Annotation

История рыси

Потиевский Виктор Александрович

Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)

1. ОХОТА

  Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.

  Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.

  Долгое ожидание утомляет, но оно таит в себе надежду. Чем сильней сидящий в засаде, чем больше он укреплён соками жизни, тем больше у него выдержки и терпения. В охоте из засады есть коварство, но - иначе не победить, не обмануть великую силу самосохранения, владеющую каждым живым существом. И даже сильные приспосабливаются. Каждый куст, навес скалы и густые ветви могут быть местом засады. Жизнь в лесу полна опасностей. Тень выглядит тревожно, за деревом прячется неизвестность...

  Жители леса всегда настороже.

  Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.

  Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.

  Рысь хорошо видит ночью. А лунная ночь для неё - словно яркий солнечный день для нас. Сейчас она видела барсука, видела даже маленькую обломанную ветку на той стороне поляны - на расстоянии десятка хороших прыжков. А зайцев она заметила бы и на краю опушки. Но с прошлой ночи эти лопоухие вовсе не появлялись. Обычно они резвились в такую пору. А тут словно пропали куда-то. Что их испугало?..

  В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.

  Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие...

  Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.

  Знала Риса и эту волчью семью. Прошлой зимой, когда они приходили сюда, их было шестеро. Вожака звали Вой. За сильный, пронзительный голос. Когда он затягивал свою голодную песню, сородичи его немедленно откликались, а у тех, кто был слабее волков, леденели сердца. Даже Рисе - сильной и независимой - становилось как-то не по себе...

  Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.

  Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.

  Азарт охоты сжал её в жёсткую пружину. Даже кончик короткого хвоста трепетал, будто сотканный из нервов. Когда до прыжка оставалось несколько мгновений, она вдруг увидела их. Волков было шестеро. Они бежали один за другим, бежали быстро, захваченные азартом погони. Конечно, заяц - не добыча для голодной стаи. Но волк есть волк: пока голоден, он будет гнаться за любым зверьком.

  Осторожная Риса заколебалась, но голод, долгое ожидание и, наконец, раздражение, что у неё хотят отобрать её добычу, победили. И она прыгнула. И страх, и злобу на волков, и обострённое чувство опасности - всё вложила она в этот молниеносный прыжок. Беляк даже не успел почувствовать свою гибель... С добычей в зубах рысь в два прыжка взлетела на соседнее дерево под носом у голодных волков.

  Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.

  Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.

  Это была вовсе не их добыча - рысь не украла убитого ими зверя. Но надежды отобрать у неё ужин не было никакой. И волки завидовали.

  Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.

  Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след...

  Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.

  Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.

  При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.

  За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.

  Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.

  И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.

  Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.

  Риса тотчас остановила выбор на добыче покрупнее. Пропустив белку, она резко спружинила и, вытянувшись, зависла в длинном прыжке. Она хотела схватить куницу на лету или хотя бы сбить её лапой. Но быстрая куница вовремя заметила опасность. Уже в полёте резко вильнула хвостом и пролетела чуть правее. Этого оказалось достаточно - рысь промахнулась.

  Не всегда приходит удача на охоте. Рысь часто остаётся ни с чем - и после преследования, и после нападения из-за засады. Никто не хочет становиться добычей. Но в момент, предшествующий нападению, она уже словно бы чувствует в зубах свою жертву, ощущает её вкус, запах её крови. И, когда неожиданно добыча ускользает, Риса каждый раз испытывает недоумение. Удивление. Как же так? Её добыча - ушла. Её ужин - вдруг убежал по вершинам сосен. И Риса редко преследует ускользнувшую добычу...

  Воткнувшись в сугроб всеми четырьмя лапами, растерянно, как-то даже смущённо, смотрела Риса вслед ушедшей кунице. Она слышала и белку, которая убегала в противоположную сторону, невольно спасённая рысью от гибели.

  Затем, выбравшись на звериную тропу, рысь пошла дальше - спокойно и мягко, вслушиваясь в бездонную и зовущую тишину ночи.

  Риса промышляла постоянно в одной местности, на своих угодьях. Это был немалый кусок леса, примерно в два ночных перехода вдоль и поперёк. Но участок поменьше, где она обитала и охотилась чаще всего, был её любимым местом. Неподалёку протекал ручей, в котором она иногда купалась в жару, из которого любила пить холодящую горло воду. Ручей был чистым и быстрым, как все ручьи на севере. Он впадал в небольшое озеро. Другие рыси не имели права охотиться на её участке леса, в её угодьях. И по закону леса они не заходили на её территорию - Риса сурово наказала бы наглеца.

  Северный лес, где жила Риса, где она волею судьбы родилась, был просторен. Высокие сосняки на обомшелых песках, усыпанных сосновыми иглами, тёмные ельники в заболоченных низинах, заваленных буреломом, густые и солнечные берёзовые рощи - они звенели летом. И гудели зимой от ветра, трещали от мороза. Но согревали её тёплыми пушистыми снегами. И кормили. Кормили весь год. Каждый раз, просыпаясь, она радовалась лесу, шуму деревьев, плеску многочисленных озёр, журчанию своего ручья.

  Иногда летом, на восходе солнца, она ловила рыбу в ручье. Долго стояла, замерев, подняв переднюю лапу. Ждала. Знала, что даже тень её лапы не должна лечь на воду. Рыба тоже умела быть осторожной. Но рысь её ловила. Улучив момент, поддевала лапой и выбрасывала на берег серебристую, трепещущую, всю в пятнышках форель-пеструшку. И тотчас её съедала. Но это бывало летом.

  Теперь ручей тихо журчал подо льдом и снегом. Она едва слышала бег воды, потому что снег лежал толстым слоем на корке льда.

  С середины февраля волнение пришло в душу Рисы. Её всё время влекло куда-то. И вот сегодня наконец она услышала зов. Это был не очень длинный, певучий и громкий звук - зов самца. И она медленно, с волнением, двинулась в чашу, туда, куда звала её природа...

  Наступил март, а зимние метели никак не желали покидать лес. Крупные белые хлопья кружились меж стволов деревьев, продолжая наваливать сугробы. Но в иные дни, когда солнце пробивалось сквозь тучи, сразу теплело, и за какие-то полдня снег кое-где на высоких сугробах оседал и становился не пушистым, а ноздреватым.

  Последнее время Риса охотилась неподалёку - только там, откуда до рассвета можно было вернуться в логово. Прежде она спала не всегда в одном месте. Засыпала там, где заставал её день, где-нибудь на вершине холма или на краю поляны... Но недавно её вдруг потянуло в эту пещеру, в старое логово.

  Сейчас она ушла уже довольно далеко от своего дома. Приходилось идти. Искать. Голод гнал Рису.

  Она часто останавливалась, вслушиваясь, словно её безшумные шаги могли ей помешать уловить самый далёкий и самый желанный звук. Ночь незаметно прошла, и сквозь частокол леса уже протискивался серый рассветный туман.

  Рысь вздрогнула, заволновалась и замерла. От запаха, который неожиданно ударил в ноздри, даже голова закружилась - настолько он был сильным. Значит, они здесь, рядом! Она не решалась шевельнуться. Долгожданная добыча была почти в зубах. Стоило только броситься. Но Риса, не шелохнув ни лапами, ни хвостом, медленно повернула голову и огляделась. Знакомые лунки в снегу были действительно рядом, но до них было больше одного прыжка. А прыжок должен быть один. Очень медленно она подняла лапу и замерла. Беззвучно опустила её и перенесла вес тела вперёд. Осторожно, чтобы не хрустнул снег, переступила задними ногами и подобралась.

  Две-три секунды она готовилась. Затем молниеносно взлетела над сугробом и передними лапами накрыла ближайшую лунку. Тишина лесного рассвета раскололась резким хлопаньем крыльев. Белая снежная пелена окутала Рису, словно большая ель над ней отряхнулась по-собачьи.

  Держа в зубах крупного тетерева, рысь вышла на тропу, по которой пришла сюда. Огляделась, прошла несколько шагов. Снова огляделась. Прислушалась. Сошла с тропы в сторону и удобно устроилась в снегу, лёжа на животе, зажав в передних лапах убитого косача.

  Оставалась ещё половина птицы, когда Риса почувствовала себя сытой. Она слизнула с перьев остатки крови и, прежде чем встать, здесь же, в снегу, аккуратно передними лапами зарыла оставшуюся добычу. Она не всегда возвращалась доедать остатки, потому что в лесу есть живая дичь, которая вкуснее. И потом - какая это еда, какое пиршество, если ему не предшествовала охота: напряжённое выслеживание, скрадывание или подкарауливание жертвы и - успех, добытый завершающим охоту мощным прыжком. И всё-таки она прятала остатки, подчиняясь вековечному инстинкту запасливости. Этот инстинкт присущ, пожалуй, всему живому на земле. Разве только рысь заботится о запасе на чёрный день?..

  2. ГОЛОС ВОРОНА КАРЛА

  Этой ночью Риса поздно вышла из логова. После заката, с сумерками, почему-то не пришло к ней обычное чувство весёлой насторожённости, сразу прогонявшее сон. На этот раз вялость и дремота не хотели отпускать Рису. То ли она перенервничала прошедшей ночью и после долгожданной удачи наступившее наконец расслабление оказалось слишком глубоким, то ли просто занемогла.

  Так или иначе, но, когда она, выйдя из пещеры, ступила на холодный уступ скалы, уже высоко и ярко мигали крупные звёзды и тянули свою голодную песню старые её знакомые - волки.

  Она долго и осторожно шла по лесу, как обычно - с короткими остановками. Слушала темноту, стараясь различить за волчьим воем что-то другое, более приятное её слуху, ей назначенное.

  Она не только охотилась. Нет, не только ради добычи выходила она во мглу. Её влекла ночь, ночные звуки и запахи. Особенно новые, незнакомые ей. Риса была ещё молода. И её интересовало всё, что она видела, слышала, чувствовала. А каждая встреча для неё была событием. Она даже радовалась приходу волков: её обдавала сильная волна радостного возбуждения, смешанного с обострённым чувством опасности. В эти минуты она и видела дальше, и слышала лучше.

  Риса постояла. Взбежала на дерево - послушать ночной лес с высоты. Улеглась на удобный толстый сук и долго смотрела перед собой в чёрную тьму леса.

  И вдруг она вздрогнула. Совсем рядом, на дереве, жёстко уставясь на неё, голодным огнём светились два пронзительных глаза... До сих пор она всегда и всех замечала первой. Теперь застали врасплох её - и она растерялась.

  Вообще-то она знала, что здесь, наверху, не может быть никого, кто опасен ей. И тем не менее даже испугалась от неожиданности. Первое желание было - метнуться во тьму. Но привычка выжидания, при неподвижном противнике, победила: рысь не шелохнулась. Она пыталась разглядеть владельца этих глаз, но глаза словно гипнотизировали, не давали сосредоточиться, всмотреться во тьму.

  И вдруг гулко и резко, словно чёрный выплеск ночи, раскатился крик филина. Глаза погасли, и Риса ясно увидела, как большая птица взмахнула крыльями, покидая её общество. То ли филин не сразу заметил, что перед ним рысь, то ли только сейчас сообразил, что такое соседство может ему стоить жизни, - он улетел.

  Растерянность Рисы быстро сменилась сожалением при виде улетающей птицы. Она осталась лежать на суку, словно раздумывая о неожиданностях ночи и о прелести этих неожиданностей. Ибо мир прекрасен своими шорохами, звуками, запахами, подчас незнакомыми... Раскатится неожиданный трубный олений зов, взметнётся крик сороки, и затрепещут на ветру тонкие ветви берёз, чуткие, голые и звонкие. И нет ничего лучше ночи - лунной или метельной, ветреной или морозной и звёздной, когда слышно далеко-далеко и видно как днём...

  Иногда к Рисе приходили воспоминания, чаще когда лежала она в пещере и дремала. И в памяти неожиданно ярко вставали дни детства.

  Тогда всё было наоборот. Днём она ела и играла. Ночью спала. Её приучили спать ночью. Она была тогда маленькой рысью. И жила у людей. Она ещё не забыла их запах. У них, как у зверей, запах тоже был неодинаковый, у каждого свой. И Риса его помнила. Однако уже не так отчетливо, как, например, год назад. Зато перед её жёлтыми глазами всё так же ярко пылал день её ухода от людей.

  Именно пылал. Потому что это был день пожара.

  Риса жила в доме лесника. Как-то, в начале лета, он принёс маленького рысёнка своей дочери, которая тогда училась в седьмом классе. На зиму она уезжала в город, а всё лето проводила у отца, в этом доме на опушке леса.

  Девочка была рада новому другу. Часами играла с маленькой рысью, кормила молоком, ласкала. Лесной котёнок рос не по дням, а по часам. Однажды, разозлённый, он злобно заурчал на высокой ноте, перейдя в конце в шипенье: "Р-р-ри-с-с-са..." Тогда девочка и назвала рысёнка Рисой. И Риса откликалась на это имя.

  В доме лесника рысь прожила год. Она боялась собак хозяина - трёх крупных лаек, которые всегда злобно косились на неё и были не прочь - она это понимала - вонзить в неё свои зубы. Собаки так и остались в её памяти страшными, большими, непримиримыми. Она пряталась от них на шкафу. Потом, уже взрослой, живя в лесу, она видела собак, но решила, что это совсем другие, намного меньше тех собак её детства, которые казались ей огромными.

  В детстве - своё представление о предметах и живых существах, а потом всё изменяется до неузнаваемости... И всё-таки детство было для Рисы приятным давним полусном. И только страшным огненным кошмаром пылал в памяти тот последний день, день пожара.

  Она была в доме одна. Девочка с матерью куда-то уехали. Хозяин ушёл с собаками в лес. Риса оставалась в запертом лесном домике. Неизвестно, отчего дом загорелся. Может быть, хозяин, уходя, бросил спичку. Или кто-то поджёг снаружи... Вскоре после ухода хозяина Риса почувствовала тревожный запах. Он раздражал ноздри, заставлял кашлять. Её потянуло во двор, в лес, на воздух. С каждой минутой становилось всё труднее дышать.

  Она выскочила в сени и, впиваясь когтями в брёвна стены, быстро влезла по ней на чердак. Через слуховое окно выбралась на крышу. Шарахнулась в сторону от языков пламени, спрыгнула на высокую поленницу, стоящую впритык к стене избы, и затем покатилась по траве, кашляя от дыма. Дом уже пылал. И она бросилась в лес, словно боялась, что её могут снова впихнуть в дымный, пышущий жаром огромный деревянный дом, из которого уже рвалось косматое пламя...

  Она успокоилась далеко в лесу, среди сумрачной тишины. Замерла, вслушиваясь. Постояла. И осторожно пошла между деревьями, внимая каждому шороху, скрипу или движению.

  Запах гари, дыма, который её преследовал, напоминал о страшном пламени, из которого она едва вырвалась. И она шла, гонимая страхом перед огнём. Великим страхом, присущим всему живому, трепетом перед всесильным огнём, которым владеет только человек и который даже человеку не всегда подвластен. Рисе казалось, что остановиться нельзя, что огонь может опять появиться, догнать её. Она всё время чувствовала запах гари, потому что опалила усы и шерсть на морде.

  Весь день и часть ночи уходила она от этого страшного места. Потом отлёживалась в глухой чащобе до самого восхода.

  Так началась её новая, дикая жизнь, полная опасностей и приключений.

  Первым, на кого она обратила внимание в своей новой вольной жизни, был старый ворон. Сначала Риса увидела на земле крупную птицу с жёлто-серым крапчатым оперением. Это была тетёрка. Повинуясь вековечному инстинкту выслеживать и скрадывать всё живое, рысь неслышно двинулась в её сторону. Птица что-то сосредоточенно выклёвывала из земли. Когда она наклонялась и клевала, Риса безшумно ползла, буквально распластавшись по земле. Когда тетёрка поднимала голову, рысь замирала. Птица не могла её видеть и вдруг забезпокоилась, завертела головой, поглядывая вверх, на кроны сосен, и, захлопав крыльями, взлетела...

  Раздосадованная Риса встала в полный рост, двинулась, не таясь, к месту взлёта тетёрки. Ничего постороннего она не заметила, не учуяла, не услышала. Кто же испугал птицу?

  - Карл! - резко раздалось над головой. Риса быстро посмотрела вверх. Внимательно и недобро разглядывала она своего нового знакомого - старого чёрного ворона.

  - Карл! - басом повторил он. Его надменная поза словно говорила: "Да, это я предостерёг тетёрку. Может быть, и помешал тебе, но ничего не поделаешь, у нас, у птиц, своя солидарность..." Риса долго смотрела на него. Заявлял бы он так нагло о себе, этот Карл, если бы не его большие крылья, которые поднимают его выше самых высоких деревьев?..

  Теперь она стала жить по-своему, по-рысьи: днём в основном спала и поэтому редко видела старого Карла, так как он спал ночью. Но иногда Риса его встречала. Появлялся он и хрипло заявлял о себе всегда неожиданно. Всегда лез не в своё дело. И был недосягаем.

  Полная луна, совсем недавно ярко-жёлтая, потускнела, посеребрилась. Её края замерцали, будто покрылись инеем. И звёзды потускнели, перестали сверкать синим светом и совсем стали похожи на осколочки льда.

  Когда Риса выходила на поляну, она разглядывала звёзды, луну. Хотя знала, что они всегда бывают выше и сосен, и птиц, она всё-таки считала их живыми. Далёкими, незнакомыми, молчаливыми и безразличными ко всему. Но - живыми. Потому что они двигались там, в своём далеке. Даже за короткое время острый глаз Рисы замечал их медленное передвижение. Может быть, и звёзды охотились друг за другом?

  Ночь уходила. Уходила и рысь с ночной охоты. Не спеша прошла по каменному карнизу. Постояла. Не заметив ничего опасного, вошла в пещеру и тотчас легла мордой к выходу. Она знала, что любой зверь, учуяв её в пещере, никогда не сунется в этот узкий чёрный проход. Но из врождённого чувства осторожности всё-таки легла головой к выходу. Сон навалился сразу. Длинная и трудная ночь охоты утомила её.

  Сон был тревожным. Ей снились волки, окружившие дерево, на котором она сидела. Они никак почему-то не хотели уходить. И вдруг старый Вой, предводитель стаи, полез на дерево! Риса не боялась его одного. Но она ужаснулась во сне. Она вдруг поняла, что волки умеют лазать по деревьям, что ей несдобровать. Кто же поможет ей, если вся стая полезет на дерево?..

  - Карл! - громко ударило по ушам.

  Риса проснулась. Этот чёрный старик часто мешал ей днём спать. Но сейчас она была рада, что волки на дереве - только сон и что Карл прогнал страшное видение.

