничных кораблей под командованием старшего лейтенанта Самохина обеспечил высадку десанта советских войск в портах Пехлеви и Ноушехр («Новый город»). Захватив Пехлеви и Ноушехр, советские пограничники обеспечили остальным частям необходимый оперативный простор. Из 80 моряков-пограничников была сформирована боевая группа, которая заняла город Мазендеран и удерживала его до прихода частей Красной Армии[302].

Блестяще справилась с заданием Каспийская военная флотилия. Пришедшие в порты Пехлеви, Ноушехр, Бендер-шах советские канонерские лодки «Бакинский рабочий», «Маркин», «Советский Дагестан» четко несли стационарную службу. За время операции они, несмотря на сложные метеоусловия, перевезли и высадили свыше 2500 десантников, несколько сотен лошадей, более 20 орудий.

Активное участие в десантных операциях на побережье Ирана принял и торговый флот. Около 30 судов, в числе которых были теплоходы «Дагестан», «Баксовет», «Осетия», «Спартак», «Куйбышев», шаланда «Девять», танкер «Коминтерн» и другие, доставили на место назначения людей, лошадей, вооружение, боеприпасы и другие грузы.

С самого начала было очевидна необходимость проведения больших инженерных работ, как во время подготовительного, так и во время исполнительного периода операции. Для этого были привлечены 11 саперных, инженерных и понтонных батальонов и 31 отделение саперных и специальных рот. Не случайно участник иранской экспедиции генерал-лейтенант А. И. Смирнов-Несвицкий называл эту операцию «рейдом саперов»[303].

Важным элементом, определившим успех операции, стало грамотное использование мобильных частей 47-й армии, и прежде всего 6-й танковой дивизии. Благодаря мобильности и своевременному подавлению даже малейших очагов сопротивления части 6-й танковой армии к 19 часам 25 августа вышли на указанные командованием рубежи[304].

На высоком боевом уровне были организованы и проведены атаки советской авиации. Самолёты на рассвете стремительно налетели на аэродром Мешхеда, истребители блокировали воздушное пространство, военно-транспортные самолёты первой волны сбросили десант на посадочные полосы и ангары. С целью захвата перевалов, узлов дорог и нарушения системы управления самолёты второй волны высаживали десант и пехоту уже на взлётные полосы, истребители и бомбардировщики кружили в воздухе, в поисках новых целей для атак.

Совершая полеты над иранской территорией, советские авиаэскадрильи в течение первого дня операции с помощью специальных приспособлений — «кошек» — порвали телеграфную и телефонную связь крупных населенных пунктов и районов, занимаемых войсками иранской армии с центральными районами страны.

Одновременно с выполнением своих основных задач экипажи советских самолетов вели наблюдение за продвижением своих войск. Это давало возможность командующему фронтом даже при отсутствии связи с частями знать на каком рубеже находятся свои войска и в каком положении.

Красные командиры полагали, что иранцы будут пытаться оказывать сопротивление. В директивах командования значилось, что имеющиеся силы иранцев нельзя отпускать в глубь страны, на юг, а следует разгромить их непосредственно вдали от основных баз и территорий с развитой инфраструктурой.

Опасения оказались напрасны. Несмотря на все приготовления и занятия, которые вели с иранскими военными германские инструктора, армия Ирана серьезного отпора войскам союзников не дала. В условиях неопределенности, отсутствия связи, начавшейся паники командирам иранских частей приходилось принимать самостоятельные решения, а к этому они были не готовы. Война, о которой столько говорили в военных кругах как о неизбежной, для многих офицеров оказалась полной неожиданностью. Они просто не осознавали свои задачи, не понимая того, как можно остановить противника и стоит ли вообще его останавливать. В одной из монографий, вышедшей в последние годы, утверждается, что «советские войска входили в Иран с боями, вступая в столкновение с регулярными войсками»[305]. Это утверждение не кажется бесспорным. Так, орудийный обстрел советских судов, подошедших ранним утром 25 августа к иранскому берегу, был подавлен всего тремя залпами с военных кораблей[306].

Правда, при продвижении вглубь иранской территории частям 63-й горнострелковой дивизии у входа в Макинское ущелье было оказано небольшое сопротивление со стороны 17-го пехотного полка иранской армии. В ходе непродолжительного боя, в котором огонь противника велся преимущественно из ружей и пулеметов, иранские огневые точки были подавлены, а сами иранские солдаты рассеяны в горном массиве. К исходу дня 25 августа 63-я горнострелковая дивизия с приданным полком успешно вышла на рубеж, указанный командованием. При прохождении Хамзианского перевала небольшой иранский отряд попытался оказать незначительное сопротивление. В ходе перестрелки иранцы потеряли одного убитым, одного раненым и пятерых пленными[307].

Отдельные группы иранских военнослужащих пытались организовать что-то либо похожее на перестрелку в районе Тебриза. Но эти жалкие попытки были довольно быстро пресечены передовыми отрядами 63-й горнострелковой и 54-й танковых дивизий. Последняя рассматривалась командованием в качестве основной ударной силы на Марандском направлении, так как благодаря ее мобильности и огневой мощи планировалось преодолеть возможное сопротивление. Подвозя материалы и личный состав из Резайе, иранцы в течение четырех дней укрепляли Кушинский перевал. Казалось, что наступавшие советские войска ждут здесь серьезные испытания. Однако при первом же столкновении с красноармейцами оборонявшие перевал иранские солдаты и офицеры покинули позиции.

Затяжной бой имел место только 28 августа, когда вечером этого дня части 8-го иранского пехотного полка решились оказать сопротивление частям 236-й стрелковой дивизии. Результат: иранцы были разгромлены, в плен попало более 1600 человек, в том числе и сам командир 8-го полка. Кроме того, для переговоров об окончательной сдаче частей 3-й и 4-й иранских пехотных дивизий через иранских парламентариев были вызваны командиры этих соединений. Потери Красной Армии в ходе этого боя составили: один убитый, четверо раненых[308], что было несравнимо с потерями противоположной стороны.

Во время десантирования красноармейцев на берег 12 бомбардировщиков пытались нанести удар по кораблям. Но, сбросив первые шесть бомб, не причинивших серьезного ущерба судам, самолеты скрылись в направлении Баку[309]. Когда же советские десантники прибыли в поселок Куджур, то находившийся там полк буквально рассыпался: офицеры приказали солдатам разойтись по домам[310]. Только за первые два часа операции частями Красной Армии были ликвидированы 121 пограничный пост, 16 ротных гарнизонов, 8 резиденций погранкомиссаров, 16 резиденций их помощников, 13 жандармских и полицейских управлений, 5 постов по охране железнодорожных и шоссейных мостов на реке Аракс[311].

Каков же был моральный дух иранских солдат и офицеров? При защите рубежей своей родины он мог стать одним из факторов, предоставлявших шанс сорвать наступление. Однако дух этот был отнюдь небоевым. Согласно донесениям командиров советских воинских частей, иранские войска повсюду избегали соприкосновения с Красной Армией. Открытая пограничная полоса, брошенные пограничные посты, вокруг валяются чугунные котлы, в которых готовили себе пищу пограничники, маленькие каменные печи, кучи хвороста, рассыпан рис. Там, где стояла палатка, остались торчать колья. Подобная картина повторялась повсеместно. «Из сел пути движения бежали местные власти, полицейские, служащие, помещики и крупные торговцы […]. После небольшой артиллерийской подготовки передовые части полка энергичным броском сбили противника и он начал спешно отходить в южном направлении, оказывая лишь незначительное сопротивление на отдельных участках. Большая часть рассеялась по горам, бросая по пути отхода: оружие, обмундирование и военное имущество», — говорилось в журнале боевых действий 23-го кавалерийского полка[312].

Частям 44-й армии задачи на первый день операции были поставлены боевым приказом по армии № 005. Согласно директивам командования 17-й кавалерийской дивизии, следовало нанести главный удар своим правым флангом и к исходу первого дня операции овладеть перевалом Джилаг-Чир и Мамед-Гедыги. В дальнейшем наступательными ударами с запада и юго-запада захватить Ардебиль и не допустить отхода группировки противника на юг и тем самым обеспечить фланг армии со стороны хребта Салават и Хиов. Наиболее мобильной части армии, 24-му танковому полку, а также 20-й горнострелковой дивизии на первые два дня операции планировалось наступление в общем направлении Кяльвясь, Даликли-Даш, Сурханлу, Таляб-Кишляги, Ардебиль с задачей уничтожения Пелчайской группировки противника, а также выхода на реку Карасу с захватом к исходу первого дня переправ на ней[313].

Из доклада о боевой деятельности 24-го танкового полка: «К 8.00 пехотой был пройден Пиля-Чай, который танками был охвачен с востока. Ввиду отсутствия сопротивления полк продолжал дальнейшее движение в развернутом боевом порядке. Противника не было. Встречались одиночные и небольшие группы противника, поспешно отходившие на юг по балкам и горным тропам. Было захвачено несколько пленных погранжандармерии. Все показывало, что противник был застигнут врасплох. Не обошлось без курьезов. Так, например, получив сведения от местных жителей, что в селе Кылынж-Кишляги находился погранпост, я с четырьмя машинами направился туда. Правее километра полтора двигался 2-й взвод 1-го эскадрона. Подъехав к расположению указанного селения, я увидел на здании иранский флаг и часового у здания, который поднятием руки сделал сигнал к остановке. Я остановил машины с направлением танкового оружия на здание и приказал двум командирам машин войти во двор и здание погранпоста. Эти два танкиста были остановлены выбежавшим вперед часовым, потребовавшим вызвать старшего. Я вышел сам. Через переводчика я потребовал вызвать старшего поста. Вышел начальник поста, по виду унтер-офицерского звания. Спросил его, зачем они задерживают движение танков. Тот попросил „разрешения“ на проезд. Я их лично обезоружил и приказал осмотреть все помещение и забрать документы. „Мужественных“ защитников погранпоста усадил на танки и под охраной экипажей увез с собой, а через один-два часа сдал пехоте 20 ГСД»[314].

Уже 25 августа иранцы без боя оставили г. Ардебиль, и только арьергардные части 15-й иранской пехотной дивизии оказали сопротивление на перевалах Саин-Гядук и Балыхлы. Как отмечалось в докладе о боевой деятельности 24-го танкового полка, «вход танков в Ардебиль был настолько неожиданным, что некоторые официальные лица, в частности, жандармское управление, работали нормально»[315], т. е. иранская армия и местные власти были захвачены врасплох.

Далее события развивались следующим образом. 29 августа, преодолев небольшое сопротивление противника, Красная Армия заняла г. Урмию. В этот же день после короткой перестрелки сдался гарнизон Пехлеви. Причем 520 иранских солдат и офицеров были пленены небольшим разведотрядом красноармейцев из 45 человек!

Затем капитулировали иранские воинские части, дислоцировавшиеся в Реште — центре провинции Гилян[316]. Местный гарнизон был частично уничтожен налетами советской авиации, частично разбежался или был разоружен разведотрядом, ранее отличившимся в Пехлеви. В заключительный день операции разведотряд занял Ленгеруд, а к исходу дня Рудесар.

Смелые и решительные действия красноармейцев сеяли панику и растерянность в рядах неприятеля. Небольшая группа бойцов Красной Армии из 311-й ОРБ, возглавляемая лейтенантом Чигиревым и младшим политруком Ильясовым, решительно атаковала группу иранских солдат и офицеров численностью до 200 человек. В результате дерзких действий наших бойцов и командиров противник потерял 10 человек убитыми и ранеными, 150 солдат было взято в плен, остальные в панике разбежались. Исключительное мужество и силу воли проявил в бою красноармеец Гладков. Несмотря на четыре серьезных ранения, он с группой бойцов окружил дом, в котором засели иранские пулеметчики. Затем, истекая кровью, Гладков ползком пробрался в здание и гранатой уничтожил пулеметный расчет противника[317].

«10-я горганская дивизия просто-напросто разбежалась, побросав оружие и снаряжение. Более организованно вела себя 9-я мешхедская. Один из ее батальонов на маршруте Серахс — Мешхед, судя по всему, намеревался оказать сопротивление. Но уже 29 августа заместитель командира этой дивизии прибыл в Новый Кучан для переговоров с командиром нашей 83-й горнострелковой дивизии A. A. Лучинским […] От имени командира дивизии и губернатора провинции он заверил нас в полной готовности сложить оружие. Полковник тут же сам сдал свою шпагу и попросил нас изложить основные наши требования», — вспоминал бывший начальник штаба 53-й Отдельной среднеазиатской армии М. И. Казаков[318].

Справка

Михаил Ильич Казаков родился 26 сентября 1901 г. в д. Великуша, ныне — территория Еловинского сельсовета Кичменгско-Городецкого района Вологодской области.

В Красной Армии — с 1920 г. Боевой путь начал политбойцом в 46-й стрелковой дивизии, затем был на партийно-политической работе в 3-й Крымской стрелковой дивизии. Участвовал в боях на Южном фронте против генерала П. Н. Врангеля. С 1924 г. был комиссаром полка 2-й кавалерийской дивизии красного казачества. В 1927 г. окончил кавалерийские курсы усовершенствования командного состава, в 1931 г. — Военную академию им. М. В. Фрунзе. Затем находился на оперативной работе в штабе 2-го кавалерийского корпуса, командовал полком 5-й кавалерийской дивизии. В 1937 г. М. И. Казаков окончил Военную академию Генерального штаба и был назначен на должность заместителя начальника штаба Среднеазиатского военного округа. Прошло несколько месяцев, и он возглавил штаб этого военного округа. В 1939 г. был избран депутатом Верховного Совета Таджикской ССР. Весной 1940 г. принимал участие в секретном походе оперативной группировки на Памир с целью выявления возможностей войск решать оперативно-тактические задачи в высокогорных условиях. В июне 1941 г. Михаилу Ильичу было присвоено воинское звание генерал-майора.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны М. И. Казаков был назначен начальником штаба 53-й Отдельной среднеазиатской армии. С января по июль 1942 г. он — начальник штаба Брянского, а с июля 1942 г. по февраль 1943 г. — Воронежского фронтов. В этот период М. И. Казаков принимает участие в подготовке и осуществлении Острогожско-Россошанской (13–27 января 1943 г.) и Воронежско-Касторненской (24 января — 2 февраля 1943) операций. В феврале — марте 1943 г. Михаил Ильич, уже в должности генерал-лейтенанта, командовал сформированной 69-й армией, а с апреля 1943 г. занимал должность помощника командующего войсками Резервного, а затем Степного фронтов. С июля 1943 г. — заместитель командующего войсками Брянского, затем — 2-го Прибалтийского фронтов. С января 1944 г. и до окончания войны М. И. Казаков командовал 10-й гвардейской армией. Под его командованием армия штурмом брала г. Мадона, захватила крупный узел дорог Резекне, участвовала в освобождении Риги и разгроме курляндской группировки противника. Михаил Ильич — участник Парада Победы, состоявшегося 24 июня 1945 г., и торжественного приема в Большом Кремлевском дворце по случаю этого события.

В 1946 г. генерал-полковник М. И. Казаков был назначен заместителем командующего войсками Закавказского военного округа. Тогда же был избран депутатом Верховного Совета СССР. С 1947 г. по 1949 г. — начальник штаба Закавказского военного округа, с 1949 г. по 1950 г. — помощник командующего войсками Южно-Уральского военного округа, с 1950 г. по 1952 г. — начальник штаба Одесского военного округа, с 1953 г. по 1956 г. — командующий войсками Уральского военного округа. На этом посту ему в 1955 г. было присвоено звание генерала армии.

В 1956 г. генерал армии М. И. Казаков был назначен заместителем главкома Сухопутными войсками по боевой подготовке. В ноябре того же года был назначен командующим Южной группой войск. С 1960 г. по 1965 г. командовал войсками Ленинградского военного округа.

С 1965 г. по 1968 г. Михаил Ильич был начальником Штаба Объединенных вооруженных сил стран Варшавского Договора. С 1968 г. — военный инспектор-советник в группе Генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. В 1978 г. генералу армии М. И. Казакову было присвоено звание Героя Советского Союза. Именем М. И. Казакова названа одна из улиц Вологды[319].

Слова советского военачальника достаточно точно передавали сложившуюся обстановку. Представленная им картина наблюдалась повсеместно. «Обнаруженные десять одномоторных иранских самолетов на аэродроме Тебриза не пытались завязать бой не только с советской боевой авиацией, но и с самолетами, летавшими в одиночку, что позволило командующему фронтом уже в первый день операции сделать вывод о слабости вооружения иранской армии», — было отмечено в отчете о боевых действиях ВВС Закавказского фронта[320].

«За весь период операции ВВС противника в воздухе противодействия не оказали и по аэродромам Закфронта не действовали. В 6.20 25 августа 1941 г. пять самолетов противника с большой высоты (точно не установленной) произвели бомбометание по мосту через реку Аракс у Джульфы. В 19.15 25 августа 1941 г. три самолета противника с высоты 2500 м произвели бомбометание по тому же мосту. В обоих случаях мост не пострадал», — говорилось в этом же документе[321].

Таким образом, приказ Ставки был выполнен: к 26 августа армии Закавказского фронта вышли на линию Хой — Тебриз — Ардебиль, к 29 августа — Урмия — Марага — Миане, а к 30 августа — Зенджан — Решт. К концу боевых действий (31 августа) они вышли на линию Мехабад — Казвин. Одновременно 53-я ОСАА вышла на рубеж Сари — Дамган — Сабзевар и продвинулась за Мешхед. Красная Армия вышла на рубежи, откуда стала угрожать иранской столице. Реза-шах Пехлеви был поставлен в еще более тяжелое положение.

Наследный принц Мохаммед Реза, сын Реза-шаха, в своих мемуарах следующим образом оценивал те события: «Иранская армия была застигнута врасплох, и наши солдаты подверглись бомбардировке в то время, когда они были в своих казармах. Наш небольшой военно-морской флот без предупреждения был потоплен, при этом были большие жертвы. Неудивительно, что мой отец, как и многие иранцы, считал, что союзники предали нас. Моему отцу казалось абсолютно невероятным, что союзники смогут нарушить нашу независимость и суверенитет. Если не считать нескольких небольших стычек, сопротивление иранской армии было безрезультатным. После того как закончился первый этап нападения, наши войска осознали, что сопротивление такому сильному противнику бесполезно»[322].

На самом же деле у иранцев были возможности для организации сопротивления. Тяжелый климат, плохие коммуникации, сложный рельеф местности сулили тяжелый и опасный поход для Красной Армии.

Но, тем не менее, иранские военачальники не использовали особенности ландшафта своей страны, создававшие выгодные условия для оборонявшихся. Например, советско-иранский театр военных действий вследствие пересеченности местности горными хребтами и большого его превышения — до 3000 метров над уровнем моря — являлся достаточно трудным для полетов боевой и разведывательной авиации. Резко снижал эффект бомбардировок меняющийся рельеф местности. Редкое расположение наземных пунктов, отсутствие заметных ориентиров затрудняло установление точного местоположения противника и осложняло ориентировку в воздухе. Высокие горы, занимающие более половины страны, вынуждали производить полеты на относительно большой высоте, чем затруднялась визуальная разведка войск в ущельях и горных серпантинах[323].

В первые дни операции, казалось, сама природа создавала благоприятные условия для оборонявшихся. В период с 24 по 28 августа атмосферные фронты над Закавказьем определялись вторжением с Запада холодных масс воздуха, обусловивших неустойчивый характер погоды, что значительно осложняло условия боевых вылетов советской авиации. Установившаяся в последующие дни высокая температура воздуха резко снижала скорость танков.

Иранские горы создавали препятствия для сухопутных войск, которые могли двигаться только по узким иранским дорогам, что создавало возможности для успешных засад. Горные цепи Северо-Западного Ирана шли перпендикулярно движению войск, что не позволяло разнообразить тактику и направление действий воинских контингентов. Наибольшую опасность в этом отношении представлял район, прикрывающий направление Ашхабад, Новый Кучан, Мешхед с перевалами Гаудан, Карабах, Алемли на высоте 2000–2200 метров. Некоторое беспокойство вызывал также перевал Муздеран, прикрывавший путь на Мешхед из Серахса.

В наиболее сложных географических условиях действовала 44-я армия. Но несмотря ни на что она выполнила свою двухдневную задачу за одни сутки. 20-я горнострелковая дивизия двигалась в направлении Херов — Кабах — Ахмедабад — Дорт-Евляр — Тарх — Миане, самым сложным для нее было преодоление Аджамирского перевала на Талышском хребте. И эта задача была решена.

Серьезными преградами для наступавших были многочисленные реки и ручьи, разлившиеся в результате прошедшего на севере страны незадолго до 25 августа ливня. Войскам трудно было найти надежные броды, в результате чего имелись потери среди личного состава. Не все бойцы имели навыки переправы через быстрые горные реки. Солончаки и особого вида почва, характерная для Северного Ирана, разбухала в период дождей и становилась труднопроходимой для транспорта.

Непривычно высокая температура воздуха вынуждала красноармейцев не только на частые остановки, но и приводила к резкому росту числа заболеваний гриппом и малярией, что не могло не сказаться на боеготовности советских войск. Так, города Маку и особенно Кередж благодаря развитому в стране искусственному орошению являлись постоянными и злостными очагами малярии.

Особенно тяжело пришлось частям 24-й кавалерийской дивизии под командованием полковника Г. Ф. Малюкова. Втянувшись в горы, они продвигались на юг вдоль скалистых вьючных троп. Бронеэскадрон, мотогруппа, а также весь колесный транспорт не смогли следовать за дивизией и были направлены на обходной маршрут[324].

Важным условием для успешного проведения операции являлось обеспечение контроля за турецко-иранской границей. Для этой цели частям, действовавшим на западном побережье озера Урмия, а именно 63-й горнострелковой и 23-й кавалерийской дивизиям, а также 236-й стрелковой дивизии была поставлена задача выставить сторожевые заставы на важнейших направлениях, шедших из Турции, и отдельные полевые караулы в тылах иранских погранзастав, не захваченных советскими войсками. 63-я горнострелковая дивизия, оставив два горнострелковых полка в районе Маку и Саадил и направив один артиллерийский полк в Котур, остальными частями сосредоточилась в городе Хой[325]. Таким образом, было обеспечено закрытие границы с северного побережья озера Урмия.

Глава 14

Другая сторона победы

Нельзя не сказать и о том, что в августе 1941 г. Красная Армия еще не представляла собой той мощной силы, какой она стала в последующие годы. У нее не было оружия Победы: современных танков, наводящей ужас на противника авиации и сметающей укрепления и живую силу противника артиллерии. Большинство генералов слабо владели военным искусством, а младшему офицерскому составу не хватало боевого опыта.

Командиры плохо знали театр военных действий и объекты противника, даже те, на которых имелись в частях описания. По этой причине произошло большое количество летных происшествий и напрасное расходование бомб. Накануне операции недостаточно тщательно была проведена рекогносцировка местности, вследствие чего разведданные зачастую не соответствовали действительности. В плохом состоянии находилась телеграфная аппаратура, с большим трудом удавалось передавать приказы штаба фронта и получать необходимые сведения от частей, ушедших далеко вперед. Карты Ирана, которые использовали красноармейцы, были составлены еще при царском режиме и не соответствовали действительности.

Командный состав слабо владел краткостью языка при передаче телеграмм и сообщений. Устанавливаемая срочность телеграмм в иранской операции просто потеряла смысл, так как все шифровки шли с такими пометками: «весьма срочно», «вручить немедленно и подтвердить», «молния», «особо важная, немедленно расшифровать»[326].

«ННС (начальник направления связи) 44-й армии капитан Лупяков своим никому не нужным бессмысленным быстрым продвижением вперед с батальоном не выполнил своей основной задачи восстановления связи со Штафронтом. И зачастую после работы этих ННС приходилось высылать работников Управления связи и выезжать лично начальнику Управления связи на линии для организации и налаживания работы. Из-за плохой работы ННС, пожалуй, и были главные причины перерывов связи […] Многие из приписного состава плохо владеют русским языком, что особенно отрицательно сказывается в войсках связи…», — отмечалось в докладе «Итоги работы войск и средств связи по обеспечению иранской операции Закавказского фронта в период с 24 августа по 4 сентября 1941 г.»[327].

На работе войск связи сказывались проблемы с транспортом. Устаревшие автомобили или отсутствие таковых, изношенная резина делали свое дело. Если штаб 44-й армии благополучно совершил марш на автомашинах из Ардебиля в Миане, то полк связи и 428-й батальон связи растянулся по всей дороге и добрался к пункту новой дислокации только к концу следующих суток. Результат — управление войсками было потеряно[328].

Из-за неудовлетворительной работы тыла случались перебои в обеспечении войск продовольствием и питьевой водой. Некоторые бойцы не выдерживали жары и падали в обморок. Падали и лошади.

Вообще вода в пустынном Иране — неоценимое богатство. Нужны усилия, чтобы сберечь ее, спрятать от безжалостного солнца, которое в один миг превращает ценную влагу в пар. Иранский народ за длительную историю приобрел богатый опыт сохранения воды и экономного ее расходования, теперь же этому искусству должны были научиться красноармейцы.

Этот факт нашел отражение в журнале боевых действий 4-го кавалерийского корпуса: «…для успешных действий в горно-пустынной, песчаной местности необходимо иметь идеально организованный и четко работающий тыл с заблаговременно созданными базами, которые бы бесперебойно обеспечивали части не только всеми видами довольствия, но также и доставкой воды на особенно трудных участках. Тылы 18-й и 44-й гкд к этой напряженной работе готовые не были, руководство со стороны лиц, ведающих вопросами снабжения в штабе 4 кк, было неудовлетворительным и как следствие части дивизии на протяжении всей операции терпели большую нужду в вопросах продфуражного снабжения. При таких обстоятельствах если бы пришлось имеет дело с активным противником, корпусу пришлось бы нести большие лишения в вопросах снабжения частей всеми видами довольствия, что повлекло бы за собой целый ряд неприятных последствий»[329].

Пройдя около 700 км, материальная часть машин, особенно танков, сильно износилась. До 35 % танков требовали среднего и частично капитального ремонта. Уже на четвертый день проведения операции выяснилась невозможность быстрого передвижения механизированных подвижных соединений 24-го танкового полка, который из-за поломок на марше потерял половину своих машин.

В отдельных частях не хватало полевого обмундирования, винтовок, пулеметов и минометов. К началу боевых действий военкоматы смогли обеспечить части 53-й Отдельной среднеазиатской армии бензовозами и бензозаправщиками только на 10 %[330]. Отсутствие же горюче-смазочных материалов и боеприпасов на удаленных передовых аэродромах могло серьезно осложнить положение Красной Армии.

Неудовлетворительно была организована служба снабжения действующих впереди частей. На переправе через реку Аракс было допущено большое скопление материальной части и личного состава, что при налете авиации противника могло привести не только к срыву переправы, но и к многочисленным жертвам.

Затруднения возникли при продвижении саперов. Не имея транспорта для их передвижения, отдельные подразделения отставали от своих частей. Такие же затруднения возникли и с подвозкой строительного материала.

Не было отлажено взаимодействие между отдельными частями, отсутствовала постоянная связь между войсками и авиацией. Отсутствовала четкая связь между Каспийской военной флотилией в Баку и штабом 44-й армии, дислоцировавшимся в Ленкорани. Как ранее говорилось, сложным моментом операции стало преодоление Аджамирского перевала на Талышском хребте. Части 77-й стрелковой дивизии захватили к концу дня 25 августа 1941 г. мост через реку Астара в районе г. Астара, но из-за ливней дальнейшее продвижение задержалось. Если части 105-го горнострелкового полка, участвовавшие в десантной операции вместе с частью 563-го артиллерийского полка уже в 11 час. 25 августа успешно высадились в Хеви, то выгрузка обоза и артиллерии, напротив, затянулась и в конечном счете не была произведена в полном объеме.

Неразгруженные транспорты стали возвращаться на армейскую станцию снабжения в порт Ильича. Транспорты были приняты прикрывающими судами за иранские патрульные суда и обстреляны своими же кораблями[331].

Подобная неувязка, вследствие внутренней несогласованности, объяснялась той нервозностью, которую внесла в действие советского десанта дальняя авиация Закавказского фронта. Ее самолеты, возвращаясь с боевого задания, сбросили бомбы в районе высадки десанта. По всей видимости, это было связано с желанием избавиться от боекомплекта для успешной посадки, либо, учитывая высоту полета, стало следствием ошибочного нацеливания бомбардировщиков, принявших свои части за войска противника. Несанкционированный налет своих же бомбардировщиков дополнился истребительной атакой на отходившие транспорты с грузом артиллерии и обозов авиацией 260-го истребительно-авиационного полка. Только своевременное вмешательство командующего армией генерала A. A. Хадеева предотвратило возможные жертвы и повреждения[332].

Не все командиры сухопутных войск умели результативно использовать прикрепленные к ним авиационные части. В отчете о боевых действиях ВВС Закавказского фронта приводились конкретные недочеты в действиях советских летчиков: низкая дисциплина, неудовлетворительная ночная и штурманская подготовка, зазнайство и переоценка своих сил, неграмотная эксплуатация материальной части. Действия бомбардировщиков по уничтожению на аэродромах самолетов противника оказались малоэффективными, так как иранцы заблаговременно вывели в глубокий тыл всю свою авиацию, что не было своевременно вскрыто ни агентурной, ни авиационной разведкой. Плохо использовалась имевшаяся на бомбардировщиках фотоаппаратура. Штабы авиадивизий показали слабую сплоченность и недостаточную подготовку к руководству боевыми действиями частей: начальники штабов не всегда подтверждали получение боевых документов и не докладывали об их исполнении, не сумели организовать своевременный сбор донесений о результатах выполнения боевых задач, недостаточно внимательно учитывали боевые и небоевые потери, слабо проверяли достоверность донесений нижестоящих штабов[333].

Командиры дивизий и полков, особенно бомбардировочной авиации, слабо учитывали сопротивление, оказываемое противником, назначали большие высоты для бомбометания поэтому их результаты оказались сравнительно низкими.

«Самолеты связи, две эскадрильи (153-я, 154-я), сформированные с довольно большим опозданием после мобилизации и то полностью неукомплектованные, работали хорошо, график движения выдерживался, к большому недостатку надо отнести то, что эти самолеты при малейшем господстве авиации противника никогда и никуда не доставят ни одного пакета, имея в виду, что самолеты не вооружены, не боевые и устаревшего типа» — был сделан неутешительный вывод в докладе об итогах работы войск и средств связи в ходе иранской операции[334].

Личный состав, сознательно завышая результаты бомбометаний, не отличался честностью при составлении донесений. Приведем характерные примеры: старший лейтенант Павлюченко 25 августа докладывал, что в Маранде обнаружил аэродром, с западной его стороны пять ангаров, и один ангар в результате бомбометания загорелся. По наблюдениям других экипажей в трех километрах западнее Тебриза также был обнаружен аэродром, на аэродроме 13 ангаров, 15 бомбардировщиков и 9 истребителей. Аэродром был обнаружен и в Миане, причем отмечались прямые попадания в ангары[335]. Как позже выяснилось, во всех указанных населенных пунктах аэродромов нет и никогда не было! Таким образом, не проверяя на достоверность донесения экипажей, штабы авиадивизий в разведывательных сводках помещали ложные сведения и тем самым вводили в заблуждение вышестоящие штабы.

Имели место случаи проявления элементарной трусости. Экипаж самолета в составе летчиков Акулина и Кошкина из-за потери ориентировки произвел вынужденную посадку на территории противника, занятой советскими войсками. После посадки летчики, не делая попыток к выяснению обстановки, сожгли самолет, сорвали с себя петлицы, знаки различия и направились на верблюдах, взятых у местных жителей, на советскую территорию[336]. Трудно представить более парадоксальную картину: в зоне расположения советских войск два сталинских сокола собственными руками уничтожают самолет со звездами на фюзеляже! О том, какова участь этих двух несчастных, говорить, пожалуй, не стоит.

И, тем не менее, Красная Армия даже в таком состоянии прошла триумфальным маршем по иранской территории. В ходе проведения операции скорость движения пехоты достигала 25–30 км в сутки, кавалерийских частей — 40–50 км, моторизованных и механизированных частей — 130–150 км. Одна из причин этого кроется в том, что Красная Армия продвигалась в основном по территории, занятой национальными меньшинствами Ирана — курдами, армянами и азербайджанцами, а они, как известно, не испытывали симпатии к шахскому режиму. Так, курды помогали продвижению советских войск — предоставляли проводников, разоружали иранские жандармские и армейские подразделения.

Накануне операции неплохо потрудились и советские дипломаты. 23 августа 1941 г. несколько ответственных сотрудников посольства прибыли в наиболее важные в стратегическом отношении пункты северного Ирана и после необходимой подготовки вступили в контакт с иранскими губернаторами и начальниками гарнизонов, убеждая отвести войска с советско-иранской границы во избежание ненужного кровопролития.

Ответственная миссия была поручена Даниилу Семеновичу Комиссарову — легенде российской иранистики, известному в будущем востоковеду, послужившему прототипом одного из героев популярного фильма «Белое солнце пустыни». Прибыл Д. С. Комиссаров в Иран за два месяца до нападения гитлеровцев на СССР. Вскоре он получил секретное и непростое задание: «Немедленно выехать в район Чалуса и принять все меры, чтобы не было сопротивления советским войскам, входящим в порт Ноушехр». На всю операцию отводилось несколько дней. Он поехал в Чалус якобы на отдых — отпустил машину, купил велосипед и по дороге отметил, что все побережье усеяно пулеметными гнездами. К тому же здесь находились поместья Реза-шаха, которые охранял отдельный полк с кавалерией, артиллерией и пехотой. Штаб реза-шаха уже заранее разослал по инстанциям сводку о «больших потерях, которые несут советские войска, вторгшиеся в Иран».

«Как обеспечить бескровную высадку нашего немногочисленного десанта? Силой здесь ничего не решишь», — с этими мыслями Д. С. Комиссаров ехал на велосипеде по побережью Чалуса августовским утром 1941 г. Прошли годы, и, отмечая свое 100-летие, Д. С. Комиссаров поделился воспоминаниями:

— После мучительных раздумий я решил свести знакомство с комендантом, начальником гарнизона всех этих войск. И мы с ним так подружились на почве персидской классической поэзии, что вскоре уже вели доверительные беседы. Я убедил его в том, что идет большая группа войск, и кровопролитие будет большое.

«Что же вы предлагаете?» — спросил комендант. «Давайте мирно договоримся, — ответил я, — что мы не будем ничего плохого делать для Ирана. Войска, которые войдут, так и останутся здесь, на побережье. Никуда не пойдут. Никого не тронут».

Два дня спустя состоялась наша очередная встреча с иранским комендантом. Мы снова говорили о персидской поэзии и о том, что наша цель — только изгнать из Ирана немецких шпионов, что принесет пользу обеим нашим странам. Я приводил массу персидских пословиц по поводу дружбы и мира. И, видимо, это возымело воздействие на образованного полковника. Следующая наша встреча проходила уже в час «икс» 25 августа в порту Ноушехр, когда вдали появился дым наших кораблей. И тут комендант сказал: «Я не могу убрать войска, иначе шах меня расстреляет. Но будьте уверены, без моего приказа не раздастся ни единого выстрела».

Флотилия подошла. Наши моряки высадились. Не раздалось ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны. Моя задача была выполнена: вооруженного конфликта между советскими и иранскими военными в районе Чалуса удалось избежать![337]

В результате этих умелых действий Д. С. Комисарова и других работников советского посольства в ряде пунктов иранские военные части, приготовившиеся к сражению с советскими соединениями, были расформированы (например, в Чалусе на перекрестке трех шоссейных дорог и в порту «Ноушехр», где по плану высаживался наш морской десант), а в других районах дело обошлось минимальными потерями.

Упомянутые посольские работники не только сэкономили силы нашим войскам и внесли свою лепту в успех операции в целом, но оставались некоторое время на своих местах и после приказа иранского правительства вооруженным силам Ирана о прекращении сопротивления. Тем самым дипломатические работники помогли советским войсковым частям в дислокации, обустройстве и установлении нормальных отношений с местными властями.

Выступая на научно-практической конференции в МГИМО 29 октября 1999 г., академик С. Л. Тихвинский вспоминал: «До ввода войск посольству СССР в Тегеране было поручено направить своих сотрудников на север Ирана, ближе к тем пунктам, через которые ожидалось вступление в Иран советских войск, с целью разъяснения местным иранским властям мотива ввода в страну советских войск; следовало заверить представителей властей и население, что ввод войск не направлен против иранского народа, и тем самым максимально обеспечить частям Красной Армии выполнение поставленных перед ними задач. Выполнение данного поручения сотрудниками посольства в Иране было сопряжено с немалыми трудностями и подчас с непосредственной угрозой их жизни со стороны немецкой агентуры среди местной администрации северных провинций Ирана и даже со стороны многочисленных немецких граждан, обосновавшихся под различными предлогами вблизи советской границы».

Свою лепту в успех проведенной операции внесла разведка. Накануне вторжения советская агентура умело поработала среди армейских кругов, убедив многих иранских офицеров в бессмысленности сопротивления. В Иран были направлены молодые сотрудники разведки, бывшие выпускники Ленинградского университета — ранее упомянутый С. Тихвинский (в будущем академик, крупнейший советский историк!) и М. Ушомирский. Последний сыграл важную роль в быстром и бескровном захвате контролировавшейся абвером радиостанции иранской армии в Мешхеде[338].

В августе 1941 г. резидентом советской разведки становится И. И. Агаянц. Этот 30-летний молодой человек к этому времени имел за плечами уже богатый опыт выполнения спецопераций: 12 лет во внешней разведке говорили о многом. В Иране И. И. Агаянц действовал под необычным для советского разведчика псевдонимом «Форд».

Дуэль с абвером и СД требовала высокого профессионализма, интеллекта, лучшего знания менталитета иранцев, персидского языка и многого другого.

А задачи перед разведкой, как мы видим, стояли серьезные. Определить сильные и слабые стороны иранской армии, выявить и нейтрализовать действующую в ее рядах германскую агентуру, внедриться в националистические профашистские организации, предотвратить возможный государственный переворот, террористические действия и акты саботажа. Крайне важно было установить тесные контакты с дружественно настроенными к СССР иранцами, с представителями племен и национальных меньшинств.

За короткий срок, буквально за два-три месяца до начала операции советская разведка собрала исчерпывающие сведения об иранской армии: о численности, командном составе, боеспособности и разведывательных возможностях дислоцированных в Иранском Азербайджане частей. Генеральному штабу был предоставлен список офицеров, занимавшихся сбором разведывательной информации об СССР. Советские спецслужбы заполучили детальный генеральный план города Баку, составленный иранской военной разведкой, куда были включены мельчайшие детали.

Весьма полезной для советского командования оказалась 35-страничная «Краткая справка о Южном Азербайджане», составленная по спецзаданию секретаря ЦК КП Азербайджана М. Дж. Багирова. В этой справке содержался краткий исторический обзор, детальный анализ данных о Южном Азербайджане и его границах, населении, городах и населенных пунктах, культурном уровне населения, сельском хозяйстве, земледелии и землепользовании, торговле, национальном устройстве, умонастроениях[339].

В ходе самой иранской операции советской разведке предстояло решить еще одну деликатную задачу: наладить связь с британскими партнерами — установить линию «Контакт». Английская разведка обладала серьезными позициями в Иране, имела широкую шпионскую сеть и годами налаженные «доверительные отношения» в правящих кругах. Совместные действия с британцами позволили бы работать более эффективно. Обе разведки могли мы обмениваться важной информацией, проводить совместные операции и т. д.

Но это было непросто. Как ранее говорилось, недоверие и подозрительность двух спецслужб друг к другу сохранялись на протяжении всей войны. Претензии были у обеих сторон, и в ряде случаев они были небезосновательны. Характерный пример: ни советская, ни британская разведка не выдавали коллегам имена своих информаторов. Обе спецслужбы руководствовались незыблемым правилом: делать прежде всего то, что выгодно для своей страны. И это вполне понятно. Вспомним знаменитую фразу У. Черчилля: «Моя страна не права, но это моя страна».

Скажем прямо и честно: советские разведчики действовали в Иране достаточно активно, и заброска агентуры осуществлялась еще до начала Великой Отечественной войны.

Из рассказа Федора Александровича Галимова о том, за что он получил свой первый «солдатский орден»: «С начала 1940 г. в разведшколе мы изучали персидский язык, географию этой страны, быт населения — вплоть до переодевания в иранскую одежду. Со мной работал майор Мухаммед Али, его настоящую фамилию я не знаю. На наши вопросы — для чего все это нужно — инструкторы отвечали: „чтобы ловить и допрашивать перебежчиков“. В мае 1941 г. школу подняли по тревоге. Мы получили приказ: отправляться на юг, в район Нахичевани. Здесь нас стали готовить к переходу границы Ирана. В начале июня я оказался в Иране. Переход не был сложным, поскольку там жили родственники местных жителей, и они часто гостили друг у друга. Таким родственником я и прикинулся. Сначала шел с удочками, а когда добрался до Тегерана, стал „сапожником“, нес ящик с инструментом. В иранской столице зашел к купцу, работавшему на советскую разведку. Тот снабдил меня документами. Дальше путь лежал к Каспийскому морю, где была назначена встреча с наставником, Мухаммедом Али. Встретившись с майором, я узнал, что целью моего заброса в Иран было предупреждение возможного немецкого десанта. Агентура донесла, что немцы готовят взрывы на нефтепромыслах Баку. Наши разведчики обнаружили на берегу Каспийского моря катер со взрывчаткой. Выйдя на связь со штабом, мы получили приказ уничтожить объект, и 21 июня катер был взорван. За эту операцию меня наградили медалью „За боевые заслуги“. В наградном листе так и было написано: „За спасение нефтепромыслов Баку“»[340].

В одну из спецгрупп, засланных в Иран, входил Серго Берия — сын всемогущего Лаврентия Павловича. Его воспоминания поистине бесценны: «Там, в разведцентре южного направления, дали нам новые исходные позывные и вместе с двумя группами диверсантов перебросили в иранский Курдистан. Две другие группы состояли из оперативников, которые подрывами могли заниматься, нарушением коммуникаций. А наша группа выступала в роли боевого сопровождения. Базировались мы в горах иранского Курдистана»[341].

Из работников госбезопасности в операции принимала участие группа чекистов из Советского Азербайджана во главе со Степаном Емельяновым. Также действовала группа чекистов из Армянской ССР, деятельность которой координировал Гезальян.

Все эти мероприятия дали результат в ходе самой операции. Соотношение потерь только при ликвидации иранских пограничных постов приближалось 1:10, что говорило о безоговорочном преимуществе Красной Армии. В ходе иранской операции советские пограничники потеряли пять человек убитыми и пять ранеными, потери же иранских погранпостов составили 48 убитыми и 22 ранеными. Кроме того, 256 солдат и офицеров из иранских погранпостов были взяты в плен[342]. Что касается 53-й Отдельной среднеазиатской армии, то в результате иранской операции ее части захватили в плен 4150 иранских военнослужащих (из них 18 старших офицеров, 156 младших офицеров, 67 унтер-офицеров и 3909 солдат) [343].

Общие же итоги советских потерь с 25 по 30 августа 1941 г. составили около 50 человек убитыми, свыше 100 человек было ранено и контужено, около 4000 солдат было эвакуировано по болезни[344]. Есть и другие данные, которые приводит в своем исследовании Ю. Г. Голуб. Они незначительно отличаются от предыдущих: в боестолкновениях было убито около 40 и ранено свыше 150 советских военнослужащих, сбито три советских самолета и еще три самолета не вернулись на аэродромы по неустановленной причине[345]. К вышесказанному добавим лишь то, что на своей территории потери оказались существеннее: в ходе проведения операции произошло 15 катастроф и 18 аварий[346].

С иранской стороны точных сведений о безвозвратных потерях обнаружить не удалось. Правда, в исследовании Д. М. Любина приводятся данные, что в советский плен попало свыше 7000 солдат и офицеров, в том числе один генерал[347]. Более скромные цифры приводятся в книге Дж. Гасанлы: «В ходе скоротечной военной операции Иран потерял 106 человек, 320 человек сдались в плен»[348].

Иранская операция на общем мрачном фоне боевых сражений 1941 г. выглядела многообещающим светлым пятном. «Дело с Ираном, действительно, вышло неплохо. Совместные действия британских и советских войск предрешили дело. Так будет и впредь, поскольку наши войска будут выступать совместно», — высказал свое удовлетворение итогами операции И. Сталин в послании У. Черчиллю[349]. И он был прав. Решающим полем сражения должна была стать Европа. Но до совместных военных усилий в Европе дело дошло только в 1944 г., когда британский союзник соизволил наконец-то открыть Второй фронт.

А пока советское командование проявило гуманизм, уже 9 сентября 1941 г. приняв решение об освобождении из плена всех иранских солдат. Офицеры же еще некоторое время находились на положении военнопленных. Из воспоминаний красноармейца П. М. Полуяна: «Во дворе комендатуры в стороне стоял каменный одноэтажный дом с плоской крышей […] Мы решили посмотреть, кто в нем содержится. Два наших часовых разрешили взглянуть в волчок. Когда подошла моя очередь, то я увидел сплошные серые мышиного цвета кителя, на плечах узкие погоны. Среди них стояли в иранской одежде холуи, которые согласились верой и правдой пособничать немцам против частей Красной Армии.

Я спросил часового: „Сколько здесь этих мерзавцев?“

Он мне ответил: „Около двухсот“.

Они не сидели и не лежали, все прижались один к одному, стояли плотно, как селедки в бочке. Их вид был ужасный, в глазах ненависть. Задержали врагов наши органы с поличным, когда они травили воду и распространяли листовки, и за другие дела. Органы военной прокуратуры с такими вредителями расправились по законам военного времени»[350].

21 ноября 1941 г. советский МИД уведомил иранское посольство в Москве, что соответствующие компетентные органы сочли возможным освободить часть офицеров шахиншахской армии, задержанных во время августовских событий[351].

В ходе иранской операции частями Красной Армией кроме пленных были захвачены трофеи. Только пограничниками Туркменского округа было захвачено 294 винтовки, 34 пистолета, 10 082 винтовочных патрона, 28 лошадей и 2 автомобиля[352]. После того как сдался гарнизон Пехлеви, в руки красноармейцев попало 4 орудия, 100 карабинов, 3000 винтовок, 12 станковых и 36 ручных пулеметов[353]. После капитуляции гарнизона Урмии трофеями Красной Армии стали: 18 орудий, 41 станковый пулемет, 46 ручных пулеметов, 10 720 винтовок, 715 шашек, 7000 снарядов. При движении на Миане в районе Гюн-Дагды была захвачена материальная часть горной батареи противника и муллы. Личный состав противника разбежался и обнаружить его не удалось. Когда был произведен подсчет трофеев 53-й Отдельной среднеазиатской армии, то они составили: 4 зенитных орудия, 16 горных орудий, 20 гаубиц, 1326 винтовок, 11 станковых пулеметов, 31 ручной пулемет, 1532 лошади, 500 мулов, 23 автомобиля[354]. 10 шахских самолетов досталось советской стороне в качестве трофеев, захваченных на Тебризском аэродроме.

Охрана захваченных трофеев из-за неопытности некоторых командиров превратилась в настоящую проблему. 30 августа часть местных жителей пробралась в расположение частей Красной Армии, дислоцировавшихся в Реште, и начала растаскивать трофейное имущество, невзирая на карауливших его красноармейцев. Толпу удалось рассеять только после нескольких предупредительных выстрелов в воздух[355].

В результате этого и других произошедших инцидентов было принято следующее решение: вооружение, снаряды, автомобили и прочее трофейное имущество вывезти на советскую территорию.

В ЦАМО удалось обнаружить интересный документ — директиву начальника Генерального штаба Красной Армии Б. Шапошникова командованию 53-й ОСАА: «[…] 2. Вооружение, снаряды, автомобили и все прочее трофейное имущество обязательно вывезти на свою территорию. 3. Лошадей, мулов также вывезти на свою территорию и там обратить на комплектование частей фронта и армии и использовать только на своей территории»[356].

А вот еще один любопытный документ — телеграмма командующего 53-й Отдельной среднеазиатской армии генерал-майора С. Г. Трофименко командирам и комиссарам корпусов и дивизий. В связи с важностью этого документа приведем его с незначительными сокращениями: «Военный Совет Армии неоднократно требовал: все трофейное вооружение, автомашины, снаряжение и другое имущество учесть и сдать трофейным комиссиям для отправки на армейские склады. Невзирая на это, некоторые ответственные командиры всякими способами ухищряются обойти требование Военного совета и некоторые виды вооружения, автомашины и другое имущество оставляют в частях или в личном пользовании или отправляют на нашу территорию на места прежних стоянок частей. Пора понять политическое значение этого вопроса, понять, что ни один боец на территории Ирана не может быть вооружен трофейным оружием и лошадью, ни один командир не может ездить на территории Ирана на трофейной машине, чтобы не дать повод враждебным элементам сеять нежелательные для нас разговоры.

Красная Армия имеет достаточно вооружения, снаряжения и всего имущества. Категорически требую:

а) все захваченное имущество, где бы и у кого оно не находилось — сдать трофейным комиссиям для отправки на нашу территорию в армейские склады;

б) из трофейного имущества может быть с разрешения Военного совета выдана в носку только обувь для частей, где с обувью создалось тяжелое положение»[357].

Аналогичным образом события развивались на юге. Сразу скажем о том, что английских войск, расквартированных в Индии общей численностью не менее 200 тыс. человек, вполне хватило бы на уничтожение всей иранской армии. Но задействовать всю группировку не пришлось. В наступлении приняли участие 9-я танковая и 21-я пехотная бригады, к которым присоединились 5, 6, 8-я дивизии и 13-й уланский полк[358].

Наступавшие на юге англичане уничтожили небольшой иранский флот, базировавшийся в портах Персидского залива. В ходе массированных бомбардировок погиб командующий военно-морскими силами Ирана адмирал Беяндор[359]. На рассвете 25 августа 1941 г. канонерская лодка ВМФ Британии «Шорхэм» стремительно атаковала гавань Абадана, а объединенные действия авиации и военно-морского флота обеспечили высадку сухопутных войск. Шахский корабль береговой охраны «Пеленг» («Тигр») был сразу же потоплен, остальные мелкие патрульные суда отошли вглубь гавани с повреждениями или выбросили белый флаг.

К слову сказать, гавань Абадана была слабо укреплена, и два батальона 8-й индийской пехотной дивизии форсировали пролив Шатт эль-Араб и, не встретив сопротивления, заняли нефтеперерабатывающий завод и ключевые узлы коммуникаций.

В Бендер-Шахпуре тяжелый транспортный корабль ВМФ Британии «Канимбла» высадил небольшой десант для обеспечения безопасности нефтяного терминала и инфраструктуры порта. Этими незначительными силами британцы заняли порт Бендер-Шахпур, захватив четыре германских и три итальянских корабля. «Немцы успели потопить только один корабль — „Везенфельд“. Оперативно сработал капитан Петер, вовремя открывший резервуар корабля с нефтью, а затем взорвал корабль», — писала 26 августа 1941 г. одна из тегеранских газет «Иран ма»[360].

С самолетов британцы разбрасывали листовки. Также по воздуху британцы перебросили некоторое количество войск для охраны семей сотрудников Англо-иранской нефтяной компании. «Харрикейны» нанесли удар по ахвазскому аэродрому, где расстреляли на земле пять иранских истребителей и подожгли ангар. Командир 261-й авиаэскадрильи флайт-офицер Е. Мэйсон во время патрулирования на участке между Абаданом и Ахвазом обнаружил и быстро сбил одиночный иранский «Хаукер Одекс», вылетевший, по всей вероятности, для уточнения обстановки. Летчики эскадрильи страстно желали поддержать почин командира и, встретив в воздухе еще один биплан, тут же вогнали его в землю. Однако сбитая машина оказалась своей — это был «Винсент», пилотируемый офицером Вудли. К счастью, экипаж остался жив и вернулся в расположение своей 244-й эскадрильи, которая в тот день выполнила 7 разведвылетов[361].

Иранцы не смогли оказать достойного сопротивления сухопутным частям Британской империи, состоявшим наполовину из индийцев. Большая часть иранских войск была застигнута врасплох, но сумела бежать на грузовиках. Под натиском наступавших британцев иранцы успели только уничтожить линии телефонно-телеграфной связи в районе Абадана и Бендер-Шахпура[362]. 26 августа британское агентство «Рейтер» передало коммюнике, в котором говорилось: «Индийские части очистили от иранских войск район Абадана. При этом захвачены две пушки, три бронемашины, взято 350 пленных. Английские войска также заняли Мариде (60 км севернее Абадана). В Бендер-Шахпуре спокойно. В секторе Ханакина английские и индийские войска, преодолев слабое сопротивление противника, заняли Гилян»[363].

Захватив стратегические плацдармы, британцы развернули наступление в глубь страны. Одни подразделения стали продвигаться в Белуджистан. В то же время другие британские части заняли с суши порт Хорремшехр, а одна часть была послана к Ахвазу, арабское население которого довольно спокойно встретило чужеземные войска.

Проблемы у англичан могли возникнуть у прохода Пай-Так, который при желании можно было превратить в серьезное препятствие. Однако этого сделано не было, и 28 августа после налетов «Бленхеймов» иранские войска, оборонявшие перевал, выбросили белый флаг. Более или менее серьезное сопротивление англичанам было оказано на горном хребте Зибири, когда иранская артиллерия приостановила продвижение английской пехоты[364].

28 августа 1941 г. 18-я бригада 10-й индийской дивизии заняла Ахваз. С этого момента цели британцев можно было считать выполненными. На севере генерал-майор Слим планировал брать 29 августа 1941 г. Керманшах, но командир гарнизона сдал город без боя[365].

Жители оккупированных районов стали свидетелями поразительной метаморфозы, произошедшей с англичанами — сотрудниками АИНК. Под видом пожарников и сторожей компания держала военизированные части, которые использовались для борьбы с беспорядками. Некоторые должностные лица имели опыт службы в колониальной Индии. Отдельные служащие АИНК были сотрудниками «Интеллидженс сервис» и занимались «привычной» для них деятельностью. По словам известного борца за национализацию иранской нефти М. Мосадыка, «иранцы собственными глазами увидели, как англичане, до сих пор работавшие на предприятиях АИНК в качестве технических специалистов, надели военную форму и взяли в руки оружие и разоблачили себя как образованных шпионов, действовавших под маской специалистов»[366].

Всего в ходе этой краткосрочной кампании потери англичан составили 22 человека убитыми и 42 ранеными[367].

Глава 15

Безработные шпионы

Надо сказать, что в Москве и Лондоне по-разному оценивали боеспособность иранской армии. И. Сталин вначале высказывал сомнения относительно ввода войск в Иран, так как считал иранскую армию достаточно сильной и хорошо вооруженной и не был уверен в возможностях вести военные действия на нескольких фронтах.

Однако англичане придерживались иного, невысокого мнения об иранской армии. Еще до начала операции они рассчитывали добиться относительно быстрой и легкой победы. Это мнение, базировавшееся на военных аспектах, дополнялось неуважительной оценкой режима Реза-шаха Пехлеви, который, по их мнению, в случае воздействия извне должен был сразу же развалиться.

Англичане ожидали сопротивления только со стороны обосновавшихся в ее рядах германских военных инструкторов. Были опасения, что немецкие офицеры, находившиеся в Иране, применят химическое оружие. В первые дни вторжения информационное агентство «Рейтер» сообщало: «Иранская армия плохо оснащена и вряд ли сможет сопротивляться. Для нас эта армия опасности не представляет. Наличие нескольких сотен нацистских агентов и агентов „пятой колонны“ в Иране представляет потенциальный источник смуты и действительную помеху для военных усилий союзников»[368]. Предоставив соответствующие данные советскому руководству, британцы заверили его в том, что шахская армия распадется за несколько дней[369].

Вполне реально было представить, что германские агенты, действуя методами диверсий и провокаций, будут препятствовать продвижению союзных войск. Так, они могли вывезти из строя нефтепровода на юге страны, разгромить советские и английские учреждения в Иране и т. д.

Действительно, германские агенты смогли взорвать немецкий пароход, находящийся в узком канале, являвшимся единственным входом в реку Шатт-эль-Араб, и тем самым ограничили доступ в Бендер-Шахпур английских кораблей[370]. Однако в целом эффективность действий германской агентуры была довольно низкой. На северном участке Трансиранской железной дороги в районе Фирузкуха они предприняли несколько попыток взорвать трехкилометровый туннель и железнодорожные мосты. В Керманшахе германские офицеры составили для иранской армии план обороны города от англичан[371], так и оставшийся невостребованным.

При участии немцев было организовано всего лишь несколько незначительных диверсий на линиях связи: на протяжении телеграфной линии Хой — Резайе были сбиты телеграфные столбы, в ночь со 2-го на 3-е сентября с участка Хой — Тебриз похищен весь медный провод, 4 сентября на этом же участке был обнаружен телеграфный аппарат, включенный в советскую линию, а в самом Тебризе неизвестные лица связали провода, в результате чего связь со штабом Закавказского фронта несколько раз нарушалась. Кроме того, в 20 километрах от Буджнурда был сожжен мост через реку Гогармаган[372]. Во время перестрелки с иранскими войсками задержали десять человек диверсантов, которые пытались облить бензином и сжечь расположенные на вокзале Тебриза вагоны с рисом. Если не удастся сжечь, то обязательно отравить рис, чтобы он не попал в руки русским, — задумали диверсанты. Но и это сделать им не удалось.

Показательно, что немцы так и не смогли установить точную дату начала иранской операции. По некоторым сведениям, немцы ожидали, что союзники войдут в Иран не ранее 28 августа[373], и потому акция, предпринятая 25 августа, застала их врасплох. Тот же Б. Шульце-Хольтус, хотя и владел информацией о концентрации советских войск в Нахичевани и южных портах Азербайджана, не придал ей значения. Это был серьезный просчет, недостойный маститого разведчика. Впоследствии он вспоминал: «Мне поступали сигналы о прибытии советских войск в отдельные пункты, располагал я и другой информацией, опровергавшей сведения о концентрации войск. В конце концов, русские перехитрили меня. Они сосредоточили свои части севернее советско-иранской границы, а затем в течение одной ночи перебросили эти части к границе»[374].