  Конечно, рысий сон - это в основном чуткая дремота. Риса всё слышит и во сне. Но Карл ей мешал. Его голос вызывал у неё раздражение, желание выйти из логова, посмотреть: чего это он так разорался, старый кликун? А при случае и припомнить ему всю его дерзость и болтливость.

  Спать больше не хотелось. Может быть, её слишком потревожили неприятные видения, и она боялась продолжения страшного сна...

  Риса вышла из пещеры. Был яркий полдень. Заснеженный лес, переполненный уже тёплым солнцем весны, был настолько ослепителен, что кололо в глазах. Она зажмурилась и, постепенно открывая веки, долго привыкала к полуденному слепящему свету. И к дневным звукам. Из пещеры эти звуки казались приглушёнными, не такими звонкими, а сейчас они просто оглушали. Птичьи голоса летели со всех сторон. Риса наблюдала за птицами с любопытством. С острым интересом. Ведь она давно уже не видела ничего, что происходит днём.

  Внизу, под скалой, на льду ручья появилась норка.

  Длинная, тёмная, неуклюжая, она всё-таки быстро бежала большими прыжками, нескладно подбрасывая заднюю часть тела. Пробежав немного, норка встала на задние лапы, вытянулась вертикально, как тонкий и высокий пенёк. Чуть покачиваясь, осматривалась...

  А вверху, на ёлках, на высоких ветвях, ссорились четыре вороны. Одна, сидевшая в стороне от трёх других, время от времени наклонялась в их сторону, вытягивала шею и зло и гортанно выкрикивала свои картавые вороньи слова. Хотя Риса не знала вороньего языка, она понимала, что ничего доброго эти звуки означать не могли. Как только ворона начинала, три другие отвечали ей дружно и тоже раздражённо - отругивались. А над всем этим криком, на верхушке самой высокой ели, царственно сидел старый ворон. Один раз, когда вороны смолкли, он важно и задумчиво произнёс:

  - Карл! - как окончательный приговор.

  Вороны после этого некоторое время молчали. Может быть, их пристыдил спокойный и торжественный голос старика. Или они обдумывали то, что он произнёс или имел в виду. Потом забыли о вороне и возобновили свой скандал.

  Рису всё это забавляло. Раздражал её только Карл. Тем, что он всегда был выше всех. Всегда был очень горд, доволен собой - это было ясно по его голосу. И всегда смотрел на Рису свысока.

  Рысь медленно шла по звериной тропе, по сверкающему солнечному березняку, и ей казалось, что она попала в другой мир, утерянный в те давние времена, когда она в памятный огненный день ушла от людей. В последнее время она как-то переменилась. Прежде всё живое, что она видела, ей хотелось поймать и съесть, и только очень редко она просто наблюдала - за птицами, например, которые были слишком высоко. Теперь Риса всё чаще останавливалась, с любопытством разглядывала птиц или белок, резвящихся на воле, или норку, как сегодня, - разглядывала, совсем не думая о том, что они пахнут свежей кровью, что они вкусны. Всё чаще её тянуло полежать в пещере, она уставала уже и от коротких переходов, далеко от логова теперь не уходила. Даже пять-шесть прыжков наперерез зайцу хоть чуть-чуть, но уже утомляли Рису.

  Весна наступила. Оплывали снега. Длинные усы Рисы шевелились от неожиданно тёплого ветра.

  Ручей, который Риса считала своим, уже промыл слой льда, сковывавшего его всю зиму, и вырвался наружу. Талые воды сделали его бурным. Ему некогда было разбираться, что у него на пути, он смывает и отмели, и корни подмывает у деревьев, и становится мутным. Лишь в мирное летнее время ручей, не подмывший ни одного дерева, может быть чистым. И он хранит свою добрую чистоту, чтобы напоить зверя, человека и птицу.

  В бурные весенние дни Риса пила из озера, но едва ручей успокаивался, становился прозрачным, она радовалась и приходила утолять жажду только к своему ручью.

  3. СТАРЫЙ ВОЖАК

  Они приехали в лесной пустующий домик, как только полностью стаял снег. Земля набухала жизнью. Озеро около дома очистилось ото льда, стало прозрачным и солнечным, словно приготовилось к приёму уток. Но пока птиц не было, оно казалось покинутым.

  С каждым днём всё вокруг оживало. Проклюнулась молодая трава. На голых ветках берёз набухли почки. И не смолкал, не смолкал птичий гомон.

  А люди осматривали ближайшие озёра и лесные участки, проверяли, живут ли барсуки в прошлогодней норе, не ушли ли норки с быстрого ручья, что бежит неподалёку в овраге.

  Людей было двое.

  Риса сразу заметила их появление. Как-то на рассвете, подходя к логову, она услышала в лесу стук. Громкий отчётливый стук по дереву. Риса замерла. Никто, кроме человека, не мог издавать такой звук. Она это знала. И хотя с человеком у неё были связаны в общем-то добрые воспоминания, всё-таки она насторожилась, почувствовала опасность. В этот день ей плохо спалось. Снилась маленькая девочка - дочь лесника. И те большие собаки, которые жили там, в ушедшем детстве.

  Тревога родилась в её душе. Но Рису всё равно тянуло к людям. Возможно, это было просто любопытство. Возможно, неосознанное стремление к общению, к дружбе с человеком. Ведь Риса выросла среди людей, помнила и не боялась их. Хотя врождённая осторожность заставляла всегда быть начеку...

  После того как старый Карл поднял её с днёвки, Риса всё реже и меньше спала днём. Она бродила по лесу, мягко ступая по оттаявшей земле. Рысь всегда ходит не спеша, часто останавливаясь. Если, конечно, обстоятельства не заставляют торопиться. Тогда она становится неожиданно стремительной.

  Она подходила к людям с подветренной стороны. Не очень близко, чтобы две собаки, которые были с ними, не почуяли её. Издали Риса видела своими острыми глазами, как люди подолгу что-то делали с деревом. Стучали. Пилили. Прибивали длинные и тонкие полоски... Люди что-то создавали из тонких деревянных стволов. Это были длинные коробки. Риса не знала, зачем всё это, но потом догадалась, когда увидела в таком ящике норку. Глупый зверёк, заметив рысь, заметался. Риса поняла, что норка в западне, и быстро скрылась в чащобе.

  Ночами, когда Риса охотилась, она приходила к дому, где поселились люди. Не каждую ночь, но приходила. Обходила вокруг, принюхивалась к давно забытым запахам. И хотя она делала круг на довольно большом расстоянии от дома, однажды её учуяли собаки и громко и злобно залаяли. Риса подолгу смотрела на окно, непривычно светлое в тёмном лесу, на загадочный свет, слабо льющийся из него. И ей казалось, что день не весь ушёл за горизонт, что маленький кусочек дня остался в этой деревянной избушке, у людей...

  Был тёплый весенний день, когда Риса, выбрав неподалёку от лесного домика сухой бугорок, покрытый короткой ещё, но уже ярко-зелёной травой, улеглась на нём. Бугорок был окружён кустарником, и она устроилась так, что в промежутке между ветвями ей были хорошо видны и люди, и собаки. Нежась на солнце, рысь не отрывала от них взгляда.

  Эти два человека внешне очень отличались друг от друга. Один был высок ростом, другой мал. У высокого лицо заросло густой чёрной бородой, а у того, который поменьше, лицо было гладкое, без волос. Риса отличала людей издалека. Они всё время, ходили от дома к озеру, что-то переносили. Говорили на своём человечьем языке.

  Тот, кто поменьше, вдруг что-то громко и встревоженно закричал бородатому. Высокий быстро подошёл на зов, присел на корточки рядом с товарищем. Когда подбежавшие к людям собаки злобно и громко зарычали, Риса вдруг поняла, что рассматривают её след. Она вся подобралась, напружинилась, как в момент опасности. Но не ушла. Её след уходил в другую сторону. Опасности пока не было. Ведь, прежде чем залечь здесь. Риса долго петляла по лесной чаще.

  Собаки рванулись к лесу, но высокий резко крикнул, и лайки нехотя возвратились. Один пёс побежал к озеру, сразу потеряв интерес к тому, что запрещено. А второй вернулся к хозяину, лёг около и всё поскуливал, прося разрешение на охоту. Этот пёс был молодой и наивный. Он ещё надеялся, что человек может иногда разрешить то, что хочется ему, псу, а не только то, что нужно самому человеку.

  Поздно ночью, когда Риса выходила на охоту, с высокого взлобка она видела далеко внизу знакомое окно. В серой мгле весенней ночи одинокое окно избушки светилось бледным чётким пятном.

  А внутри этой избушки жёлтое пламя керосиновой лампы вычертило на стенах длинные тени. Жаром тянуло от плиты. В доме пахло деревом и крепким чаем. Люди пили чай и разговаривали.

  - А след-то рысий, крупный, - задумчиво пробормотал бородатый.

  - Давно мы рыся не ловили. Я уж, поди, забыл, как и ловушку-то ставить.

  - Зато я не забыл, - ответил бородач. - Вот съезжу в город, денька через два и займёмся, - добавил он, отодвигая пустую чашку, как будто подчёркивая этим, что ещё одно дело решено... Присутствуй Риса при этом разговоре, она, возможно, почувствовала бы грозящую ей опасность. Она хорошо понимала интонации человеческого голоса. Даже те, едва уловимые, которые сами люди часто не замечают у своих собеседников. Потому что у рыси более острый слух и обострённое восприятие. Когда человек злится, когда он безпокоится, волнуется, настораживается - все эти и многие другие интонации были ей понятны.

  Она угадывала не только настроение и состояние человека, но подчас его намерения. По голосу. И зачастую по взгляду.

  Хотя Риса и не знала о разговоре в лесном домике, но тревога её нарастала. Она всё с большим безпокойством посматривала в сторону, где жили люди, и всё равно её тянуло туда.

  Старый Вой подстерёг её неожиданно.

  Она выследила зайца на опушке леса. Лопоухий помчался в поле. Риса быстро его настигла и, держа в зубах добычу, пошла обратно к лесу. И вдруг она буквально оцепенела. Отрезав от неё родные и спасительные сосны и берёзы, на опушке стояла вся свора серых - шестеро во главе со старым Воем. Они выстроились у кромки леса и ждали - в поле от стаи ей не уйти... Это было именно поле, а не поляна, и за полем тоже простирался лес, но так далеко, что его и видно-то было только в ясные дни, да и то как маленькую синюю полоску на горизонте...

  Хотя волки стояли далеко, Риса очень остро чувствовала своё безвыходное положение. Она хорошо видела их большие, всегда голодные и жадные глаза. В молчаливой готовности своих врагов она чувствовала их торжество в предвкушении долгожданной добычи. Выхода у Рисы не было. И она двинулась навстречу стае, прямо на вожака, чтобы в последний момент изменить направление, сбить того, кто помоложе и послабее, и, может быть, пользуясь быстротой своего прыжка, обмануть врагов. Ведь деревья были рядом... Она понимала, что дело её очень плохо. И всё-таки отчаянно готовилась к борьбе. Бросив пойманную добычу, спокойным шагом, сберегая силы, она подходила к стае.

  Волки решили, что им пора начинать. Они двинулись навстречу рыси, охватывая её полукольцом. Однако вожак специально поотстал, не отходя далеко от опушки, чтобы в случае прорыва рыси самому перекрыть ей дорогу к лесу. С краю заходила волчица, стараясь отрезать ей обратный путь.

  Риса шла, дрожа от страха и ярости, ничего не видела вокруг, кроме этих пылающих волчьих глаз, которые успевала держать в поле зрения все сразу. Самый горячий молодой волк из середины полукольца рванулся галопом к остановившейся и замершей, как сжатая пружина, Рисе.

  И вдруг, как гром среди ясного неба, раскатисто ударил выстрел. И раскатилось эхо, разрывая притаившуюся тишину. И покатился по влажному весеннему полю тот самый молодой волк, который так и не добежал до Рисы. Казалось бы, всё уже было предрешено, но вот случай решил всё по-иному...

  Жизнь и мала, и велика. Многое случается в течение жизни. Бывает так, что, кажется, уже нет выхода. Просто конец. А жажда жизни огромна у любого живого существа. И не только тот, кто попал в беду, но и сама жизнь ищет выход. Упорно, настойчиво она борется за себя. В самой безвыходной обстановке есть надежда, которая заставляет не сдаваться. Она даёт силы и зверю, и человеку. Надежда всегда продлевает жизнь. А когда надежды почти не остаётся, тогда является он, случай, который может спасти, остановить смерть. Жизнь на земле - это самое главное. А потом уже идут - красота, совершенство, гармония...

  Волк, нападавший первым, распластался на чёрной и влажной земле. А Риса следом за стаей, чуть правее, мчалась к дорогому ей лесу - родному своему дому. Она успела разглядеть своих спасителей - это были они, те самые двое из лесной избушки. Стрелял бородатый, второй только ещё выходил на опушку. А что такое выстрел, она знала с тех давних времён, когда жила у лесника.

  Стремительными прыжками уходила она с этого страшного места, с края поля, которое чуть не стало краем её жизни. Вбежав в чащобу. Риса быстро взобралась на склонённую берёзу, нашла удобный участок ствола - берёза, изгибаясь вверху, оставляла горизонтальное, словно специально приготовленное ложе. В таком месте можно было и подремать. Риса улеглась. Долго отдыхала. Потом всё-таки на полную днёвку пошла в логово. Она чувствовала, что спаслась почти чудом. Нельзя долго играть с такими противниками, как волки, расплата рано или поздно приходит...

  И хотя Риса была голодна, она мгновенно уснула от усталости и волнений. Сладок был её сон на подстилке из пахучих сухих трав и старых шкурок.

  4. ЗАПАДНЯ

  Риса шла по едва заметной звериной тропе, где ходила всегда. Тёплое майское утро играло оранжевыми бликами. Она устала, была голодна, но, поскольку уже настал день, шла на днёвку в логово. По пути она насторожённо осматривалась в поисках хоть какой-нибудь добычи.

  На рассвете нашла стаю тетеревов. Птицы сидели на ветвях, некоторые ещё ходили по земле, успокаиваясь после тока.

  Но Рисе не повезло. Она поторопилась и не смогла подойти безшумно. Чуткие птицы взлетели, громко хлопая крыльями, и оставили её голодной. Косачи, сидя на ветвях, надменно поглядывали на неё, красуясь своими чёрными лирами-хвостами, отливавшими радужным блеском.

  Риса уже подходила к лесной опушке, откуда виднелась её скала, её логово. И вдруг её привлёк сильный запах, которого раньше здесь не было. Пахло человеком и свежей сосновой смолой. Риса свернула с тропы на запах и совсем рядом увидела большой кусок свежего мяса. Он был подвешен у самой земли и благоухал зовуще, нестерпимо вкусно. Вокруг подвешенного мяса высились колья. Они выходили из земли, стояли стеной и сверху тоже нависали над мясом. К ним оно и было подвешено.

  Она узнала: это был хорошо знакомый запах лосятины. Позапрошлой зимой Рисе удалось её отведать - она загнала раненного человеком молодого лося.

  Запах свежей лосятины дурманил зверю голову, манил, звал. Но здесь сильно пахло человеком, и, кроме того, рысь не могла понять, почему так странно висит это мясо? Человека она не особенно боялась, не ждала от него большого зла, но всё-таки сторонилась. Так, на всякий случай. И наблюдала за людьми только издали... Это были чужие люди.

  Она постояла, глотая слюну. Затем медленно вернулась на тропу и, не оглядываясь, пошла на днёвку.

  Мокрый ветер отчаянно рвал ещё не закрытые листвой ветви берёз, цеплялся за матёрые лапы елей, раскачивал их, словно пытался затеять игру с тёмными великанами. Мелкий дождь под сильными струями ветра косо, как прутьями, сёк глаза Рисы. Она жмурилась, но шла. В такую погоду трудно обнаружить зверя и птицу, зато легче подобраться и поймать. Непогода притупляет запахи и заглушает звуки. Хищники любят непогоду. Они нападают из тьмы именно тогда, когда жертва, отвлечённая ненастьем и озабоченная мелкими временными и в общем-то нестрашными лишениями, забывает, что есть на земле они, хищники. Забывает о том, о чём забывать нельзя.

  Весенние северные ночи только в непогоду бывают тёмными. И Риса в такую ночь больше всего надеялась на хорошую добычу. Она шла от дерева к дереву, по краю леса, укрываясь за соснами от хлёсткого дождя и вглядываясь в ночь. Чутко нюхала и слушала тьму.

  По перелеску, шумно ломая кустарник, навстречу ей бежал лось. Она поняла сразу, что именно лось: удары только его мощных копыт так гулко отдаются в земле. А мягкие лапы Рисы очень чувствительны и ощущают топот и более мелких зверей, чем лось. Сохатый тяжёл и могуч. И слышно его далеко, если он бежит не таясь, когда спасается или преследует соперника в сезон свадьбы. Риса на лосей не охотилась, такая крупная добыча ей не по зубам. Разве что лось, который почти смертельно ранен... А молодняк всегда хорошо охраняют взрослые.

  Лось бежал прямо на Рису. По шуму, который он поднимал, рысь поняла, что это крупный бык. Неизвестно ещё, кто его преследует. Она отошла в глубь леса, на всякий случай. Лось пронёсся, шумно рассекая мощной грудью хлёсткий кустарник. Его никто не преследовал. Может быть, медведь спугнул лесного великана? Отчаянный и сильный, бурый медведь не прочь помериться силами даже с лосем, хотя и он, медведь, тоже предпочитает охоту полегче. Уж, во всяком случае, не на такого быка. Риса хорошо видела, какой гигант промчался мимо. И сразу ровный шум дождя заглушил удаляющийся треск ветвей, только земля ещё долго и гулко напоминала о пробежавшем звере.

  Риса спустилась к ручью и обнаружила запах норки у самой воды. Приглядевшись, рысь увидела плывущего зверька. Он направлялся к берегу. Она быстро отступила в кустарник, прикинула, где норка собирается выйти из воды, и устроила ей засаду. Норка, эта маленькая хищница, ловко охотится не только за птицей и рыбой. Она уничтожает зверей, которые значительно крупнее её. И тот же бедный заяц, бывает, становится её жертвой. Но для рыси она сама - мелкая добыча...

  Ступив на песок, норка огляделась, прежде чем сделать шаг по берегу. Гибкая и быстрая, она привстала на задние лапки. Снова огляделась. Даже в тёмную ненастную ночь мокрая шерсть её ярко блестела. А ручей кипел и пузырился под густым и крупным дождём. В такие моменты Рисе казалось, что ручей живой. И, пожалуй, сильный. Затем норка отряхнулась, хотя под дождём это было безсмысленно. В это мгновение рысь и схватила её. Немного не рассчитала силу прыжка и вместе с добычей свалилась в ручей. Риса не любила холодного купания, хотя хорошо плавала. Купалась иногда в редкие жаркие дни лета.