Были у Б. Шульце-Хольтуса и информаторы, которые предупреждали его о концентрации советских войск. Сигнал тревоги поступил, к примеру, от немецкого эмигранта, уже несколько лет проживавшего в Тебризе, но верного своей родине — Абинери. Однако этот и другие сигналы так и остались незамеченными германской разведкой.

Теперь же немцы в панике бежали из Ирана, бросая свои предприятия, аптеки, магазины. Дорога Тебриз — Тегеран была запружена автомобилями, войсковыми частями, фаэтонами, повозками. Проездная плата стихийно возросла чуть не в стократном размере. Как свидетельствовал один из очевидцев тех событий, «немецкая колония была совершенно захвачена врасплох вступлением союзных войск в Иран, и никаких планов действий на будущее немцами составлено не было»[375].

Все, что успели сделать немцы, — это сжечь всю более или менее важную документацию. В подвальном помещении германского дипломатического представительства Э. Эттель, Ф. Майер, Р. Гамотта предали огню донесения, отчеты, планы и графики, вообще все, что можно было уничтожить в небольшой домашней печи.

Паническое бегство немцев и их агентуры из Ирана получило достойное освещение в советской прессе. «Безработные шпионы» — так был назван репортаж из Ирана, переданный Ф. Козыревым. Советский корреспондент не пожалел красок при описании блицкрига: «В первый же день вступления советских войск в Иран значительная часть „коммерсантов“, „туристов“, „монтеров“ и прочих фашистских специалистов в панике понеслась с окраин в центр, надеясь хотя бы там избежать возмездия. Удирали одновременно, о чем свидетельствуют даже календари, оставленные фашистскими агентами на своих квартирах. В Тебризе, например, во всех квартирах сбежавших немецких резидентов календарь так и застыл на дате 25 августа 1941 г.: после 25 августа уже некому было переворачивать календарные листки. Немецкие „коммерсанты“ бежали из Тебриза, из Миане, из Хоя, из Пехлеви, бросая в пути даже собственные средства передвижения. Не желая оставлять свои машины, фашисты прокалывали шины, снимали колеса, карбюраторы, на тысячи кусков разбивали в кузовах приборы и стекла. В квартирах тоже уничтожали все, что попадалось под руку: ломали карандаши и ручки… разбивали электрические лампочки»[376].

В самой Германии также не ожидали такого поворота событий. Между тем сведения о том, что союзники готовят операцию против Ирана, поступали в Берлин задолго до ее начала. Причем эта информация исходила не только от агентов абвера и СД, но даже из официальных каналов. Еще 30 июня 1941 г. корреспондент газеты «Франкфуртер Цайтунг» сообщал из Стамбула, что в Иране «действительной целью британской дипломатии является восстановление сухопутной связи с советской армией», а 3 июля агентство ДНБ передавало, что «хорошо информированные круги считают неизбежным занятие англичанами иранского нефтяного центра Абадан»[377].

Можно предположить, что Берлин, опираясь на эти сообщения, допускал возможность оккупации Ирана английскими войсками, но никак не ожидал ввода в страну советских войск. Поэтому участие Красной Армии в августовских событиях стало полной неожиданностью для Гитлера. Шеф 6-го управления РСХА В. Шелленберг писал по этому поводу: «Немецкое руководство не могло понять, как русские смогли при столь напряженной обстановке на своем Западном фронте в августе 1941 г. высвободить силы, чтобы совместно с англичанами оккупировать Иран»[378].

Более того, получив известие о вступлении войск союзников в Иран, в Берлине поначалу наивно верили, что иранская армия окажет достойное сопротивление противнику. Узнав о начале операции, Гитлер с вожделением ожидал кровопролитных сражений. Засады, перестрелки на горных серпантинах, массовые акты самопожертвования, когда иранские солдаты бросаются под легкие советские танки, а самолеты со звездами горят на дне глубоких ущелий, мерещились германскому вождю. Он искренне верил в то, что СССР и Англия хотя бы на месяц увязнут в Иране, а это непременно отразится на положении на других фронтах. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Каково же было разочарование фюрера, когда он узнал о том, солдаты иранской армии разбегались при первой же встрече с советскими войсками.

Глава 16

«Освобождение» продолжается

Реакция иранцев на акцию, предпринятую Англией и СССР 25 августа, была неоднозначной. Некоторые из них так опасались грабежей и погромов, что прятали в своих подвалах все ценные вещи, вплоть до столов и стульев. Находились и те, кто принялся срочно изучать русские слова, особенно те, которые «любит товарищ Сталин». «Если кому дорога своя жизнь, то советского вождя надо будет называть не иначе как отцом всех народов или ясным солнышком, а иначе большевики всех поставят к стенке» — такие слухи один нелепей другого разносились по Ирану.

«Вполне уместно вспомнить, каковы были мнения людей в шахриваре 1320 г. до прихода русских войск. Люди испытывали сильный страх и думали, что, когда придут русские, начнутся убийства, насилия и разбой. Эти мысли распространяло среди населения старое правительство и специальные учреждения», — писалось впоследствии на страницах «Сетаре»[379].

Интересные воспоминания на этот счет оставил Виктор Робсман — очевидец тех событий, явно не симпатизировавший СССР: «Коммунисты возлагали большие надежды на то, что нищета и бедность помогут им овладеть страной. Они открыто признавались, что Иран могут взять голыми руками. Для них не было никаких сомнений, что все нищие, бродяги, паралитики, калеки и слепцы побегут навстречу с портретами Ленина и Сталина. Но все произошло наоборот. Чувство страха, связанное у всех с понятием о коммунистах, охватило персов, когда стало известно, что советские войска перешли персидскую границу. Нельзя было понять, чего больше боялись персы: бомб, падавших на их тихую, уснувшую землю, или людей, бросавших эти бомбы. Было жалко смотреть на кричавших среди улицы персов: „мордем!“, что значит: „я уже умер!“. По всем дорогам, по тропинкам хоженным и нехоженным, можно было встретить толпы бедняков, уносивших от коммунистов свои кастрюльки, самовары и ковры. Пастухи угоняли стада в горы, потому что никто не хотел променять своих баранов на социализм. Вместе с персами, во второй раз, бежал тогда и я от большевиков из Северного Ирана в Южный, оккупированный союзными войсками»[380].

Таким настроениям содействовала и германская пропаганда. Муссировались следующие тезисы:

• Иран будет разделен между СССР и Англией.

• Англичане и русские развернули жесточайшие репрессии против иранцев.

• Вслед за оккупацией Ирана русские и англичане введут войска в Афганистан и попытаются изгнать из него немцев и итальянцев.

• Немецкая армия начнет поход за освобождение Ирана и Афганистана.

• Исламские страны могут получить помощь только от Гитлера, так как большевики являются безбожниками, уничтожившими все мечети.

• Немцы, когда завоюют СССР, создадут на его территории независимые мусульманские государства — Хиву и Бухару.

Действительно, после того как Красная Армия заняла Ардебиль, среди местного населения воцарилась паника. По городу ползли зловещие слухи. Рассказывали о том, что красноармейцы силой вводят советскую власть и во всем Азербайджане расстреливают помещиков и аристократов. 25 августа закрылись все магазины и прекращена всякая торговля. «Из бесед с нашими проверенными людьми ясно, что настроения коренного населения г. Ардебиля прогерманское… распространяются слухи, что премьер-министр Турции Исмет-паша выступил где-то с заявлением о том, что поскольку Советский Союз нарушил нейтралитет Ирана, то Турция на основании договора, заключенного между Турцией, Ираном и Афганистаном, выступит войной против Советского Союза и в ближайшие один-два дня освободит Иран от советских войск… ведутся нежелательные нам разговоры, что якобы с приходом Красной Армии прекратилась выпечка хлеба, что населению придется умирать с голода и т. п.», — сообщал из Ирана заслуживающий доверия источник[381].

Прогерманские элементы вели среди населения пропаганду о том, что после того как вся территория Ирана будет оккупирована Красной Армией, большевики присоединят его к закавказским республикам, всех мужчин угонят в Россию осваивать Сибирь, а женщин поместят в гаремы.

Надо, сказать, что женский вопрос всегда имел особую остроту на Востоке. Германская агентура, учитывая силу древних обычаев иранцев, запугивала их тем, что большевики будут силой срывать чадру с женщин, а тех, кто не подчинится, «передадут в общественное пользование»[382].

«В России народившиеся девочки и мальчики воспитываются не родителями, а в особых местах и по достижении совершеннолетия соединяются и ведут беспорядочную половую жизнь. Коммунисты всегда ведут себя таким образом: сначала убивают царя, затем начинают гонения против религии, преследуют духовенство и разрушают церкви», — подобным образом рассуждали запуганные германской пропагандой иранцы.

Поэтому и были пустыми города. Население в страхе укрылось в своих убежищах, а часть ушла с иранской армией в горы. Вспоминает красноармеец П. М. Полуян: «Когда мы подошли к окраинам города, на нас смотрели с обеих сторон улицы сотни слепых мазанок, построенных из глины и соломы, крыши у всех плоские, окон не видать, видимо, они у них смотрят вовнутрь двора. Все они стояли в ряд, как молчаливые нищие. Не слыхать человеческой речи, вокруг все тихо, такое ощущение, что люди вымерли, собаки и те молчат. Удивляясь безлюдности улиц, продолжали двигаться к центру города. Центральная улица тоже безлюдна, дома на ней в основном одноэтажные, из коричневого туфа, ставни окон закрыты, закрыты и двери. На дверях магазинов замки. На узкоколейке стоит трамвай-конка, ни лошади, ни хозяина нет. У себя на Родине редко кто помнит такой вид транспорта. Мы прошли до конца улицы. С левой стороны стоит мечеть, которая тоже закрыта. Было ощущение, что весь город вымер. Не встретив ни одного живого человека, мы вернулись из увольнения к себе в часть. На вопросы товарищей, что мы видели, отвечали, что нам никто не повстречался, город, видимо, перед нашим вступлением в Иран весь эвакуировался»[383].

Житель г. Решта некий Кязым, скупая в Ардебиле старую поношенную одежду, при своем общении с населением распространял всевозможные небылицы: проживающие в Иране евреи по указанию советских войск будут красть иранских детей и уничтожать их с целью вызвать этими действиями революцию в Иране.

Один купец в Тебризе, контролировавший в городе торговлю сахаром, чтобы вызвать возмущение населения приходом Красной Армии, запретил продажу этого продукта. По его указанию имевшийся на складах сахар был втайне переправлен в южные районы Ирана, там, где не было советских войск.

Зная о подобных настроениях, союзники с целью пресечения возможных провокаций во всех занятых городах установили комендантский час: запрещалось хождение по улицам группами и появление на них после 21 часа, закрывались рестораны, столовые, чайханы, разного рода увеселительные заведения, населению отдавался приказ сдать имевшееся у него огнестрельное и даже холодное оружие[384].

Из приказа по гарнизону г. Пехлеви от 29 августа 1941 г.: «Город объявляю на военном положении. Хождение по городу разрешаю до 21 часа. К этому же времени должны быть закрыты все увеселительные заведения, рестораны, столовые и чайханы. Всему населению к 17 часам 31 августа 1941 г. сдать имеющееся у них огнестрельное и холодное оружие коменданту города в военном городке. При обнаружении оружия после указанного срока виновные будут подвергаться суду военного трибунала»[385].

Из приказа по городу Ардебиль от 27 августа 1941 г.: «Город Ардебиль объявляю на военном положении. В городе и его окрестностях произвести тщательную светомаскировку.

На улицах и окрестностях города запрещаю собираться группами и появляться на улицах поодиночке с 8 часов вечера до 6 часов утра по бакинскому времени.

Всем гражданам, имеющим огнестрельное или холодное оружие, сдать в течение 24 часов с момента появления приказа […].

Все лица, замеченные в нарушении общественного порядка, как-то: грабеж, воровство или насилие населения, а также за переход линии фронта будут подвергаться революционной законности военного времени»[386].

О том, что в те дни происходило в Иране, вспоминает участник иранской операции И. Ляхович: «Несмотря на враждебность части населения, нами не принимались карательные меры, чтобы не давать повод для ответных мер и восстановления против себя ещё большего числа населения. Расчёт оказался правильным, население нам поверило, и со временем конфликтных ситуаций не было вообще […] военнослужащим всех рангов запрещалось покидать пределы своих расположений, посещать общественные места, в частности магазины, базары. В этих местах легко спровоцировать конфликтную ситуацию с целью расправы с военнослужащими. Ведь не секрет, что мусульманская религия нетерпима к иноверцам. А это тот горючий материал, который сразу от искры подстрекателя даёт пламя всеобщего возмущения. Базар не для армейцев — это дело полиции, их внутреннее дело»[387].

С первых же дней пребывания в Иране советские политработники начали мощную пропагандистскую кампанию. Командование Закавказского фронта поставило перед политорганами задачу развернуть широкую разъяснительную работу среди местного населения. В числе основных задач определялись: обеспечение лояльности населения к советскому военному присутствию и предотвращение возможных конфликтов в районах дислокации воинских гарнизонов.

Только за время вступления частей Красной Армии в места дислокации были распространены миллионы листовок на персидском, азербайджанском, армянском, русском и французском языках с текстами ноты правительства СССР шаху Ирана и обращения советского командования к иранскому народу, в которых разъяснялись цели вступления союзных войск в Иран. Листовки разбрасывались с автомашин, раздавались с рук, часть листовок распространялась прямо с неба — летчиками 26, 133, 134, 135, 245-й авиадивизий[388].

Рабочие фабрик и заводов, голодные и бездомные люди, интеллигенты, таившие в груди страстное желание свободы, собирались в группы, делились мыслями, жадно читали эти листовки и готовились к дальнейшим действиям.

ЛИСТОВКА «ОБРАЩЕНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ ИРАНА»[389]

Иранцы! Вы должны знать правду о том, какими делами заняты немцы в Вашей стране.

В прошлом году они организовали заговор для свержения иранского правительства и в этих целях истратили более 3 млн риалов. Почему они израсходовали так много денег для этого заговора, какие цели они имели? Конечно, гитлеровские шпионы, которые сеяли в Иране семена волнений и смуты, о благополучии и счастье иранцев не думали. Они хотели втянуть Иран в войну против СССР для того, чтобы залить поля Ирана кровью иранских сыновей, для того, чтобы получить возможность вывозить в Германию из Ирана еще больше пшеницы, хлопка, риса, шерсти, кожсырья и фруктов, а вас оставить без хлеба и одежды.

Кровожадный Гитлер хочет превратить Иран в плацдарм войны против Советского Союза, являющегося другом Ирана, и создать угрозу военного нападения на южные границы СССР.

Германское посольство в Тегеране в своих помещениях приготовило склады оружия и взрывчатых веществ. В горах, расположенных в окрестностях Тегерана, немцы под видом охоты занимаются военной подготовкой. В «клубе немцев» в Тегеране немецкие дипломаты проводят организованные собрания германских подданных для обучения шпионажу и диверсиям.

Во многих городах Ирана немцы создали свои тайные военные организации. Сами немцы выдают себя за инженеров, купцов, туристов, но все они в действительности являются шпионами и врагами народов Ирана и Советского Союза.

Бывший служащий германского посольства в Тегеране немец Вольф в Пехлеви является главарем немецких шпионов на севере Ирана. Немец Шюнеман является главарем немецких шпионов и бандитов на юге Ирана. Начальник отделения германской тайной полиции в Тегеране немец Гамотта со своим заместителем Майером — служащим конторы «Иранэкспресс» — организовали группы немецких шпионов для осуществления взрывов и поджогов в Иране и в СССР. Сейчас они намерены совершить в Иране антинародный фашистский переворот.

Кроме того, механик одного крупного имения в Бендер-Гязе Траппэ, представитель заводов Круппа Артиль, представитель компании «Сименс» фон Раданович, механик порта Пехлеви Регенган, заведующая отделом министерства финансов Ирана немка Гольденбург, технический директор типографии меджлиса Отто Мозер и другие также являются немецкими шпионами в Иране.

Таковы эти фашистские специалисты гитлеровской Германии, которые хотят создать провокации на ирано-советской границе. Эти немцы хотят вызвать среди вас смятение, втянуть вас в преступление и обречь вас на голод и рабство. Они готовятся совершить фашистский переворот, чтобы напасть со стороны Ирана на СССР.

Гитлеровские бандиты нагло хвастаются и болтают о том, что будто бы они достигли успехов в войне против СССР, на самом деле лучшие германские фашистские дивизии нашли себе могилу на полях сражений.

Гитлеровская Германия будет разбита.

Против фашистской Германии создан единый фронт народов Советского Союза, Великобритании и всех тех народов Европы, которые Германия обратила в рабство и подчинила себе. США оказывают Великобритании и Советскому Союзу активную и действенную помощь в войне против гитлеровского гнета и насилия.

Иранцы! Разве можно после этого терпеть интриги и провокации узурпатора и агрессора Гитлера, которые направлены против иранского народа и в то же самое время против великого Советского Союза? Нельзя терпеть эти провокации и интриги.

Иранцы будут действовать совместно с Советским Союзом против общего врага, т. е. против гитлеровской Германии. Согласно советско-иранскому договору, заключенному в 1921 г., Советскому Союзу дано право ввести в Иран свои силы для обеспечения своей безопасности. В § 6 советско-иранского договора, который был заключен в 1921 г., написано следующее: «В случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватническую политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России, и если при этом будет угрожать опасность границам РСФСР или союзных ей держав, и если персидское правительство после предупреждения со стороны Российского Советского правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы в интересах самообороны принять необходимые военные меры».

Народы Ирана! Наступил конец захватническим проискам Гитлера в Иране в отношении народов СССР.

Красная Армия — друг иранского народа — временно пришла в Иран согласно договору 1921 г. Советский Союз и Великобритания действуют совместно и уничтожают фашистскую опасность и угрозу в отношении Ирана и СССР.

Смерть гитлеровским шпионам, занятым подготовкой фашистского государственного переворота в Иране!

Да здравствует дружба Советского Союза с Ираном!

В некоторых городах красноармейцев встречали как освободителей. 2 сентября 1941 г. газета «Известия» писала: «Дети и старики, мужчины и женщины толпами выходят на дороги, стоят на улицах сел и городов, приветливо машут руками, папахами. Бойцов Красной Армии население Ирана встречает как друзей»[390].

В Тебризе, к примеру, советским войскам вообще был оказан радушный прием: выстроившиеся вдоль улиц жители города радостно приветствовали части Красной Армии[391]. И даже красовавшаяся на некоторых домах фашистская символика не портила впечатления.

Подобная картина наблюдалась и в Мешхеде — третьем по величине городе Ирана. Мешхед пользовался заслуженной славой, он был местом паломничества мусульман-шиитов, так как здесь находится гробница имама Резы. Здесь было довольно много выходцев из России. Судьба занесла их в Иран в далеком 1919 г. Бывшие участники Белого движения поселились в этом городе в надежде, что когда-нибудь власть в России сменится и они смогут вернуться на Родину. Сейчас они работали швейцарами, официантами в ресторанах, подметалами и вышибалами в чайханах, извозчиками, парикмахерами. Многие из них уже жалели о том, что покинули Родину, вспоминали свою молодость, родных, которые остались в России. Бывшие белые офицеры рассказывали, как обращались в советское посольство в Тегеране с просьбой вернуться на Родину. Ответ был один для всех — мы вам дадим визы возвратиться домой, но вас сразу отправят искупать свою вину в Сибирь, но Сибирь — край суровый и жестокий, оттуда не все возвращаются живыми. Были и такие, которые смотрели на советские войска с ненавистью и злобой. Для них солдаты Красной Армии были врагами даже сейчас, когда над общей Родиной нависла смертельная опасность. И все же их было меньшинство.

В Мешхеде пользовалась влиянием армянская община. Многие проживавшие в нем армяне изъявили желание добровольно вступить в Красную Армию и отправиться на советско-германский фронт[392]. «Бедняцкие слои населения г. Мешхеда открыто в групповых беседах выражают свои симпатии Советскому Союзу и Красной Армии», — сообщалось в одном из донесений советской разведки[393].

Что касается зажиточных слоев, то у них не было единого мнения в оценке августовских событий, В разведсводке № 0058 штаба 53-й Отдельной среднеазиатской армии отмечалось: «Крупное купечество в Мешхеде, настроенное против Советского Союза, разделилось надвое и одна часть ведет агитацию за поддержку Германии, а вторая за поддержку Англии» (так в документе. — А. О.)[394]. «По поведению и настроениям иранское население можно разделить на две группы. Одна из них — рабочие и беднейшие слои симпатизируют Красной Армии, другая — торговцы, чиновники и полиция частью симпатизируют Англии, частью Германии», — указывалось в другом донесении[395].

Характерно, что в том же документе отмечалось благожелательное отношение к советским войскам национальных меньшинств, и в первую очередь их средних слоев. Более того, говорилось о некоторых негативных последствиях подобной реакции: «Беднейшая часть туркменского населения считает, что с приходом Красной Армии будет установлена Советская власть, но не понимает политики Советской власти. Самочинно разбирает хлеб из государственных складов, скот и расправляется с населением нефарсидской национальности. Все это может способствовать развитию грабежей и даже организации мелких бандитских групп, особенно среди туркменского населения»[396].

М. Дж. Багиров в шифрограмме И. Сталину таким образом обрисовал сложившуюся ситуацию: «По мере продвижения наших частей возникают вопросы, на которые прошу ваших указаний. Во-первых, появление наших частей на территории Ирана население, как правило, встречает с большим воодушевлением, но в то же время местные власти разбегаются. Наши же части не оставляют в крупных населенных пунктах своих представителей, которые обеспечивали бы порядок и нормальную жизнь. В результате имеют место факты: торговцы закрывают лавки, оставляя население без предметов первой необходимости. Во-вторых, за последнее время иранские власти усиленно вооружали кулачество и верхушки кочевых племен, а наши части, проходя через эти места, не производят изъятия оружия. Тем самым создается возможность организации всяких вооруженных выступлений в тылу наших частей. В-третьих, в связи с быстрым продвижением наших частей, военным работникам не удается как следует вести разъяснительную работу среди населения»[397].

Интересные воспоминания на этот счет оставил М. И. Казаков: «Различные слои населения Хоросанской и Горганской провинций реагировали на наш приход по-разному. Но если говорить о народе в целом, то он отнесся к вступлению советских войск спокойно, не ожидая и не видя в этом ничего для себя плохого. Разговаривая с простыми иранцами, мы убедились, что здесь правильно понимают наши цели. Правда, некоторая часть трудового населения — рабочие фабрик и сельскохозяйственные рабочие — ждала от нашего прихода значительно большего: они надеялись на ликвидацию эксплуататорских классов Ирана. Кое-где рабочие прямо спрашивали наших офицеров:

— Можно ли прогнать хозяина и взять дело в свои руки?

А бедняки-крестьяне ставили вопрос еще более категорично:

— Когда можно начать делить земли помещиков?»[398]

О том, что в Иране отдельные слои ждали от Красной Армии большего, а именно установления советской власти, говорили следующие высказывания среди местного населения:

«Мы не допустим ухода Красной Армии из Иранского Азербайджана, если уедете, и мы уйдем с Вами в Советский Союз»;

«Мы Красную Армию более двадцати лет ждем. Дождались, и дальше затягивать нечего. Даешь Советскую власть»[399].

Говоря о том, что жители Северного Ирана в целом благожелательно встретили части Красной Армии, еще раз скажем о том, что именно в этой части Ирана были сильны антишахские настроения. Этнические меньшинства, особенно азербайджанцы, жестоко страдали из-за персидского шовинизма. Север, традиционно самый образованный регион Ирана, регрессировал в результате проводившейся Реза-шахом тегераноцентристской политики. Шахские программы модернизации практически не затронули Азербайджан. За пределами Тегерана не было построено ни одного университета, крайне незначительным было число начальных и средних школ. Обучение, издание книг, газет и даже публичные выступления на родных языках — ассирийском, армянском, азербайджанском и курдском — были запрещены. Шах пытался дать этнически разделенной нации новую национальную идентичность, связанную с его персоной. Эта попытка привела к обратным результатам. Многие этнические группы оказались в бедственном положении из-за закрытия школ, преподавание в которых велось на их родных языках. В Азербайджане заправляли губернаторы-персы, большинство высоких административных постов также было занято персами.

Поскольку Тебриз раньше был главным иранским торговым центром, азербайджанский средний класс все больше возмущался шахским экономическим централизмом. Азербайджанская буржуазия, в свою очередь, была недовольна своей интеграцией в единую иранскую экономику, а точнее говоря — стремлением государства монополизировать распределение сельскохозяйственной продукции. Таким образом, Азербайджан не получил ощутимых выгод от экономической централизации, несмотря на то что провинция передавала тегеранскому правительству значительные налоговые суммы. Когда наводнение разорило Тебриз, Тегеран не оказал существенной помощи; город был вынужден сам оплатить ремонт старой плотины.

В начале Второй мировой войны голод опустошил Азербайджан, испокон веков считавшийся житницей Ирана. Если к тому же учесть огромные бюджетные ассигнования, предназначенные на строительство плотин в шахских имениях[400], то отношение азербайджанцев к Реза-шаху Пехлеви, а, следовательно, к приходу Красной Армии, станет вполне понятным.

Отметим и следующий фактор: среди иранцев было немало приверженцев коммунистических идей. В связи с эти вернемся на несколько лет назад. К середине 1930-х гг. в Иране уже существовали ячейки Иранской коммунистической партии. У ее истоков стояли местные интеллектуалы — Таги Эрани, Ирадж Искандари, Бозорг Алави. Втроем они издавали журнал «Донья» («Вселенная»), служивший рупором марксизма. В 1935 г. Эрани совершил поездку в Москву, во время которой убеждал руководство Коминтерна в необходимости помочь в строительстве коммунистического движения в Иране. И вскоре эту помощь получил. Коминтерн развил в Иране спонтанную, но довольно активную деятельность. В РГАСПИ удалось обнаружить интересный документ. Читаем: «Нам удалось послать туда (в Иран. — А. О.) одного работника. После неудачной попытки проникнуть в нефтяные промыслы он начинает развертывать легальную работу. Этому товарищу удается при помощи заведующего народным образованием одного города создавать группу из 35 человек из разных слоев населения. Руководство этой группы находится в руках наших товарищей. Нашему товарищу удается вести успешную антифашистскую борьбу среди учащихся и интеллигенции. Например, удалось выгнать одного фашиста, заведующего школой, не только из школы, но и из города»[401].

Тогда, в 1930-е гг., Реза-шах действовал на опережение. Не дожидаясь пока коммунисты пустят свои корни, он разгромил коммунистическое движение. Вспомним процесс «53-х», когда на скамью подсудимых были посажены видные иранские марксисты. Коммунистическая партия была разгромлена, но последователи К. Маркса в Иране остались. Они не высказывали свои взгляды, опасаясь неминуемого ареста. Теперь же, в августе 1941 г. они получили не только возможность пропагандировать свои идеи, но и воспылали надеждой провести в Иране необходимые преобразования, вплоть до социальной революции. В сентябре 1941 г. освобожденные из тюрем коммунисты даже обратились в Москву с просьбой восстановить деятельность Коммунистической партии Ирана[402].

В следующем году в Тегеране состоялась нелегальная конференция народной партии (Туде), на которой был избран руководящий комитет в количестве 15 человек. Он действовал до избрания на первом съезде партии (лето 1944 г.) Центрального комитета. Основными пунктами программы партии были: осуществление демократических свобод, укрепление политической и экономической независимости Ирана, установление дружественных отношений со всеми союзниками, проведение законов о труде и социальном страховании и др.

По докладам советского командования отдельные представители местного населения пытались, пользуясь обстановкой, поделить земли помещиков между собой и отобрать у владельцев их предприятия. Характерен случай с неким Агаевым. В ряде сел Карадага, где отсутствовали советские гарнизоны, выдворенцы из СССР Али Агаев и его ближайший сподвижник Расулов из числа лиц, недовольных местными властями, начали создавать «партизанские отряды». Разными обещаниями и провокационными действиями под видом установления советской власти им удалось собрать вокруг себя до 1000 крестьян, из которых часть была вооружена огнестрельным оружием разных систем.

Агаев разъяснял крестьянам:

«При Советской власти осуществляется подлинная свобода религии. Мечети, закрытые Реза-шахом, должны быть открыты. Всякие запреты на соблюдение религиозных обрядов отменяются.

Каждый призванный в Красную Армию сроком на 24 месяца будет иметь два месяца отпуска на праздники и два месяца в честь Сталинской конституции, причем возвратится домой с полным обмундированием и необходимыми вещами.

Не будет капиталистов, помещиков и купцов, крестьянские хозяйства останутся неприкосновенными.

При взимании с крестьян налога — масла и пшеницы, советская власть будет справедливо расплачиваться. За полкило масла будут выдаваться два кило сахара и пять метров мануфактуры и т. д.».

Обосновавшись в селении Сияруд, Агаев давал созданным им «исполкомам» указания о том, чтобы те «не обижали население», не брали взяток, соблюдали спокойствие и порядок, не допускали воровства, мирили враждовавших между собой крестьян, не пугали помещиков и духовенство и т. д.

Свои указания Агаев подписывал как «Представитель СССР», «Представитель Сталина», «Начальник партизанского отряда».

Оружие для «партизанского отряда» Агаев доставал путем добровольного сбора от населения, а еще чаще отбирал его у помещиков.

Иногда Агаев прибегал к довольно оригинальным, если не авантюрным, приемам. К примеру, для создания видимости наличия у него радиоприемника и непосредственной связи с СССР на стол, накрытый скатертью, он ставил телефон, проводил по стене провода, к концу которых прикреплял старую докторскую трубку и объявлял собравшимся, что принимает радиопередачи из СССР, что оттуда ему сообщают о разгроме германской армии, о том, что части Красной Армии находятся уже на подступах к Берлину. Для убедительности Агаев объявлял, что сегодня по радио будет передаваться музыка или пение и незаметно заводил находившийся у него под столом патефон.

Для воздействия на помещиков, уклонявшихся от сдачи ему оружия, Агаев сконструировал из проводов видимость электрической машины и пугал ханов пыткой электричеством.

В начале своей деятельности к Агаеву из Тебриза прибыл человек с приветственным письмом от некоего Сартиб-заде.

По словам Агаева, он не знал Сартиб-заде, отнесся к его письму с недоверием. Однако спустя две недели к Агаеву вторично явился от Сартиб-заде выдворенец из СССР некий Исмаил Мамедов, который, отрекомендовавшись представителем организации «Азади-ха» в Тебризе, убедил Агаева в недопустимости выступления его под лозунгами «Советской власти» и в необходимости выступить под лозунгами «Азади-ха», т. е. создания свободной народной власти.

Мамедов привез с собой для Агаева сведения о численности и расположении иранской полиции и жандармерии в Тебризе и разработал вместе с ним план похода и захвата полицейско-жандармских учреждений Тебриза. Полностью согласившись с установками Сартиб-заде, Агаев изменил свои просоветские лозунги и выпустил рукописные листовки с лозунгами «Азади-ха».

Затем Агаев от пропаганды перешел к конкретным действиям: с отрядом «партизан» занял селение Алямдар (в 12–15 километрах от Джульфы), арестовал начальника местной полиции, обезоружил восемь полицейских и приступил к подготовке похода на Тебриз.

Получив столь тревожные сведения, советские военные власти приняли ряд мер против своего «иранского друга». 6 января «партизанские» отряды после «разъяснительной» работы о вредности и провокационности их действий были распущены и разошлись по домам.

Арестованный начальник Алямдарской полиции был освобожден, а отобранное Агаевым оружие вернули полицейским. Сам Агаев 8 января прибыл в Тебриз. Для окончательной ликвидации последствий провокационных действий Агаева и Расулова в селениях Алямдар, Джульфа, Мандар советскими политработниками были проведены разъяснительные беседы[403].

Надо признать, что и в действиях красноармейцев имели место так называемые «перегибы». Так, в г. Ширван лейтенант Горошкин зашел в налоговую кассу, конфисковал имевшуюся там наличность, а затем раздал ее «беднякам»[404]. После того как части Красной Армии заняли г. Ардебиль, командир эскадрона капитан Близнец освободил из местной тюрьмы 400 заключенных, в том числе и уголовный элемент. Из освобожденных он организовал новую охрану, одновременно посадив в камеры ее бывших охранников — жандармов[405].

В том же Ардебиле особые отделы дивизий оперативно занялись выявлением лиц подлежащих аресту, в результате чего по городу была проведена серия арестов прогермански настроенных иранцев, так как самих немцев в Ардебиле обнаружить не удалось. Одновременно был проведен негласный учет всех владельцев радиоприемников, так как советские военные власти рассматривали их как потенциальных источников распространения разного рода враждебных слухов[406]. Безусловно, эти мероприятия не могли вызвать энтузиазма у местного населения.

Серьезная работа проводилась красноармейцами среди предводителей племени шахсеванов, которые завладели оружием, брошенным иранскими войсками во время отступления. Имелись опасения, что воинственные шахсеваны могут использовать это оружие против Красной Армии, ударив ей в тыл. Было отдано распоряжение о проведении разъяснительной работы среди шахсеванов, чтобы убедить их сдать доставшееся им оружие. Было выяснено, что количество шахсеванов, живущих в 32 кланах, составляло 40 020 человек, во владении которых находилось 21 490 верблюдов, 7967 лошадей, 595 200 овец, 50 260 голов крупного рогатого скота. Хорошо знавший предводителей шахсеванов еще по работе в органах государственной безопасности Азербайджана, М. Дж. Багиров предъявил им требование о сдаче оружия. Главы племен согласились с этим и в ответ получили приглашение приехать в Баку на встречу с руководителем советской Азербайджанской республики. Встреча вскоре состоялась, и ее результаты превзошли самые смелые ожидания: шахсеваны заявили М. Дж. Багирову, что у них вообще нет никаких связей с Ираном, тем более что часть их народа живет в Советском Азербайджане[407].

Глава 17

Реза-шах Пехлеви: к тактике «пассивного сопротивления»

Читатель может спросить — а что все это время делали в Тегеране? Неужели Реза-шах, потеряв все нити руководства армией, бросил ее и собственный народ на произвол судьбы? Неужели этот человек, ходивший всегда в военной форме и евший с солдатами из одного котелка, так легко опустил руки, сдавшись на милость победителям? На этот счет существует масса разнообразных, противоречащих друг другу версий.

Версия первая: Реза-шах с начала до завершения операции был не в себе, находился в прострации и ситуацию оценивал неадекватно. До самых последних дней операции он так и не понял того, что происходит за стенами дворца.

Версия вторая: Реза-шах, пытаясь использовать все возможные ресурсы для организации сопротивления, бросил все силы иранской армии на север, не считаясь ни с какими потерями.

Версия третья: Реза-шах думал только о личной выгоде, народ и страна были ему безразличны.

Версия четвертая: Реза-шах знал о том, что некоторые его военачальники связаны с англичанами и вряд ли иранская армия сможет сдержать наступление армий двух могущественных государств.

Версия пятая: Реза-шах стал жертвой подковерных интриг своих министров, убедивших его в том, что союзники никогда не решатся на применение силы.

Есть и другие версии и оригинальные мнения.

У неискушенного читателя, навеянного литературой эпохи «перестройки», сразу же появится соблазн провести параллели между И. Сталиным в июне 1941 г. и Реза-шахом в августе 1941 г. Сразу же отметем эти попытки. Советский вождь не был деморализован, как еще недавно утверждала «демократическая» пресса и иные литераторы. Уже с первых часов войны И. Сталин твердо держал в своих руках нити управления страной. Он принимал военачальников, хозяйственников, руководителей партии и правительства, пытаясь спасти ситуацию. Первые дни войны для И. Сталина — это нескончаемая цепь заседаний и совещаний. Да, он не сразу оценил масштаб происходящего, но нельзя говорить о том, что советский вождь сидел сложа руки.

А как же Реза-шах? Итак, начнем разбираться.

В первые часы военной операции союзников Реза-шах, этот некогда всемогущий правитель Ирана действительно не был готов принимать соответствующие контрмеры. Он не ожидал столь решительных действий со стороны СССР и Англии. Только этим можно объяснить, что в первые сутки он отдал войскам 14 противоречивых, исключавших друг друга приказов, которые создали неразбериху в частях и растерянность в иранском генеральном штабе.

25 августа в 15 ч. 30 мин. по распоряжению шаха состоялось чрезвычайное заседание парламента, на котором премьер-министр Али Мансур без лишнего пафоса сообщил депутатам о том, что вооруженные силы СССР и Великобритании перешли границы Ирана: «Воздушные силы СССР начали бомбардировать в Азербайджане открытые и беззащитные города, многочисленные войска направились из Джульфы в сторону Тебриза. В Хузестане английские войска напали на порт Шахпур и Хорремшехр и нанесли повреждения нашим кораблям, воспользовавшись тем, что эти корабли ниоткуда не ждали нападения. Английская авиация бомбардировала Ахваз, а крупные английские моторизованные части начали продвигаться со стороны Касре-Ширина к Керманшаху. Само собой разумеется, что везде, где нападающие силы столкнулись с иранскими войсками, прошли сражения (подчеркнуто мною. — А. О.). Правительство в целях выяснения причины и цели этой агрессии срочно приступило к переговорам»[408]. Сегодня уже невозможно понять — кривил душой Али Мансур или находился во власти самообмана. Как мы могли убедиться, иранская армия достойного сопротивления наступающим войскам не оказала.

Примечательно, что перед тем как произнести эту речь, Али Мансур, аргументируя тем, что иранское правительство вступило в переговоры с союзниками, предложил депутатам благоразумно воздержаться от комментариев в адрес Англии и СССР.

Лояльный к Реза-шаху меджлис разошелся, так и не высказав своего мнения. Это было неудивительно. Иранский парламент представлял собой типичное «церемониальное» учреждение. Его депутаты были лишены какой-либо инициативы. На каждом заседании разыгрывался привычный спектакль, где каждый знал свою роль — послушных солдат или строгого батьки-командира. Шах вносил законопроект, а депутаты единогласно голосовали. И даже сейчас, когда над их страной нависла серьезная угроза, они молча разбрелись, каждый по своим личным «неотложным» делам.

27 августа местные газеты опубликовали первую и единственную сводку генштаба иранской армии, в которой населению сообщалось о ходе сопротивления войскам союзников. В этот же день некоторые газеты поместили на своих страницах правила противовоздушной обороны[409]. Это было, пожалуй, все, что предприняли иранские власти.

Тем временем войска союзников продолжали победоносное шествие по территории Ирана, что и привело к падению правительства Али Мансура. 28 августа новое правительство во главе с видным иранским ученым-специалистом в области этнологии и филологии, профессором Тегеранского университета М. Форуги[410] отдало войскам приказ прекратить сопротивление[411]. Это решение было вынесено на обсуждение парламента в качестве голосования по вотуму доверия новому правительству и получило среди депутатов единогласную поддержку.

В этот же день иранцы направили послание A. A. Смирнову, в котором говорилось: «[…] иранское правительство с целью доказать свою добрую волю и сохранить добрососедские отношения не прибегло к войне. Несмотря на это, советские вооруженные силы стали развивать военные действия и бомбардировать города, причем иранские гарнизоны были, естественно, вынуждены в порядке самообороны оказывать сопротивление. Сейчас доводится до Вашего сведения, что иранское правительство, желая доказать свои миролюбивые намерения, дало указания правительственным войскам прекратить сопротивление и воздержаться от каких бы то ни было ответных действий»[412]. Аналогичное послание было направлено посланнику Великобритании Р. Булларду.

29 августа министр иностранных дел А. Сохейли направил в советское посольство еще одну ноту, в которой указал: «[…] К сожалению, согласно поступающим сведениям, советская авиация до сих пор не прекратила бомбардировки городов по всему северу страны, включая даже такие города как Казвин, Зенджан и Мешхед, а сухопутные войска продолжают двигаться вперед. Между тем английская армия на юге, как только получила извещение о прекращении сопротивления со стороны иранской армии, приостановила свое движение, и жизнь в тех районах вновь вошла в свою обычную колею»[413].

Главным организатором военного сопротивления советским и английским войскам отечественные историки считали Реза-шаха. По их мнению, получив сообщение о вступлении союзных войск в Иран, он приступил к организации активной обороны: были заминированы мосты на реке Аракс, к Тегерану была стянута вся иранская авиация, на подступах к городу расставлены пулеметы, а на крышах зданий — орудия зенитной артиллерии[414]. Приводились сведения, что по приказу шаха были подвергнуты репрессиям генералы, прекратившие сопротивление: военного министра А. Нахичевана за отдание приказа о прекращении огня уволили в отставку, а командующего ВВС, также отдавшего подобный приказ, убили.

У нас, однако, есть другие документальные материалы, которые вызывают серьезные сомнения в справедливости столь жестких оценок Реза-шаха. Начнем мы с предположения, что все вышеперечисленные меры были демонстративными, имеющими одну цель — сохранить в глазах простых иранцев репутацию Реза-шаха как защитника иранского суверенитета. Поэтому не вызывает удивления то, что среди иранских офицеров упорно циркулировал слух о том, как Реза-шах, отправившись 1 сентября на самолете в район боевых действий, лично застрелил в Ширазе одного полковника, посмевшего заявить шаху о необходимости сопротивления[415].

Постепенно придя в себя, Реза-шах взял курс на организацию так называемого «пассивного сопротивления», следуя которому монарх отказался взрывать мосты и автострады, остановил начавшуюся мобилизацию частного автотранспорта. Навстречу наступавшим союзникам он не перебросил верные ему резервные войска и не решился обратиться к вождям племен с призывом джихада. Реза-шах так и не выполнил угрозу развязать уличные бои в Тегеране. Солдатам и офицерам столичного гарнизона был отдан приказ разойтись по домам. Что касается факта большого скопления авиатехники в районе Тегерана, то это объясняется тем, что Реза-шах решил сохранить военную авиацию для будущего Ирана, так как если бы самолеты остались на аэродромах своего обычного базирования, то их наверняка уничтожили бы советские бомбардировщики. В случае же начала воздушных боев с авиацией союзников ВВС Ирана также ждала неминуемая гибель.

Нельзя не сказать о том, что после стремительного отступления воля к сопротивлению у иранских офицеров была окончательно сломлена. Об этом красноречиво говорят случаи массового пьянства среди иранских пилотов, расквартированных в Тегеране[416].

Тактика «пассивного сопротивления» заключалась в том, чтобы имитировать боевые действия с Красной Армией и британскими войсками. Нежелание кровопролития и осознание того, что в случае начала широкомасштабных боевых действий будут потеряны результаты реформ, проводимых им все предыдущие годы, вынудило иранского правителя склонить голову перед Англией и СССР. Он трезво оценивал перспективы вооруженной борьбы и поэтому избрал именно эту тактику.

Однако полностью отказаться от враждебных актов в отношении союзников шах не мог. Находясь под впечатлением успехов вермахта в 1939–1940-х гг. и отмечая тот факт, что в августе 1941 г. страны «оси» имели заметный военный перевес над антигитлеровской коалицией, Реза-шах считал, что после окончания войны, которая закончится если не сегодня, то завтра, ему придется держать ответ перед фюрером германской нации. Как-никак, а окончательная победа Германии в той ситуации казалась ему наиболее вероятной.

Военная машина, ведомая Гитлером, представлялась ему непобедимой, и поэтому он не верил, что Германия, напав на Советский Союз, может потерпеть поражение. Встретившись же с фюрером после завершения войны, он мог сослаться на то, что в условиях полного превосходства противника иранская армия пыталась оказать какое-то сопротивление союзникам, причем делала это в тяжелейших условиях борьбы на два фронта.

Интересные воспоминания на этот счет оставил генерал Хасан Арфа, бывший в то время начальником штаба вооруженных сил Тегеранского округа: «С самого начала было ясно, что шах не намеревался организовать реальную оборону и хотел только показать немцам, что Иран был принужден силой, для того, чтобы в случае победы Германии Иран не нес бы ответственности и с ним не обращались как с вражеской страной»[417]. В подтверждение этой версии генерал приводил конкретные факты: «Я предложил взорвать мосты и ночью выдвинуть части значительного тегеранского гарнизона в сторону горного района от Аракса и организовать там оборону, но шах отклонил этот план»[418]. Эти слова буквально подтверждают тезис о том, что Реза-шах избрал тактику «пассивного сопротивления».

Следуя тактике «пассивного сопротивления» и реализуя концепцию «третьей силы», Реза-шах в урегулировании ситуации активно использовал дипломатические средства. В первую очередь он рассчитывал воздействовать на Советской Союз и Великобританию через президента США, человека благоразумного и мудрого политика, как полагал Реза-шах.

Иранский посланник в Вашингтоне М. Шайесте, выполняя личный приказ шаха, приложил энергичные усилия в надежде склонить американцев поддержать Иран. 22 августа он обратился к госсекретарю К. Хэллу с просьбой повлиять на британцев[419]. Но в Вашингтоне, следуя популярной в те годы традиции изоляционизма, предпочли занять позицию невмешательства.

Ответ президента США на просьбу Реза-шаха о посредничестве между Ираном и союзными державами был весьма неопределенным и выражался лишь в нескольких благочестивых фразах. Ф. Д. Рузвельт в красочной форме выразил дружественное отношение к Ирану и не менее дипломатично уклонился от обсуждения вопроса об участии американцев в разрешении конфликта. В своем послании Реза-шаху он рассуждал о коварных планах Гитлера по захвату Европы, Азии, Африки и даже Америки. Ответ президента более походил на лекцию профессора Колумбийского университета, чем на речь политика, реально готового помочь. Одни общие слова и никаких конкретных обещаний.

Определенные надежды шах возлагал на соседнюю Турцию. Еще в 1934 г. иранский монарх посетил эту страну, причем это был его единственный официальный визит за рубеж, во время которого шах не исключал вероятности заключения военного союза, чего не произошло.

Ища поддержку со стороны «братской» Турции, иранское правительство опубликовало в прессе серию статей, в которых не только восхвалялись заслуги «отца всех турок» Кемаля Ататюрка, но и проводилась мысль об общности интересов Турции и Ирана[420]. Реза-шах надеялся получить дипломатическую поддержку со стороны турок, тем более что правивший в Турции режим он считал родственным. Как-никак, а в 1920–1930-е гг. турки выступали арбитром в ирано-афганских конфликтах, по турецкому образцу в Иране были отменены пышные феодальные титулы, введены фамилии и т. д. В сложившейся же ситуации Реза-шах пытался доказать союзникам, что Иран не одинок, что их военная акция вызвала волну возмущения в Турции и может толкнуть ее в объятия стран «оси». «Если иранское правительство будет согласно в принципе с предложениями советского и английского правительств и если у него будут разногласия лишь с условиями выполнения их, может ли иранское правительство рассчитывать на помощь турецкого правительства в том, чтобы добиться мирного разрешения этих вопросов», — с этими словами 22 августа иранский посол в Анкаре обратился к министру иностранных дел Турции Ш. Сараджоглу[421].

В Тегеране были осведомлены о том, что Турция, стремясь воспользоваться неблагоприятным для Советского Союза началом войны, вынашивала планы захвата Советского Закавказья. На турецкой стороне вблизи советской границы спешно проводились военные приготовления: строились аэродромы, шоссейные дороги, линии связи, создавались укрепленные районы. В общей сложности вдоль нее было сосредоточено 18 дивизий. Турецкие военные самолеты, проводившие разведку, систематически вторгались в воздушное пространство СССР. Имели место провокационные обстрелы турецкими военнослужащими советских пограничных нарядов.

Однако помочь Реза-шаху Анкара не решилась. Все попытки иранского лидера изменить ситуацию через турецкое правительство остались без внимания. До 25 августа турецкий министр еще давал какую-то надежду иранскому послу, что Турция поможет Ирану урегулировать все вопросы. Но уже в первые дни иранской операции он без обиняков заявил своему гостю, что видит в этом деле мало шансов на успех, ибо, по его мнению, «вступление союзных войск в Иран имеет чисто стратегический аспект»[422].

Подведя итог вышесказанному, мы можем категорично заявить, что Реза-шах никогда не был «пособником германских фашистов», как его любили изображать советские историки.

Об этом нам говорит даже нацистская пропаганда. В самый критический для Реза-шаха момент в Берлине стали упрекать его в трусости, непоследовательности, продажности и неумении организовать оборону Ирана. Нацисты с присущим им упорством убеждали иранцев, что шах является «ставленником британской короны» и что все зло и бедствия иранского народа происходят от шаха и англичан. Вещавший на персидском языке диктор берлинского радио язвительно сообщил иранцам, что их лидер бежал в Исфахан и тем самым бросил управление страной. Как уже говорилось, спецслужбы Третьего рейха готовили переворот в Иране, планировали физическую ликвидацию Реза-шаха, что также не позволяет говорить о нем как о гитлеровской марионетке. Интересно, что накануне вступления Красной Армии в Иран ответственный руководитель ТАСС Я. Хавинсон предлагал В. М. Молотову придать огласке информацию о подготавливаемом немцами антишахском перевороте, но последний не поддержал инициативу[423]. Без сомнения, это было сделано из тех соображений, что союзникам было выгоднее представить Реза-шаха как союзника Гитлера, а не как жертву германских интриг.

Для большей убедительности приведем еще один факт. В письме В. М. Молотову от 10 августа 1941 г. советский посол не только не называет Реза-шаха германофилом, но и обвиняет его в симпатиях англичанам: «Англичане в Иране прочно занимают основные экономические и финансовые позиции. Они руководят всеми действиями шаха, прямо или косвенно консультируя его во всех важных актах иранского правительства […]. Настоящее иранское правительство во главе с шахом, премьер-министром Мансуром и выполняющим обязанности мининдела Амери больше всего ориентируются на Англию. Англичане открыто говорят, что эти люди проанглийски настроены»[424].

Не приходится сомневаться в том, что Реза-шах действительно желал блага для своей родины и пытался только воспользоваться помощью Германии, которую та «благосклонно» предлагала его стране. Ему казалось, что он действует в интересах промышленного развития Ирана. С помощью Германии он построил дороги в Иране, модернизировал предприятия, пытался перевооружить армию…

Вспомним о том, что не только один иранский шах не смог вовремя рассмотреть в лице Гитлера угрозу человечеству. Слова восхищения германским фюрером звучали из уст английского политика, последнего премьер-министра Великобритании от либеральной партии Ллойд-Джорджа, драматурга Бернарда Шоу, норвежского писателя Кнута Гамсуна. Чего стоят только одни разговоры о Гитлере как о кандидате на Нобелевскую премию мира. А планы присвоить фюреру эту премию у политиков Запада действительно были!

Даже при учете всех обстоятельств мы не можем причислить Реза-шаха к яростным поклонникам Гитлера, коих в Европе и Америке 1930-х гг. было немало. Стремление во всем опираться на собственные силы, подозрительность, гордость за себя как за лидера древнейшего восточного государства, наследника Дария и Ксеркса были, пожалуй, главными чертами его характера. «Человек с очень твердым характером и большим умом» — таким видел Реза-шаха очевидец тех событий посол A. A. Смирнов[425], которого сложно заподозрить в симпатиях к иранскому монарху.

В отличие от многих европейских политиков и общественных деятелей, Реза-шах никогда не заискивал перед вождем германского фашизма. Он ни разу публично не высказал восхищения силой немецкого оружия, как это делали правители той же Турции[426]. Иранский шах стал жертвой обстоятельств, являвшихся результатом войны, так как Иран из-за своего стратегического положения не мог не стать яблоком раздора между воевавшими блоками. Союз Англии и СССР объективно требовал участия Ирана во Второй мировой войне в качестве перевалочной базы для военных поставок. Поэтому Реза-шаху, как и любому другому политику на его месте, вряд ли бы удалось оставить Иран в стороне от тех великих событий.

Тем временем союзники твердо шли к намеченной цели. Несмотря на начало переговоров с представителями шахского правительства, наступление вглубь иранской территории продолжалось.

29 августа передовые части советских и английских войск вошли в соприкосновение в районе Сенендеджа. А на следующий день, 30 августа, представители СССР и Англии вручили иранскому премьер-министру ноты своих правительств[427]. В советской ноте ввод войск объяснялся «подрывной работой немцев, захвативших командные посты по всему Ирану»[428]. В ноте также говорилось о том, что СССР и Великобритания согласны прекратить военные действия, но при этом иранское правительство должно выполнить следующие условия:

«а) отвести свои войска на юг от линии, проходящей через: Ушну, Хайдарабад, Миандоаб, Зенджан, Казвин, Хорремабад, Баболь, Зираб, Семнан, Шахруд, Алиабад. Районы, расположенные севернее этой линии, должны быть временно заняты советскими войсками.

Дать приказ своим войскам отойти на север и на восток от линии, проходящей через Ханакин, Керманшах, Курамабад, Машид-и-Сулейман, Хафт-Кель, Гахсерам, Рам-Хормоз, Бендер-Дилам. Районы, расположенные южнее и западнее этой линии, должны быть временно заняты британскими войсками;

б) выслать из Ирана в течение одной недели всю германскую колонию, за исключением состава дипломатической миссии и нескольких специалистов-техников, работа которых не связана со средствами сообщения или с предприятиями военного значения. Список остающихся немцев, в том числе членов и сотрудников миссии, должен быть согласован с советским правительством и британской миссией в Тегеране;

в) взять на себя обязательство не допускать в дальнейшем немцев на территорию Ирана;

г) взять на себя обязательство не создавать никаких препятствий для провоза через иранскую территорию товаров, включая военные материалы, предназначенные для Советского Союза и Великобритании, а также облегчать доставку таких товаров или материалов по шоссейным и железным дорогам, или по воздуху;

д) оказывать содействие органам СССР для развития нефтяного дела в Кевир-Хуриане […];

е) взять на себя обязательство придерживаться нейтралитета и не предпринимать ничего такого, что могло бы каким-либо путем нанести вред советским и британским интересам в конфликте, вызванном германской агрессией».

В свою очередь советское и английское правительства соглашались помочь Ирану в удовлетворении его экономических нужд и, «как только позволит военное положение», вывести войска с иранской территории[429].

Глава 18

Бомбардировка «беззащитных городов»?

30 августа иранское правительство ввело в Тегеране военное положение[430]. В этот же день была подвергнута бомбардировке столица Ирана. По мнению советских историков, эту «провокационную» акцию по приказу Реза-шаха предприняли иранские самолеты[431], что подтверждается материалами из Центрального архива Министерства обороны, согласно которым 30 августа ВВС Закавказского фронта боевых действий не производили. Только 31 августа советские самолеты поднялись в небо, да и то с целью разброса листовок[432].

Косвенные тому свидетельства мы находим в иранской прессе. 31 августа в местных газетах появилась заметка, в которой сообщалось, что «вчера утром два иранских самолета поднялись в воздух и летали над столицей, не получив разрешения от командования, ввиду чего зенитная артиллерия открыла огонь, чтобы вынудить их приземлиться»[433].

По-видимому, это был отчаянный поступок иранских офицеров-германофилов, выразивших таким образом протест против присутствия в стране войск союзников. Еще одним доказательством того служат данные советской разведки, согласно которым 30 и 31 августа с иранских самолетов над Тегераном были сброшены листовки, в которых говорилось, что «наши земли захватили войска Советского Союза и Англии»[434].

Факт бомбардировки столицы Ирана иранскими летчиками подтверждает корреспондент газеты «Бакинский рабочий», сообщавший в те дни из Тегерана: «…начальник иранской авиации отдал распоряжение завести самолеты в ангары, а летные части сосредоточить в казармах. Однако несколько летчиков заявили, что они не подчинятся приказу и будут действовать против английских и советских частей, и что они будут бомбардировать Тегеран… Есть основания утверждать, что указанные иранские летчики действовали по прямому подстрекательству германских фашистов»[435].

Мнимой бомбардировкой столицы воспользовалась германская пропаганда. 1 сентября 1941 г. диктор берлинской радиостанции передал на персидском языке сообщение о бомбардировке северо-западной части Тегерана, в результате которой погибли сотни людей, в том числе женщины и дети[436]. На следующий день, 2 сентября 1941 г. иранские газеты опубликовали на видном месте опровержение этой радиопередачи, в котором, в частности, говорилось: «…диктор берлинской радиостанции говорил о победе над врагами и давал какие-то обещания. Мы в связи с этим считаем необходимым заявить, что иранский народ не питает никакой ненависти и вражды к какому бы то ни было народу. Мы все время имели с Германией нормальные политические и экономические отношения, но мы с ней никогда не заключали специальных договоров, и мы не будем терпеть подобного рода измышления»[437]. Для многих это был неожиданный ход иранской дипломатии. В Иране впервые прозвучала острая критика гитлеровской политики.

«Бомбардировка открытых и беззащитных городов» — под таким заголовком газеты «Иран» и «Эттелаат» поместили 27 августа передовицы, в которых констатировалось: «Согласно полученным нами сведениям […] советская авиация бомбардировала большое число городов Азербайджана, в том числе Пехлеви, Газиян и Казвин. Во всех этих городах, являющихся открытыми и беззащитными городами, произведены большие разрушения и насчитываются многочисленные жертвы среди гражданского населения. В частности, вчера 15 самолетов бомбардировали г. Пехлеви и причинили большие повреждении. Эти сведения явились полной неожиданностью, ибо подобные действия, помимо того, что они являются агрессивными, противоречат всем правилам войны и морали»[438]. В этот же день иранское посольство в Москве направило в адрес советского МИД ноту, в которой, отметив, что «продвижению советских войск на территории Ирана предшествуют бомбардировки открытых городов и населенных мест, причиняя мирным жителям значительные потери», просило руководство СССР «незамедлительного распоряжения о прекращении бомбардировки иранских открытых городов и поселений»[439].