  Она выбралась из воды и с добычей в зубах прошла в чащу, долго осматривалась, затем спокойно прилегла под старой елью на сухую, плотно покрытую прошлогодней хвоей землю.

  Через несколько дней, утром, возвращаясь с охоты, Риса вышла на ту самую тропу, на которой не так давно испытала искушение и сумела отказаться от куска лосятины. Она могла бы подойти к логову другой дорогой. Но где-то в памяти не просто хранился этот эпизод, а постоянно безпокоил её, напоминая, что она оставила, обошла это зовущее, волнующее и тревожное место. И не только мясо её притягивало. Ею двигало любопытство: можно ли обнюхать необычное деревянное сооружение, можно ли это мясо взять. Она чувствовала, что там опасно, но всё равно пошла. И зверя подчас увлекает тревожный привкус риска...

  Риса шла к этому странному предмету из кольев, гонимая и любопытством, и жаждой добычи, и волнующим поиском острого, тревожного чувства опасности... Шла, чтобы хоть издали посмотреть, вдохнуть откровенный запах мяса.

  Загородка из кольев стояла на том же месте. Но уже издалека рысь почувствовала, что здесь что-то изменилось. По-прежнему резко пахло сосновой смолой. Но мяса уже не было. Вместо него на земле сидел серый зверёк. Сначала Риса приняла его за зайца, но, подойдя ближе, удивилась: это был и заяц, и не заяц. От него не пахло зайцем. Были незнакомые, сложные запахи, которые сильно перебивались запахом человека. Однако людей вокруг не было. Рысь это видела и чувствовала. Она подошла ближе. Зверек заметил её, забезпокоился, но не убегал. Она насторожилась, готовая тотчас настигнуть его, если он попытается скрыться. Но он сидел на месте, тревожно подергивая длинными ушами. Риса подошла ещё ближе - напасть ей мешала осторожность, ощущение острой опасности. В этот момент зверёк рванулся, закружился на месте, и рысь не удержалась. Она бросилась на него мощным прыжком...

  И тут произошло нечто странное. Она не смогла даже схватить его, хотя он оставался на месте. Какие-то прутья, тонкие и твёрдые, на которые она до этого и внимания-то не обратила, заслонили зверька, защитили его от Рисы. Сзади что-то глухо стукнуло, Риса обернулась и увидела, что обратный путь закрыт. Она попала в ловушку. Рысь заметалась по деревянной клетке, пытаясь найти хоть маленькую щель, снова и снова бросалась туда, где прежде был выход, ударяясь головой о колья, не чувствуя боли...

  Она с болезненной остротой ощутила потерю свободы. Рысь пыталась грызть колья, стараясь просунуть лапу и как-нибудь расширить щель между ними. Про зверька она просто забыла. Мрачный полумрак западни, казалось, сдавливал ей горло. Выхода из ловушки не было. И она не выдержала и - закричала. Тонкий воющий вопль перешёл в стон на низких басовых звуках и закончился хриплым рычанием. Она была готова постоять за себя.

  Потом появились люди, те самые, которых она уже знала. Подходя к ловушке, они разговаривали. И Риса слышала, как весело и возбуждённо звучали их голоса. Высокий бородач первым подошёл к кольям. Рысь прижалась к задней стенке и зашипела, раскрыв пасть и вкладывая в это шипение всю злобу на коварных людей, на тесноту клетки, на свою доверчивость. Она давала понять, что легко она им не сдастся. Ей казалось, что пришёл её последний час. Хотя с людьми у неё были связаны и хорошие воспоминания, но то были совсем другие люди, и сейчас она была испугана и ждала худшего. Уж очень неожиданной и прочной оказалась эта западня...

  Человек наклонился над клеткой - и перед самым носом рыси стоймя упала стенка из кольев, отгородив всё свободное пространство и оставив Рису плотно прижатой к кольям в заднем углу. Её всю трясло. Люди были рядом, она стояла в узком простенке и была беззащитна. И вдруг почувствовала, как её кольнули сзади. Не больно кольнули. Но было обидно, безпомощно, страшно. Она заревела. В то же мгновение колья перед её глазами закачались, свет дня начал тускнеть, и она медленно провалилась в чёрную бездонную яму.

  Сначала она почувствовала запах. Приятный, ароматный запах мшистой кочки. Затем увидела травинки, которые под слабым ветром покачивались перед глазами, задевая за длинные усы Рисы.

  Сознание медленно возвращалось. Внезапно она вспомнила всё, что произошло. Быстро вскочила на ноги, огляделась. Она находилась на лесной опушке, неподалёку от дома, где жили поймавшие её люди. Вокруг было тихо, только птичьи голоса и запахи леса напоминали о том, что жизнь прекрасна, что жизнь продолжается. Неожиданно Риса заметила человека. Это был тот, который поменьше ростом. Риса насторожилась. Он прятался за сосну, и в руке у него было ружьё. По его поведению она поняла: он готовится выстрелить. Она прыгнула в кустарник, что был рядом. Внимательно наблюдая за человеком в просветы между ветвями, рысь видела, как он подкрадывается к ней. И тогда раздался громкий и резкий окрик другого человека. Услышав его, тот, с ружьём, быстро повернул к лесному домику. Риса бросилась в чащобу, но до её чутких ушей ещё долго долетали гневные звуки человеческого голоса. Она знала, что голос принадлежит высокому, бородатому, не знала только, что именно он уже второй раз, считая случай с волками, спас её от гибели.

  Да и где ей было знать, что живут на свете очень разные люди. Что есть у них и жадность, и коварство. А за прекрасную шкуру Рисы с редким рисунком, сочинённым природой, можно было получить немалые деньги, что особенно разожгло алчность жадной души. Но добрый человек был рядом и, видимо слишком хорошо зная своего помощника, не оставил без внимания момент выпуска рыси на волю...

  Пробежав немного в глубь леса, Риса ещё долго шла не разбирая дороги, не соображая, куда она идёт и зачем.

  Потом забралась под большой и густой, жёсткий куст можжевельника, с удовольствием растянулась на мягком сухом ложе, словно специально приготовленном для неё из пушистого зелёного мха, и заснула.

  Заснула, потрясённая событиями последнего дня.

  5. РЫЖИЙ И БЕЛОГРУДЫЙ

  Белая кривая молния расколола небо. Грохот был такой, что казалось, деревья рушатся и вот-вот задавят Рису, стоит ей только остановиться, задержаться хоть чуть-чуть...

  Она поспешила в логово, как только учуяла приближение грозы. Но не успела... Гроза пришла быстро. Первая в этом году весенняя гроза. Свирепая. Яркая. Безконечно громкая. И внезапная.

  Рисе казалось, что она уже не добежит до своей пещеры. Она не замечала хлёсткого ветра и плотного ливня, но, когда молния сверкала особенно ярко. Риса шарахалась под густой куст, чтобы хоть как-то прикрыться от всемогущего и неудержимого, что нависало над её незащищённой спиной.

  Все звери боятся грозы. Чувствуя её приближение, они прячутся в норы и пещеры, под навесы деревьев и кустов.

  Даже человек, знающий про грозу всё, как-то неожиданно для себя испытывает необъяснимую тревогу.

  В эту ночь Риса вообще не собиралась на охоту, она плохо чувствовала себя. Во всём теле были тяжесть и ожидание. Но голод выгнал её в ночь. Когда она - усталая, мокрая и испуганная - вползла в свой гранитный дом, гроза громыхала со всей яростью. Словно силы небесные рассвирепели оттого, что упустили Рису, что ей удалось укрыться в пещере.

  Она вытянулась на своём ложе и ощутила тупую боль в животе - сильную, тянущую, тревожную. Риса скорчилась, застонала, сдерживая звуки. Ей казалось, она должна затаиться в пещере, чтобы её не было слышно, чтобы про неё забыли. Чтобы тот громыхающий огненный зверь в небе настиг кого-то другого. Не её...

  Риса корчилась от боли, сдерживая стоны. Но вот она поняла: что-то произошло. Стало легче. Потом боль совсем прошла. И Риса увидела два маленьких живых комочка, двух крохотных зверьков. И неожиданно поняла, что именно их она берегла от небесных молний, именно их ей так не хватало последнее время. Они прижимались к её тёплой шерсти, и она стала гладить их шершавым своим языком.

  Она передвинула котят подальше от выхода, сама заслонила его своим телом, чтобы никто не мог даже увидеть маленьких рысят.

  Они неуклюже толкали её лапами в живот, тыкались мордочками. А она всё лизала их, лизала, выравнивая и приглаживая их короткую шёрстку, ласкала закрытые их глаза, словно от этого они могли быстрее прозреть.

  А гроза не унималась. Но Риса теперь была готова вступить в смертельную борьбу даже с ним - всесильным, сверкающим, оглушительно рычащим небесным зверем, - только бы спасти, сохранить своих малышей. Их беззащитность среди этого страшного грохота была для неё самой главной заботой во всём огромном мире. Всё остальное для неё просто перестало существовать.

  Весь следующий день Риса спала. И хотя рысята всё время двигались, толкали её, они не мешали ей. Они приятно щекотали живот, тепло и движение их маленьких тел успокаивали её, и она спала, утомлённая и разрешением от бремени, и грозой прошедшей ночи, и первыми материнскими волнениями.

  Когда белая майская ночь снова зажглась над соснами. Риса привычно встала, собираясь на охоту, и вдруг поняла, что ей нельзя уходить из логова. Как же оставить их - безпомощных, маленьких, слепых... Однако голод выгнал её. Она вышла из пещеры, медленно озираясь вокруг. Отошла на несколько шагов, потом вернулась, постояла у входа в логово, снова двинулась вниз со скалы. Когда она спустилась и пошла по лесу, ей вдруг почудился шум возле логова. Стремительно бросилась она обратно. Рысята спокойно дремали, прижавшись друг к другу, на ещё не остывшем ложе. Наконец Риса углубилась в лес. Но всю эту ночь чувствовала особую тревогу, безпокойство и вернулась с охоты намного раньше обычного. Только снова увидев своих малышей, она успокоилась и старательно вылизала их мокрым и ласковым языком.

  Спустя две недели у них открылись глаза. На рассвете у одного - у которого белая опояска на груди доходила до плеча, а к полудню - и у другого. Они уже не ползали так суетливо, как прежде. И пищать стали меньше. Тот, белогрудый, первый встал на все четыре лапки... Сделал шаг в сторону выхода из пещеры. Упал. Снова встал. Риса смотрела на эти его неловкие попытки, радовалась его настойчивости.

  А второй, со светло-рыжей шеей, широко раскрыв глаза, смотрел на брата, на мать, на свет, проникающий в логово через вход, и только удивлённо вертел головой. Потом и он попытался встать. Это ему неожиданно удалось. И он под внимательным взглядом Рисы, с трудом удерживая равновесие на нетвёрдых своих ножках, потопал к выходу. Довольно много прошёл и уже у самого лаза споткнулся и плюхнулся на бок, во всю длину своего небольшого тела. Оба малыша, ещё не умея ходить, уже тянулись к выходу из родного гнезда. Новая, недавно рождённая жизнь уже стремилась к простору, к свету, на волю.

  Через несколько дней они уже весело резвились на траве, боролись, прятались друг от друга, подкрадывались, нападали и потешно рычали тонкими голосами. Когда на рассвете малыши выходили из логова, чтобы поиграть на траве, Риса ложилась на склоне немного повыше и сверху наблюдала за ними и за подходами к пещере.

  Уже поднималось солнце, а рысята всё играли, клубками катаясь по зелёной полянке.

  Риса ещё не увидела ничего, но уже почувствовала опасность. Непонятными путями приходит к матери предупреждение. И она, мать - волчица, лосиха или рысь - всегда отчетливо ощущает опасность, нависшую над её детёнышем...

  Прежде чем большая чёрная тень скользнула по траве, Риса, метнувшись в длинном прыжке, уже заслонила рысят. Присев и напружинившись, она оскалила пасть, выставила вверх переднюю лапу, и острые её когти тускло блеснули в ярком свете утра.

  Гордый беркут, взмахнув огромными крыльями, поднялся над поляной и тотчас исчез за соснами. Риса слегка шлёпнула лапой одного из малышей, он кувыркнулся и побежал к логову. За ним последовал братец. Риса - спокойная и уверенная в себе, - мягко ступая, завершила шествие.

  С появлением малышей она изменила время охоты, охотилась теперь в предутренние часы и ранним утром. Ночью же, когда охотятся все, она не рисковала оставлять рысят одних. Мало ли кто, выйдя на охоту, мог заглянуть в логово в её отсутствие. А под утро многие ночные звери уже были в своих норах. Или дремали там, где застал их рассвет.

  Сойдя со своей скалы, Риса перешла овраг, прошла соседний перелесок и была, пожалуй, уже далеко от дома, когда услышала шаги крупного зверя. Он двигался в стороне от неё, но туда, откуда она шла: к её скале, к логову. Она забезпокоилась и уже готова была бросить охоту и стремглав бежать к рысятам. Но вот зверь вышел на открытое место...

  Это был Уг. Риса давно знала этого крупного быка-лося. Он был не стар, силён и опытен. По осени он выходил на звериную тропу - свирепый и полный сил - и трубил, вызывая соперника на поединок, на рыцарский бой за право покровительства лосихе. Тогда не только склоны и скалы, но и лесные опушки вокруг вторили ему: "У-у-у-у-г-г..." Осенний ветер разносил эхо - почтительный отклик природы на зов жизни и борьбы. И поэтому все звери знали, что зовут его Уг.

  Это был именно он - стройный, высокий, с резко очерченными на фоне неба широкими рогами.

  Уг не боялся Рисы. Она это знала. Но и ей нечего было безпокоиться за своих малышей. Лось никого не обижал из лесных зверей, хотя умел постоять за себя, а иногда и за своих сородичей. Он прошёл вниз к ручью, не заметив замершую рысь. А она долго провожала его взглядом, немного сожалея, что он такой сильный и независимый. Она слушала, как нет-нет да и треснет сухой сучок под тяжким копытом.

  Потом Риса пошла дальше, вглядываясь в позолоченный восходом утренний лес.

  Когда она вернулась в это утро с добычей, рысята впервые всерьёз подрались из-за еды. Белогрудый первым рванул принесённую матерью птицу к себе. Он уже не хотел грызть мясо одновременно с братом с двух сторон. Рыжий может и потерпеть. Но не тут-то было! Лишённый добычи рысёнок с неожиданной силой рванул её на себя. Белогрудый не отпустил. Оба рычали. Но тут Рыжий внезапно выпустил мясо и отступил на шаг, словно в раздумье. Брат, удовлетворённый победой, стал есть, уже не удерживая птицу. И тогда рванул рыжий хитрец. Белогрудый, не ожидавший такого манёвра, выпустил добычу. Но тут же, задетый за живое, бросился на обидчика с явным намерением наказать его. Пришлось вмешаться матери. И рысята, кубарем полетевшие от её шлепков в угол логова, возвратились с виноватым видом и, косясь друг на друга, сначала осторожно, а потом дружно принялись есть, забыв о недавней ссоре.

  Риса, лёжа на боку, смотрела на рысят, слушала их довольное урчание, и ей было хорошо, как бывает хорошо матери, когда рядом с ней её дети, когда у них есть еда, они веселы и довольны и опасность не грозит им.

  Позднее она нередко вспоминала эти минуты как самые счастливые в своей жизни. Ей часто потом казалось: не было ничего лучше тех дней и часов, когда подрастали её рысята, когда они были с ней, урчали во сне и, обнимая её мягкими лапами, прятали свои головы в её тёплой шерсти...

  6. УРАГАН

  Риса прошла по склону лесистого холма, спустилась в низину. Рысята промышляли неподалёку. Она долго шла по звериной тропе, останавливаясь и приглядываясь, как обычно, когда вдруг над головой раскатилось:

  - Карл!

  Риса замерла. Старый ворон никогда просто так, без дела, не заявлял о себе. Он или предупреждал кого-нибудь, или насмехался, или высказывал неудовольствие. Но попусту не каркал. Риса видела, как он вертел головой и смотрел сверху на неё.

  - Карл! - сказал он громко ещё раз. Рысь стояла, осматривалась и принюхивалась. И она уловила едва заметный запах человека и железа. Он был очень слаб, этот запах. Потому что его забивал сильный дух можжевельника. Большой куст рос рядом, но можжевельником почему-то пахло и от тропы, и от того места на тропе, где Риса теперь уже разглядела незнакомый предмет, малозаметный, но сделанный человеком, - потому что человеком всё-таки пахло. Это был капкан. И приготовлен он был не для Рисы. Она не знала, что это такое... Спасибо старому Карлу - она сошла с тропы и далёко лесом обогнула тревожное место. Умный зверь, уже побывавший в ловушке, становится вдвойне осторожен. И тогда не помогают человеку его хитрости: ни маскировка капкана, ни вываривание его с можжевеловыми ветками. Зверь в капкан не идёт. И далеко обходит всё, что связано с человеком...

  А свой старый ворон есть в каждом лесу. Он всегда предупреждает об опасности. Так уж устроена природа: обязательно должен быть старый чёрный ворон, который предупредит.

  Приглядитесь когда-нибудь, проходя по лесной опушке, - и вы увидите: он сидит на самой высокой вершине. Выше всех. И внимательно обозревает окрестность.

  В этот день, хотя было тихо и сухо, что-то безпокоило Рису. Она даже хотела пропустить предрассветную охоту и остаться с рысятами. Она не могла понять, что именно её тревожило. И всё-таки вывела рысят в лес, потому что они были голодны. На этот раз им не очень повезло. Все звери и птицы попрятались, и пойман был один болотный кулик на всех. Длинноносого поймала сама Риса.

  Воздух пах как-то непривычно, и эта заставило Рису повернуть к логову, так и не завершив полной удачей охоту. Уже начинался день, когда внезапно стало совершенно темно и хлынул ливень.

  И тут Риса вспомнила: точно так же пахло в ту самую ночь, когда у неё появились малыши. Правда, тогда ливень не был таким сильным и хлёстким, но этот тревожный запах она почувствовала впервые в ту страшную ночь, когда спасалась от грозы. И второй раз - сегодня, чутьё не обмануло её.

  Густой, поразительно плотный ливень буквально захлестнул землю, деревья, стеной встал перед Рисой и рысятами. Они спешили. Цепляясь когтями за корни и траву, рвались к своей скале. Гроза грохотала, но ливень казался страшней грома и молний. Рысята с трудом перебирались через потоки воды, которые сбегали с лесных холмов. Вода летела и несла сорванные ветром ветви, сучья, кусты. Ветер ревел вместе с ливнем, будто пытался стереть с лица земли семью рысей. Риса видела, как в водяной лавине переворачивались убитые ураганом птицы. И когда вдруг сорвало с тропы одного из рысят. Белогрудого, и вода понесла его вниз, рысь, обезумев, бросилась в поток, перевернулась через голову, ударилась о камни и всё-таки схватила сына за холку. Схватила и стала вытаскивать из воды. Она несла его, как носила когда-то, когда он был маленьким. Но рысёнок стал крупным и тяжёлым, лапы Рисы скользили, не слушались, а она рвалась к большой ёлке, к её крепким спасительным корням. Как всякая мать, она в эти минуты совсем забыла о себе, о своей безопасности. Она не замечала, как хлёсткие прутья дождя били её по глазам, как острые сучья, увлекаемые потоком, кололи её, ноги её были изранены острыми камнями...

  Она выбралась вместе с рысёнком под раскидистые лапы старой ели. Вода потока обдавала Рису с рысёнком, но дождь их здесь не доставал. Неподалёку, обхватив толстый корень лапами, держался второй рысёнок. Наверх они не решались залезть, потому что порывы ветра сорвали бы их с ёлки...

  Вода, бушующая совсем рядом, превратилась в чёрную бурную реку, и Риса видела всё, что неслось, увлекаемое течением. Кроме убитых птиц, вода уносила несколько зайцев. Некоторые из них ещё боролись, другие уже погибли, и свирепая стихия швыряла их безжизненные тела.

  Риса и рысята смотрели на этот неожиданный гнев стихии, и всем им, особенно рысятам, открывалась во всей её неприглядности чёрная сторона жизни, жёсткая, неотвратимая, требующая от жителей леса мужества, силы, цепкости и сообразительности. Та чёрная сторона, где нет пощады слабому.

  Измученные, с израненными лапами и боками, они наконец добрались до надёжного убежища. Это было углубление под скалой. Стихия ещё бесновалась, но порывы ветра слабели, дождь стихал. Заметно светлело.

  Риса зализывала ранки и царапины, помогала рысятам залечиваться. Они ближе легли к матери, больше ласкались, чаще, чем обычно, посматривали ей в глаза. Позднее она заметила, что они и играть стали меньше, и внимательней, осторожней входили в лес, присматривались, прислушивались. А Белогрудый, сильнее пострадавший во время урагана, выйдя из убежища на другой день после бедствия, неожиданно оскалился на мирную воду ручья и попятился.

  Риса успокоила его, но поняла: её рысята внезапно повзрослели после тяжёлого испытания... Ну что ж, оно и к лучшему. Уже недалёк был тот час, когда они сами станут защищаться от врагов, и охотиться, и устраивать своё жильё.

  Свет дня снова стал спокойным, привычным, тучи ушли. Ветер и ливень совсем стихли, и в усталой, словно выполосканной ураганом тишине леса запели птицы. Неожиданно близко и громко прозвучал клич старого Карла. Он словно оповещал всех, что жив и цел, что ему-то ураганы не страшны, кто-кто, а он не может погибнуть, потому что нет в лесу другого такого ворона - старого и чёрного, всегда готового предупредить об опасности своим картавым криком, раскатистым и скрипучим:

  - Карл!

  Лес обновился после урагана, ветер выломал, а вода унесла много сухих ветвей и даже стволов, природа сама очистила лес, и он стоял праздничный. Буря всегда приносит обновление. Ведь отжившие сучья сами уже не трудятся вместе с деревом, не производят воздух для леса, не дают сока ветвям. Они обременительны. Но однажды приходит ураган. Нежданный и сильный. И он ломает отжившие сучья, вырывает из земли высохшие стволы и уносит их прочь. Уносит, чтобы оставить место для молодых побегов новой жизни.

  Цвет листьев стал ярче, зеленее, гуще. Даже лесные запахи словно сгустились. После наводнений, бурь, ливневых дождей и жестокой засухи деревья незаметно вытягивают свои цепкие узловатые корни, и листвой шуршат мелодичнее, и зеленеют ярче, опьянённые самыми глубинными, сокровенными земными соками.

  Неожиданно почти к самой пещере подошли кабаны. Риса и прежде видела кабанов, но это была очень большая семья. Несколько свиней опекали окрепших поросят. У тех уже исчезли полоски на спине, и они, видимо, считали себя взрослыми: то и дело забирались в кусты, отбивались от стада и, тотчас получая нахлобучку от старших, водворялись на место, похрюкивая и визжа. Могучий секач, с тяжёлым огромным торсом, горбатый от силы и матёрости, с совершенно седой холкой, постоянно стоял на страже. Он осматривал лес красными глазами, изредка наклонялся, пощипывая траву, смачно пережевывал её, подняв голову и снова вглядываясь в утреннюю лесную тишину.

  Риса хорошо знала, что значит иметь дело с кабанами. Она однажды видела, как матёрый секач вспорол брюхо волку своими кривыми и острыми клыками и поволок окровавленное тело зверя, перевёртывая его, подкидывая. Правда, волк тот был не очень опытен, молод, но два матёрых, бывших поблизости, в бой не вступили. Рисе запомнилась кровавая пена у волчьей головы. Как вечная памятка об осторожности на охоте вообще и в особенности на кабанов.

  Сейчас она, чуть оторвав голову от земли, сквозь густую траву внимательно наблюдала за стадом, опасливо поглядывая на вожака. Рысята, не шелохнувшись, лежали неподалёку.

  Риса долго шла за кабанами. К середине дня они дважды сменили пастбище, спокойно паслись, рыли землю, подрывали корни.

  Риса ждала. Ей так хотелось, чтобы маленький поросёнок, который рылся в земле в трёх-четырёх прыжках от неё, забрёл за куст и она могла бы его незаметно схватить. Но поросёнок не подходил. И голод, и желание накормить рысят, и азарт охоты, и осторожность - всё это скрутилось в запутанный узел. Так бывало всегда, когда Риса готовилась к нападению. И она напала. Сделав эти три прыжка, она схватила поросёнка за холку, но в тот же самый момент вдруг учуяла резкий запах секача. На неё буквально дохнуло грозным смрадом огромной кабаньей пасти. Непонятно, как он, коротконогий, успел, но он был уже рядом. Бросив добычу, рысь молнией метнулась в кусты. Кабан недолго преследовал её, и она вскоре остановилась. Рысята не отставали. Так же стремительно убежали они от кабаньего стада, почувствовав всю опасность положения. Риса недолго постояла. Рысята наблюдали за ней, ждали, куда она двинется, что предпримет. А Риса неожиданно повернула обратно к кабанам: она не могла уйти от стада просто так, едва лизнув добычу. Теперь она осторожно подходила к кабанам с подветренной стороны. Когда рыси подобрались ближе, стало слышно, как повизгивает раненый поросёнок. С ним заигрывали другие резвые и игривые поросята. Рядом стояла крупная мамаша. Вокруг шумел на ветру лес, а здесь, на опушке, где паслись кабаны, начиналось большое картофельное поле. Человеческое жильё было далеко отсюда, потому и решились кабаны промышлять днём. На счастье Рисы, и лес, и опушка, и край поля были окружены кустами можжевельника, здесь же густо рос молодняк осины, берёзы, ольхи. И было удобно подобраться к стаду почти вплотную.

  Но произошло всё очень просто. Кабаны стали уходить. Может быть, они почувствовали соседство рысей и это тревожило вожака, а может быть, решили поискать лучшее место для кормления - они сбились в табун и двинулись. Раненый поросёнок лежал на траве под кустом можжевельника и чуть слышно повизгивал. Он не мог идти дальше.

  Жизнь лесных обитателей нелегка. Им всегда надо бороться за существование. Поэтому остаются продолжать род не только самые стойкие, выносливые, сообразительные, но и самые осторожные. Осторожность помогает спастись от хищника. А хищнику собственная его осторожность облегчает охоту. И дорого стоит зверю промах, даже если он ещё не вырос.

  Закон леса суров. Не щадят там слабых. Потому что надо сохранить семью, табун, выводок. Надо выжить. И кабаны ушли, оставив раненого поросёнка...

  7. БОЙ БОЛЬШОГО УГА

  Уже несколько дней семья не возвращалась в пещеру. Приходилось чаще менять места охоты. Да и не тянуло сейчас в логово. Рысям нравилось залегать на днёвку в новых местах, в укрытиях, приготовленных для них заботливой природой. Это были небольшие ямки под кустами густого можжевельника или ниши под корнями вывороченных бурей сосен. Иногда они отдыхали на пышной и сухой опавшей листве, подгребая её под плотно лежащие одно к другому поваленные деревья, под которыми рыси пролезали, но кабан или медведь не смогли бы.

  Лес суров, но и приветлив. Прижавшись друг к другу, рыси спали своим чутким, насторожённым сном. Они слышали шорохи, чувствовали запахи во сне. Когда возникал подозрительный звук. Риса поднимала голову, тревожно вслушивалась, всматривалась, принюхивалась. Рысята всё это тоже слышали, но не особенно тревожились: мать была рядом, мать была на страже.

  Сегодня их сон нарушил громкий и грозный лосиный рёв. Этот голос был хорошо знаком Рисе, но рысята его слышали впервые. Они забезпокоились, прижались к матери, поджав свои острые пушистые уши.

  - У-у-у-у-г-г-г... - гремело на всю округу. Казалось, последние алые листья осин и жёлтые листья берёз вздрагивали, срывались с ветвей и падали к сырой и холодной земле, насмерть перепуганные этим трубным, грозящим, мощным голосом, вырывающимся из сильной звериной груди. Настало время любви у лосей. И смелый Уг бросал вызов своим соперникам-быкам, таким же, как и он, да и всему лесу: деревьям, скалам, волкам, кабанам - всем. Всем, кто осмелится принять его вызов. Ветер и эхо далеко уносили этот клич...

  И всякий, кто его слышал, понимал, что лес живёт. Что в лесу прокладываются новые звериные тропы, рождается новая жизнь. Кто-то умирает. А кто-то крупными глотками утоляет великую жажду, наслаждаясь ледяной и безконечно чистой водой лесного ручья или тайного родника, упрятанного за большим тёмно-красным валуном.

  Белогрудый хотел вскочить, но Риса ему не позволила, придержав лапой. Это понял и Рыжий. Риса знала, что Большой Уг, в общем, безобиден. Однако не всегда. Сейчас, когда он издавал свой боевой клич, ему нельзя попадаться на глаза. Потому что он мог любого, кого увидит, принять за противника. И убить. Сокрушительным ударом тяжёлого переднего копыта или своими широкими, твёрдыми, как можжевеловый корень, рогами.

  Рыси лежали в густом кустарнике и, приподняв головы, наблюдали. Неподалёку на склоне холма стоял этот крупный лось. Они хорошо видели через сплетения ветвей, как он нетерпеливо сильными ударами передних ног рыл землю. Его тяжёлая голова была низко опущена, большие глаза налились кровью, тёмно-рыжая шерсть на холке встала дыбом. Он ждал соперника. И тот пришёл. Глухо, басисто и протяжно крикнул он что-то злое и, ломая кусты, с шумом выскочил на тропу навстречу Угу. Когда они ударились рогами, казалось, хвойные лапы, нависающие над тропой, вспыхнут от искр. Треск от этого удара - рогами в рога - был такой сухой и пронзительный, словно неожиданная молния поразила соседнюю сосну. Противник Уга был моложе и почти такой же крупный. Оба они изогнулись и напряглись. Каждый хотел сначала сдвинуть, а потом смести соперника с этой узкой тропы, по которой победно должен пройти только один. Выпуклые мускулы быков на груди, на спине и на бедрах вздулись и набрякли. Копыта их начали уходить в землю.

  Затаив дыхание, рыси следили за этой свирепой битвой двух гигантов. Это была ещё одна тайна жизни, которую родной лес открывал рысятам. Тайна соперничества, борьбы в своём племени.

  Быки ещё стояли в предельном напряжении, ещё ничего вроде бы не изменилось, но вдруг в какой-то момент стало ясно, что Уг победил. В следующее мгновение у соперника вдруг подогнулись ноги, он попытался отпрянуть назад, оступился, упал на бок, вскочил, суетливо и неуклюже перебирая ногами, разбрасывая в стороны комья земли. Большой Уг не преследовал его. Лениво и несильно поддав ему рогами в бок, Уг, высокомерно задрав морду, прошёл по тропе несколько шагов следом. Остановился, презрительно скривив коричневые с фиолетовым отливом губы, фыркнул и из огромных ноздрей, нависающих над губами, со свистом выпустил пар. Это был вздох облегчения или просто усталости. Затем он, ещё возбуждённый, высоко задирая передние ноги, неторопливо прошествовал по тропе и скрылся за елями, где, должно быть, ждала его подруга, невидимая отсюда, с рысьей лёжки.

  Когда Большой Уг ушёл, Риса повела рысят в другую сторону. Безшумно вышли они на опушку, слушая рассветную тишину. После битвы, которую они наблюдали, лес показался им притихшим, замершим перед началом нового дня. Восходящее солнце сделало особенно яркими осенние цвета листьев, трав, стволов, земли. Лес словно пылал, и совсем неслышно скользили три рыси. Они ступали так, что даже листья - хрупкие и звонкие - почти не шуршали под их ногами.

  В этот день Рыжий впервые поймал тетерева. Белогрудый уже ловил тетеревов, да и других птиц он ловил чаще. Он осторожнее брата подползал к будущей добыче и стремительно нападал. Рыжему охота на птиц давалась труднее. И только сегодня поймал он эту, такую желанную, крупную птицу. Тяжёлый косач с чёрным, отливающим синим перламутром оперением и изящной лирой широкого хвоста - большая награда рысёнку за долгое, почти непосильное для него терпение, которое он проявил, когда, прилипая к земле, полз так медленно, что сам едва замечал своё передвижение. И почти не дышал, пока полз.

  Птица лежала на жёлтой траве осени. Риса и рысята рвали её на части. За едой рысята уже не ссорились. Мать не позволяла.

  Увядающий осенний лес притих. Он стал спокоен и задумчив. И чуден не только своими ослепительными красками... Облетая, лес обновлял свою жизнь, готовился обрести новую молодость с приходом весны. Опадающие листья позже, растворяясь в земле, дадут пищу корням, корни крепче обнимут родную землю за её доброту, за её мудрость, которая не щадит листья ради всего дерева, ради жизни.

  Всегда горько видеть погибшую птицу, но в лесу ничего не происходит зря. И, погибая, птица тоже даёт жизнь. Так же, как и листья, дающие жизнь корням после своей смерти, она погибает ради жизни другого зверя или птицы, которые тоже являются частью леса, его необходимой живой частью, его листьями.

  8. РАССТАВАНИЕ

  Ночь была светлой. Самой луны не было видно, но её свет струился через тонкую пелену облаков, и лес казался пронизанным насквозь этим мягким бледным светом.

  Давно уже был подо льдом и снегом ручей Рисы. Высокие снега отражали свет невидимой луны, и ночь казалась ещё светлей.

  Рысята играли на пологом снежном холме. Было очень тихо. Рыжий прятался, а Белогрудый нападал, искал его и снова нападал Рыжий зарывался в снег с головой и, когда братец находил его, с восторгом прыгал на Белогрудого, они катались в снегу, взбивая снежную пыль, однако всё время молча, потому что мать запрещала шуметь, особенно ночью, и они уже привыкли играть молча.

  А Риса, напряжённо вслушиваясь в светлую ночь, лежала сбоку от заячьей тропы, проходившей в низине у холма, на противоположной стороне которого играли рысята. Лежала, ожидая и надеясь на добычу. На этот раз ей не пришлось выжидать слишком долго. Длинноногий заяц появился из-за ёлки, едва рысь залегла в засаду. Он делал несколько прыжков, замирал, присев на задние лапы, прислушивался, снова прыгал. Рысь схватила его, когда он остановился в двух прыжках от неё.

  Риса побежала с добычей в зубах к рысятам, она миновала низину, ступила на снежный склон и вдруг замерла. Чуть выше её по склону, совсем рядом, стоял незнакомый зверь: небольшого роста, тёмный, мохнатый, кряжистый. Он явно готовился напасть на Рису и отобрать её добычу, угрожающе показывал свои неровные, уродливые, острые и, видимо, очень крепкие зубы. И хотя зверь был меньше Рисы, вид его, такой суровый и уверенный, встревожил её. Широко расставив мохнатые лапы, он закрывал ей путь на холм, к её рысятам. Но Риса была не из тех, кто легко отдаёт свою добычу врагу. Злобно зашипев, она уронила зайца на снег и сделала шаг вперёд. Отсюда до зверя оставался прыжок. Рысь рванулась, но зверь проворно отступил в сторону, и она промахнулась. Они сцепились в жестокой схватке. Риса хотела ухватить его зубами за холку, но он, жилистый и крепкий, увернулся, и у неё в зубах осталась его вонючая шерсть. Острый запах незнакомого зверя, запах выделений его мускусных желез буквально забил рыси глотку. К её злобе прибавилось бешенство. Зверь пытался вцепиться Рисе зубами в горло, но она тоже выскользнула. Он дважды поранил ей спину острыми когтями. Риса, взбешённая, вонзила зубы ему в бок, забыв про удушливый запах, и, обняв зверя, стала торопливо рвать ему другой бок когтями, левой передней лапой всё время защищаясь от его зубов. Зверь неожиданно перевернулся на спину, пытаясь притянуть рысь к себе. Но она вовремя поняла опасность, увидев приготовленные к удару острые когти мощных задних ног зверя.

  Риса отпрыгнула и, схватив зайца, о котором всё время помнила, побежала вверх по склону. Зверь тоже дёрнулся в сторону зайца, но, конечно, не успел. Негромко и злобно рычал он вслед уходящей рыси.

  Риса никогда раньше не встречала редкую в этих местах росомаху - злобного, коварного, осторожного и смелого зверя.

  Когда она поднялась на вершину холма, рысята всё ещё играли. Один отыскивал другого по следу, петляющему в снегу. Второй лежал, зарывшись в сугроб по уши, не шелохнувшись, наблюдая за братом. Будто ничего нет на свете, кроме этого весёлого и увлекательного занятия. Минутная эта радость прекрасна. Увлечённые игрой, они забыли обо всём на свете: о страхах ночного леса, об опасностях, о матери. Забыли, потому что мать рядом, потому что она-то о них не забудет. Это чувство беззаботности, присущее детству, у них сразу же исчезнет, как только они станут жить отдельно от матери.