Среди историков развернулась нешуточная дискуссия по поводу бомбардировок иранских городов авиацией союзников. «В первый день вторжения бомбардировке были подвергнуты города Ардебиль, Ахар, Ахваз, Банаб, Бендер-Пехлеви, Маку, Мехабад, Мешхед, Резайе, Миандоаб, Миане, Решт и Хасан-Киаде. Как видно из списка, большая часть этих городов находится на севере Ирана и, соответственно, бомбардировалась советской авиацией. Это, однако, нисколько не свидетельствует о миролюбивом характере англичан, которые просто боялись повредить принадлежащие им нефтепромыслы, расположенные на юго-западе Ирана, куда они осуществили вторжение. Союзники просто копировали схему нападения Германии на Советский Союз», — предложил свою версию событий З. А. Арабаджян[440]. Факт бомбардировки иранских городов советской авиацией отмечается также в зарубежной историографии[441].

С такой постановкой вопроса не согласен Б. Х. Парвизпур, который вообще отрицал факт бомбардировки иранских городов советскими самолетами. «…Советское правительство, осуществляя ввод своих войск в Иран, поступало в соответствии с достоинством великой и могучей страны и стремилось, чтобы ввод советских войск происходил на началах гуманности. По признанию иранских источников, советские бомбардировщики не подвергали бомбометанию ни населенные пункты, ни солдатские казармы, чего нельзя сказать об англичанах»[442]. Эти слова Б. Х. Парвизпура находят косвенное подтверждение в ноте советского посла в Тегеране A. A. Смирнова, в которой тот сообщил министру иностранных дела Ирана А. Сохейли, что советское правительство отклоняет протест иранского правительства по поводу бомбардировки иранских городов и населенных пунктов, как совершенно необоснованный. «Советская авиация городов и населенных пунктов не бомбила», — было заявлено иранскому министру[443].

Так что же тогда произошло в Тегеране? Ответ на этот вопрос дают нам архивные материалы. Реальную картину произошедшего представляют прежде всего документы из фондов ЦАМО. Согласно им, оперативной директивой № 001 штаба Закавказского фронта от 23 августа 1941 г. перед советскими ВВС были поставлены следующие задачи:

«1) рядом последовательных ударов по аэродромам с рассветом 25 августа 1941 г. уничтожить авиацию противника на аэродромах: Маку, Хой, Тебриз, Ардебиль, Агар, Хиов, Решт, Тегеран и в других дополнительно установленных разведкой пунктах;

2) в случае оказания вооруженного сопротивления со стороны иранских войск уничтожить группировки противника в районах Маку, Хой, Урмия, Маранд, Тебриз, Ардебиль, Керганруд, Урмия, Решт, не допуская выдвижения их в северном направлении; во взаимодействии с наземными войсками — уничтожить живую силу и материальную часть противника на поле боя[…]

Исключить всякую возможность налета авиации противника на район Баку»[444].

27 августа, когда выяснилось, что иранские части оказывают слабое сопротивление и отходят на юг, оперативной директивой № 002 штаба Закавказского фронта были поставлены уже другие задачи:

ВВС фронта: «а) вести разведку до линии Мехабад, Сенендедж, Хамадан, Кишлан (50 км юго-восточнее Казвина), Рудесар, б) быть готовыми к действиям по аэродромам и живой силе иранской армии по особому распоряжению».

ВВС армий: вести разведку в границах армий и в случае сопротивления иранской армии уничтожать ее части.

Операцию первого дня по уничтожению авиации противника на аэродромах закончить ударом силами ВВС фронта по основным аэродромам в период с 19.30 до 20.00[445].

Из архивных документов следует, что советская авиация за время операции произвела 1514 боевых самолето-вылетов. В отчете о боевых действиях ВВС Закавказского фронта было приведено несколько примеров наиболее эффективных действий бомбардировщиков: «Решт — разрушен военный городок: казарма, в которой убито до 300 солдат, штаб, конюшня. Тебриз — уничтожена авиамастерская и выведено из строя семь самолетов противника»[446].

Таким образом, материалы из фондов ЦАМО позволяют согласиться с З. А. Арабаджяном, но с важными оговорками. А именно: ВВС Красной Армии наносили удары в основном по военным объектам, несмотря на то, что по первоначальному плану предполагались более массированные бомбардировки. Советское командование внесло разумные коррективы в ход операции и тем самым значительно снизило количество жертв не только среди иранских солдат и офицеров, но и среди мирного населения.

Так, уже в 01.00 25 августа по приказанию начальника генерального штаба полеты самолетов ДБ-3 над районом Тегерана без прикрытия истребителей были запрещены. К тому же все бомбардировки прекратились 29 августа, когда окончательно стало ясно, что иранская кампания выиграна Красной Армией.

В те дни в Тегеране поднялась настоящая паника. Из-за перебоев с горючим было нарушено автобусное сообщение. Многие жители, покинув столицу, стали искать убежища в окрестных деревнях. Причиной такого поведения служила германская пропаганда, внушавшая иранцам, что вступившие на иранскую землю войска союзников развернули невиданные репрессии. В период с 31 августа по 7 сентября в Тегеране не работали промышленные предприятия. Рабочие, заявив директорам фабрик, что «скоро придут советские и английские войска, и наши деньги пропадут»[447], отказались выходить на работу.

Тегеранцев пугала угроза голода, так как большая часть магазинов закрылась, и население стало испытывать трудности в приобретении продовольствия и товаров первой необходимости. Такое положение вынудило военного губернатора Тегерана объявить владельцам магазинов, что если они до 3 сентября 1941 г. не откроют без уважительных причин свои торговые точки, то будут привлечены к ответственности. Кроме того, правительство специальным постановлением разрешило свободу торговли за городской чертой и предоставило новые льготы булочным. Ввоз муки для Тегерана перестал облагаться какими-либо сборами, но зато ее вывоз был строжайше запрещен[448]. Только в результате этих мер удалось переломить ситуацию, и через несколько дней рынок вновь приобрел нормальный вид, а население стало возвращаться в столицу. Иранцы успокоились: призрак костлявой руки голода отступил.

Глава 19

Закат звезды диктатора

В положении, когда войска Англии и СССР демонстрировали безусловное преимущество над иранской армией, Реза-шах, следуя политике «пассивного сопротивления», сделал еще один шаг навстречу союзникам. По его приказу 1 сентября правительство Ирана согласилось удовлетворить их требования об отводе своих войск и высылке из страны всех немцев, за исключением сотрудников дипломатического представительства и некоторых технических специалистов, работа которых не имела отношения к средствам связи или военному делу. При этом оговаривалось, что иранское правительство примет меры к тому, чтобы отъезжающие германские подданные могли проехать без затруднений через районы, занятые войсками союзников. Иранское правительство взяло на себя обязательство не допускать впредь пребывания на иранской территории германских подданных. И что очень важно, оно изъявило желание оказывать содействие провозу товаров и военного снаряжения в СССР и Великобританию по шоссейным, железным дорогам и водным путем.

В этот же день Реза-шах принял A. A. Смирнова. Советский посол впервые озвучил идею подписания союзного договора между Ираном, Англией и СССР. «Договор содержит два основных пункта, которые заключаются в следующем:

1. Союзники гарантируют территориальную целостность и безопасность Ирана и будут своими военными силами защищать его неприкосновенность.

2. СССР и Англия приложат усилия к тому, чтобы оказать помощь Ирану в его развитии и процветании», — поделился планами своего правительства A. A. Смирнов.

Ответная реакция шаха превзошла все ожидания. «Наш союз будет, надеюсь, серьезным военным союзом (подчеркнуто мною. — А. О.), и нашей армии будет предоставлена возможность, если это понадобится, показать нашим общим врагам свое мужество, свою любовь к родине. Когда речь шла о Советском Союзе, мы не собирались показывать ему эти боевые качества иранской армии, так как мы знали, что Советский Союз не имеет территориальных притязаний, не посягает на нашу национальную независимость… Война идет пока далеко от наших границ, но если даже до того, когда противник может подойти к нам, понадобится наша помощь, мы всегда готовы с охотой пойти и исполнить наш долг»[449], — не без лукавства заявил иранский монарх. Тогда он еще не знал, что править Ираном ему остались считанные дни.

Тем временем гитлеровская Германия всеми средствами пыталась избежать интернирования союзниками своих подданных. 30 августа во время беседы с министром иностранных дел Ирана германский посланник Э. Эттель поднял вопрос об ответственности иранского правительства за жизнь немецких колонистов[450].

Сам Гитлер уделил внимание этой проблеме. 4 сентября 1941 г. фюрер выступил с угрозой организовать против англичан ответные репрессии.

«Нажим Англии и России на Иран, грубое нарушение ими суверенитета Ирана дает нам полное право провести репрессии против англичан на острове Джерси», — заявил он[451]. Одновременно прозвучали угрозы репрессировать 194 советских граждан, находившихся в Германии[452].

Конечно, этот демарш не оказал никакого воздействия на союзников. Добившись своих целей, их мало интересовала жизнь островитян, а тем более судьба двух сотен советских граждан, превратившихся в заложников войны. Более того, предъявив 6 сентября новые ноты иранскому правительству, они поставили перед ним еще более жесткие условия. Кроме удаления из страны германских подданных, не имевших дипломатические ранги, они потребовали закрытия германской дипломатической миссии и дипломатических представительств союзников и сателлитов Третьего рейха — Италии, Венгрии и Румынии.

Советская нота гласила: «[…] Для того, чтобы облегчить иранскому правительству решение вопросов, советские и британские войска воздержались от занятия Тегерана. Миссии держав „оси“ истолковали этот великодушный акт как признак слабости и воспользовались этим случаем для того, чтобы поставить иранское правительство в затруднительное положение, дискредитировать СССР и Англию и развернуть свою пропаганду как в Иране, так и через радиостанцию из Германии и Италии.

В связи с этим советское правительство вынуждено настаивать перед иранским правительством на необходимости высылки германской миссии, а также миссий, стоящих перед германским контролем, а именно — итальянской, венгерской, румынской. До окончательной высылки вышеуказанных миссий из пределов Ирана иранское правительство должно запретить им всякую курьерскую и шифрованную связь, пользоваться радиопередатчиками и установить строгий контроль над лицами, посещающими эти миссии, и их подозрительной деятельностью (так в документе. — А. О.) […]

Что касается германской колонии в Иране, то таковая должна быть передана в руки советских и британских властей с учетом особых случаев, которые могут быть определены советским и британским посольством в Тегеране…

Советское правительство согласно с тем, что запрещение въезда немцев в Иран относится только к периоду, в течение которого существуют враждебные действия с Германией.

При осуществлении транзита через Иран советских грузов и военных материалов будет учтена необходимость, чтобы внутренний товарооборот Ирана не был нарушен[…]

Советское правительство, после минования необходимости пребывания частей Красной Армии на территории Ирана, готово будет рассмотреть вопрос о возвращении вооружения иранской армии, которое до тех пор будет находиться на хранении у советских войск.

Что касается компенсации убытков, причиненных военными действиями и бомбардировками, то эта просьба не может быть удовлетворена, так как военные действия происходили лишь постольку, поскольку иранская армия оказала сопротивление нашим войскам»[453].

7 сентября торжественное событие произошло в Казвине. Состоялась встреча английских и советских войск. Конечно, по своим масштабам и исторической значимости она не может стоять рядом со встречей на Эльбе, но для 1941 г. это было уникальное событие. Советские солдаты попали в объятие британских. Еще несколько месяцев назад об этом нельзя было даже мечтать. Британцев представлял командующий английскими бронетанковыми войсками в Иране бригадный генерал Эльзебург, которого сопровождала группа офицеров. В честь их приезда командир танкового соединения советских войск полковник Синенко и полковой комиссар Шухардин дали ужин[454].

8 сентября 1941 г. Англия, СССР и Иран заключили соглашение, определившее дислокацию советских и английских войск на иранской территории. Согласно договоренности, части Красной Армии дислоцировались к северу от линии Ушну — Миандоаб — Зенджан — Казвин — Кередж — Хорремабад — Шахруд и в районе города Мешхеда, а английские — к югу и западу от линии Ханакин — Керманшах — Рам — Бендер-Дилам. На остальной территории расположились иранские войска, «…иранское правительство сожалеет, что правительства СССР и Англии не пожелали принять даже такого небольшого требования иранского правительства, как исключение из линии, определенной в своей первой ноте, городов Семнана, Шахруда, Казвина, Хорремабада и Дизфуля, хотя, по мнению иранского правительства, мотивов для отказа в этом требовании не было»[455], — с сожалением отмечался в иранской ноте факт очередной уступки союзникам.

8 сентября союзники также представили шахскому правительству список немцев, которых требовалось интернировать, а затем переправить в СССР[456].

В этот же день посол Ирана в Москве М. Саед, пытаясь смягчить ситуацию, поднял вопрос о заключении тройственного союза, заявив, что «если бы советское и английское правительства совместно предложили бы иранскому правительству заключить союз, то оно (иранское правительство) приняло бы такое предложение».

Англичане живо отреагировали на эти слова. «Поскольку иранская армия может представлять некоторую ценность, то было бы весьма целесообразным, если бы она находилась на стороне СССР и Англии и действовала против Германии. Заключение подобного союза оказало бы большое влияние на магометанское население Ближнего Востока, на Афганистан и на Турцию», — высказал точку зрения британцев на этот вопрос С. Криппс. Советская сторона воздержалась от комментариев. В. М. Молотов отказался сообщить мнение своего правительства, сославшись на то, что «поднятый вопрос совершенно новый и требует подробного изучения»[457].

Официальная реакция была несколько иной. Сделав вид, что не заметили иранских инициатив, союзники продолжали нагнетать страсти. 9 сентября, выступая в парламенте, У. Черчилль подтвердил требования союзников и заявил: «Мы настаиваем на передаче в наши руки всех немцев и итальянцев, проживающих в Иране, и закрытии враждебных миссий»[458]. В этот же день для немедленного интернирования подданных стран «оси» была создана специальная комиссия из дипломатических представителей СССР, Великобритании и Ирана[459].

В этой ситуации иранская дипломатия сделала опрометчивый шаг, дав повод И. Сталину и У. Черчиллю обвинить Иран в несоблюдении договоренностей. Дело в том, что 10 сентября 1941 г. в рупоре шахской политики — официозе «Эттелаат» появилась передовая статья под вызывающим заголовком «Скорбь населения», в которой было заявлено: «К сожалению, на сегодняшний день наше правительство было вынуждено закрыть германское, итальянское, румынское, венгерское посольства в Иране. Однако наши посольства в столицах соответствующих стран останутся работать по-прежнему и политические взаимоотношения между нами и этими странами также сохранятся»[460].

Позже выяснилось, статья была написана по личному указанию Реза-шаха. «[…] члены правительства ничего не могли предпринять для того, чтобы воспрепятствовать ее опубликованию. Если бы кто-либо попытался сделать, то он был бы немедленно посажен в тюрьму», — пытался оправдаться перед советским послом М. Форуги[461].

Уже на следующий день (11 сентября), выполняя указания премьер-министра, «Эттелаат» поместила заметку, в которой говорилось о необходимости «установить более тесное сотрудничество с британским и советским правительствами»[462]. Вечером этого же дня тегеранское радио передало опровержение на статью «Скорбь населения», указав, что она была опубликована без ведома правительства. Более того, с целью умиротворить союзников было принято решение закрыть на пять дней «Эттелаат»[463]. Никаких разъяснений при этом не давалось, но и так было понятно, что газета наказана за публикацию статьи прогерманского содержания.

Однако эти решения уже не могли повлиять на Англию и СССР. Они только усилили давление на иранское правительство. 12 сентября ими было заявлено, что дальнейшая задержка отправки германских подданных может привести к «самым серьезным последствиям»[464]. 15 сентября командиры частей Красной Армии, дислоцировавшиеся в северных областях Ирана, получили новые указания. 53-й ОСАА предписывалось 17 сентября выдвинуться на юго-восточную окраину Тегерана. Непосредственно в Тегеран должны были вступить войска Закавказского военного округа и одна английская бригада. Вступление было назначено на 15 часов 17 сентября.

Установить контроль над Тегераном было крайне важно: он был своего рода ключом ко всей иранской системе. Как город, где находилось правительство, как важный промышленный район, как центр с резиденциями иностранных держав он значил очень многое.

Между тем Гитлер перешел от угроз к действиям. 12 сентября он отдал приказ за каждого интернированного в Иране немца интернировать 10 англичан на острове Джерси и Нормандских островах, а их собственность распределить среди остального населения[465]. Этот приказ фюрер велел передать по радио и опубликовать в газетах. В общей сложности с острова Джерси в германские концентрационные лагеря было депортировано более 2000 мужчин, женщин и детей. Это опровергает расхожее мнение о том, что против британцев на оккупированных Нормандских островах немцы репрессий не проводили, а британские граждане если и попадали в немецкие концлагеря, то жили почти как на курорте.

Однако вернемся собственно к Ирану. В ответ на заявления Гитлера и действия иранских властей У. Черчилль обратился к И. Сталину, извещая правительство СССР о своем решении ввести войска в иранскую столицу и о том, что он направил соответствующие инструкции командующему английскими войсками в Иране. Английский премьер-министр просил правительство СССР дать такие же инструкции командующему советскими войсками в Иране[466]. Ответ, естественно, был положительным. Войска союзников начали продвижение к Тегерану, что было изменением их первоначального плана, по которому предполагалось расставить воинские части только вдоль дорог[467].

К этому времени Реза-шах, осознав крах своей политики «пассивного сопротивления», окончательно определился: чтобы сохранить монархию, есть только один выход — отречься. Ему было не просто смириться с мыслью, что придется расстаться с короной и троном. Как-никак, а он надеялся вписать свое имя в историю рядом с именами легендарных шахов, надеялся стать властителем дум будущих поколений. А сейчас власть, та власть, которую он еще недавно прочно держал в своих руках, ускользала от него. И все же Реза-шах решился на этот трудный шаг. 15 сентября он снял с себя полномочия главнокомандующего, а 16 сентября в обстановке приближения войск союзников к столице Реза-шах подписал акт отречения, передав престол своему старшему сыну Мохаммеду Реза[468].

В этот же день на чрезвычайном заседании парламента премьер-министр сообщил собравшимся о решении Реза-шаха и зачитал текст отречения: «Ввиду того, что за эти несколько лет я истратил все свои силы на управление страной и сейчас чувствую себя истощенным, я считаю сейчас своевременным, чтобы человек, более молодой, чем я, занялся делами, требующими непрестанного внимания и настороженности, во имя обеспечения благосостояния и счастья народа»[469].

Вспоминает очевидец: «…За считанные часы до появления советских войск ворота шахского дворца распахнулись. С воем сирены на улицу вырвалась полицейская машина. За ней последовал кортеж черных правительственных лимузинов. В окне одной из них мелькнул орлиный профиль шаха. Он только что отрекся от престола в пользу своего сына — Мохаммеда Реза-Пехлеви. Люди на тротуарах безучастно наблюдали за происходящим: народ, как говорится, безмолвствовал. Один из прохожих, поняв, что происходит, снял шляпу и поклонился мчавшимся мимо машинам»[470].

Естественно, что в сложившейся ситуации отречение было вынужденным, но одновременно и дальновидным шагом. Низложения шаха требовали англичане, уже в первые дни после начала иранской операции развернувшие мощную пропаганду за установление в стране «настоящего конституционного правительства». С учетом того, что у И. Сталина были свои виды на будущее Ирана, можно было только предполагать, кого союзники привели бы к власти.

Обратим внимание читателя на то, что значительную роль в отречении Реза-шаха сыграла не Москва, а официальный Лондон. С некогда всемогущим шахом Ирана перестали считаться, для британских политиков он перестал существовать. Англичане поддержали его решение отречься в пользу сына, наследника престола. Мы, мол, о нем хорошего мнения и обеспечим ему поддержку. И пусть Его Величество не витает в облаках, представляя, что у него есть какой-то иной выход. Во всяком случае, вскоре после отъезда Реза-шаха из Ирана премьер-министр Великобритании У. Черчилль заявил: «Мы его посадили на престол, мы его и сместили».

У. Черчилль не лукавил. Мохаммеда Реза англичане рассматривали как нежелательную кандидатуру на престол. Советская сторона не была столь категорична, но в принципе была готова поддержать британских союзников. Это хорошо видно из заявления В. М. Молотова, сделанного 12 сентября во время очередной встречи с С. Криппсом: «[…] если же английское правительство считает, что низложение шаха окажется в интересах обеих сторон и будет способствовать проведению намеченных обеими сторонами мероприятий, то это низложение будет правильным»[471]. Передав власть в руки своего сына, признаем, что сделано это было своевременно, Реза-шах смог в столь непростой ситуации сохранить династию Пехлеви.

Кроме акта отречения Реза-шах подписал еще один важный документ — акт об отказе от всего движимого и недвижимого имущества в пользу своего преемника. Последний, однако, передав все имущество государству, предпочел благоразумно отказаться от отцовского наследства. «Ввиду того, что мы сами стремимся к обеспечению благосостояния населения, мы решили подарить государству и народу уступленное нам имущество для развития земледелия, улучшения быта крестьян, реконструкции заводов, подъема национальной промышленности, облегчения жизни рабочих, расширения народного образования и здравоохранения», — объяснил Мохаммед Реза свой поступок в письме на имя премьер-министра[472].

Первоначально предполагалось, что бывший шах будет переправлен через Индию в Аргентину, где ему предписывалось прожить остаток своих дней[473]. Чем объяснить выбор этой южноамериканской страны, сказать трудно, но небезызвестный факт: именно в Аргентине после войны под разными вымышленными фамилиями скрывались избежавшие суда гитлеровские военные преступники. Именно в такой компании мог оказаться Реза-шах. Уезжая, он сказал своему сыну и наследнику Мухаммаду Реза-шаху: «Народ всегда знал меня как самостоятельного шахиншаха, хозяина своей воли, сильного, стоящего на страже интересов своих и страны, и именно из-за этой репутации, доверия и уважения народа ко мне я не могу быть номинальным падишахом захваченной страны и получать указания из рук русского или английского младшего офицера»[474].

17 сентября он выехал в Исфахан, затем отправился через Керман в Бендер-Аббас, откуда, казалось, благополучно сел на пароход, отплывший в Индию. Вместе с ним Иран покинули сыновья Али Реза, Махмуд Реза, Голям Реза, Хамид Реза и две дочери — Шамс и Фатима[475]. Немногочисленные верные сторонники шаха плакали, когда узнали, что тот увез с собой в небольшом горшочке несколько горстей иранской земли. Вернуться на родину он уже не рассчитывал…

В Индии Реза-шах прибыл в Бомбей, где должен был остановиться на несколько дней, а затем выехать через Сингапур в Аргентину. Однако здесь начались неприятности. Судьба преподнесла бывшему правителю Ирана еще один сюрприз. По примеру Наполеона его сослали на один из островов, близ африканского континента. Под британской защитой он был отправлен на остров Маврикий, а затем в Южную Африку. Умер шах в 26 июля 1944 г. в Йоханнесбурге[476] после трех лет скучной и обеспеченной жизни, о которой трудно сказать что-нибудь еще.

Забальзамировали и похоронили Реза-шаха в Египте. В последующие годы биографы непременно помещали в жизнеописаниях слегка шокирующие фото мумифицированного шаха, лежавшего в усыпальнице. В мае 1950 г. останки Реза-шаха были перевезены в Иран и преданы земле в местечке Рей, южнее Тегерана. На месте захоронения был воздвигнут мавзолей, который гражданам СССР долгие годы не рекомендовалось посещать. Впервые такая печальная традиция была нарушена во время визита в Иран в апреле 1968 г. председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгина, который возложил венок к гробнице Реза-шаха и осмотрел залы музея, где были выставлены личные вещи основателя династии Пехлеви[477].

Есть, правда, и неофициальная версия последних дней жизни Реза-шаха Пехлеви. Все знали, что он обладал отменным здоровьем, потому в неожиданную болезнь шаха верили с трудом. Ходили упорные слухи об его отравлении. Согласно легенде, в изгнание на остров Маврикий был отправлен двойник, а экс-шах мирно скончался от старости на побережье Каспийского моря, склонив голову на балюстраду фонтана и слушая чтение стихов Фирдоуси. Будучи полуграмотным солдафоном, он боготворил стихи[478].

Сохранилась еще одна легенда, связанная с именем Реза-шаха Пехлеви. Якобы, наблюдая за И. Сталиным, Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем во время Тегеранской конференции 1943 г., он произнес следующие пророческие слова: «Сейчас это могучие правители. Но придет время, и один из них умрет как собака, второй умрет легко и внезапно, а третий умрет в покое и богатстве, но лишенный власти…»

Сменивший Реза-шаха 23-летний сын Мохаммед Реза, принося 17 сентября 1941 г. в меджлисе присягу на верность иранской конституции, заявил в своей речи, что будет управлять страной на основании законов, принятых меджлисом. Впервые за много лет было восстановлено право меджлиса рекомендовать шаху кандидатуру на пост премьер-министра. При поступлении нового шаха на престол кабинет М. Форуги вышел в отставку и затем вновь пришел к власти в несколько измененном составе. Новое правительство в опубликованной им программе обязалось поддерживать тесные отношения с союзными странами, провести судебные, финансовые и экономические реформы, реорганизовать вооруженные силы, полицию и административный аппарат, закончить начатое строительство железных дорог, развивать национальную промышленность, сельское хозяйство, просвещение, здравоохранение и т. п.[479].

Глава 20

Красная Армия в Тегеране

Истории было суждено, что в день, когда Реза-шах покинул столицу, в Тегеран вступили советские войска.

Переброска советских войск в Тегеран были осуществлена двумя способами. Моторизованный отряд 39-й кавалерийской дивизии под командованием капитана Аршинова и бойцы одного горнострелкового полка 68-й дивизии были переброшены к иранской столице по железной дороге. В течение ночи 17 сентября железнодорожный эшелон достиг ближайшей к Тегерану станции и разгрузился там. А в 10 часов утра отряд 53-й ОСАА вступил в столицу. Ровно в 15 часов туда же вошла механизированная группа 24-й кавалерийской дивизии Закавказского военного округа в составе 54-го механизированного полка, 24-го танкового полка и бронеэскадрона.

Как встречали жители Тегерана красноармейцев? В одной из книг мы находим описание этого события: «В четверг, семнадцатого сентября, когда советские войска вступили в Тегеран, улицы были переполнены народом. Тысячи людей встречали советских бойцов и командиров рукоплесканиями и восторженными приветствиями. Стройные ряды советских воинов, двигавшихся по широкой Кереджской дороге, их строгая выправка, бодрый вид, загорелые вдумчивые лица олицетворяли собой мощь и духовную силу представляемой ими советской страны.

В город входила не обычная армия. Эта армия несла народу весть о новом мире, новой жизни, которая до сих пор казалась миллионам трудящихся людей прекрасной, но далекой, неосуществимой мечтой.

Поэтому весь трудовой люд следил за могучим маршем этой армии. Десятки тысяч людей толпились на тротуарах, на балконах и крышах домов, взбирались на стены, на столбы, чтобы вдоволь налюбоваться армией свободной страны, поглядеть в лица советских воинов, в которых труженики столицы узнавали своих далеких, но родных братьев.

— Зиндебад эртеши сорх! Да здравствует Красная Армия! Ур-ра! — раздавались со всех сторон радостные крики.

Кто-то, вырвавшись вперед, осыпал проходивших воинов цветами»[480].

На следующий день (18 сентября) в газете «Правда» появилось краткое сообщение ТАСС: «Сегодня советские войска вступили в Тегеран». И больше никаких комментариев.

В этот же день в Тегеран вступили англичане. И предъявили свои претензии: почему советские войска оказались в Тегеране раньше обусловленного времени? Красные командиры объяснили это энтузиазмом личного состава. Послушаем М. И. Казакова: «Я рассуждал по-солдатски: прибыли раньше срока — и молодцы. За всю мою многолетнюю военную службу мне никак не удается вспомнить хотя бы один такой случай, когда старший начальник проявил бы недовольство досрочным выполнением его приказа»[481].

«Иранское правительство очень медленно действовало в выполнении взятых на себя обязательств по выселению немцев и их агентуры из Ирана. Это привело нас к убеждению, что иранское правительство действует недостаточно искренне», — разъяснил М. Форуги причины ввода войск советский посол[482]. Вряд ли эти слова удовлетворили премьер-министра. Но и занимать принципиальную позицию в сложившейся ситуации было по меньшей мере неблагоразумно. М. Форуги оставалось только просить, что он и сделал, в очередной раз призвав к милости союзников. «Однако я Вас прошу, — если Вы собираетесь еще что-либо предпринять против нас, то прошу Вас делать это не помимо нас, а вместе с нами», — с этими словами обратился М. Форуги к A. A. Смирнову[483].

Что увидели красноармейцы в Тегеране? Тогда это был типично восточный город: улицы как всегда полны праздными людьми, на них прогуливаются нарядные красивые женщины, а между ними бродят оборванные нищие. Со всех сторон торговцы различными восточными сладостями. Но лучше всего Тегеран характеризовала его архитектура. Наряду со старыми обветшалыми зданиями можно было увидеть трехэтажные особняки. Если север говорил уже о какой-то цивилизации, то на юге города царило средневековье. Рабочие и городская беднота жили в ужасных условиях. Значительная часть их ютилась даже не в глиняных лачугах, а в вырытых в земле крытых ямах, в страшных антисанитарных условиях. Такая картина предстала перед глазами солдат и офицеров Красной Армии. Одним словом — город контрастов. И самая большая проблема Тегерана — отсутствие чистой воды. Большинство населения было вынуждено пользоваться грязной арычной водой, пускаемой раз в две-три недели по арыкам, которые служили местом свалки мусора и нечистот.