  Следующей ночью Риса почувствовала безпокойство. Она вообще плохо спала в этот день и вечер, наверное, из-за особенно жгучего воздуха, который сейчас, ночью, буквально обжигал горло. Днём не было так холодно, но Риса, словно предчувствуя беду, устроилась дневать с рысятами под вывороченным корнем старой, сваленной ураганом сосны. Глубокая узкая яма под вздыбленными корнями дерева позволила семье рысей надёжно укрыться. Риса не помнила таких холодов за всю свою жизнь. На усах мгновенно нарастали льдинки, нельзя было облизать не только лапу, но даже облизнуться. Язык прихватывало, он прилипал к шерстинкам. Не зря накануне она так упорно искала надёжное убежище, не стала ложиться на отдых прямо в снегу, как это часто случалось. Это и спасло рысят от беды. Прижавшись друг к другу, они грелись в узкой яме. Высунув морду наружу, пытаясь облизнуть обледенелые усы, Риса вдруг поняла, что нельзя вылезать из этой спасительной норы. Страшный мороз не только не принесёт удачи на охоте - ведь никто не выйдет на тропу в такую ночь, - можно замёрзнуть самим. И рыси не вышли из убежища. Согревая друг друга, они дремали, пережидая суровую ночь. Голодные, но согретые, звери делили общее тепло, и им было хорошо.

  К полудню пошёл крупный снег, и лютый мороз отступил. Стало теплее, и гонимые голодом рыси вышли на охоту, едва на землю спустились сумерки.

  Прошли морозные дни и ночи, когда снег скрипел и взвизгивал даже под мягкими рысьими лапами, когда было тихо и по ночам над лесом висела луна и большие мёрзлые звёзды.

  Наступило вьюжное время зимы. Ночи стали тёмными, луна почти не появлялась над деревьями, и днём было пасмурно. Снег то мягко кружил - нежный и пушистый, как шерсть рыси, - то, гонимый сильным ветром, свивался в позёмку и хлестал по глазам - жёсткий и колючий, как чёрные голые ветки осин или щетинистые кусты можжевельника.

  Потеплело. Сугробы стали пушистыми и глубокими. Не надо было тщательно заботиться о местах лёжки. На любом месте в снегу можно было хорошо отдохнуть, без боязни встретиться с волками или замёрзнуть.

  Пришло время расставания в рысьей семье. Белогрудый и Рыжий были уже не рысята. Они так и не дотянулись до матери - слишком крупной была Риса. Но уже выросли, окрепли, научились охотиться, скрадывать жертву, прятаться от врагов - всему, чему их могла научить мать. Они уже чувствовали, что пора жить самостоятельно. И во время последней охоты не очень слушались Рису. Последняя совместная добыча - крупный тетерев - была разорвана, съедена, и они разошлись.

  Риса долго ещё стояла, глядя вслед то одному, то другому. Потом и она пошла обычным своим мягким шагом. Крупные снежинки садились на её усы, касались тёмно-коричневого носа и таяли. Хлопья снега опускались в следы Рисы, и скоро место, откуда разошлась по лесным неведомым дорогам семья рысей, покрылось ровной снежной пеленой.

  Риса знала, что рысята ушли насовсем. Но ещё долго они будут оставаться в её памяти, приходить в воспоминаниях, во сне. Зимний белый лес, полный запахов, шорохов и неожиданностей, стал для Рисы уже не таким, как раньше. Теперь он был без её рысят... Она возвратилась к своему обычному рысьему образу жизни - к одиночеству.

  У одиночества свои преимущества: оно позволяет более сосредоточенно наблюдать окружающий мир, не отвлекаясь на общение с подобными себе, на выяснение старшинства, на взаимные обязанности. Одинокий житель леса свободен от этого.

  Но он не может рассчитывать и на помощь сородичей, на их поддержку. И он повышенно, осторожен, потому что совсем одинок. Он должен рассчитывать только на себя, на свой опыт, на свои силы, на свою удачу.

  - Карл!

  Риса остановилась. Это был он, старый знакомый, чёрный ворон. Он тоже давно не видел Рису и, видимо, просто поздоровался. И вдруг она поняла, что незаметно начался день, что жизнь её изменилась с уходом рысят и что эта чёрная старая самодовольная птица чем-то близка ей. По крайней мере, сейчас Риса с удовольствием услышала голос Карла. Он словно напомнил ей, что она в своём родном старом лесу, где её знают, где она у себя дома.

  И, пожалуй, она была ему рада, потому что в одиночестве самым близким становится тот, кто умней, кто - над всем, благодаря своему уму, опыту, высоте своей. Как этот Карл.

  9. ВЫСТРЕЛ

  После ухода рысят Риса, во время охоты, снова навестила человеческое жильё, которое теперь пустовало, заметённое тяжёлым снегом. Подошла к крыльцу. Там не пахло человеком, всё было покинуто, заброшено на зиму. Она пересекла замёрзшее озерко, чувствуя себя ещё более одинокой, чем раньше. Вспомнила даже своего давнего приятеля - серого самца, который жил в этих же местах, но уже давно не появлялся. Как-то, ещё в начале лета, когда рысята были совсем маленькими, он вышел на поляну, где играли малыши. Тогда Риса - мощная, своенравная - так на него зашипела, что он надолго исчез с её глаз. Он был отцом этих рысят, но из-за крутого характера Рисы и излишней заботы её о безопасности малышей ему ни разу не довелось поиграть с ними.

  В эту ночь Риса рано легла на днёвку. Ещё окончательно не рассвело, когда она выбрала углубление под деревом и улеглась.

  В лесу было тихо. Деревья стояли не шелохнувшись, словно устали от мглы и боялись спугнуть приближающийся рассвет.

  Вьюжная пора зимы прошла. Днём снег подтаивал на солнце, ночью подмерзал - слежавшийся, колючий, покрытый твёрдой коркой наста.

  По утрам по этой звонкой ледяной корке, шурша, проносилась позёмка, ветер гнал по скользким склонам крупинки снега, будто торопился очистить тайгу от следов февраля, и звонко и протяжно подвывал, зазывая в лес уже близкую весну. На деревьях обозначились почки, внутри стволов, в самой их глубине, уже бродили соки жизни.

  В такие ночи Риса хорошо спала. Может быть, близкое дыхание тепла, предчувствие весеннего лесного оживания убаюкивало её, вливало успокоение в её насторожённое, взволнованное сердце. Но покой этот был недолгим...

  Её разбудил выстрел. Он прогрохотал где-то совсем близко. Она подняла голову и увидела, как неподалёку быстрым галопом бежал Большой Уг. Ему было трудно бежать. Он проваливался, наст не держал тяжёлого зверя. Хорошо ещё, что снег здесь, на опушке, был неглубок. Но наст резал ноги Угу. Рисе были хорошо видны красные брызги на снегу, там, где пробежал Уг. Его преследовал человек, он быстро скользил на лыжах по насту, настигая лося. Лось бежал, высоко вскидывая передние ноги, подняв голову и широко разинув рот. Он, казалось, хотел вдохнуть весь лесной, родной воздух, чтобы найти силы для спасения. И Риса поняла вдруг, что Угу конец. Она прижалась к дереву, мелкая нервная дрожь пробежала по её лапам, по хвосту. Человек выстрелил ещё раз, но, видимо, второпях снова промахнулся, потому что Уг продолжал бежать. Острое ощущение гибели придало сил опытному быку. Он сообразил, где его спасение, - резко повернул в сторону, в гору, на южный склон холма, где лежала Риса и где слой снега немного стаял. Человек не мог его преследовать в гору на лыжах, и лось, быстро взбежав на склон, скрылся за соснами. Человек стоял, держа ружьё на изготовку. И вдруг он увидел рысь, прижавшуюся к корням дерева. У него не бывало колебаний перед выстрелом. Он был готов убить всё живое в лесу. И, едва увидев направленный на неё чёрный глаз ствола. Риса поняла это. Бежать было некуда, и она резко прижалась к земле, стараясь вдавиться в слежавшийся снег, слиться с ним, растянувшись серым живым пластом на снегу.

  В это мгновение и ударил выстрел. Человек видел, что рысь так и осталась лежать, не шелохнувшись. Только от головы её поплыло по снегу алое пятно. Он подошёл к зверю. Никогда не встречал он такой крупной рыси. Пнул её носком сапога, повернул на спину - она откинулась, по-мёртвому раскинув лапы и разинув пасть. Он взял её за задние ноги, взвалил на плечо и понёс к машине, стоявшей здесь же, на лесной дороге. Что-то негромко сам себе напевая, он швырнул Рису на грязные доски кузова и сел в кабину.

  Жил он в городе, почти в центре, имел свой дом с огородом. Эти старые дома давно собирались снести и построить на их месте новый микрорайон, но всё никак не сносили. Он жил здесь, разводил кроликов, выращивал картошку. Вся его семья - жена, он сам, двое почти взрослых сыновей - прилежно работала на огороде, поддерживала порядок в доме. И непонятно, как в этом трудолюбивом человеке возникла холодная жестокость ко всему лесному. Он в общем-то скрывал свою жестокость. Скрывал и от своей семьи, и от соседей. И, пожалуй, только в лесу был самим собой: ставил запрещённые ловушки, петли, загонял лосей по насту, травил дымом барсуков...

  Когда он бросил Рису на крыльцо дома, все домочадцы увидели её. Был выходной, и его ждали с охоты. Жена смотрела издалека, а парни стали ощупывать шерсть, лапы, голову зверя.

  - Пап, да она живая! - вскрикнул один из них.

  - Ну да... - засмеялся отец. - Уже часа два, как едем, она уж холодная, шкуру трудно снимать будет.

  - Да ты потрогай, глянь, она дышит!

  - Вот чудеса! - удивился отец. Он внимательно осмотрел рану на голове рыси и не нашёл пулевого отверстия. Он стрелял зарядом, приготовленным для лося, ранение оказалось касательным, и пуля, скользнув, рассекла только кожу лба. От удара Риса потеряла сознание. Перед выстрелом она прижалась к земле, это и спасло её от гибели - пуля прошла чуть выше, едва коснувшись головы.

  - Ну и дела, - сказал браконьер.

  Победное, торжественное выражение, которое минуту назад было на его лице, сменилось растерянностью. Сейчас этот большой сильный зверь очнётся - и что тогда? Он потянулся к ружью...

  - Пап, да ты что? - спросил младший.

  - Да нет, сынок, пусть, конечно, живёт. Только что мы с ней делать-то будем?

  - Посмотри, да она закольцованная, - заметил старший сын, - вон на ухе алюминиевая серёжка!

  - А давай её вместо Тимки привяжем! Его-то уже нет, - посоветовала жена.

  - Да ну, мам, рысь ведь, зверь-то какой! И потом, сорвёт она цепь.

  - Не сорвёт, цепь железная, да и ошейник толстый кожаный, - вмешался отец. - Пусть дом охраняет, делом займётся зверюга. А мы её кормить будем. И, выходит, не зазря.

  - Ни у кого такого сторожа нет! - обрадовался младший.

  И на рысь напялили ошейник, принадлежащий собаке, давно погибшей на охоте, и оставили лежать около собачьей будки на снегу. Было тепло, текло с крыш. Но младший сын хозяина всё равно притащил подстилку, постелил её в собачьей будке и втащил туда ещё безчувственного зверя.

  Очнулась Риса ночью, когда над городом висели звёзды. Долго не могла припомнить, что с ней произошло, но постепенно память вернулась. Риса вспомнила выстрел и поняла, что она у людей. Очень ломило голову, и хотелось пить. Принюхалась, стараясь разобраться в запахах. Все они были тревожными. Риса поднялась. И её сразу испугал совсем близкий звякающий звук. Постояла. Снова двинулась - опять звякнуло. Снова замерла. Ведь она не знала цепей! В конце концов решила, что это не опасно. Осторожно вышла из будки. Вокруг было тихо, только отдалённый незнакомый шум ночного города напоминал ей, что это необычная ночь. Что она не у себя дома, в лесу, и что сейчас нельзя пойти в соседний овраг на охоту. Поискала воду, нашла. Вода была отвратительной: пахла человеком, железом и ещё чем-то неприятным, чужим. А ей очень хотелось, пить, тошнило от жажды, и она вылакала всю миску. Стало легче. Но ошейник раздражал. Ей казалось, он душит её.

  Было так же тихо. Человеческое жильё молчаливой горой стояло рядом. Риса знала, что это обманчивая тишина. Там люди. Живые и сильные. Она решила уйти. Рванулась в сторону от человеческого дома, но цепь звякнула и остановила Рису. Стало ясно, что просто так не освободиться. Сначала в порыве отчаяния она пыталась грызть железную цепь, рвалась прочь, надеясь, что цепь отпустит её. Рису тошнило. Всю ночь она провела в тревожной дремоте. Есть не хотелось. Она обречённо ждала утра, словно утром должно было произойти что-то самое страшное.

  Но утром ничего не произошло. Несколько раз люди проходили мимо её убежища, где она лежала, ощетинившись, приготовившись к последнему бою. Один из сыновей хозяина, младший, подошёл ближе других - Риса зашипела, и он ушёл. Она видела, как он поставил на землю миску, и тут же почувствовала приятный запах еды. Но не шелохнулась. Люди куда-то ушли и вернулись под вечер. Прошли несколько раз мимо Рисы и скрылись в своём жилище. Она всё лежала, ощетинившаяся, насторожённая, в ожидании беды. Перед рассветом решилась подойти к тому, что оставил около неё человек. Понюхала. Слюна заливала ей рот, горло. Очень хотелось есть. Но от еды пахло человеком и железом, так же, как и от капкана, в который чуть не угодила Риса, и от ловушки, в которую она попалась. И всё-таки пахло не совсем так. Потому что в ловушках было сырое мясо или живой зверёк. А здесь стояла варёная пища. Но осторожная Риса голодной вернулась в будку, так и не тронув еды.

  До утра она пыталась дремать, но запах пищи раздражал её, не давая уснуть. Когда она всё-таки засыпала, ей снилась еда. Утром люди снова ушли. Весь следующий день она так же не выходила из будки, с опаской косилась на еду, шипела, когда невдалеке проходили люди. Поздно ночью, почти под утро, не выдержала и торопливо, озираясь, вылизала всё.

  Теперь Риса не сжималась в жёсткий ощетинившийся комок. Она была настороже, но уже наблюдала через входное отверстие будки за всем, что происходило во дворе. Её внимание привлекла крупная, как тетерев, птица с ярким оперением. Важно ходила она по двору, склёвывала что-то в земле, гордо подняв голову, наблюдала за будкой, где лежала Риса.

  Петух напоминал Рисе старого Карла. И Карл, и этот петух держались очень гордо, но во всей позе Карла чувствовался ум птицы, а в гордой позе петуха была видна надменная его глупость. Очень уж не похож он был на лесных жителей, которых она помнила. Зелёно-жёлтое переливчатое оперение сверкало на весеннем солнце, ярко-алый гребешок, венчающий голову, как бы подчёркивал его избранность среди остального, тусклого, животного мира.

  Первое желание Рисы было поймать эту самоуверенную птицу. Но рысь смутно понимала, что она в неволе и не может, как в лесу, охотиться на петуха или на другое животное здесь, во дворе. С рассветом петух взлетал на забор и пел. Сначала это безпокоило Рису, потом она постепенно привыкла к его резкому крику.

  Вечером к будке пришёл хозяин дома, тот, кто стрелял в Рису. Он говорил спокойным голосом, обращаясь к ней, принёс в миске еду. Как только Риса увидела его, она вспомнила и Большого Уга, убегавшего по окровавленному снегу, и долгое эхо выстрелов в лесу, и свой ужас перед тем роковым выстрелом, который принёс ей неволю. Её трясло от ненависти и страха. Забившись в будку, она злобно шипела, приоткрыв зубастую пасть и приготовив переднюю лапу для удара. И он не решился подойти ближе. Когда он ушёл, рысь ещё долго не могла успокоиться. Но еду ночью съела, потому что была голодна и уже знала, что пищу, которая в миске, можно есть.

  Больше хозяин не подходил к будке. Проходя мимо, он иногда ворчал, говорил что-то недоброе в её адрес - это она понимала по тону.

  По утрам еду теперь постоянно приносил младший сын хозяина. Риса стала привыкать к его запаху, почти перестала его бояться. Когда он приносил пищу, рысь уже не шипела, не щетинилась. Молча наблюдала за ним. Однако съедала свою порцию только ночью, как прежде. Часто она просыпалась перед рассветом с чувством безпокойства. Её тянуло на охоту. Иногда спросонья ей казалось, что достаточно выйти из этого деревянного логова, как она окажется в лесу, около родного ручья, где была такая холодная и вкусная вода. И где не было опасных запахов человека. Но стоило высунуть голову из будки - и надежды исчезали вместе с остатками сна.

  Двор был небольшой, огороженный деревянным забором, от которого хорошо пахло сосновым лесом. В углу двора - Риса давно это чувствовала - жили какие-то звери. Она их не видела, но запахи и звуки, идущие оттуда, ей - лесному хищнику - говорили достаточно много. По ночам во дворе появлялись мыши. Но не полевые, каких иногда ловила Риса, а другие, очень похожие на полевых. Они были и меньше, и пахли немного деревом, немного человеком и ещё незнакомыми запахами. Рысь уже освоилась и охотно поймала бы такого зверька. Но мыши были осторожны, будку обходили далеко, а цепь надёжно ограничивала свободу Рисы.

  Днём на дворе бывало безпокойно, люди чаще стали появляться в середине дня, и у Рисы незаметно изменился образ жизни: днём она не могла спокойно спать и в основном высыпалась ночью. Но и ела ночью, потому что выходить при свете из будки не решалась.

  По нескольку раз в день приходил младший сын хозяина. Приносил еду, в которой было много вкусного мяса. Просто приходил, садился неподалёку, но за пределами длины цепи.

  Он, может быть, подошёл бы ближе, но отец ему не разрешал. И еду подавать Рисе отец велел так, чтобы подвигать её палкой. Мальчик говорил, обращаясь к рыси, добрым спокойным голосом. Риса не шипела, она слушала его, и ей уже нравилось, что он приходит. Потому что с ним были связаны приятные впечатления от вкусной пищи, и ещё она начинала чувствовать, что от этого человека не надо ждать беды. В эти минуты вспоминала она и того бородатого, который дважды спас её, и уже смутно, но всё-таки всплывала в её памяти маленькая дочь лесника, которая в далёкое доброе время детства дала ей имя Риса.

  Память и человека, и животных порой позволяет связывать, казалось бы, не связанные ничем события и эпизоды жизни. Когда приятные воспоминания выстраиваются в памяти, ставя в один ряд совершенно разные события, то внезапно можно понять то, что было прежде загадкой. Так и у Рисы. В её памяти встали в ряд люди, делавшие ей добро. И она почувствовала к сыну хозяина расположение и неожиданное доверие. Посидев немного, он уходил. Но рысь уже ждала этих встреч. Насторожённый, недоверчивый, одинокий зверь всё-таки испытывает необходимость в общении и, пожалуй, в привязанности к другому - к своему детёнышу или даже к человеку.