Но не проблема водоснабжения беспокоила тогда советское командование, а деятельность прогерманских и союзных Германии сил. Поэтому столь оперативно, в течение двух дней из Ирана были высланы дипломатические миссии Германии, ее союзников и сателлитов: Италии, Румынии, Венгрии и Болгарии. Накануне своего отъезда из страны германские дипломаты, рассчитываясь за аренду квартир, заплатили хозяевам за две-три недели вперед. При этом они намекали иранцам на свое скорое возвращение, говоря при этом: «кто останется верен нам, поощрим, а кто предаст, накажем»[484]. Эти слова иранцы передавали из уст в уста, и надо сказать, что на многих такая пропаганда действовала. В иранском обществе еще была сильна вера в непобедимость германского фашизма.

Д. С. Комиссаров, выполнявший в те дни обязанности пресс-атташе советского посольства в Иране[485], следующим образом характеризовал сложившуюся обстановку: «Неслучайно газеты не сообщали о том, что иранское правительство порвало дипломатические отношения с фашистскими государствами. До сих пор в устной форме руководящие работники Ирана сожалеют, что им пришлось попросить из Ирана немцев. Все это является свидетельством того, что иранское правительство даже после того, когда наши и английские войска вошли в Тегеран, продолжает по мере возможности лавировать между СССР, Англией и Германией»[486].

Следует сказать, что во время операции по удалению из Ирана немецких дипломатов произошло несколько неприятных инцидентов. Если верить иранской стороне, то в пути красноармейцы отделили от колонны сопровождавших ее иранских чиновников[487], а по прибытии в Тебриз не разрешили им следовать дальше до ирано-турецкой границы и заставили вернуться в Тегеран. Шведская дипломатическая миссия, взявшая под свою защиту интересы Германии и Болгарии, даже заявила протест по поводу того, что германские дипломаты вместе с женщинами и детьми были остановлены на ирано-турецкой границе, где советские служащие отобрали у них все принадлежащее им имущество[488].

По данным же посольства СССР в Тегеране, советские военные власти не только не чинили какие-либо препятствия иранским чиновникам, но и всячески стремились облегчить им путь следования, предоставляя по их желанию места отдыха в гостиницах даже в тех случаях, когда обстоятельства вынуждали красноармейцев использовать в качестве ночлега свои автомашины. Как утверждалось в советской ноте, «весь дипломатический и недипломатический состав миссии был пропущен в Турцию со всеми дипломатическими машинами и багажом даже без какого-либо досмотра»[489].

Как ранее говорилось, со дня удаления дипломатических миссий Германии и ее сателлитов защиту германских и болгарских интересов взяла на себя шведская миссия. Японская миссия, в свою очередь, взяла на себя защиту интересов Италии и Румынии.

Продолжением этого курса стали события 23 сентября 1941 г., когда из Германии, Италии и Румынии были отозваны дипломатические миссии Ирана. Еще через несколько месяцев, в июне 1942 г., иранское правительство прекратило телеграфную связь со странами «оси», включая их колонии и протектораты.

Если сотрудников германской дипломатической миссии выслали из страны, то с остальными немцами было решено поступить иначе. Некоторое время германские подданные находились во дворе миссии. Сюда немцев свозили со всех иранских городов и селений. Затем определенную часть из них доставили на площадь железнодорожного вокзала, передали советским конвоирам и отправили в Казвин, в штаб советских войск в Иране. Прошло еще немного времени, и около 100 немцев оказались на территории СССР, где каждым из них занялись компетентные службы. Судьбу еще 300 интернированных решали англичане.

Обратим внимание на важное обстоятельство. После проведенной акции не все немцы покинули Иран. Тем из них, кто по различным причинам избежал высылки и не получил разрешения на жительство от союзников, предписывалось не позднее 24 сентября 1941 г. явиться в полицейские участки[490]. Однако, несмотря на столь жесткое заявление, иранские власти не горели желанием осуществить угрозу. Налицо был явный саботаж. Явка германских подданных в полицейские участки была мизерной, иранская полиция не спешила их задерживать. Имели место случаи, когда за небольшую взятку германский гражданин тут же получал свободу. И вполне понятно, что многие агенты абвера и СД, умело воспользовавшись сложившимися обстоятельствами, благополучно исчезли из поля зрения компетентных органов.

Практически все руководители немецкой резидентуры остались на свободе. Впоследствии они возглавили прогерманское подполье в Иране. В числе их оказался Б. Шульце-Хольтус, который был временно интернирован в шведском посольстве, но вскоре бежал. После удачного побега он переоделся в иранскую национальную одежду, отрастил бороду, покрасил ее хной, что было в те годы широко распространено в Иране и под видом муллы начал свои странствия по стране.

По своему первоначальному плану Б. Шульце-Хольтус должен был оказаться в Кабуле, но вместо Афганистана попал в зону кашкайских племен[491]. При поспешном бегстве из Тебриза он даже не успел ликвидировать несколько десятков килограмм взрывчатки, предназначавшихся для взрыва нефтяных скважин в Баку[492].

Его соратник и в некотором роде «конкурент» Ф. Майер скрылся на армянском кладбище, замаскировался под иранского батрака и некоторое время работал могильщиком[493]. Этот оригинальный ход позволил ему еще несколько лет находиться на свободе, являясь серьезной угрозой интересам СССР и Англии в Иране.

Затем он несколько недель бродяжничал по Ирану, пока не нашел приют у некоего иранца по имени Хассан[494]. Избежал интернирования и Р. Гамотта. Ему удалось скрыться от полиции в горах Эльбурса, а затем удачно бежать в Турцию, откуда он благополучно перебрался в Германию. Прибыв в Берлин, Р. Гамотта был награжден фюрером за свою деятельность в Иране Железным крестом первой степени[495].

Особняком стоит вопрос о количестве немецких агентов в Иране. Приведем на этот счет несколько мнений:

• Газета «Правда» — «не десятки, не сотни, а тысячи»[496].

• Английская пресса — 20–25 тысяч человек.

• Советский разведчик Г. Вартанян — 20 000 человек[497].

• Советский историк M. B. Попов — «в 1941 г. в Иране находилось около 4 тыс. тайных агентов германской разведки, гестапо и пропагандистского аппарата Геббельса»[498].

• Из комментариев советских историков к дневниковым записям Ф. Гальдера — 11 000 немецких подданных.

• Историки ГДР — 2000 человек[499].

• Руководитель ближневосточной референтуры VII политического отдела МИД нацистской Германии В. Гентиг — 2000 человек[500].

• Мохаммед Реза Пехлеви в своих мемуарах — 470 человек.

Итак, английские и советские источники дают нам завышенные данные. Уже после войны англичане признали, что в действительности численность немецкого землячества в Иране в 1941 г. была не так велика, как представлялось ранее. К примеру, авторитетный английский ориенталист Л. Элвелл-Саттон указал на то, что союзники записали в число германских агентов не только тех, кто ими являлся, но и членов семей германских подданных, экипажи немецких кораблей в Бендер-Шахпуре, немок, бывших замужем за иранскими и английскими служащими, и лиц, непричастных к диверсионной деятельности[501].

В августе 1941 г. в одном агентурном донесении приводились данные, полученные советским разведчиком от источника из иранской тайной полиции: «Всего в Иране проживает 2350 человек немцев, в том числе мужчин 870 человек, женщин и детей 1480 человек. В Тебризе проживает 27 немецких семей, т. е. 112 человек. Около 115 человек работают в фирме „Хох-Тиев“ на Тебризской железной дороге… Имеются 80 немок замужем за иранцами. Всего говорящих по-немецки (австрийцев, швейцарцев, хорватов и чехов) насчитывается в Иране 3790 человек, из их числа 460 человек чехов (так в документе. — А. О.) настроены против немцев»[502]. Эти секретные данные, по-видимому, и являются самыми точными.

* * *

Говоря о первых мероприятиях советских военных властей, необходимо рассказать о так называемой «миссии Алиева», названной по имени секретаря ЦК КП(б) Азербайджана Азиза Алиева[503]. Задача миссии заключалась в том, чтобы закрепить успехи, достигнутые в ходе иранской операции, обеспечив поддержку всех мероприятий, проводимых Красной Армией со стороны местного населения.

«Миссия» приступила к деятельности в середине сентября 1941 г. Были утверждены руководители ее групп: Сулейман Рагимов — пропагандистский, Мейбулла Амирасланов — административно-хозяйственный, Агасалим Атакишиев — специальных операций, Мустафа Гулиев — санитарно-медицинской. Мирза Ибрагимов был назначен редактором армейской газеты, которая должна была выпускаться на азербайджанском языке.

С целью распространения влияния СССР на Иранский Азербайджан и демонстрации успехов Советского Азербайджана в сфере литературы, искусства, культуры и экономики было принято решение о поставке посредством «миссии» в Тебриз, Пехлеви, Ардебиль, Решт, Астару и некоторые другие города зерна, сахара, керосина, мануфактуры и прочих товаров. В крупных городах Иранского Азербайджана предполагалось осуществить постановку опер и музыкальных комедий «Кероглу», «Лейли и Меджнун», «Аршин мал алан» и т. д.

В течение месяца «миссия Алиева» должна была вырасти до 2500 человек. Решением ГКО и приказом командующего Закавказским фронтом генерал-лейтенанта Д. Т. Козлова от 16 сентября 1941 г. полковник-комиссар Азиз Алиев был назначен членом военного совета размещенной в Тебризе 47-й армии. В приказе говорилось: «Все командировочные товарищи должны руководствоваться указаниями секретаря ЦК КП(б) Азербайджана и члена военного совета Азиза Алиева. Комиссары и военно-политические органы не могут вмешиваться в дела „группы Азиза Алиева“ и не могут командовать ею. В то же время командированные не могут давать указания военного характера». При этом военный совет 47-й армии обязали создать все необходимые условия для осуществления мероприятий, запланированных Азербайджанской ССР. Для того чтобы ускорить это дело и послать как можно больше людей, М. Дж. Багиров, обратившись с письмом к командованию Закавказским фронтом, уведомил о том, что все расходы на обмундирование, продовольствие, вооружение и другие затраты, связанные с отправкой людей в Иранский Азербайджан, будут покрыты из средств бюджета Азербайджанской республики.

Практически каждый день с 12 по 25 сентября у М. Дж. Багирова проходили встречи с отправлявшимися в Иран работниками. Те получали характерные напутствия: «В первом отряде мы посылаем 500 человек. Но, посылая малыми частями, за полтора месяца доведем эту цифру до 3000… Вам известно, что наша Красная Армия в короткий срок заняла большую территорию Северного Ирана. Эти территории в основном являются землями Южного Азербайджана. Так сложилось исторически, что это азербайджанские земли. Крупнейшие города Ирана — Казвин, Урмия, Миане, Марага, Тебриз, Ардебиль, Салмас, Хой, Энзели и другие были родиной наших предков. И если хотите знать правду, то и Тегеран — древний азербайджанский город».

В другой раз М. Дж. Багиров заявил: «…помощь Южному Азербайджану должна осуществляться так, чтобы ни шахское правительство, ни англичане не могли обвинить нас во вмешательстве во внутренние дела Ирана».

Увы, но приходится констатировать, что ситуация в северных районах Ирана, там, где дислоцировались части Красной Армии, действительно была непростой. Существовали противоречия не только между советскими военными властями и местным населением, но определенное непонимание было среди тех, кто пришел в Иран в августе 1941 г. Так, органы безопасности Азербайджана, развернувшие активную деятельность на территории Ирана, с недоверием смотрели на деятельность спецслужб из советской Армении. Советский посол в Тегеране так и не нашел общего языка с М. Дж. Багировым. Последний неоднократно писал в Москву доносы на командование 47-й армии, в результате чего ее командующий генерал-майор H. H. Новиков был отозван из Ирана.

Остановимся на этом и не будем давать оценку «миссии Алиева» и отдельным заявлениям М. Дж. Багирова, которые порой противоречили друг другу. Тем, кто заинтересован в более глубоком изучении этого вопроса, порекомендуем сделать свои собственные выводы, ознакомившись с ранее упомянутым исследованием Дж. П. Гасанлы.

Глава 21

Первые шаги нового шаха

Вернемся в шахский дворец. Многое теперь зависело от его нового обитателя — Мохаммеда Реза. На плечи еще совсем молодого человека легла большая ответственность. С кем быть, на кого опираться как внутри страны, так и во внешней политике — эти и другие задачи предстояло решить шаху.

Справка

Мохаммед Реза (старший сын Реза-шаха Пехлеви) родился в Тегеране 26 октября 1919 г. Получил частное образование в Иране, продолжил учебу в колледже Ле-Росей в Швейцарии, в мае 1937 г. вернулся в Тегеран, где был зачислен в офицерское училище.

Наследником престола был объявлен 1 января 1926 г. В правление отца он часто принимал участие в заседаниях правительства и фактически выполнял обязанности военного министра. Мохаммеда Реза часто видели за рулем автомобиля. Он хорошо управлял самолетом и кораблем, но больше всего любил строевую службу.

В 1960-е гг. в ходе так называемой «белой революции» Мохаммед Реза начал проводить модернизацию экономики и общества. Крестьянам-издольщикам были распроданы земельные участки, на которых они работали и которые ранее принадлежали шахскому двору и государству. Значительные средства были вложены в ирригацию, энергетику, транспорт и образование. В 1970-х гг., используя быстрый рост доходов от экспорта нефти, Мохаммед Реза форсировал процесс индустриализации и значительно укрепил вооруженные силы, благодаря чему Иран стал мощной военной державой, крупнейшей в районе Персидского залива. Шах установил контроль над иранской нефтяной промышленностью. Его режим жестоко подавлял массовые протесты как исламских фундаменталистов, так и коммунистов.

Опираясь в основном на помощь со стороны американских военных специалистов, шах параллельным курсом стремился установить более тесные отношения с СССР, прежде всего в областях военного сотрудничества.

В 1979 г. в результате ряда антишахских выступлений Мохаммед Реза вынужден был покинуть Иран, после чего монархия в стране была упразднена и установлена Исламская республика.

Мохаммед Реза получил убежище в Египте, умер в Каире 27 июля 1980 г.

Дав согласие на сохранение монархии, И. Сталин и У. Черчилль рассчитывали, и, как им казалось, не без оснований, что новый иранский правитель станет еще одним участником антигитлеровской коалиции.

Но ни тот ни другой не смотрели на Мохаммеду Реза как на равноценного партнера. И это понятно.

Что же знали о новом шахе в Москве? Оказывается, совсем немного. В предвоенные годы фигура Мохаммеда Реза представляла собой совершенную загадку для советских дипломатов. Впервые в СССР проявили к нему интерес в феврале 1939 г., когда поверенный в делах СССР в Иране Карташев получил из Москвы задание составить подробную характеристику принца[504]. Оказалось, что наследник престола живо интересуется авиационной, автомобильной и военной техникой, сам может управлять самолетом и автомобилем — вот и все исчерпывающие сведения о Мохаммеде Реза.

Придя к власти, молодой шах сразу же заявил о себе. Первые его шаги были направлены на расширение социальной базы правящего режима и на создание массовой поддержки династии Пехлеви. Отменялась унизительная для иранцев процедура просмотра писем на почте, ликвидировались полицейские посты у почтовых ящиков, по всей стране разрешался свободный проезд. Мохаммед Реза издал указ, согласно которому правительство на основании 55-й статьи уголовного кодекса должно было составить список заключенных, в том числе и политических, для полного амнистирования или частичного сокращения срока пребывания в местах лишения свободы.

Всеобщее одобрение вызвала предпринятая шахом чистка в главном полицейском управлении. Одиозные фигуры прежнего режима начальник главного полицейского управления Мохтари, шеф тайной полиции Арабшахи и начальник тегеранской тюрьмы М. Расех были взяты под стражу, а затем преданы суду[505]. Чтобы понять, что такое иранская тюрьма и какие в ней царили порядки, приведем запись из дневника полковника царской армии В. А. Косоговского: «Амбар — это государственная тюрьма, в которую сажают только самых тяжких преступников, помещается в грязном зловонном подземелье; тут же и живут, и едят, и испражняются. Подземелье это никогда не очищается; если истомленный узник скончается, его выволакивают, как падаль. Из этого подземелья уже никогда более не выходят на свет божий»[506]. В качестве наказания могло применяться взнуздание, т. е. преступнику отрубали нос и в оставшийся кусочек носового хряща продергивали шерстяную бечевку, и так водили по базару на показ всему народу, причиняя невыносимую боль несчастному.

Казалось, с восшествием на престол Мохаммеда Реза такие ужасы ушли в прошлое навсегда. Впервые за всю свою историю Иран почувствовал, что такое свобода слова, что дало местной прессе возможность печатать практически любые материалы. При бывшем шахе в газетах нельзя было найти оригинальные статьи иранских авторов, за исключением передовиц в «Иране» и «Эттелаат», печатавшихся по заданию правительства. Совершенно безнадежно было в то время искать в журналах или газетах хоть какую-нибудь заметку с критикой мероприятий правительства и других учреждений Ирана. При новом же шахе газеты сменили свое лицо, причем характер публиковавшихся статей стал таким, что в первые месяцы было невозможно определить их политическую направленность. Кроме традиционных изданий появилось множество газет и журналов на языках национальных меньшинств (азербайджанском, курдском, туркменском и т. д.). В последующие годы этот процесс только набирал силу. Так, к середине 1944 г. в Тегеране издавалось 103 газеты и 29 журналов, в Исфахане — 11, Ширазе — 9, Мешхеде и Реште — по 4 газеты.

Иран получил то, что принято сейчас называть демократией. Газеты спорили друг с другом, обливали оппонентов грязью, используя все тонкости восточного колорита. То, что писалось тогда в газетах, было загадкой и для самого шаха. «Газеты пишут либо за деньги, либо по слухам. Они меньше всего думают о государственных интересах. Они пишут обо всем, но не то, что нужно Ирану. Ирана в газетах я не вижу», — высказывал своей недовольство прессой правитель Ирана[507].

Пользуясь крахом диктатуры Реза-шаха, в Иранском Азербайджане, Курдистане и ряде других населенных неперсидскими народами регионах легализовали или возобновили свою деятельность представители творческой интеллигенции и литераторы, пишущие на родном языке (тюркском, курдском, туркменском и т. д.). Создавались театральные труппы, оркестры, поэтические общества[508]. Полным ходом шел рост национального самосознания.

Безусловно, предпринятые Мохаммедом Реза популистские меры имели и другую цель — сохранить монархию в Иране и династию Пехлеви. Опасаясь того, что союзники организуют переворот и установят в стране республиканский строй, Мохаммед Реза давал им понять, что не только принял меры к ликвидации прогерманской «пятой колонны» в Иране, но и пытается направить страну в русло демократизации.

Красивые речи стали фирменным стилем шаха. «Вопрос о форме правления является основой для национального единства и полезного соревнования. Я считаю, что не все формы правления одинаковы и что лучшей формой правления, при которой упомянутые цели достижимы, является демократическая форма правления… Дух свободы, который является ценнейшим благом мира, витает над такой формой правления. Свобода слова и действий, которая является единственным условием соревнования на пути прогресса, возможна только в такой среде» — с такими словами Мохаммед Реза обратился к иранцам по радио 25 октября 1941 г.[509].

Это выступление, как и все его предыдущие и последующие шаги, было своего рода игрой, в ходе которой Мохаммед Реза под предлогом борьбы со сторонниками Германии пытался сохранить за собой иранский трон. В ходе развернутой им кампании по удалению со своих постов прогермански настроенных руководителей он избавился от ряда неугодных элементов, которые представляли потенциальную опасность для его власти. Принимая во внимание молодость Мохаммеда Реза, которому в момент восшествия на престол исполнилось немногим более 20 лет, остается только удивляться тому, как новому лидеру Ирана удавалось лавировать между союзниками и различными иранскими политическими группировками.

Если Реза-шаха, ставшего одним из богатейших помещиков страны, обвиняли в жадности, то его сына — скорее наоборот — можно было обвинить в расточительности. Злые языки говорили, что еще год-другой, и шах пойдет с сумой, так как все свои личные средства и наследство отца он тратит на постройку больниц, школ, приютов. Показателен факт: Мохаммед Реза отказался от многих своих поместий в провинции Мазендеран.

Между тем в парламенте поднялся настоящий шум вокруг ценностей его отца. Мотивируя распространившимися слухами о том, что не все ценности бывшего шаха находятся в сохранности, депутат Сафави внес в парламент соответствующую интерпелляцию. Под предлогом того, что в иранском обществе стал активно обсуждаться вопрос о возвращении старым владельцам имущества, конфискованного при старом шахе, 22 сентября 1941 г. «Эттелаат» потребовала создания в кратчайший срок специальной комиссии. Вскоре такая комиссия была создана, а затем началось тщательное расследование в связи со слухами о том, что бывший шах имел значительные капиталы в заграничных банках. Осознавая, что эти слухи ведут к падению авторитета монархии, Мохаммед Реза сделал все, чтобы пресечь их дальнейшее распространение. По его указанию 30 сентября премьер-министр М. Форуги сделал заявление о том, что все имущество бывшего шаха находится в Иране и что его ценности в Национальном банке (текущие счета и депозит) составляют 680 млн риалов.

Составляя очередной обзор иранской прессы, Д. С. Комиссаров, таким образом интерпретировал сложившуюся ситуацию: «Это смехотворное заявление (заявление иранского правительства об отсутствии денег на счетах бывшего шаха в заграничных банках. — А. О.), конечно, никого не может убедить. Воспользовавшись переданными бывшим шахом ценностями, новый шах незамедлительно приступил к подкупу общественного мнения путем раздачи подарков. Причем этими подарками он собирается подкупить широкие слои иранского народа»[510].

Российские историки, не питавшие симпатий к Реза-шаху, указывали на его страсть к стяжательству. Приводились сведения об его баснословных богатствах, говорилось о нем как о самом богатом помещике Ирана, у которого горели глаза при мысли приумножить и без того солидное состояние. Но его сын Мохаммед Реза был лишен таких качеств, по крайней мере, в молодые годы он действительно больше думал о своей стране, чем о собственном материальном благополучии.

Как показали дальнейшие события, Мохаммед Реза, действительно, в целях расширения социальной базы нового режима начал широко разрекламированную кампанию по раздаче подарков народу. Было объявлено, что шахские дары будут иметь целевое назначение, причем особо декларировалась поддержка здравоохранения: на деньги шаха предполагалось построить госпиталь в Тегеране, больницы в городах с населением свыше 10 тыс. человек, здания медицинских училищ в Тебризе, Ширазе и Мешхеде, организовать центры по борьбе с малярией и трахомой, премировать ученых, имеющих достижения в области медицины. Также планировалось построить гостиницу в Тегеране, модернизировать водопровод и благоустроить улицы столицы.

Шах не скупился. Из своих личных сбережений он пожертвовал 10 млн риалов для раздачи офицерам и работникам военного министерства. Из этой суммы предполагалось закупить и распределить среди военнослужащих продукты питания, а именно: военные чины от полковника и ниже должны были получить по 300 кг муки, 200 кг риса, 400 кг сахара. Часть этих денег выплачивалась в качестве пособия семьям убитых, попавших в плен и пропавших без вести во время августовских событий офицеров[511]. Были повышены оклады государственным служащим, врачам и учителям. 10 млн риалов шах перевел на специальный счет в Национальном банке с тем, чтобы определенный процент от этой суммы (500 000 риалов ежегодно) использовался в качестве материальной помощи педагогическому персоналу. Пытаясь показать союзникам, что ушли в прошлое времена, когда иранцы, подчиняясь воли могущественного Реза-шаха, брали за образец систему воспитания молодежи в нацистской Германии, новые правители Ирана не только упразднили в школах военные занятия, но и отменили обязательное участие школьников в бойскаутском движении.

Не забыл новый шах и о низших слоях иранского общества. Как истый мусульманин он сделал пожертвования в пользу бедных членов уммы — мусульманской общины. 10 млн риалов были пожертвованы для раздачи бездомным и беспризорникам в провинции и 5 млн в Тегеране. Также было решено построить ночлежки, а в больших городах сиротские дома.

Глава 22

Трофеи: германские товары уходят в СССР

Важнейшим результатом иранской операции стал окончательный разрыв германо-иранских торгово-экономических связей. Все действовавшие с Германией соглашения и договора были аннулированы.

4 сентября 1941 г. было принято решение о конфискации всех принадлежащих немцам товаров. В документе отмечалось: «1. Предложить командованию Закавказского Военного округа взять в свое распоряжение и считать конфискованными все грузы, принадлежащие немцам и находящиеся на территории Ирана, занятой советскими войсками. 2. Конфискованные товары, за исключением той части, которая потребуется для нужд советских войск в Иране, вывезти в СССР, как трофейное имущество». Принадлежащие фирмам «Иранэкспресс», «Гесс и Кº» и «АЕГ» различные товары общей стоимостью 1 247 000 иранских риалов были переправлены в Советский Союз. В отделениях Национального банка Ирана в Иранском Азербайджане было обнаружено 11 счетов, принадлежащих германским подданным. Находившиеся на этих счетах 923 305 риалов были перечислены на счет 47-й армии[512].

Согласно иранским источникам, советские власти конфисковали находившиеся в Пехлевийском порту, на таможнях в Пехлеви, Джульфе, Тебризе, Мешхеде, станциях Маранд, Баджигиран, Базерган товары и отправили их в СССР. Основанием для конфискации послужило то, что эти товары принадлежали немцам. Иранское правительство было вынуждено направить несколько нот в советское посольство, где указало, что советские власти конфисковали не только товары, закупленные немцами у Ирана еще до нападения Германии на СССР (ковры, сухофрукты, козью шерсть, гуммидрагант), но и товары, которые иранцы закупили у немцев и на которые у СССР якобы вообще нет никаких прав[513]. По мнению иранцев, советские власти конфисковали даже те машины, на которых германских дипломатов доставили на турецкую границу[514].

Уже 1 ноября 1941 г. иранское правительство направило советской стороне ноту, в которой поставило вопрос о возмещении убытков в сумме 2 млн риал, причиненных 26 августа 1941 г. бомбардировкой с воздуха производственных участков, населенных пунктов и судов советско-иранского АО «Иранрыба» в Пехлеви. Однако советские лидеры, сославшись на сводку № 1 иранского генштаба, в которой говорилось о попытках сопротивления союзникам и приводились конкретные факты по организации обороны, отказались компенсировать иранцам причиненный ущерб. «Посольство СССР считает, что все убытки, понесенные советско-иранским АО „Иранрыба“, не только не могут быть предъявлены в качестве претензии к советской стороне, но даже не могут быть распределены между советской и иранской стороной в том или ином порядке, а должны быть полностью отнесены за счет иранской стороны», — говорилось в советской ноте[515].

Недовольство иранских властей вызвали некоторые «странные», как казалось иранцам, решения советского командования. Так, 16 сентября 1941 г. части Красной Армии, вошедшие в Зенджан, конфисковали находившийся там на складах динамит и горючие вещества[516].

11 ноября иранское посольство в Москве было вынуждено направить советскому руководству ноту, в которой отмечалось: «По полученным посольством сведениям, советские оккупационные власти в городе Нишапуре предполагают конфисковать 300 тонн маковых зерен, стоимостью в 1 300 000 риалов, мотивируя тем, что этот товар якобы принадлежит немцам. Между тем указанный товар принадлежит иранскому коммерсанту Абульфатху Этесами»[517].

С целью объяснения поведения советских военных властей в иранский МИД было направлено несколько нот, в одной из которых, в частности, говорилось: «В связи с заявлениями МИД Ирана (имеются в виду ноты иранского МИД в советское посольство в Тегеране от 12 октября, 2 ноября, 3 ноября, 4 ноября, 5 ноября, 9 ноября, 15 ноября, 18 ноября 1941 г. — А. О.) о том, что представители советских властей конфисковали находившиеся на складах в пограничных пунктах товары, будто бы принадлежащие иранским купцам, посольство произвело тщательное расследование перечисленных в нотах случаев, в результате которого на основании документальных данных была установлена бесспорная принадлежность упомянутых в нотах товаров немецким фирмам».

Так, в ноте от 12 октября 1941 г. сообщалось о конфискации 370 790 кг гуммидраганта[518] на сумму 5 000 000 риалов. Упомянутый гуммидрагант был продан немецким фирмам и должен был транспортироваться через территорию СССР в Германию… В ноте № 3970/29058 от 3 ноября 1941 г. министерство сообщает «о конфискации у Кожевенного общества и отправке в СССР из г. Хой 26 т шерсти на сумму 750 000 риалов, из таможни Джульфы — 1315 т козлины (так в документе. — А. О.), содержащей 104 995 шкур кожи, 75 кип овчины, содержащей 15 000 штук кожи, 211 ящиков кожи „саламбур“ общим количеством 9945 штук. Однако на перечисленные выше товары у торгового представительства СССР в Иране были получены транспортные разрешения в связи с тем, что товары были проданы немецким фирмам и являются собственностью последних»[519].