  А весна овладевала природой. За время, что Риса прожила во дворе в неволе, снег стаял, земля стала тёплой. Рисин ручей там, в родном лесу, уже по-весеннему бурлил, неся талые воды в озеро. Но она этого не могла видеть. Прилетели скворцы и грачи и целыми днями трудились и в середине двора, и у самого забора. Они так тщательно осматривали землю двора, словно прошлым летом что-то здесь потеряли или спрятали и забыли где. Птицы ссорились между собой, громко кричали. Рисе было обидно, что её просто не замечают, что она, сильная и полновластная в лесу, здесь безсильный наблюдатель. Она чувствовала себя здесь лишней. И ещё более чужим казался ей этот двор её неволи. Целыми днями лежала она, с тоской смотрела из собачьей будки на мир и молчала.

  Иногда у забора появлялся петух. Он проходил важно, по всей длине ограды, медленно, словно проверял порядок. Птицы - и грачи, и скворцы, и воробьи - держались от него на почтительном расстоянии. Никто с ним не хотел связываться. Потому что он был не только горд и глуп. Но и нахален. Рису всё это забавляло. Но печаль давила на её звериное сердце, ей виделся лес. Огромные сосны, бурливые ручьи, зайцы, бегущие по тропам, пушистые мхи, пахучие ягоды и многое-многое другое, что шумит, шуршит, цветёт, пахнет, поёт, бегает и летает в безкрайнем лесном мире, который у неё отобрали.

  Ночь была на исходе. На севере весной ночь сумеречная, не тёмная. А к началу лета ночей не бывает совсем: в самое глухое ночное время светло как днём. И всё равно ночь сохраняет свои права. Звери так же продолжают свой образ жизни в то время, когда люди спят.

  На рассвете Риса услышала шорох. Она выглянула и увидела длинноухого зверька, который беззаботно прыгал по двору невдалеке от неё. Сбежавший из клетки кролик словно разбудил в ней стремление к свободе. Риса дрожала, глядя на него. Она подобралась, напружинилась и прыгнула мощно, резко, стремительно. В момент прыжка цепь натянулась, дёрнула её и вдруг, хрустнув, отпустила. Лопнул кожаный ошейник. Ведь он был собачьим!

  Старый кожаный ошейник, к счастью, не выдержал её мощного броска. Не лопни он - жизнь Рисы повернулась бы совсем по-другому. И неизвестно, удалось бы ей уйти когда-нибудь с этого рокового двора. Так бывает, что судьба зависит от какой-нибудь мелочи: сломанного замка, отсыревшего патрона или порванного ошейника.

  Ошейник упал. И Риса поняла, что она свободна. И осторожно, мягкими шагами, как на охоте, двинулась к забору. Риса вся трепетала от радости, от чувства свободы, забыв про кролика, стремясь побыстрей уйти. Она ощущала себя уже, как прежде, сильной, уверенной.

  Она снова была лесной рысью.

  10. ГОРОД

  Перед изгородью она огляделась, потянула чуткими ноздрями сладкий сосновый запах кольев и досок забора и легко перемахнула через него, едва коснувшись верха передними лапами. Огляделась. Длинная, пустынная, как лесная просека, улица открылась ей. И вдруг Риса уловила, что справа вдалеке шумят деревья. Шум сосновых ветвей казался ей самым дорогим, самым желанным звуком на свете. Она бросилась на этот шум, надеясь увидеть за поворотом, за последним домом лес. Деревья стояли небольшой рощей. Среди старых тополей и берёз шумело несколько сосен. Но Риса почувствовала, что это был не настоящий лес: гладкие полосы твёрдой земли пересекали рощу, проходили между деревьями. Для того чтобы отличить настоящее от ненастоящего - надо всего-навсего хорошо знать настоящее. Тогда очень просто обнаружить разницу. Риса хорошо знала лес, и поэтому открывшийся ей парк насторожил её.

  Она быстро пересекла его, подошла к бассейну с бездействующим фонтаном. Долго и жадно пила.

  Потом быстрым шагом вышла из парка и, затравленно озираясь, рысцой побежала по длинной городской улице.

  Прошло совсем немного времени, как Риса вырвалась из неволи. Была рассветная тишина, город спал, прохожие ещё не появлялись на пустынных улицах. Риса торопливо бежала, выискивая выход из длинных рядов каменных и деревянных громадин. И вдруг впереди раздался звук шагов. Риса замерла. Человек был уже близко. Времени на раздумье не было, и рысь шарахнулась в похожий на большую пещеру подъезд каменного дома. Замерла. Прислушалась. Шаги звучали уже совсем рядом. Гулкое эхо шагов в глубокой тишине спящего города особенно пугало Рису. В поле звук рассеивается, в лесу глохнет, а здесь зажатое домами эхо казалось Рисе зловещим. Рысь неслышно скользнула на лестничную площадку и, увидев пустынную лестницу, напомнившую ей скальные уступы, побежала вверх. Сначала это уступчатая дорога показалась ей безконечно длинной. Но потом, по едва слышному отзвуку своих шагов, она почувствовала, что вверху тупик. Пробежав последнюю площадку, она прошла выше. Чердак был открыт. Оказавшись в темноте и тишине чердачного помещения, Риса немного успокоилась.

  Медленно, шаг за шагом, обследовала она огромную эту пещеру, устроенную поверх дома. Здесь было не так темно, как в знакомых ей пещерах, свет проникал через щели. Было очень много пыли - Риса несколько раз чихнула. Здесь, к счастью, никого не оказалось, и Риса улеглась в углу, дальнем от входа, и сразу же задремала.

  Весь день она отлёживалась после волнений и тревог. Проснулась, когда шум дня уже стихал, вечерело. Очень хотелось пить. Риса прошла по чердаку, ещё раз обследовала все углы, опять несколько раз чихнула от густой и горькой пыли. Ещё больше захотелось пить. Она осторожно направилась к выходу, но вдруг застыла с поднятой передней лапой: к чердаку кто-то приближался. В два прыжка оказалась она в дальнем углу, залегла за какую-то балку, прижав голову, почти распластавшись на полу. Скрипнула чердачная дверь - и Риса увидела их.

  Это были дети, детёныши людей. Риса их боялась меньше, чем больших людей, но тоже боялась. Их было двое. Они не прошли в глубь чердака. Стояли, возбуждённо говорили. И вдруг один из них уставился в сторону Рисы.

  - Ой! - сказал он шепотом.

  - Ты что? - спросил испуганно другой.

  - Там... глаза...

  И они оба без оглядки бросились бежать вниз по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и успокоились, когда оказались довольно далеко от дома. Вид у них был перепуганный, мальчики тяжело дышали и вопросительно смотрели друг на друга.

  И тут из-за дома вышел их сосед, уже большой парень, девятиклассник. Ребята бросились к нему:

  - Вовка, ты знаешь!..

  - В Витькином подъезде...

  - В моём...

  - Глаза на чердаке!

  - Как у кошки, только в сто раз больше! Вовка с усмешкой смотрел на них.

  - А больше вам ничего не почудилось? Может, ведьма? Или дракон с огненными зубами?

  - Да честное слово, Вов! Сами видели. Может, зверь какой, а? Ты ведь в зверях разбираешься.

  Это Вовке польстило. Да и интересно стало, что это они там увидели. Вовка зашёл домой за фонариком, и ребята поднялись на чердак.

  Риса чувствовала, что люди вернутся. Она поняла: её заметили. Очень хотелось скользнуть в эту чердачную дверь, бежать без оглядки отсюда. И пить очень хотелось. Но она не решалась пойти туда, куда только что ушли люди. Она встала, нервно прошлась по чердаку, впилась когтями в балку, растягивая длинное своё тело, с хрустом потянулась. Она не знала, как поступить.

  Когда на чердачной лестнице вновь раздались шаги, она уже лежала в углу, дальнем, но другом, не там, где её заметили.

  Перед самой дверью малышами снова овладел страх, и Вовка подумал, что, может быть, ребята и не врут, что-то и вправду здесь есть. Он шагнул первым. Луч фонарика осветил неровный пол, какие-то балки в углах чердака. И пыль, толстый слой пыли. Ничего страшного здесь не было. Отсюда же, от двери, осветили угол, где ребята видели глаза, - там тоже ничего. И вдруг под случайным лучом фонарика, совсем рядом с дверью, почти у самых ног, Вовка увидел звериный след. На пыльном полу отчетливо отпечаталась огромная кошачья лапа. Он подумал, что ему почудилось, пригляделся, лучше осветил. След был чёткий и очень большой. Сразу возникло неприятное чувство, что за тобой наблюдает кто-то сильный и коварный. По спине пробежал холодок.

  - Быстро за дверь, - шепнул он ребятам. Они тотчас юркнули за дверь. Вовка тоже сделал шаг назад и из-за двери, готовый сразу же её захлопнуть, стал тщательно осматривать, освещая лучом фонаря, весь чердак по частям. Кто же тут прячется? Что за зверь? Первую мысль - что крупный хищник сбежал из зоопарка - Вовка сразу отбросил: зоопарка в городе не было. Но след-то был. Настоящий, здоровенный!

  Риса лежала в дальнем углу за балкой, и верхние части её головы и туловища, серые, как чердачная пыль, почти сливались с общим фоном под светом фонарика. Но глаза сверкнули в его луче. И тогда Вовка различил голову и увидел длинные кисточки на ушах зверя. "Рысь!" - мелькнуло в мозгу. Но откуда она здесь? Когда её осветили, она подняла голову и зашипела. Вовка быстро прикрыл за собой дверь. Сразу стало опять темно. Но она слышала: люди не уходили. Стояли и разговаривали.

  Вовка закрыл дверь, закрутил её проволокой, поданной ребятами.

  - Ну, а теперь никому ни слова, пусть это будет наша тайна. А я сообщу кому надо.

  - Так кто же там?

  - Как кто? Рысь. Слышали про такого зверя?

  - Слышали... Она большая?..

  - Не очень. Но очень хищная.

  В другое время ребята засмеялись бы такому ответу, но сейчас им было не до смеха.

  Через час они вернулись. Приоткрыв дверь, Вовка поставил котелок с водой и кастрюльку с молоком. На бумагу положили куски варёного мяса (дома вытащили из супа) и ушли, опять закрутив дверь проволокой.

  Убедившись, что люди ушли, Риса осторожно подошла к двери, прислушалась. Затем понюхала воду, молоко, пищу. Вылакала воду. Съела мясо. Вылакала молоко. Её многому научила жизнь в собачьей будке! Если бы она не побывала в неволе, то, пожалуй, напала бы на человека, осветившего её фонарем, но Риса, немного привыкшая к близости людей, только зашипела на Вовку.

  Насытившись, рысь улеглась в дальний угол, на всякий случай не туда, где её обнаружили в последний раз. Опять спряталась за балку. Задремала, набираясь сил перед новым днём, перед новыми тревогами, которые, должно быть, принесут с собой люди. Но вскоре встала. Она чувствовала себя отдохнувшей.

  Более половины ночи рысь бродила по чердаку. Её угнетало замкнутое пространство. Неволя, в которой она снова оказалась, тяготила её.

  Риса снова и снова подходила к двери, пробовала её лапой. Толкала, ударяла. Пыталась поддеть и открыть внутрь. Всё напрасно. Тот, кто закрутил её проволокой снаружи, учёл, что рысь сильный зверь. Она всё же надеялась открыть дверь, снова подходила к ней, нюхала щель под дверью, пыталась просунуть туда лапу. Снова исследовала чердак в поисках другого выхода. Люк на крышу она нашла. Он оказался заколочен.

  Когда дверь была открыта, Риса не искала выхода, не изучала чердак с таким тщанием, она помнила, как вошла. Значит, там же можно было выйти.

  Теперь она принюхивалась к каждой щёлочке, к каждому уступу крыши и чердачного пола. И она обнаружила щель между досками в стене. Щель была едва заметной. Но рысь её нашла по слабому сквозняку. Расширяя щель, Риса упорно, без отдыха грызла край толстой доски, пока не пролезла лапа. Всю силу свою вложила она в единоборство с дощатой стеной: упёрлась задними лапами в пол, навалилась грудью на просунутую в щель лапу, напряглась. И доска поползла в сторону... В образовавшийся проём свободно проходила голова.

  Риса остановилась, прислушалась. Затем быстро и безшумно влезла в этот проём. Вторая половина чердака, где она оказалась, ничем не отличалась от первой. Здесь была такая же дверь на лестницу. Риса бросилась к ней, но и эта дверь оказалась прочно закрытой. Риса попробовала открыть - безуспешно. Рысь легла около двери, положив голову на лапы.

  Потом она перебралась в дальний угол и заснула уже здесь, в новом убежище.

  По шумам из города и по более близким, с лестницы, она знала, когда начался день у людей. Потом слышала, как в том её прежнем убежище открылась и закрылась скрипучая дверь. Уловила чутким своим ухом, как принесли еду и питьё. Эти звуки напомнили ей, что она голодна. Когда в середине дня дом немного притих, - никто не ходил по лестницам, - Риса влезла в проём, вылизала всё, что ей принесли. По запаху она узнала, что приходили те же люди. Не спеша вернулась в своё новое убежище.

  К вечеру снова пришли люди. Но это были совсем другие люди. Их было много, они громко разговаривали, светили фонарями. Риса поняла, что ищут её. Она лежала не шелохнувшись, дрожа от напряжения, от страха, что её обнаружат.

  Её искали два милиционера с оружием наготове, на всякий случай, и уполномоченный домового комитета, пенсионер-активист, который и вызвал всех этих людей, настоял, чтобы они пошли на поиски дикого зверя, угрожающего, как он утверждал, безопасности жильцов целого дома. Милиционеры не верили в то, что на чердаке прячется крупный зверь, да и не уверены были - им ли надо за этим зверем приезжать, даже если он здесь. Но пенсионер всё решил с их начальством, добился облавы. Один из мальчиков, видевших Рису, проговорился во дворе, это и кончилось обыском чердака. Но судьба опять была за Рису - её не обнаружили.

  Пенсионер торжественно размахивал найденными здесь миской и котелком, требуя продолжать поиск. Но остальные, осмотрев чердак, зверя не нашли. Щели в стене не увидели, потому что она была не такой заметной. Да и вообще, они ведь искали зверя, а не дырку в чердачных стенах. Сказали, что никого тут нет, а дальше уже не их дело. И ушли.

  Утром появился Вовка. Он не знал о том, что здесь произошло, принёс еду в бумаге и воду в бидончике. Посуды не нашёл. Удивился. Дверь так же была закручена проволокой. Но посуды не было. Постоял, подумал. Оставил еду на бумаге и воду в бидоне. И ушёл.

  Днём Вовка узнал от ребят во дворе, что вчера приезжала милиция ловить какого-то страшного зверя. Искали по чердакам. Не нашли. Почему по чердакам - никто не знал. Вовка расстроился и испугался. Раз посуды не было, значит, искали там. И если не нашли, значит, рысь убежала. Мало ли что она могла натворить... Вовка вспомнил, как она шипела на него, и обомлел. Со всех ног бросился в дом, к чердаку. Подходя к двери, волновался, сердце колотилось. Конечно, сбежала. Он быстро раскрутил проволоку, открыл дверь. Пища была съедена и вода из бидона отпита. У Вовки отлегло от сердца.

  Но тревога его ещё более обострилась. Во-первых: где она прячется? Нет ли у неё ещё выхода? Во-вторых: рысь не собака, зверь опасный. Так что Вовку за молчание по головке не погладят. В-третьих, приручить её вряд ли удастся, хотя такая надежда у него втайне была. В общем, надо было соображать.

  Ребята тогда правду сказали: Вовка в зверях разбирался, он почти два года ходил в кружок юннатов. Вот он и решил разыскать знакомого зоолога, который несколько раз бывал у них на занятиях кружка. Фамилию учёного он знал. Когда разыскал его по телефону, тот долго не мог понять, какой такой Вовка ему звонит.

  - Вы к нам в кружок приходили, кружок юннатов помните?

  - Да, ну и что? Что мне, к юннатам приходить нельзя?

  Вовка слышал в телефонной трубке явную иронию.

  - В общем, не в этом дело. Я по поводу рыси.

  - Какой рыси? У меня ни одной знакомой рыси нет.

  - Мы тут рысь нашли.

  - Как нашли? Рысь ведь не кошелёк!

  - Нашли на одном чердаке.

  - Как так? А ну поподробней. Слушаю.

  - Сначала малыши заметили. Потом я пришёл. Осветил фонарем - лежит в углу и глазами сверкает. И уши с кисточками. Здоровенная...

  - Она сейчас там?

  - Да. Наверное...

  - Как это наверное?

  - Она куда-то прячется. Но пищу съедает.

  - Сейчас я приеду. Ты где? Тебя зовут Вовка?

  Вовка объяснил, где находится. И остался ждать своего знакомого учёного. Машина подошла через полчаса. Это был закрытый "уазик". С зоологом приехали ещё трое. У них были какие-то приспособления в парусиновых чехлах.

  - Ты Вовка? - спрыгнув с машины, спросил Вовкин знакомый. Он был высокого роста, с густой чёрной бородой. Спокойный, говорил серьёзно, но казалось, что он всё время шутит.

  Они открыли дверь чердака и молча вошли туда. Вовку на чердак не пустили. Через минуту бородач торопливо вышел:

  - Быстро в соседний подъезд, Вовка! Дверь в чердачное помещение соседнего подъезда была открыта. Рыси нигде не было...

  Незадолго до прихода этих людей она спокойно дремала, лёжа за балкой. Как вдруг снаружи открыли дверь, и вошла женщина с ведром, от которого шёл едкий запах. Женщина поставила ведро с краской и вышла, оставив дверь открытой. Риса, замерев, внимательно смотрела ей вслед. Вот тогда-то и пришли те, кого привёл Вовка. Риса слышала, как её снова искали, ходили, осматривали чердак, освещали фонарями стены. Они не шумели, но их было много. И Риса вспомнила вчерашний шум и крики там же, за стеной, где её искали. Вспомнила и цепь, и удушливый ошейник, и выстрел... Быстро скользнув к двери, она безшумно и стремительно сбежала вниз по лестнице. Ей никто не встретился, хотя был день. По улице мимо подъезда прошёл человек. Риса прижалась к полу в тени подъезда, затем, когда он ушёл, бросилась по улице в другую сторону. Она не успела сделать и десяти прыжков, как раздался громкий и визгливый лай. Сначала одна, потом ещё несколько собак побежали за рысью. Они скандально лаяли, захлебывались визгом, изо всех сил преследуя её. Самая большая их этих собак была в два раза меньше Рисы и в десять раз слабей. Но они чувствовали своё городское право преследовать чужака - и лаяли так, словно всю жизнь ждали этой минуты.

  Риса бежала длинными мощными прыжками. Собаки, конечно, отстали, но их визг выдавал её путь, направление её бега. Стараясь оторваться от назойливых преследователей, Риса перемахнула через каменную стену, довольно высокую, в два прыжка перебежала небольшой дворик. Перепрыгнула ещё через два деревянных забора и, обнаружив тёмный проём между каменным домом и деревянной пристройкой, скользнула в этот проём и залегла в его сумрачной тишине.

  Собаки лаяли где-то далеко. Они потеряли след Рисы, потому что прыгать через высокие стены и заборы не умели. Сначала Риса лежала - готовая к прыжку, к дальнейшему бегству. Но постепенно она успокоилась, нервная дрожь в теле улеглась. Рысь, не шевелясь, смотрела на светлую узкую полосу выхода. Потом закрыла глаза, задремала, насторожённо держа острые уши с длинными кисточками на концах.

  Когда светлая весенняя ночь окутала город тишиной, Риса мягко вышла из укрытия, прислушалась. Не уловив ничего подозрительного, поискала выход со двора, нашла. Вышла на улицу, не на ту, по которой убегала днём, на другую. Быстро и осторожно пошла.

  Почти всю ночь бродила она по пустынному городу, два раза пряталась в подъезд и в подворотню от случайных прохожих. Улицы были пусты: ни людей, ни собак. Только перед самым восходом солнца Риса поняла, что идёт правильно. Через некоторое время она услышала шум леса. Прошла последний ряд домов и бросилась, к соснам, шумевшим у дороги.

  Деревья росли вдоль шоссе, которое уходило прочь из города. Потом придорожная лесополоса расширялась, переходя в широкий лесной простор. Города на севере имеют такую особенность, что лес, узкими клиньями примыкающий к дорогам, подходит вплотную к домам. Но это настоящий, дикий лес, который, отдаляясь от города, из узкой придорожной полосы превращается в глухие, тёмные и мрачные, подчас непроходимые чащобы, где густой можжевельник зеленеет на обомшелых склонах, меж стволов елей лежат огромные валуны, наполовину ушедшие в землю и покрытые серебряным лишайником, где из-под корней сосны упорно выгребает песчаный грунт сосредоточенный барсук, а по золотистому толстому суку неслышная куница крадётся к сказочному глухарю, важно восседающему на этой сосне...

  Лес, наконец-то настоящий лес!

  11. ГОСТЬ ИЗ ПРОШЛОГО

  Как только Риса вбежала на пушистые мхи придорожного сосняка, на неё пахнуло таким родным запахом, что закружилась голова. Она боялась остановиться, ей всё казалось, что эта страшная западня - город с его огромными каменными и деревянными глыбами-домами - может снова лишить её свободы, снова заставит плутать по своим голым, одинаковым и запутанным просекам, которым нет конца.

  Риса не останавливалась, шла и шла, углубляясь в лес. Только когда усталость навалилась на неё тяжкой ношей, словно тесным ошейником охватила горло, она выбрала удобное место в густом можжевельнике и улеглась на днёвку.

  В глубине леса ещё лежали оплывшие под солнцем, но достаточно глубокие пятна снега, а на возвышенных местах, на склонах холмов и у дороги было уже сухо. Пробивающаяся свежая трава расцвечивала светлыми ярко-зелёными всплесками зеленовато-тёмный, глянцевый и жёсткий брусничник, она раздражала острым молодым запахом жизни ноздри Рисы и успокаивала её шелестящим уютом родного леса.

  Весь день Риса крепко спала, не обращая внимания на крики сорок и свист рябчиков. Это был свой, родной, привычный лесной шум.

  Когда белая ночь озарила деревья голубовато-бледными лучами и серебряный ягельник засветился изнутри, Риса уже скользила неслышными шагами сквозь прозрачную дрёму майской ночи. Она мягко ступала, останавливаясь и превращаясь в слух, ожидание и поиск. Это была её первая охота после долгого перерыва. Её немного безпокоило, что она не в своём лесу: ведь законы леса не позволяют охотиться в чужих угодьях. Но у Рисы не было выхода. В крайнем случае она надеялась на свои силы.

  Иной зверь, даже и крупный, оказавшись на чужом участке леса, не только не охотится, но в страхе крадётся, прячется за каждый куст, чтобы его не заметили, пока он не доберётся до своих угодий, до своего леса.

  Риса не пряталась. Это было не в её характере. Осторожно, как и подобает на охоте, она высматривала добычу. Но её тревога была не напрасной.

  Огибая отлогий холм, она почувствовала неладное, уловила: навстречу движется опасность. Риса пересекла холм через вершину и зашла на противника сбоку. Но её уже ждали.

  Немолодая рысь, тоже самка, оскалив пасть, чуть присев на задние ноги, изготовилась для прыжка. В её немигающих глазах, во всей её позе сквозила предельная злоба. Она защищала свои права. Это была её местность, и Риса не могла этого не знать, потому что проходила через её "метки", оставленные во время ночных охотничьих обходов участка. Но когда Риса оказалась совсем рядом, безстрашная и могучая, то рысь не напала. Может быть, её остановили внушительные размеры Рисы, может быть, смелость её, не частая в таких случаях. Она зашипела на Рису, злобно зарычала и осталась стоять в угрожающей позе.

  Риса немного выждала. Столько, сколько требовалось, чтобы рысь поняла: её не боятся. Затем не спеша, мягким вкрадчивым шагом, прошла дальше, всё время, однако, искоса наблюдая за своей новой знакомой. Так, на всякий случай... Сразу же после неприятной встречи Риса поймала зазевавшуюся у корней сосны полёвку и в скором времени схватила вальдшнепа, который даже не успел взмахнуть крыльями. Рису всегда кормила её мгновенная реакция, стремительный бросок, а не сила. Сила её защищала от врагов. И, конечно, осторожность.

  Утолив голод, она продолжала идти спокойно, но достаточно быстро. Её тянуло в родные места, где она всегда охотилась, где воспитала своих рысят, где знала каждый овраг и склон, где любила пить из быстрого широкого ручья и помнила то болотистые, то крутые и скальные берега многих озёр своего леса, своих угодий. Но они находились не в том направлении, куда вышла Риса из города, хотя и не так далеко. В двух-трёх ночных переходах. И, едва попав в лес, рысь сразу сориентировалась, узнала своим тайным знанием, неизвестным человеку.

  Это одна из многих непростых загадок природы. Почему почтовый голубь, выпущенный из совершенно незнакомого места, доставленный в это место в закрытом садке, в машине или в вагоне, взлетев, тотчас определяет направление и в считанные часы долетает за сотни километров прямиком до своей голубятни?

  По каким приборам, переплыв безкрайние моря, сёмга находит свою единственную родную реку для нереста? По каким указателям кошка, отвезённая недобрыми хозяевами на другой конец огромного города, возвращается домой?

  Риса уверенно шла в свои родные места. Днём она отлёживалась, где её заставал восход, ночью продолжала путь. Шла к своему прошлому и будущему.

  На третью ночь она добралась до своих угодий. До восхода побродила по склонам и низинам, обошла заячьи тропы, побывала около человеческого жилья. Подойдя с подветренной стороны, издали поняла, что жильё не пустует. Пахло дымом, свежеструганным деревом, свежевырытой землёй и ещё разными запахами, которые всегда сопутствуют человеку в лесу.

  Несмотря на ночное время. Риса постояла на довольно почтительном расстоянии. Ближе не подошла. Слишком много неприятностей, волнений и страхов принесли ей люди. Издали, с холма, через просветы между деревьями смотрела она на жилище человека. Подняв морду, долго втягивала запахи, которые приносил ветер, пытаясь разделить их, отличить один от другого. Пахло ещё и собаками.

  Риса повернулась и пошла. Ещё немного побродив, она поднялась на скалу, к брошенному ею логову. Может быть, её привела сюда тоска по маленьким рысятам, которых у неё уже не было. Вместо них бродили теперь две, ставшие уже чужими, взрослые рыси. А может быть, ещё что-то... Каждое живое существо - человек или зверь - это целый мир чувств, желаний, впечатлений. Мир, который полностью познать, видимо, невозможно.

  Риса вошла в своё бывшее логово, обнюхала углы, прошлогоднюю сухую траву на полу. Легла на бок, вытянув лапы. Глубоко вздохнула. Вздох зверя очень похож на человеческий. Когда слышишь, как тяжело вздохнёт, например, собака, лось или рысь, кажется, что нелёгкие думы одолевают их. Но это, наверное, только кажется...

  Глубоко вздохнув, Риса задремала сладкой дремотой уставшего после долгих странствий бродяги, который наконец вернулся домой.

  Люди что-то строили. Они всегда, приходя по весне в этот домик, стучали, строгали, делали какие-то деревянные ящики, коробы, клетки, приспособления. Но на сей раз стучали целыми днями. И людей было больше. Видимо, расширяли жильё.

  Этот постоянный стук безпокоил Рису, тревожил её.

  Издали наблюдала она за работой людей, которые вставали с восходом, таким ранним в эту пору. Риса различила среди них своего старого знакомого, с бородой. Того самого, который дважды спас её. Среди новых людей внимание привлёк небольшой худенький человек. Это была девушка, почти подросток... Что-то знакомое видела Риса в её движениях, в походке. Животные, особенно дикие, внимательно подмечают и помнят мелочи: интонации голоса, звук шагов, походку, характерные жесты - то, что, как правило, остаётся с человеком на всю его жизнь.

  Когда Риса смотрела на эту девушку, издали слышала размытый расстоянием разговор, расплывчатые воспоминания шевелились в её зверином мозгу. Что-то далёкое и приятное смутно всплывало в памяти, но так смутным и оставалось. Чёткий зрительный образ не возникал. Риса наблюдала за людьми, за девушкой, слушала отдалённые звуки человеческого жилья, старалась различить запахи. Потом уходила подальше и ложилась на днёвку.

  12. ЛАЙКИ

  Вечером неожиданно пошёл снег, он быстро покрыл уже зеленевшую траву, кусты, отяжелил ветви деревьев. Риса отдыхала на вершине лесного бугра, в небольшой ямке, и её тоже укрыло снегом, как одеялом. Не часто, но снегопад в конце весны и даже летом случается в этих местах, и Риса не удивилась. Она дремала, а к ночи, когда не стало слышно шума леса и дышать стало тяжелее, она забезпокоилась.

  Зимой глубокий снег нарастает за несколько дней и ночей, спящий в снегу зверь и слышит хорошо, и дышит легко. Потому что постепенно, от тёплого его дыхания, в снегу появляются пористые отдушины. А если сугроб наметает сразу, то под ним можно и задохнуться. Риса выбралась наружу. Крупные хлопья продолжали плавно опускаться. То там, то тут на деревьях под тяжестью снега обламывались ветки. Идти на охоту было безсмысленно. По такому снегу ни один зверь не выйдет из своего убежища. И Риса снова улеглась, свернувшись кольцом и уткнувшись головой в пушистую шерсть своего живота.

  К полудню снег растаял. Толстые сугробы, наметённые за сутки на уже прогретую землю, быстро осели, потемнели и превратились в бурные мутные потоки, хлынувшие со всех склонов, бугров и холмов. Гул бегущей воды шумел по всему лесу. Оживший после зимних холодов зелёный лес снова дышал, шумел, звенел птичьими голосами. Рысь выбралась на высокий бугор, где росли старые сосны и землю сплошь покрывали сосновые иглы, быстро подсыхающие на солнце. Слегка парило. Было тепло, и Риса дремала под добрыми солнечными лучами.

  В конце следующей ночи, после охоты. Риса снова была около человеческого жилища. Наблюдала, как на рассвете люди выходили из домика, умывались, разговаривали. Когда они начали работать. Риса поняла: что-то изменилось в их делах. Стук, шум, перетаскивание деревьев (без коры и сучьев), срубленных и подсушенных, - всё это переместилось ближе к воде, на берег озера. Паводок, вызванный обильным снегопадом, поднял уровень воды в озере и смыл плотину, благодаря которой водоём и стал озером, а не мелкой лужей. На этом озере летом бывали утки и гуси, даже лебеди. По берегам жили норки. Ондатры хорошо освоились здесь. Их было немало, иногда Рисе удавалось поймать ондатру. А в воде обитали не только окуни, щуки и лещи, но и сиг, ряпушка, судак. Людям нужно было большое глубокое озеро, и они начали возводить новую плотину. Конечно, Риса не понимала того, что произошло. Но она чувствовала, что в работе людей наступила перемена. Теперь никто не уходил в лес. Только собаки - две крупные лайки - отлучались. Риса видела их следы сегодня на рассвете и, наблюдая за людьми с бугра, замечала, как собаки убегали от них и углублялись в чащобу. Она решила их подкараулить - не ради охоты. Ведь собаки служат людям, она это понимала. Но живёт давняя вражда между кошкой и собакой. И война между домашними кошкой и собакой - только одно из проявлений этой вражды. Дикие кошки, в том числе и самые крупные, тоже не жалуют собак. А Риса их всегда недолюбливала, ещё с времён детства, когда жила у лесника.

  Однако подкараулить лаек было непросто. И не потому, что они были чуткими. Риса могла их обмануть, зайти с подветренной стороны, затаиться в засаде. Трудность заключалась в том, что у собак не было постоянных троп. Каждый раз они убегали от дома в разных направлениях, и предугадать, куда они пойдут, было невозможно.

  И всё-таки она высмотрела, что собаки часто убегают, даже порознь, по человеческой тропе, проложенной вокруг озера. Через несколько дней после паводка, на рассвете, Риса залегла у этой тропы в сухих камышах. Был тёплый день. Лес наполнился гомоном птиц, но Риса не обращала на них внимания. Другие звуки интересовали её: собачий лай или шлёпанье собачьих ног по тропе.

  Солнце уже поднялось высоко, давно высохла роса, а собак всё не было. Но Риса знала: каждое утро они пробегают здесь, одна собака или обе, но пробегают. Побродив по округе, по опушкам и полянам, обязательно отправляются вокруг озера. И она ждала.

  Густая и пушистая шерсть Рисы, в летнюю пору на животе почти белая, на спине принимала сочный коричневато-серый окрас с едва заметным зелёным отливом. И пятна, чёткие и тёмные, завершали узор. В такой одежде Риса легко смешивалась с разнообразными красками леса, если не шевелилась, если лежала не шелохнувшись. А это она умела.

  Не заметив засады, крупный кобель бежал по тропе, но вдруг насторожился, зарычал. Риса поняла, что ближе он не подойдёт, что напасть надо немедленно, пока нет второго, пока этот не успел гавкнуть.

  Бывалый охотничий пёс не боялся рыси. Не раз она становилась трофеем его и хозяина. Но этот зверь, выскочивший из засады, был чуть ли не в два раза крупнее тех рысей, которых он встречал прежде. И он удивился. И испугался. Потому и рванулся в сторону, и позвал на помощь. Рысь схватила его, сжав своими широкими и цепкими лапами. Этот рывок в сторону и лай спасли псу жизнь.

  Тотчас из-за поворота выскочил второй кобель. Уже издали, заливаясь громким и злобным лаем, он звал на помощь людей. А первый пёс отчаянно бился со зверем. Он знал, что нельзя подставлять холку - это смерть. И всячески изворачивался; напрягая крепкие свои ноги, пытался добраться до горла рыси, не обращая внимания на боль в боках от её когтей. Однако рысь была сильнее. Неожиданным ударом лапы по голове она свалила собаку. Риса понимала, что сейчас здесь будут люди. И она не стала добивать побеждённую собаку, не стала вступать в бой со вторым псом. Быстрыми прыжками рванулась в глубь леса.

  Человеку с его логикой трудно понять дикого зверя. Почему Риса решилась напасть на собак, долго поджидала их, с завидным упорством наблюдала, караулила и вот неожиданно бросила охоту, отступила? Ведь она не боялась собак и понимала, что до прихода людей сумеет уж наверняка убить и унести одну, покалечив другую, чтобы не могла преследовать.

  И всё-таки Риса углубилась в лес. Она знала, что на лай охотничьих собак быстро приходит человек с ружьём в руках. Чёрный глаз ружья она помнила хорошо. Подоспевший пёс бросился было за рысью, надрываясь от лая, но быстро отстал и, опасливо косясь вслед ушедшему зверю, вернулся на тропу к раненому кобелю.

  А тот, оглушённый ударом по голове, с окровавленными боками, попытался встать, упал, потом с трудом поднялся. И принялся зализывать раны.

  А люди бежали, заряжая на ходу ружья, - учёный-зоолог с чёрной бородой, давний знакомый Рисы, с ним ещё один человек, рабочий экспедиции. По первому лаю, который оборвался - как будто псу заткнули глотку, - все поняли, что случилась беда. Лай слышали все - напрямую, через край озера, было совсем близко. Злобный лай второго кобеля подтвердил, что нужна срочная помощь. И они спешили. Правда, по озеру не побежишь напрямик, пришлось огибать заливчик по тропе. Потому они и опоздали. Впрочем, всё произошло так быстро, что успеть они никак не могли.

  Осмотрели раненого пса, скулившего не столько от боли, сколько от обиды и досады: вот, дескать, хотел поохотиться, в лес пошёл, чтобы вам, людям, удружить... А что получилось?.. Всё это читалось в его выразительных собачьих глазах. Ковыляя, побрёл раненый пёс к дому. Второй тщательно обнюхал следы рыси и, поглядывая на людей, - мол, разберутся, - тоже двинулся за первым.

  - Это опять она... - задумчиво сказал бородатый.

  - Кто?

  - Рысь одна тут. Да ты не знаешь... И зачем она на собак напала?

  - Может, сами её выследили?

  - Да нет. Вот, видишь, здесь она лежала в засаде, как раз у тропы. А тропа наша. Значит, именно их ждала. Не нас же!

  - А может, нас?

  - Да ты что? - зоолог рассмеялся. - И давно в засаде была, с самого раннего утра, - добавил он, - вон как примята осока, да и лапы в песок глубоко вдавились.

  - А почему ты решил, что это и есть твоя знакомая рысь? Может, другая?

  - Она. Очень след крупный. Большая она. Такие редко встречаются.

  - Давай капкан поставим. Я её поймаю. А?

  - Не надо.

  - Или ловушку?

  - Я же сказал: ни в коем случае. И не вздумай тут без меня! Понял?

  - Понял. Но не нравятся мне эти засады...

  Бородач достал записную книжку, что-то записал. Потом вынул рулетку, измерил рысий след на влажном грунте около тропы. Снова сделал запись в книжке.