Естественно, что этот ответ не удовлетворил Тегеран, и 22 декабря иранский МИД направил очередную ноту, в которой суммировал все претензии к советской стороне. С незначительными сокращениями приведем этот документ: «В дополнение к многочисленным нотам, направленным посольству СССР на протяжении последних двух месяцев, начиная с 28 сентября с.г., МИД Ирана… имеет честь сообщить, что после начала войны между СССР и Германией ряд товаров иранских купцов, отправленных еще до войны из Ирана в Германию и из Германии в Иран, оказался застрявшим на территории СССР, причем купцы никаких сведений о том, где сейчас находятся эти товары, не имеют. Кроме того, за последние два месяца советские воинские части производили посягательства на товары в северных районах Ирана путем отправки части этих товаров в СССР…

В последнее время МИД получил список претензий купцов, переданный ранее министерству торговли с копией для сведения торговому представительству СССР. Товары разбиты, согласно этому списку, на следующие четыре категории:

а) экспортные товары купцов, отправленные транзитом через СССР в Германию и застрявшие в СССР (об этих товарах никаких сведений до сих пор нет);

б) импортные товары купцов, отправленные транзитом через СССР из Германии в Иран и застрявшие в СССР;

в) иранские экспортные товары, лежавшие на северных таможнях, где они были сосредоточены для вывоза в Германию. Одну часть этих товаров советские работники вывезли, а на другую наложили арест;

г) товары, выписанные иранскими купцами из Германии и поступившие на северные таможни Ирана. Часть этих товаров (как и товаров приведенного выше пункта) вывезена советскими работниками, а на другую часть наложен арест.

Помимо этих товаров, советские работники частично отправили в СССР и частично взяли под стражу иранские товары, которые лежали на частных купеческих складах.

МИД… обращает внимание посольства на то, что убытки иранских купцов не исчерпываются цифрами, приводимыми в этих списках. Большинство купцов не могло еще получить сведений о товарах на таможнях, — многие купцы только впоследствии узнают, что товары, о которых они думают, что они лежат на таможне, фактически уже вывезены в СССР.

…МИД просит дать распоряжение, чтобы прекратить отправку и арест оставшихся товаров, а также согласиться на назначение представителя посольства в комиссию, которая будет создана по данному вопросу при иранском министерстве торговли и экономики»[520].

В качестве приложения к ноте иранцы предъявили список товаров, которые они закупили в Германии. В списке числились трубы, краски, грузовики и легковые машины, люстры, оборудования для центрального отопления, проволока, авторезина, канцтовары, радиоаппаратура, гвозди, лопаты, кирки и многое другое[521].

Практически не отреагировав на просьбы иранской стороны вернуть конфискованные товары, советские военные власти продолжили практику конфискаций. Не совершив таможенных формальностей, они отправили морским путем в СССР партию невыделанной кожи крупного и мелкого рогатого скота, увезли стройматериалы, предназначенные для строительства радиостанции в Резайе, взяли под свой контроль все склады и площадки таможен в Бендер-Шахпуре, отправили на машинах через Горганскую степь в СССР 300 кип находящегося в этом порту хлопка[522]. Аналогичные действия были предприняты в Баболе: представитель советского командования вывез на грузовиках в неизвестном направлении весь хлопок, лежавший в кипах на хлопкоочистительном заводе, не выдав при этом даже расписки[523].

По данным иранского МИД, советские воинские части задерживали на таможнях и купеческих складах и отправляли в СССР значительное количество экспортных и импортных товаров. В список этих товаров, принадлежавших различным иранским предприятиям и дорожно-строительным обществам, входили машины, промышленное оборудование, рельсы, техническое железо, запчасти. Из иранских источников следует, что на 22 октября 1942 г. приблизительный вес увезенного из складов таможни Пехлеви на советскую территорию железа и его изделий составлял 34 975 кг[524].

«[…] согласно получаемым сведениям, вмешательство советских работников в таможенные дела Ирана продолжаются по-прежнему. 19 декабря они взяли со складов на пароходной пристани в Пехлеви партию немецкой бумаги и русского картона и продали иранским купцам», — говорилось в ноте иранского МВД посольству СССР в Иране[525].

«[…] вмешательство советского командования в дела иранской таможни является актом нарушения независимости и суверенитета иранского государства […] Значительная часть конфискованного товара является экспортным товаром, который должен был до войны между СССР и Германией вывезен германскими покупателями или для продажи в Германию. Стоимость таких товаров обычно оплачивалась после погрузки на пароход и выхода за пределы Ирана, после чего сделка считалась законной. Товары еще не были сданы и стоимость их не оплачена. Поэтому они принадлежат своим иранским владельцам и должны быть возвращены им», — так рассуждали в иранском МИД[526]. Но советские компетентные органы смотрели на ситуацию иначе.

Вопрос о конфискованных красноармейцами товарах был затронут 22 декабря 1941 г. в приватной беседе A. A. Смирнова с премьер-министром М. Форуги и министром иностранных дел А. Сохейли. В ответ на заявление советского посла о том, что «мы (советские компетентные органы. — А. О.) располагаем многочисленными документами, свидетельствующими о принадлежности этих товаров немцам», министр иностранных дел обратился с просьбой разрешить иранскому государству, «которое является намного беднее СССР, также воспользоваться этим имуществом»[527]. Его просьбу подтвердил М. Форуги, заверив посла в том, «что мы теперь союзники и эти товары немцам не отдадим»[528].

Надо думать, что столь оригинальный аргумент, приведенный высокопоставленным иранским чиновником, четко показывает, кому в действительности принадлежали конфискованные товары.

И в последующие месяцы проблем между новоиспеченными союзниками возникало немало. «[…] хотя конфискация советскими частями военных материалов и припасов (в Солтание и Хезаре были конфискованы динамит, шнур и капсюли) не может быть ничем оправдана. Перечисленные выше вещества не имели никакого военного значения и не применялись в дело… эти вещества принадлежат министерству путей сообщения. Они предназначались для продолжения строительства железных и шоссейных дорог. Из-за их отсутствия эти строительные работы прекратились», — констатировалось в одной из иранских нот[529].

Отдадим должное красноармейцам — действовали они оперативно. 7 января 1942 г. в 19.00 майор Зибарев и представитель Торгпредства СССР в Мешхеде Ничков в сопровождении двух бойцов прибыли в Юсефабад и попросили у чиновника таможни разрешить им переночевать в здании таможни одну ночь. Переночевав, они заявили, что на таможне имеются товары, в частности, шерсть, принадлежащая немцам. Когда же начальник таможни пытался объяснить, что шерсть принадлежит афганцам, они не успокоились и, ссылаясь на то, что на кипах имеется марка «Крупп-Гамбург», составили акт и вернулись в Мешхед. На следующую ночь Зибарев и Ничков с группой солдат на 67 машинах вернулись в Юсефабад и, погрузив на автомобили 908 кип, увезли их в неизвестном направлении[530].

143,5 кг динамита, 471 пистон, 780 м фитиля и другие взрывчатые вещества вывезли красноармейцы из Управления железных дорог «Туннель» в Пехлеви. В ночь на 13 января 1942 г. советские воинские части погрузили на автомашины и увезли находящиеся в Сарэполе и Чате 310 крепежных балок, приготовленные иранцами для отправки на рудники.

В проведении конфискаций «отличился» заместитель комиссара внутренних дел Армянской ССР Гезельян. Находясь в служебной командировке в Иране, он конфисковал легковую машину одного знатного иранца как трофейную и увез. Неоднократные просьбы иранской стороны вернуть автомобиль остались без ответа.

Можно понять иранцев. Разрыв торгово-экономических связей Ирана с Германией болезненно ударил по интересам той части купечества, доходы который зависели от германо-иранской торговли. Но и позиция СССР была предельно ясна: советские военные власти вывозили только товары, купленные немецкими фирмами в Иране и на которые имелись подлинные документы, удостоверявшие их принадлежность к немецким фирмам. В ходе иранской операции и в течение нескольких месяцев после ее завершения эти товары конфисковывались как собственность врага. Как ни печально для иранцев, но таких товаров действительно было немало.

* * *

18 сентября ГКО поручил НКИД немедленно приступить к переговорам с правительством Ирана об использовании иранской военной промышленности. В качестве предприятий, могущих быть использованными для нужд военной промышленности СССР, намечались: тегеранский арсенал, патронный завод, пулеметный завод, пороховой завод[531].

30 ноября 1941 г. A. A. Смирнов поднял вопрос о передаче Красной Армии иранских вооружений и использования иранской военной промышленности. Речь шла о получении части вооружений иранской армии: примерно 100 000 винтовок, 1500 легких и 1000 тяжелых пулеметов и патронов к ним. После настойчивых просьб шах дал принципиальное согласие на передачу СССР части вооружения иранской армии. Он пообещал дать приказ военному министру представить ему точные сведения о наличии вооружения, оставить для нужд иранской армии минимальное количество, а остальное передать советским военным властям. При этом добавил, что вопрос о винтовках и легких пулеметах решить легче, тяжелых же пулеметов и патронов очень мало, всего было 1000 станковых пулеметов, но немало растерялось за последние месяцы.

Что касается военной промышленности, то шах предложил для нужд Красной Армии все, что производят иранские заводы. Он заострил внимание на пулеметном заводе, который тогда находился на стадии строительства. Фундамент завода был возведен, оставалось собрать станки и оборудовать предприятие. При двухсменной работе завод мог давать два тяжелых и шесть легких пулеметов в день.

У советской стороны были свои виды на этот завод. Тогда планировалось сохранить этот завод в Иране и при первой необходимости расширить его.

Завладеть заводом рассчитывали англичане. Перевезти его в Индию, как полагали британцы, в более безопасное место от возможных немецких бомбардировок. Генерал Фрезер уже вел соответствующие переговоры с военным министром А. Нахджеваном. Воспользовавшись сложившимся положением, за бесценок купить иранские вооружения — надеялись алчные британцы. Скупость английской стороны не могла вызвать энтузиазма у иранцев.

«Нас, конечно, больше устраивает предложение СССР, так как в этом случае мы сможем подготовить и обучить наши кадры, будем иметь первоклассное предприятие, и, наконец, из Тегерана лучше и быстрей доставлять продукцию завода, чем из Индии. В конце концов, если бы речь шла о продаже, то его следовало бы продать СССР», — заключил Мохаммед Реза[532].

В декабре 1941 г. советское правительство вновь обратилось к иранцам с просьбой приобретения вооружений. Иранцы подтвердили свое согласие.

В январе 1942 г. A. A. Смирнов обратился с просьбой о продаже иранского оружия для восьми советских кораблей, курсировавших в Индийском океане и Персидском заливе. Речь шла о 8 дальнобойных пушках, 8 зенитных орудиях и 16 пулеметах[533].

В феврале 1942 г. A. A. Смирнов вернулся к вопросу о пулеметном заводе. Но теперь речь уже шла о его перемещении на территорию СССР. А вот эта просьба не вызвала энтузиазма у иранцев. Наши союзники хотят забрать у нас последнее оружие, германская пропаганда очень сильно заработает на этом деле, — примерно так рассуждали в Тегеране. «[…] когда мы продали вам первую партию оружия, правительство официально заявило, что проданное оружие было у нас в излишке, что оно производится на иранских заводах и что союзники дадут нам взамен оборудование для пуска наших заводов. Что же мы скажем, если продадим пулеметный завод?»[534] — эти слова иранского премьера означали буквально следующее: он против сделки.

Понимая, что вопрос с пулеметным заводом на уровне премьер-министра не решить, 8 марта A. A. Смирнов обратился с этой же просьбой к шаху. Настроение у шаха сразу же испортилось. Молодой правитель Ирана заявил, что вопрос этот очень сложный и что он желает, чтобы завод работал в Иране для нужд армий союзников и Ирана. Он желал бы, чтобы СССР организовал работу этого завода в самом Иране, прислав сюда своих специалистов и квалифицированных рабочих и тем самым помог бы подготовить квалифицированные национальные иранские кадры. «Продажа завода произведет неблагоприятное впечатление в стране, так как будут говорить, что союзники все забирают у Ирана», — высказал свою точку зрения Мохаммед Реза[535].

Разговор продолжался.

A. A. Смирнов: Нет никаких оснований для утверждений о том, что общественное мнение в Иране будет недовольно этим актом, так как речь идет о коммерческой сделке, которая соответствует союзническим интересам.

Мохаммед Реза: Союзники начали с небольших просьб об оружии, которые были удовлетворены. Иран, оторвав от собственного тела, уступил, даже пока без оплаты, оружие и новейшие самолеты. Новые требования могут дойти до башмака иранского солдата.

A. A. Смирнов: Когда мы вели переговоры об уступке оружия, то мы ясно сказали, что ни танки, ни самолеты, ни артиллерия нас не интересуют. Наша просьба сводилась к уступке легкого вооружения. Что касается расчетов за переданное оружие, то мы готовы этот вопрос обсудить. Вопрос о продаже оборудования завода нельзя рассматривать как требование, которое затрагивает интересы иранской армии. Речь идет о продаже бездействующего оборудования, которое в Иране не может быть использовано ни в период войны, ни позже в течение долгого времени. Будучи проданным СССР, это оборудование будет немедленно давать продукцию.

Видя, что ему не удастся избежать настойчивых просьб советского посла, М. Реза предложил обсудить этот вопрос с будущим военным министром Джаханбани и премьер-министром А. Сохейли. «Я только командующий войсками, распоряжаться имуществом не имею права. Это входит в компетенцию правительства, кроме того, существует для этого вопроса и парламентская ответственность», — заключил шах[536].

Следуя этой рекомендации, в апреле этого же года A. A. Смирнов поднял вопрос о пулеметном заводе перед А. Сохейли и Джаханбани, сообщив попутно, что обсудить это вопрос с ними ему посоветовал шах. Реакция оказалась вполне ожидаемой. А. Сохейли довольно зло бросил реплику, что шаху просто говорить, «сидит у себя во дворце, ему не надо говорить с меджлисом». Джаханбани же без обиняков заявил, что он категорически за то, чтобы оставить завод в Иране. «Пользуйтесь всей нашей промышленностью, но только ничего не увозите, не осложняйте обстановку, это опасно и союзникам и Ирану», — было заявлено Джаханбани советскому послу[537].

Однако советский посол проявлял настойчивость. И кое-чего ему удалось добиться. 5 октября 1942 г. в ходе одной из бесед Кавам ос-Салтане, бывший тогда премьер-министром Ирана, доверительно сообщил A. A. Смирнову, что иранцы согласны предоставить СССР возможность использования иранской военной промышленности для выполнения заказов Красной Армии. Осталось только дождаться приезда в Иран специальной комиссии из СССР для изучения конкретных условий об использовании военных предприятий[538].

В 1943 г. завод, по-видимому, заработал. Все это время, пока шли переговоры, иранцы использовали его не по назначению, превратив помещения завода в общежитие. Советские инженеры, прибывшие в Иран, оснастили его станками и другим необходимым инструментом.

* * *

Уже в ходе иранской операции советское правительство стало задумываться над идеей проникновения в иранскую нефтяную промышленность. Неслучайно в ноте иранскому правительству от 30 августа в качестве одного из условий прекращения наступления указывалось оказывать содействие органам СССР для развития нефтяного дела в Кевир-Хуриане.

Одновременно Москва сделала попытку приступить к геофизическим изысканиям нефтяных районов Северного Ирана с помощью специалистов Советского Азербайджана. В сентябре 1941 г. секретарь ЦК КП Азербайджана М. Дж. Багиров срочно был вызван в Москву, где он встречался с И. Сталиным и другими членами правительства. Во время этих встреч вопрос о нефти стал предметом основательного обсуждения. После возвращения М. Дж. Багирова в Баку из Советского Азербайджана в приграничные с СССР провинции Ирана (причем без официального приглашения иранских властей) выехала геологоразведочная группа. Ее основная задача была поиски нефти и газа. После длительных изысканий члены группы пришли к заключению, что по запасам нефти Иранский Азербайджан, Гилян, Мазендеран, Астрабад и Северный Хоросан не уступают богатейшим нефтяным месторождениям Юго-Западного Ирана, входящим в концессионную зону АИНК[539].

* * *

Успешное завершение иранской операции вдохновило союзников принять решительные меры против германского присутствия в другой стране Среднего Востока — Афганистане. Надо сказать, что сообщение о введении войск союзников в Иран население Афганистана восприняло с тревогой. В Кабуле не ожидали, что советское и английское правительства решатся на такие действия. Руководство страны полагало, что «в отношении Ирана англичане и русские ограничатся лишь экономическими санкциями»[540].

«Среди населения упорно распространяются слухи, что, забрав Иран, Советский Союз нападет на Афганистан и неизбежна война с очень сильной Красной Армией. Байская часть и муллы проводят агитацию среди населения против СССР, разжигают религиозные чувства мусульман, делая упор на то, что в России богу не молятся, все безбожники и т. д. Всячески превозносятся успехи немецких фашистов на Восточном фронте», — отмечалось в одном из донесений советской разведки[541].

Действительно, после 25 августа афганцы со дня на день ждали вступления в страну советских и английских войск. Афганское правительство стало даже перебрасывать войска к индийской и советской границам. По данным разведки Туркменского округа, для обороны перевалов на советско-афганской границе из состава 8-й Гератской дивизии было выделено 600 солдат. Только в один г. Мазари-Шариф прибыло 1500 новобранцев, призванных в других районах страны[542]. Одновременно в район индо-афганской границы были переброшены части кабульского гарнизона.

Усиленными темпами афганское правительство развернуло призыв в армию. Причем на всех призывных пунктах находились немцы, под непосредственным руководством которых проходил призыв[543]. Кроме того, начался переучет солдат, ранее служивших в армии. В приграничных районах местные власти организовали мобилизацию лошадей и верблюдов, приняли меры к заготовке фуража и продуктов. Были сделаны запасы бензина. Вследствие тревожных слухов население Афганистана начало создавать запасы продуктов, после чего в продовольственных магазинах возникли очереди и резко выросли цены на предметы первой необходимости.

Немцы преследовали цель запугать афганцев угрозой советско-английского нападения на Афганистан и пытались предотвратить изгнание подданных стран «оси» из этой страны. Одновременно они пытались склонить афганское правительство к сопротивлению союзникам и в конечном счете втянуть Афганистан в войну. Готовясь к защите своих интересов в Афганистане, немецкая агентура активно распространяла слухи о том, что Афганистан повторит судьбу Ирана и в самое ближайшее время начнется его оккупация.

«В Афганистане в данное время немцы проводят большую работу по подготовке — обучению афганской армии и мобилизации афганского правительства на войну против СССР. Есть слухи, что афганское правительство под нажимом дало согласие выступить против СССР. Германия обязалась оказывать помощь вооружением и инструкторским составом для подготовки афганской армии. В частности, Германия обещала предоставить Афганистану 172 самолета», — говорилось в одной из информационных сводок советской разведки[544].

Решение о совместной акции союзников в Афганистане принималось на самом высоком уровне. В первых числах октября английская и советская миссии в афганской столице получили конкретные указания потребовать высылки немцев и итальянцев из Афганистана. 6 октября в ходе встречи с советским послом в Кабуле К. Михайловым английский посланник Ф. Уайли высказал точку зрения Лондона по этому вопросу. По его мнению, если афганское правительство будет положительно реагировать на требование о высылке немцев и итальянцев, то не стоит поднимать в прессе кампанию и возбуждать общественное мнение против афганского правительства. «Если в Иране народ ненавидел Реза-шаха, то по отношению к афганскому правительству дело обстоит иначе… лучше не доводить дело до вооруженного конфликта с афганцами, поскольку на индо-афганской границе и в Индии афганское правительство может создать большие неприятности для англичан», — утверждал английский посланник[545].

11 октября К. Михайлов встретился с афганским премьер-министром М. Хашим-ханом и вручил ему ноту советского правительства. Ознакомившись с нотой, М. Хашим-хан заявил, что ему ничего не известно о подробностях происшедших в Иране событий. «Возможно, Иран не выполнял своих обязательств, но Афганистан все свои обязательства выполняет», — отметил М. Хашим-хан[546].

В этой ситуации англичане применили самый действенный в условиях Среднего Востока способ — они просто дали крупную взятку М. Хашим-хану, назначив ему солидную субсидию, своеобразный «бакшиш», как тогда говорили афганцы. Были подкуплены и другие политические деятели афганской правящей верхушки[547]. В этой обстановке М. Хашим-хан, подсчитав полученные и будущие барыши, принял решение удалить из страны германских и итальянских подданных, не являвшихся сотрудниками дипломатических представительств. Это был поступок, типичный для восточного политика. Деньги в его жизни занимали не десятое место.

Окончательное решение удалить из страны итальянскую и германскую колонии афганцы приняли 16 октября, когда министр иностранных дел Али Мухаммад-хан сообщил К. Михайлову, что афганское правительство решило принять совет и удалить из Афганистана немцев и итальянцев, но при условии доставки удаляемых на родину[548].

Немцы пытались использовать все средства, чтобы оказать давление на афганское правительство. Во второй половине октября германский посланник в Кабуле Г. Пильгер несколько раз посещал Али Мухаммад-хана. Целью этих визитов было не допустить выезда германской и итальянской колоний до начала заседания Лоя Джирги[549], которая должна была дать оценку легитимности решения иранского правительства. Но, несмотря на все усилия, добиться успеха Г. Пильгеру не удалось. Германским представителям пришлось довольствоваться малым и рассчитывать только на благосклонное отношение со стороны афганских властей. Во время последней встречи с Али Мухаммад-ханом 12 октября Г. Пильгер поблагодарил правительство Афганистана за то, что оно смогло добиться отправки немецких специалистов через Индию и освободить этим их от интернирования[550].

Еще через несколько дней он отдал приказ забронировать часть квартир, занимаемых немецкими специалистами. Также как в Иране, квартплату немцы внесли вперед и оставили в комнатах некоторые вещи, то есть германская разведка рассчитывала в будущем использовать эти квартиры для организации диверсионной работы и восстановления шпионской сети в Афганистане.

29 октября 1941 г. из Афганистана выехала первая группа высланных из страны немцев и итальянцев, а 30 октября — вторая. Согласно спискам, переданным англичанами К. Михайлову, Афганистан покинули 176 германских подданных. Однако в стране остался еще 21 германский гражданин: четыре дипломата, три сотрудника миссии и члены их семей, а также 12 евреев. Но эти данные не означают, что кроме указанных лиц в Афганистане больше не осталось немцев. После иранских событий в страну хлынула большая группа немцев, численность которой союзникам не удалось установить. Часть из них осела в Афганистане и стала заниматься шпионско-диверсионной деятельностью.

Военное министерство и министерство общественных работ Афганистана организовали исключительно теплые проводы уезжавшим из страны немецким и итальянским специалистам. Советник советского посольства в Кабуле В. Козлов сделал в своем дневнике по этому случаю характерную запись: «Во время проводов афганские офицеры произносили речи, в которых заявляли, что высоко оценивают работу немецких специалистов и никогда не забудут советскому и английскому правительствам выдворения немцев и итальянцев из Афганистана. При этом некоторые офицеры заявляли уезжавшим, что ответят за их вынужденный отъезд штыками. Выступавшие с ответными речами немцы благодарили за теплые проводы и обещали вскоре вернуться в Афганистан»[551].

Траурная атмосфера царила в школах и других учебных заведениях. По некоторым сведениям, многие молодые афганцы просто плакали от горя, прощаясь со своими немецкими учителями. «Зажиточные слои населения отрицательно относятся к решению правительства о выселении немцев из Афганистана. Ожидают больших требований со стороны СССР и Англии. Профашистские элементы призывают убивать советских и английских подданных, находящихся в Афганистане», — говорилось в разведсводке № 0056 штаба 53 ОСАА[552].

В такой обстановке началась подготовка к Лоя Джирге, созыва которой так боялись англичане. Для того чтобы успокоить наиболее непримиримых делегатов, они передали М. Хашим-хану несколько миллионов афгани[553]. Они знали что делать. Вручение столь щедрого «бакшиша» дало ожидаемый результат. На состоявшейся в Кабуле 5–6 ноября 1941 г. Лоя Джирге присутствовавшие на ней делегаты, получив щедрые подарки, полностью поддержали положения, выдвинутые в правительственных заявлениях, т. е. одобрили решение правительства удалить из страны подданных стран «оси».

Все, что потом происходило в Афганистане, подробно описано в отечественной литературе. И если читатель заинтересован в серьезном изучении этого предмета, то посоветуем ему работы В. Г. Коргуна, А. П. Демьяненко и Ю. Л. Кузнеца.

Глава 23

Москва — Лондон — Тегеран: ленд-лиз и рождение союза

Иранская операция была завершена. Англия и СССР добились поставленных целей — германская агентура была загнана в глубокое подполье, Иран дал согласие на организацию через его территорию военных поставок союзников.

Еще на конференции представителей СССР, Англии и США, состоявшейся 29 сентября — 1 октября 1941 г. в Москве, было принято решение о поставках в СССР значительного количества военной техники и товаров. Вскоре после Московской конференции США предоставили СССР кредит в 1 млрд долл. и распространили на нашу страну закон о ленд-лизе.

Чтобы обеспечить легитимность военных поставок через территорию Ирана и гарантировать этому государству достойное место в рядах антигитлеровской коалиции, союзники предложили новому иранскому правительству подписать договор о союзе.

Вспоминает Д. С. Комиссаров: «Когда наши войска вошли в Иран, надо было определить взаимоотношения Ирана с союзниками, потому что всё оставалось пока только на словах, на бумаге ничего не было. И тогда союзники предложили молодому шаху Ирана заключить договор в 1942 г. В этом договоре было зафиксировано всё — и то, что войска союзников имеют право передвигаться по территории Ирана, оговорены экономические обстоятельства, перечислена необходимая помощь с иранской стороны. По предложению советской стороны был введен специальный пункт, что ввод войск не является захватом территории, а это временное явление, для того чтобы помочь продвижению помощи со стороны Англии и Америки через Иран, где было более спокойно. Дело в том, что северный морской путь — через Мурманск — был в то время очень опасен, там фашисты всё заминировали и топили корабли, а окружной путь — через юг Ирана — был более надежный. Через Иран в Советский Союз везли автомобили „студебеккеры“, грузовики „виллисы“, горючее для самолетов, сырец для покрышек, продовольствие для армии. В Договоре было четко сказано, что как только закончится война, войска союзников будут немедленно выведены из Ирана.

Этот договор превратил Иран из страны, готовящейся стать плацдармом для войны против СССР, в его союзника. И сам Иран от этого немало выиграл. Во-первых, он не стал ареной военных действий, что было бы неизбежно, если бы туда вошли немцы. Во-вторых, после войны по договору 1942 г. и по решению Тегеранской конференции союзники обязались всячески помогать Ирану экономически и действительно помогали. Например, в 1943 г. Советский Союз, сам нуждающийся в продовольствии, направил в Иран 25 тысяч тонн пшеницы»[554]. О советской пшенице тогда дружно написали основные тегеранские газеты. Все публикации на эту тему были восторженными, что было нехарактерно для местной прессы. Приведем несколько публикаций:

«Иран»: «…Мы уверены, что иранский народ никогда не забудет этой помощи, оказанной нам в такое трудное время… Нужно учесть обстановку, в которой СССР оказывает помощь Ирану… Выражаем свою благодарность Советскому Союзу»;

«Сетаре»: «Благодаря этой помощи мы теперь спокойны, что хлеба у нас хватит до нового урожая… Мы выражаем СССР благодарность за эту помощь»;

«Кейхан»: «.. Мы очень рады, что иранский народ не ошибся в своих чувствах к СССР. В течение года иранская печать свидетельствовала хорошее отношение иранского народа к СССР потому, что Красная Армия в Иране в течение этого периода показала себя с самой лучшей стороны и этим еще больше увеличила к себе любовь»;

«Рахбар»: «…Население Тегерана выражает благодарность своему дружественному и великому соседу. Нашу благодарность особенно увеличивает то обстоятельство, что СССР оказывает нам эту помощь в тяжелое для него время».

В газете «Насиме Сабах» 17 апреля 1943 г. было напечатано стихотворение, автором которого стал сам ее редактор Кухи Кермани:

Дар Советского Союза Ирану

Дошла до меня весть новая, свежая

Что к нам пшеница идёт из Москвы.

Когда жизнь наша стала тяжёлой,

Подарок прислал нам русский народ.

Когда в беде оказалась наша страна,

Каждый скажет, что это подарок кстати.

В эти дни, в это время, в этот час,

Когда для иранского народа наступили чёрные дни,

На нас обратили внимание,

Облегчили наши страдания.

Они увидели, как мы бедны

И что скитаемся в пустыне как меджун.

Увидев, что иссякли средства наши,

Пришли к нам на помощь наши соседи.

Утешат они каждого из нас.

Дали нам пшеницу по дружбе они.

Так пусть здравствует и крепнет русский народ!

И пусть молва о нём во весь голос повсюду пойдёт!

Все желаем ему одного мы —

Выйти победителем из этой войны.

Да поможет и способствует в этом им бог!

Да умножит он их величие и славу![555]

Выполнением 7-й статьи тройственного договора со стороны СССР стали значительные поставки сахара и мануфактуры. Только в 1942 г. СССР ввез в Иран 12 млн метров мануфактуры, 11 000 т пшеницы, 1600 т муки, 4400 т цемента, 5070 т сахара, посуду и другие товары[556]. В этом же году СССР заявил о готовности оказать помощь Ирану в борьба с саранчой. Советская сторона не только сообщила о готовности поставить отравляющие вещества, но и послать в Иран специальные самолеты, которые разбрызгивали эти вещества[557]. Кроме того, Советский Союз в годы войны покупал все экспортные излишки у Ирана. Это было лучшим доказательством экономической помощи.

Большое значение для Ирана имела работа советских военных врачей. На протяжении всей войны из Советского Союза поступали различные медикаменты, обеззараживающие средства, вакцины. В некоторых районных центрах силами санитарных учреждений Красной Армии были построены показательные дезинфекторы и амбулатории. Места, в которых обнаруживались сыпнотифозные очаги, подвергались немедленной санитарной обработке. В дополнение к этому санитарные учреждения Красной Армии по просьбе местных властей и населения выпускали специальные листовки, разъяснявшие способы борьбы с инфекционными болезнями.

Все это было, но было несколько позже. А пока… пока шла речь о составлении договора. Сразу же скажем, что работа над ним проходила в довольно напряженной обстановке. Уже в период обсуждения договора по Берлинскому радио по три часа в день велись передачи, в которых звучали призывы к восстанию против советских и английских войск, к сопротивлению мероприятиям, связанным с заключением договора, а также требования к членам иранского правительства подать в отставку, изгнать премьер-министра М. Форуги, так как он якобы еврей. Содержались угрозы о наступлении часа возмездия, когда в недалеком будущем в Иран придут немецкие войска[558].

Оппозиционно к правительству М. Форуги был настроен офицерский корпус. «Офицеры — летчики авиаполков тегеранского гарнизона за уступки советскому и английскому правительствам настроены против правительства Форуги. Летчики требуют от правительства выдачи находящихся на тегеранских аэродромах и в ангарах всех самолетов. По данным, требующим проверки, все самолеты тегеранских авиаполков готовы к вылету. Гражданское население и солдаты иранармии тайно продолжают продажу и куплю оружия. Скупаемое оружие перепродается бандам, оперирующим на дорогах и в населенных пунктах Ирана», — сообщалось в донесении советского разведчика в штаб 53-й ОСАА[559].

Часть офицеров ликвидированных дивизий, мнивших о реванше, направились в Турцию, где под руководством немцев стали создавать собственную организацию. Имели место случаи саботажа. На текстильной фабрике в Мешхеде антисоветски неизвестные лица умышленно расплавили подшипники на станках и вывели из строя динамо-машину.

Противники подписания договора сплотились вокруг так называемой «Голубой партии» («Хезби Кабут») — подпольной антисоюзнической организации, появившейся на политической арене Ирана в конце 1941 г. Ее главным руководителем и организатором стал депутат меджлиса Хабибулла Новбахт, еще в 1930-е гг. прославившийся тем, что перевел «Майн Кампф» на персидский язык. X. Новбахт был убежденным, непримиримым противником договора, быть может, и наиболее опасным в то время.

Первыми действиями X. Новбахта после введения в Иран войск союзников стали бурные выступления в стенах меджлиса против сторонников союза с Великобританией и СССР. В результате его деятельности возникла непримиримая оппозиция не только союзному договору, но и всему процессу вовлечения Ирана в антигитлеровскую коалицию[560]. Уникальность сложившейся ситуации заключалась в том, что депутаты меджлиса, требовавшие установления в стране демократической системы, в большинстве своем были настроены против Англии и СССР[561]. Поэтому члены «Голубой партии» и сочувствовавшие ей иранцы делали все, чтобы сорвать подписание союзного договора. На улицах Ирана периодически появлялись написанные на персидском языке фашистские листовки в виде воззвания к иранскому народу с призывами сорвать его подписание. Перед зданием меджлиса регулярно собиралась группа иранцев. Они встречали прибывавших на заседания депутатов выкриками «долой договор», «смерть англичанам». Эти же иранцы выкрикивали откровенно антисоветские и фашистские лозунги[562].

Существовал своеобразный заговор молчания в иранской прессе: все, что касалось договора, тщательно скрывалось, ничего не сообщалось о его содержании. Военный комендант Тегерана Эмир Ахмеди даже пригрозил закрытием газете «Таджедод», опубликовавшей подробное сообщение о предстоящем заключении договора.

Д. С. Комиссаров вспоминал, что во время обсуждения в меджлисе англо-советско-иранского договора один из присутствовавших, (по-видимому, член «Голубой партии». — А. О.) напал на М. Форуги, нанеся ему несколько ударов камнем по голове[563]. Как позже выяснилось, нападавший еще до войны издавал газету с портретами Гитлера во всю полосу и мечтал о войне с СССР. В другой раз страсти разгорелись до того, что однажды во время заседания меджлиса открылась стрельба, и пули полетели в ложу, где находились журналисты и пресс-атташе. Д. С. Комиссаров едва успел присесть за перегородку, спас тем самым свою жизнь.

Название «Голубая партия» эта организация получила потому, что X. Новбахт и некоторые другие депутаты, резко выступив против союзного договора, опускали в урну бюллетени голубого цвета, означавшие голосование против его ратификации[564].

Однако сопротивление иранских националистов оказалось тщетным. Основная масса депутатов меджлиса не поддержала оппозиционеров. X. Новбахту и его соратникам удалось только на несколько месяцев оттянуть подписание договора.

Англо-советско-иранский договор, подписание которого состоялось 29 января 1942 г., включал в себя всего девять статей и три приложения. В них нашли закрепление вопросы, связанные с уважением суверенитета Ирана; существом союзных отношений между СССР, Великобританией и Ираном, временным пребыванием английских и советских войск на территории Ирана, экономической помощью Ирану и финансовыми обязательствами в отношении этой страны со стороны СССР и Великобритании.

Договор о союзе начинался с того, что Советский Союз и Великобритания совместно и раздельно обязались уважать территориальную целостность, суверенитет и политическую независимость Ирана (ст. 1). Таким образом союзники подчеркивали, что строят свои отношения с Ираном на равноправной основе и не намереваются ущемлять интересы Ирана как самостоятельного государства.

Согласно п. 1 ст. 3, союзные государства совместно и раздельно обязались защищать Иран всеми имеющимися в их распоряжении средствами против всякой агрессии со стороны Германии или любой другой державы. Иран со своей стороны обязался сотрудничать с Англией и СССР всеми доступными ему средствами и путями с тем, чтобы они могли выполнить взятые на себя обязательства.

В целях транспортировки войск и снабжения от одного союзного государства к другому или для иных подобных целей Иран обязался обеспечить за союзными государствами неограниченное право использования всех средств коммуникаций по всему Ирану, включая железные, шоссейные и грунтовые дороги, аэродромы, порты, нефтепроводы, телефонные, телеграфные и радиоустановки, а также оказывать возможную помощь и содействие в получении материалов и наборе рабочей силы в целях поддержания и улучшения средств коммуникаций.

Со своей стороны Англия и СССР обязывались полностью принять во внимание существенные нужды Ирана (п. 2 и 3, ст. 3), т. е. союзные державы обязались приложить максимальные усилия для поддержания на должном уровне благосостояние иранского народа.

Согласно п. 1. ст. 4 договора, союзники могли содержать на иранской территории сухопутные, морские и воздушные силы в таком количестве, в каком они считали необходимым[565].

Как справедливо отмечает в одной из своих работ Б. Х. Парвизпур, «важное значение имело указание в договоре на то, что наличие войск союзных государств на иранской территории не представляло собой военной оккупации. Их дислокация должна была в возможно меньшей мере затруднять нормальную работу администрации и органов безопасности Ирана, экономическую жизнь страны, обычное передвижение населения и применение иранских законов и постановлений»[566].

Договор определял функции иранских вооруженных сил и их место среди армий стран антигитлеровской коалиции. В приложении к нему специально оговаривалось, что «союзные державы не потребуют от Ирана участия его вооруженных сил в какой бы то ни было войне или военных операциях против какого бы то ни было государства или государств».

Отметим, что, согласно ст. 5 договора, пребывание союзных войск в Иране носило временный характер. Не позднее шести месяцев после прекращения военных действий против фашистских держав они должны были покинуть иранскую территорию.

Вступал договор в силу с момента подписания и оставался в силе до даты, установленной для вывода вооруженных сил союзных государств с иранской территории[567].

Приведем интересный факт. В одной из бесед с A. A. Смирновым иранский шах прозондировал у советского посла возможность объявления Ираном войны Германии. «Как Вы находите, не лучше ли было бы, если бы Иран превратил нынешний союз в военный союз и иранский народ вступлением в войну освежил бы свою кровь», — заявил Мохаммед Реза. По-видимому, это предложение стало неожиданностью для A. A. Смирнова, так как в ответ шах услышал, что вопрос о военном союзе должен быть предварительно обсужден не только между Москвой и Тегераном, но и между Тегераном и Лондоном, Москвой и Лондоном[568].

Историческое значение тройственного договора заключалось прежде всего в том, что он обеспечил через территорию Ирана военные поставки по ленд-лизу. Установление контактов между США, Англией и СССР через Иран сыграло важную роль в беспрерывной доставке в Советский Союз материалов и вооружения. Особенно это относится к переломному моменту в Великой Отечественной войне. В 1942 г. южным путем было доставлено 28,8 % всех грузов, полученных СССР по ленд-лизу, а в 1943 г. — 33,5 %. Всего за годы войны почти четверть всех грузов (23,8 %) поступила в Советский Союз этим маршрутом[569].

Немаловажное значение эти перевозки имели и для самого Ирана. Союзники реконструировали и переоборудовали многие иранские дороги и порты. В главных портах Персидского залива — Бендер-Шахпуре и Бушире — были проведены большие работы по расширению причалов, устройству складских помещений и т. д. Были приняты меры к усилению пропускной способности иранских железных дорог.

Важные изменения в иранском транспортном хозяйстве произошли также в Северном Иране. В порту Бендер-шах был прорыт канал длиной в 14 км, установлено 14 подъемных кранов, сооружены склады и электростанция. Чтобы облегчить и ускорить доставку грузов, были построены или реконструированы старые шоссейные и автомобильные дороги[570].

Глава 24

О наших союзниках: иранские претензии

Естественно, подписание договора с союзниками объективно не могло решить всех проблем иранской экономики. Отныне страна становилась непосредственным участником антигитлеровской коалиции и была вынуждена разделить с Великобританией и СССР тяжесть борьбы с германским фашизмом. Вторая мировая война нанесла серьезный ущерб иранской экономике: нарушение мировых хозяйственных связей резко сократило объем внешней торговли Ирана, заметно сузило географию иранского экспорта. Однако союзники, сами испытывавшие трудности с продовольствием, как могли помогали Ирану. Только в период с августа 1941 г. по август 1942 г. они ввезли в Иран более 100 тыс. т хлеба, что составляло почти треть от потребляемого страной за год[571].

И все же надо признать — продовольственный вопрос на многие месяцы стал камнем преткновения в советско-иранских отношениях.

Советские военные власти уже в первые дни пребывания Красной Армии в Иране пытались навести порядок в этом вопросе. Советским работникам было дано указание добиться от местных властей полной уборки урожая и принятия мер к его сохранению, а также обработки и засева всей годной земельной площади. По указанию посла A. A. Смирнова в занятые красноармейцами районы были посланы специалисты, которые оказали помощь местному населению в вопросах сельского хозяйства: «обучили методам обработки, эксплуатации почвы, разведения культур и т. д.»[572].

Иранские власти традиционно решали продовольственный вопрос, вывозя из северных плодородных провинций продовольствие на юг. Естественно, что это было не в интересах советских военных властей. Массовый вывоз продовольствия из Иранского Азербайджана, усиливавший дороговизну на продукты широкого потребления, вызывал беспокойство со стороны местных властей, которые были вынуждены принимать меры к недопущению вывоза продовольствия и проявляли в этих вопросах склонность к сотрудничеству с советской военной администрацией. Губернатор Мараги по своей инициативе обратился к начальнику советского гарнизона с просьбой: окажите помощь в прекращении вывоза продовольствия из этого города[573].

Советские военные власти оперативно реагировали на эти просьбы. Так, комендант Казвина запретил вывоз сухофруктов, кишмиша, говядины, баранины в места, находящиеся вне зоны расположения советских воинских частей. Эти решения были направлены против контрабандного вывоза продовольствия за пределы Ирана[574].

Иранское правительство и местные власти предпринимали меры, препятствовавшие снабжению советских воинских частей за счет местных ресурсов. Они стимулировали и сами пытались проводить усиленный вывоз продовольствия и фуража из зоны расположения советских войск под предлогом снабжения иранской армии. В целях стабилизации положения в зоне расположения частей Красной Армии в соответствии с указанием генконсула СССР в Тебризе вывоз продовольствия и фуража из Северного Ирана на юг был строго запрещен.

Осуществляемые командованием Красной Армии меры контроля за вывозом из северных провинций в другие районы Ирана скота, мяса и сухофруктов были просто необходимы. Без этого контроля возникли бы серьезные затруднения в снабжении продовольствием как частей Красной Армии, так и в отношении нормального снабжения продовольствием местного населения в районах расположения советских войск.

Уместно будет сказать о том, что экономические трудности, с которыми столкнулся Иран, давали повод прогермански настроенным иранцам поднимать волну возмущения против присутствия в стране иностранных войск. Тайные сторонники Германии, сохранившие свои посты в иранском руководстве, в том числе и в дипломатическом корпусе и средствах массовой информации, используя все доступные им рычаги власти, пытались обострять отношения Ирана с Англией и СССР. Они обвиняли союзников в том, что советские и английские офицеры ведут себя неподобающим образом — пьянствуют, совершают аморальные поступки, вмешиваются во внутренние дела страны и т. д.[575].

«Советские войска во время войны нарушали законы Ирана и вмешивались во внутренние дела», — утверждает Мохтари Мохаммед Таги в своей диссертации[576]. Таково мнение иранских историков. Справедливо ли оно?

У иранцев были претензии к советской стороне по поведению красноармейцев в Иране. 21 декабря 1941 г. иранцы направили ноту, в которой сообщалось, что в Казвине три красноармейца в нетрезвом виде застрелили виноторговца Рамазана, а другие красноармейцы взломали в телефонном управлении кассу и забрали оттуда денежное наличие. Кроме того, в ноте указывалось на то, что «красноармейцы по ночам заходят в частные квартиры, скандалят и безобразничают»[577].

В памятной записке МИД Ирана в советское посольство в Тегеране от 25 октября 1942 г. был отмечен следующий факт: 10 сентября 1942 г. один советский лейтенант, будучи в пьяном виде, пристал на улице Керибан к учителю средней школы Али Акберу Мохерем Нежаду и потребовал от него шашлык и водку, приставив к его лбу револьвер[578]. В другой памятной записке приводились сведения якобы о том, что 22 октября 1942 г. в 10 часов вечера один советский офицер в сопровождении солдата в местечке Шоторбан вблизи Агабаба перелезли через стену дома Хаджи Мехди Алякебенда, изъяв у него 600 риалов, часы, ранили хозяина дома, а затем скрылись[579].

Насколько были обоснованны иранские претензии? Согласно сообщениям компетентных органов, советские воинские части в Иране не имели абсолютно никакого отношения к убийству Рамазана. «Что касается утверждений о других случаях, якобы имевших место о том, что красноармейцы по ночам заходят в частные квартиры, то эти утверждения также лишены основания, так как по самой структуре внутренней организации Красной Армии красноармейцы не могут без служебных надобностей отлучаться по ночам из своих частей» — такой ответ в виде ноты был отправлен советским посольством иранской стороне[580]. Вряд ли он устроил Тегеран.

По сведениям иранцев, советская военная администрация нарушала таможенные правила Ирана.

Обратимся к дневнику A. A. Смирнова: «Перейдя к другому вопросу, Форуги сказал, что при ввозе нами товаров в Иран не оплачивались таможенные пошлины и государство терпит от этого большие убытки. Он также просил разрешить вопрос о конфискованных у купцов товарах. Сохейли добавил, что наши военные власти препятствуют выдаче с таможни товаров, принадлежавших государству.

Я заявил, что вопрос о таможенных сборах решен положительно и Торгпредство будет платить таковые. Я обещал Форуги рассмотреть вопрос о задержаниях на таможнях товаров, принадлежащих государству, но добавил, что мы не имеем от МИД по этому поводу жалоб»[581].

Жалоб ждать осталось недолго. В них иранцы приводили сведения, что советские работники в январе 1942 г. доставили в Пехлеви из СССР большое количество мануфактуры, сахара, посуды, железа, разгрузили весь этот товар в склады пароходной пристани и начали продавать без ведома таможни[582].

Как следует из нот МИД Ирана, «путешественники» — граждане СССР — приезжали в Иран, не выполняя установленных правил и минуя иранские таможни. Например, поезда, курсировавшие из Джульфы, никогда не останавливались перед таможней, а пассажиры, как военные, так и гражданские, игнорировали какие-либо таможенные формальности. Также поступали и пассажиры, прибывавшие в Тебриз на самолетах. Иранские таможенники не имели возможности проверить у них даже паспорта[583].

Управление Иранбара в Ноушехре после ввода советских войск разгрузило несколько советских пароходов, но деньги в сумме 10 900 риал — зарплата грузчикам — не были выплачены. Неоднократные обращения по этому поводу в Управление Совторгфлота и советское вице-консульство в Ноушехре не привели ни к какому результату[584].

Звучали жалобы на то, что советские воинские части, занимая помещения, не вносят арендной платы.

«В 20-х числах этого месяца в Бабольсар прибыл новый советский гарнизон из 3000 человек и, не заикнувшись ни одним словом об арендной плате и совершенно не считаясь с тем, что кому-то наносятся убытки, с полной бесцеремонностью потребовал очистить в течение нескольких часов четыре здания, в которых находились распределительный пункт и органы министерства финансов. В Куджуре советскими частями заняты 31 правительственная лавка и магазин, которые до того были полностью заселены и приносили 9500 риалов арендной платы в месяц», — утверждалось в ноте иранского МИД советскому посольству в Тегеране от 22 февраля 1942 г.[585].

«Управление губернатора в Семнане во время прихода советских войск предоставило для их жилья часть сада Фердоуси, принадлежавшую Хаджи Сефер Али. Прошел уже год, и за это время ни разу не разрешили владельцу поместья заглянуть в сад для проверки. Урожай сада им не собран, деревья вырваны, и для уплаты арендной платы также никаких мер со стороны советских воинских частей не принято», — было отмечено в памятной записке МИД Ирана советскому посольству от 27 сентября 1942 г.[586].

Тебризский губернатор Ахмеди через Генконсульство неоднократно заявлял заведомо неприемлемые требования о предоставлении иранским властям помещения, находившегося в Мараги в центре расположения советского гарнизона[587].

Официальная претензия губернатора Тебриза по поводу того, что якобы начальник советского гарнизона г. Мараги без всяких оснований закрыл местную аптеку, находившуюся в ведении городской управы, и препятствует обеспечению населения медикаментами — являлась необоснованной и по существу провокационной.

В результате проведенного следствия выяснилось, что начальнику гарнизона г. Марага Кабанькову от группы иранских граждан поступили сведения, что в городе имеется аптека, принадлежавшая немцам, и в ней хранится оружие. Об этом был поставлен в известность губернатор г. Мараги, и с его согласия был произведен обыск. Оружие при обыске обнаружено не было… На просьбу советских представителей указать хозяев аптеки местные власти таковых не указали. Предполагая, что аптека является немецкой, и во избежание растаскивания медикаментов начальник гарнизона майор Кабаньков приказал аптеку закрыть. Впоследствии владелец аптеки был установлен, и печать с нее была снята[588].

Иранские власти необоснованно обвиняли красноармейцев в нарушении правил вырубки леса. Согласно заявлению депутата меджлиса Шахдуста, в принадлежащем ему поместье Пежмехеш красноармейцы срубили и увезли 27 деревьев[589].

Будем прямы и честны: ни одна иранская жалоба не осталась без ответа. По всем случаям, перечисленным в иранских нотах, советским командованием проводились компетентные расследования. И только в редких случаях жалобы иранцев подтверждались, после чего военными трибуналами проводились показательные судебные процессы, приговоры по которым широко разъяснялись личному составу частей[590]. В подавляющем же большинстве случаев выявлялась фиктивность жалоб. Причиной тому были недоброжелательное отношение к советским войскам со стороны отдельных иранских чиновников, а, следовательно, извращение отдельных случаев взаимоотношений советских военнослужащих с местными жителями. В качестве примера можно привести антисоветскую деятельность губернаторов г. Хой и г. Резайе.

Возмущение иностранным присутствием усилилось после того, как в конце 1942 г. без какого-то либо договора или даже объяснения на территорию Ирана вступили американские войска. В течение нескольких дней они заняли порты Бендер-Шахпур и Хорремшехр. По-видимому, ненависть к американцам в Иране имеет глубокие корни, и семена этой неприязни были посажены в те далекие годы.

В 1943 г. тайные сторонники Германии, которых особенно много было среди высшего иранского офицерства, подняли вопрос об организации суда над отдельными командирами — участниками августовских событий. Предпринималась попытка представить процесс как уголовный, замаскировав его политическую окраску.

Намерения сводились к тому, чтобы отдать под суд командиров дивизий в Мешхеде, Резайе и Реште за то, что они в августе 1941 г. при вступлении советских войск в Иран покинули свои части, в результате чего военное имущество и оружие попали в руки курдов и местного населения. Им ставилось в вину то, что были утеряны отчетные документы этих дивизий, в результате чего военному министерству были представлены требования от различных лиц за те или иные поставки указанным дивизиям. A. A. Смирнов был вынужден в начале 1943 г сделать специальное заявление представителям иранского военного министерства о нежелательности суда над этими офицерами, так как данный процесс носил бы антисоюзнический, а следовательно, прогерманский характер.

«Мы намерены судить их не за то, что их части не оказали сопротивления, а за нарушения воинской дисциплины, следствием чего явилось расхищение военного имущества», — пытался смягчить ситуацию перед советским послом военный министр Ирана Ахмеди в ходе одной из встреч[591].

Ответ посла был категоричен: «Судебные процессы над четырьмя генералами, командовавшими дивизиями в северных районах Ирана по обвинению их в том, что в период вступления советских войск в Иран они нарушили дисциплину, явится, безусловно, политическим процессом и будет носить антисоюзнический характер»[592].

Возмущение посла вызвал и тот факт, что иранское командование упорно настаивало на суде именно над генералами, командовавшими войсками в Северном Иране, между тем как в Ахвазе, Керманшахе и других крупных пунктах Южного Ирана командиры также безнаказанно покинули свои части, а имущество было расхищено бахтиярами, лурами, кашкайцами и другими племенами.

Но тайная деятельность прогерманских сил не могла изменить хода истории. Симпатии большинства иранцев были на стороне Советского Союза и Красной Армии, а 9 сентября 1943 г. Иран объявил войну Германии. Путем выражения вотума недоверия правительству меджлис подавляющим большинством голосов: 73 против 4-х одобрил этот важный шаг. Решение было немедленно доведено до сведения германского руководства через шведского и швейцарского посланников в Тегеране.

Выступая в меджлисе с сообщением об объявлении войны, премьер-министр А. Сохейли заявил: «Немцы стремились посеять разногласия, расколоть нашу нацию и разжечь пламя восстания внутри страны для того, чтобы создать беспокойство в народе и беспорядок в государстве. Иранские власти расценивают подобные действия германского правительства как враждебные, а подстрекательства и средства, которые применялись с целью создания беспорядков и восстаний на всей территории Ирана, как крайне опасные»[593].

Иранские газеты на своих страницах поместили множество статей, посвященных объявлению Ираном войны Германии. В передовой «Эттелаат» заявлялось, что «Иран по существу вступил в войну на стороне союзников еще тогда, когда покойный Али Форуги заключил договор с Англией и СССР, ибо 600 тыс. человек его населения работали и работают для победы союзников на предприятиях и железной дороге». В газете «Аздан» отмечалось, что объявление войны произвело большое впечатление на солдат и офицеров иранской армии. В газете «Имруз ва Фарда» в статье под заголовком «Мы должны иметь свою долю в военных действиях» писалось: «…хотя союзники и не требуют нашего непосредственного участия в военных действиях, наше правительство не должно с этим соглашаться. Участие иранцев полезно потому, что наши солдаты и офицеры получат большой опыт и окажут большую помощь армиям союзников»[594].

Говоря о том, как не просто складывались советско-иранские отношения, нельзя не сказать о том, что недоверие и подозрительность существовали между Англией и СССР. Даже совместно проведенная иранская операция не решила всех проблем.

Прежде всего, англичане активно занимались антисоветской пропагандой. В октябре 1941 г. они начали распространять бюллетень на персидском языке под названием «Мировой обозреватель».

Для привлечения на свою сторону нацменьшинств англичане давали им разрешение принять британское подданство. В этом отношении показателен факт принятия английского подданства армянином — владельцем гостиницы в Казвине, который стал вербовать других лиц последовать его примеру. Активная антисоветская пропаганда велась британцами и среди проживавших в Иране евреев.

«Англичане с целью привлечения на свою сторону населения в Мешхеде и южных городах, создают большое количество групп англофилов, расходуя на это крупные суммы денег. В связи с этим крупное купечество в Мешхеде, настроенное против Советского Союза, разделилось надвое, и одна часть ведет агитацию за поддержку Германии, а вторая за поддержку Англии», — отмечалось в разведсводке № 0058 штаба 53-й Отдельной среднеазиатской армии (ОСАА).

Посланцы Туманного Альбиона активно вели и разведывательную работу. «В Мешхеде активизировалась деятельность английской разведки. Разведывательной работой занимаются индусы под руководством английских офицеров», — отмечалось в разведсводке № 0046 штаба 53-й ОСАА. Английские военнослужащие без разрешения советской стороны производили топографическую съемку местности, заходя иной раз в зону расположения советских воинских частей.

Дело дошло до того, что англичане тайно организовали в самом центре Тегерана спецшколу, в которой стали обучать иранцев шпионскому ремеслу с целью дальнейшего их заброса в республики советского Закавказья. Советский разведчик Г. Вартанян вспоминал: «42-й год, война в разгаре, а люди полковника Спенсера (Спенсер — резидент английской разведки. — А. О.) открыли прямо в Тегеране, под крышей радиоклуба, свою разведшколу. Набирают туда людей, знающих русский […] англичане всегда принимали во внимание набор таких благостных стереотипов — не беден, в общении приятен, владеет несколькими языками […] Конспирация в школе — строжайшая, обучение парами, чтобы будущие агенты не знали друг друга. Армян готовили к заброске в Армению, таджиков — в Таджикистан».

Духу союзнических отношений также не способствовали попытки англичан вмешиваться в решение продовольственного вопроса в северных провинциях Ирана, где располагались советские войска, их претензии по совместному управлению Трансиранской железной дороги. Все это в конечном счете приблизило начало эпохи холодной войны.

Но вернемся к Ирану. Подписание тройственного договора о союзе и реализация его положений не только избавили Иран от угрозы порабощения нацистской Германией, приблизив час окончательной победы стран антигитлеровской коалиции, но и позволили Ирану занять достойное место среди держав-победительниц. Хотя иранская армия не приняла непосредственного участия в боевых действиях против Германии и ее союзников, вклад Ирана в общую победу был существенным и неформальным, что нельзя не отметить в связи с 65-летием Великой победы. Тысячи иранцев трудились на железных дорогах, в портах, перегоняли груженные амуницией и вооружениями автомобили, самоотверженно помогая осуществлять поставки по ленд-лизу. Остается только сожалеть, что в самом Иране излишне «скромничают» о своем участии в войне, когда говорят о событиях тех лет. Увы, но иранцы по-прежнему считают, что празднования таких событий как юбилей Победы или годовщина Тегеранской конференции — дело России, Англии и США, но никак не Ирана.

Еще больше удручает заявление иранского президента Ахмадинежада, сделанное в декабре 2009 г., о том, что он поручил своей администрации вычислить ущерб, нанесенный во время пребывания на территории Исламской республики стран антигитлеровской коалиции — СССР, США и Великобритании. По мнению Ахмадинежада, иностранные войска причинили большой ущерб Ирану, когда вторглись в страну и использовали ее ресурсы. Как отметил президент, бывший Советский Союз, Соединенные Штаты и Великобритания получили компенсацию после окончания войны, в то время как Ирану не дали ничего, чтобы восполнить страдания, которые перенесли граждане во время войны. Целевая группа, созванная иранским президентом, уже начала свою работу по определению объема ущерба, понесенного иранским народом во время Второй мировой войны. Как справедливо полагают российские эксперты, перспективы получить компенсацию у России за действия СССР практически нулевые. Такие шаги обеспечивают определенный пропагандистский эффект, но не содействуют улучшению российско-иранских отношений.

Послесловие

Введение союзных войск в Иран укрепило позиции союзников на Среднем Востоке, обеспечило поставки в СССР военно-технической помощи из стран Западной демократии. Оно послужило предупреждением Турции, объявившей после начала Великой Отечественной войны нейтралитет, но поставлявшей