  Негромко разговаривая, они ушли к своему лагерю, откуда не переставая раздавался стук топора, который отдалённым эхом доносился и до Рисы, лежавшей в пушистом мху тёмного и сырого старого ельника...

  Немало прошло рассветов и закатов, прежде чем люди восстановили плотину. Но они её восстановили. Озеро поднялось до прежнего уровня, смочило корни уже подсохшего камыша. Полноводная речка, впадавшая в озеро, не давала ему быстро обмелеть и сразу, едва сделали плотину, наполнила его до краёв.

  Стучать люди продолжали, но теперь уже около жилья.

  Риса часто слышала стук топора и, подходя, улавливала запах свежесрубленных деревьев.

  Лето было в полном разгаре, пища - то полёвка, то птица или ондатра - добывалась легко. Иногда Риса лакомилась птичьими яйцами, разоряла гнёзда. Чаще всего это были гнёзда дрозда-рябинника, которые она после тщательных поисков находила на кустах или в траве, и травяные утиные гнёзда, запрятанные в приозёрных кочках.

  13. ВЫХОД ИЗ ОГНЯ

  Был пасмурный, сухой и тихий день. Риса отдыхала в густой берёзовой поросли. Она лежала на боку, вытянув ноги и откинув голову, белая шерсть на её груди и шее шевелилась под слабым ветерком.

  Неподалёку внезапно грянул выстрел. Риса тотчас подобралась, выждала, огляделась. Быстро, крадучись, двинулась к месту выстрела. Перебежала овражек, обогнула склон бугра, вышла к поляне и затаилась за деревом.

  Сильно пахло порохом. На тропе у края поляны стоял человек. В руках у него была куропатка. Он расправил крыло птицы, растянул, разглядывая перья. Повертел в руках. Нашёл место попадания, издал довольно глухой хмыкающий звук и стал заталкивать птицу в сумку, висевшую у него на плече. Едва увидев его, Риса вздрогнула. Её волнение, возникшее после выстрела, её безпокойство перешло в тревогу. Этот силуэт, эта манера стоять чуть наклонившись вперёд и отставив в сторону ногу, это ружьё за плечом, откинутое назад!.. Риса узнала его, ещё не учуяв запаха. Нервная дрожь словно напружинила её мышцы. За короткие мгновения в её памяти возникли былые картины: Большой Уг и окровавленные следы на снегу, ствол ружья, направленный в глаза Рисе, двор с самодовольным петухом и миска с вонючей водой. И над всеми этими картинами мрачно нависла фигура одного человека. Безпощадного её врага, который - всему причина. И вот он стоит здесь, рядом...

  Он не заметил нападающего зверя. Риса почти безшумно преодолела расстояние, разделявшее их. Четыре стремительных прыжка - и она ударила его в спину грудью и лапами, свалила, однако не сумела сразу вцепиться в шею.

  А человека обуял панический ужас неминуемой гибели. Жестокие люди часто трусливы. И он закричал. Вот и пришла расплата за его грехи перед лесом! Если не от человеческого закона, то от самого леса...

  Минуту назад он озирался: не слышал ли кто выстрела, не видел ли кто, а теперь кричал душераздирающе:

  - Спаси-и-и-т-е-е!..

  У него был охотничий нож, он мог бы бороться. Если рысь сразу не схватила зубами за шею сзади, то хладнокровный охотник, вооружённый ножом, вполне может с ней справиться. Но этот, катаясь по земле, закрывая руками горло и голову, только кричал. Неестественно и одиноко металось по лесу эхо его воплей. Риса рвала когтями одежду своего врага на груди, на спине. Вата телогрейки повисала у рыси на лапах и ещё больше бесила её. Она рычала и шипела, пытаясь добраться наконец до тела ненавистного ей человека. Но тут произошло нечто более неожиданное, чем внезапный выстрел, который вывел Рису сюда, к её врагу.

  - Риса!

  Это прозвучало сильнее выстрела - настолько ошеломляющим был для неё окрик. И не столько сам окрик, сколько голос человека: издали знакомый, добрый голос. И тотчас в её памяти появилось весёлое, смеющееся лицо девочки, когда-то давшей ей имя - Риса. Девочки, которая жила в том лесном доме, сгоревшем давно, ещё там, в её, Рисином, детстве.

  Хотя прошло уже четыре зимы и четыре лета, девушка сразу узнала зверя по чёткой пятнистой окраске, по характерному белому оттенку шерсти снизу на шее.

  В жизни бывают очень сложные ситуации, почти невероятные встречи. Хотя в данном случае неожиданная встреча объясняется легко: все события происходили в одной местности, около небольшого северного города. А злосчастный браконьер охотился в одних и тех же местах. Да и девушка оказалась в экспедиции не случайно, она хотела стать зоологом - вполне понятное увлечение человека, выросшего в лесу, в семье лесника.

  В этот день девушка вместе с учёным (помните, тот, бородатый?) обходила участок леса. Они медленно шли, учёный рассказывал ей о своих наблюдениях на этом участке, как вдруг неподалёку ударил ружейный выстрел, а потом раздались крики. Через несколько секунд они уже были там, где рысь и человек катались по влажной траве берёзовой рощи.

  Едва рысь услышала своё имя и голос, который она узнала, её словно бичом ударило по ушам. Бросив человека, продолжавшего кричать, она шарахнулась в сторону, но в нерешительности остановилась, глядя на людей. Рядом с девушкой стоял человек с бородой, Риса его тоже узнала. Оружия у них не было.

  - Риса! - позвала девушка ещё раз, очень спокойно и ласково. - Риса...

  Рысь стояла в растерянности. Она не могла подойти к людям или подпустить их к себе, но и уходить не решалась. Тот, кто лежал на земле, перестал кричать. Рысь видела, как он сел, как продолжал смотреть на неё круглыми от страха глазами.

  Потом она ушла с опушки. Девушка ещё раз позвала её. Рысь остановилась, оглядываясь, и несколько секунд стояла. Затем снова пошла и ещё оборачивалась, с каким-то сожалением поглядывая на людей.

  Солнце стояло уже высоко, когда Риса насторожилась, услышав близкое потрескивание сучьев, шуршание травы и кустов. И главное - урчание. Она приподняла голову, осторожно выглянула из кустарника. Ещё не увидев, по запаху почувствовала - медведи.

  Мать-медведица сидела под сосной и, покачивая головой вверх-вниз, наблюдала за игрой детёнышей. А её малыши - каждый поменьше Рисы - клубками катались по земле и урчали друг на друга. Всё это вдруг напомнило Рисе, как она вот так же следила за игрой своих рысят, так же всё время была настороже. Риса понимала: если сейчас выдать себя - придётся испытать всё унижение позорного бегства. Медведица, защищая детей, бросится на любого.

  Один медвежонок влез на дерево и сидел на суку. Он всё время показывал свой тёмно-серый с фиолетовым оттенком язык, глядя на брата и свесив в его сторону переднюю лапу, как бы приглашая: ну давай, чего же ты? А тот забавно подпрыгивал, пытаясь ухватиться за сук берёзы. Но сук был высоко, а медвежонок то ли не догадывался, что можно влезть до сука по стволу, то ли ему нравилось подпрыгивать.

  Медведица, высокая, бурая, встала и прошлась по поляне. Густой длинный мех её шубы переливался на крутой холке, под ним угадывались бугры плотных мускулов. Лапы медведицы глубоко вдавливались в сочную траву поляны, оставляя вмятины от пяток на влажной почве. Она принюхивалась. Крупный чёрный нос её, влажный и блестящий, всё время шевелился. Но лежавшую неподалёку рысь не обнаружила - та находилась с подветренной стороны.

  Медвежонок с дерева пополз вниз, обхватив ствол всеми четырьмя лапами, как любимую игрушку. Спускаясь, он сел на сук, попавшийся на пути, потом повис на нём, свесив голову вниз, и опять показал брату язык. Сухой сук вдруг треснул и обломился. Шлёпнувшись на землю, медвежонок взвизгнул - от боли и страха. Высота была не опасной, но падение не понравилось. Мать тотчас бросилась к нему.

  Риса знала: этот огромный и спокойный сейчас зверь может стать свирепым и стремительным. Она безшумно скользнула в чащу шумящего под ветром березняка.

  После долгой неудачной охоты - за ночь поймала одну маленькую полёвку - Риса отдыхала на склоне крутого скалистого холма.

  Она зашла далеко, на самый край своего участка, где бывала не часто. Устроилась довольно высоко и удобно между двумя валунами на пушистой обомшелой кочке. Камни закрывали её убежище сверху и сзади, щель, в которой она лежала, была темна и похожа на пещеру. Высунув голову, можно было смотреть вниз и видеть всё, что происходит у подножья холма в лесу.

  ...Запах дыма она почувствовала сразу. Он её испугал. С ним были связаны самые страшные воспоминания. Риса пугалась даже костра. Но у него дым всегда бывал прерывистым, то появлялся, то исчезал. А этот запах был постоянным, он медленно усиливался, нарастал. Риса не знала лесных пожаров, но сразу поняла, что это не костёр - кучка мёртвых кусков дерева, подожжённых людьми, а что-то совсем другое, опасное.

  Неосознанное чувство тревоги погнало Рису с холма. Она бросилась в лес, наткнулась на густой едкий дым, выскочила обратно на холм, где дыма почти не было, спустилась на другую сторону вершины. Дым уже заползал и сюда, обнимая лёгким туманом ветви берёз, смолистые лапы елей. Рысь бросилась наугад через лес, подальше, как ей казалось, от приближающегося огня. Но ветер гнал пламя лесного пожара. И оно разливалось всё шире. Прогретый летним солнцем, хорошо просохший лес быстро вспыхивал, расплавленная смола с обожжённых стволов сосен и елей разлеталась огненными брызгами, словно деревья, умирая, в отместку пытались зажечь само небо.

  Риса видела, как, ломая ветви и кустарники, пронеслись ей наперерез лоси. Они бежали, вскинув морды, длинными прыжками перемахивая через кочки, ямы, кряжистый валежник, - лось-бык, лосиха и худой стройный лосёнок, - хрипя, пронеслись, не заметив бегущей Рисы. Затем появился медведь. Он бежал быстро и почему-то ревел, возможно, огонь уже опалил его. Рису он увидел, но не обратил на неё внимания, исчез в дымной мгле.

  Рысь двигалась быстрыми перебежками. На мгновение замирала, выбирая направление, выискивая, где не такой густой дым. Но вскоре она почувствовала жар, который надвигался на неё сзади, догонял. Был слышен треск пылающей хвои, гул пламени и ветра, всё это давило на уши, и Риса понеслась как обезумевшая, уже не выбирая направления.

  Раз она оступилась, упала, кувыркнулась, зацепившись лапой за куст, тотчас вскочила на ноги, не задерживаясь ни на миг, помчалась дальше. Она спасала жизнь.

  Жар сзади ослабел, отстал, но Риса бежала с прежним напряжением. Страх, огромный, неудержимый, гнал её. Гнал, хватая за хвост, за спину, и задние ноги вязкими, душными, дымными щупальцами.

  С ходу Риса влетела в озеро, и вода, холодная и обычно неприятная для неё, показалась спасительной.

  Она переплыла узкий залив большого озера, выбралась на крутой берег. Здесь жара не чувствовалась совсем, но дым стелился так же, как и на другом берегу. И она снова бросилась бежать, весь свой вековечный звериный страх перед огнём вкладывая в длинные и быстрые прыжки.

  14. ПОГОНЯ

  Ветер налетал порывами. Он подхватывал пепел сгоревших деревьев, уносил его, швырял на живой лес. И едва этот пепел касался зелёных игл сосен и елей, как вздрагивали деревья.

  Здесь, на безмолвном и безжизненном просторе, где чёрными тенями ещё стоят обгоревшие стволы, снова возникнет жизнь. Сквозь удобренную золой почву пробьётся невзрачный, но упорный вереск. Прямой стебелёк его проткнёт спёкшийся поверхностный слой земли и резво потянется к солнцу. И зашевелятся под землёй его корни, и к ним неслышными путями хлынет подземная влага. Вокруг оживёт, задышит почва и закипит, запульсирует жизнь. А на песчаных склонах, рядом с зелёными островками вереска, вскинутся к солнцу лиловые вспышки иван-чая. Но всё это произойдёт не сразу, только следующим летом проклюнутся первые живые, яркие и упорные ростки...

  А сейчас, хотя дни летели и уже приближалась осень, пожарище оставалось чёрным и безмолвствующим. Прошли дожди. Зола, покрывшая омертвелое пространство, постепенно смешалась с землёй.

  Риса обходила стороной выгоревшие места и, чтобы не уходить со своей территории, волей-неволей охотилась не очень далеко от людского жилья, где поселился её знакомый бородатый человек и где вместе с ним жили другие люди и те самые две собаки, с которыми Риса познакомилась достаточно близко.

  Ей ещё раз довелось вплотную столкнуться с ними, когда они однажды обнаружили её на днёвке. Собаки сопровождали кого-то из людей и, углубившись в сосняк довольно далеко от тропы, наткнулись на рысью лёжку. Они бросились на зверя со злобным лаем. Но Риса уже готова была их встретить: она выпрямила крепкое тело, устойчиво напружинившись на широких лапах. Собаки неожиданно остановились, словно встретили невидимую стену. В глазах рыси уже светился тот пронзительный огонь, который загорается на миг перед безжалостной атакой. Псы узнали рысь. Их испугало, что эта крупная кошка не обороняется, а готовится напасть, словно не они, собаки, её выследили, а она сама их подкараулила.

  Оба пса, приседая и поджав хвосты, пятились, скалясь и продолжая лаять. Шерсть на их холках вздыбилась, пожалуй, от страха, а не от охотничьей свирепости. В звонком лае звучал тревожный зов, обращённый к человеку, которому они служили: "Скорей сюда, здесь враг!.." Риса понимала и интонации собачьих голосов, и всё их поведение, и то, что они поняли - насколько она сильней. Но рысь не напала - люди были слишком близко.

  С тех пор Риса не встречала этих собак, только иногда попадались ей их следы. Она проходила, не задерживаясь, тревожно поводя усами, и с неприязнью морщила нос, чуть оскаливая длинные, слепяще белые, острые верхние клыки.

  После того случая в лесу, когда она напала на браконьера, Риса сторонилась людей. В её памяти теперь смешались тревожные, пугающие воспоминания и приятно волнующие, тоже связанные с человеком.

  Ей вспоминалась дочь лесника, правда, смутно, но вспоминалась. Добрая, ласковая, играющая с маленькой Рисой. И возникал в памяти облик девушки - такой чужой, незнакомой и - знакомой... И звучал её голос - ласковый голос из прошлого.

  Этот голос звал её.

  То вдруг по сне ей слышался выстрел, потом она задыхалась от запаха железа, человека, собак... И, начиная рычать ещё во сне, просыпалась в испуге.

  Как-то быстро прошло это одинокое её лето. Лето без рысят. Она приходила к своему ручью, пила, просто лежала у воды, вслушиваясь в её журчание. Ручей был по-прежнему быстрым и чистым, но по нему уже скользили опавшие листья. Алые, жёлтые, оранжевые. Они проплывали мимо рыси, яркие, нарядные, как летние дни, которые давно уже уплыли вниз по ручью, унося с собой тепло, изобилие, бурную жизнь земли.

  Да и сама Риса стала спокойнее, чуть мягче, медлительнее от этой осенней прохлады. И только глаза оставались быстрыми и пронизывающими.

  Лес готовился к зиме. Осины и берёзы сбрасывали листву - всё равно она помёрзнет, тонкая и не защищённая от ветра и мороза, - плотнее сжимали свою кору, укрепившуюся за лето. Им предстояло встречать стоя хлёсткую, жгучую северную вьюгу, трескучие морозы, свирепые ветры февраля и марта.

  Ручей сначала подёрнулся тонкой корочкой у берега, затем неожиданно, за одну ночь, затянулся ровным прозрачным льдом, сквозь который кое-где пока ещё виднелось дно. Вмёрзли в лёд камышинки у берегов. Жёлтые и звонкие, они трепетали на ветру, словно не желая покоряться всеобщему запустению и неподвижности.

  Камыш шелестел, позванивал, напрягал свои сухие певучие стебли. Этот звон завораживал Рису и радовал. У каждого зверя есть влечение к музыке природы. К этой естественной и разнообразной музыке, которую мы, люди, часто вовсе не замечаем.

  И если бы случайный охотник обнаружил на подмёрзшем берегу оттаявшую и вдавленную почву, где, судя по глубине вмятин, долго лежала рысь, он был бы удивлён и вряд ли смог бы объяснить, что она делала здесь, у самой воды, зачем так долго пробыла вдали от звериных троп, в такой позе, лёжа на животе, положив большую голову на передние лапы...

  Холода в этом году пришли рано. Осень была необычно ветреной и стылой. Снега намело не так уж много, но он успел смёрзнуться и поскрипывал даже под мягкими лапами Рисы.

  Ручей давно замело, и вся округа притихла, оцепенела, словно в ожидании беды. И лес, и опушки, и замёрзшие озёра побелели, по склонам лесных холмов посвистывала позёмка, скручивая свои длинные белые свивальники, проползала между стволами сосен и осин. Но деревья стояли прямые и высокие, словно не замечали ни позёмки, ни ранних холодов. Они давно приготовились к зиме, внутренне укрепились и задумчиво покачивались под ветром, теперь уже в ожидании будущего тепла.

  Вместе с холодами пришли волки. И хотя Риса ещё не видела их и даже не слышала волчьего воя, какое-то шестое чувство подсказывало ей, что они здесь, во главе со своим старым вожаком. Волки молчали. Но вой вьюги, так похожий на суровую и печальную волчью песню, каждый раз напоминал о них Рисе.

  В эту ночь Риса вышла на охоту, когда немного ослабел снегопад. Ветер продолжал метаться по лесу, но вьюги не было. Порывы ветра хватали поредевшие хлопья снега и зло швыряли их о стволы сосен. Прояснилось, снег уже не залеплял глаза. Риса шла по склону лесного холма, пытаясь услышать сквозь гул ветра шорох или скрип шагов своей будущей жертвы. Но ничего, кроме шума деревьев, поскрипывания их стволов, не ловило её чуткое ухо.

  Риса обогнула холм и вышла к озеру, тому самому, около которого жили люди. В предрассветной сумеречной мгле хорошо просматривался домик на противоположном берегу, за небольшим заливом. На озере снега было мало, только позёмка, свиваясь кольцами, облизывала лёд длинными своими языками.

  И вдруг Риса остро почувствовала опасность. Резко обернулась, прыгнув в сторону. Волки стояли здесь же, на берегу, совсем близко. Они расположились полукольцом - все семеро, во главе с Воем. Теперь в его стае было семь волков. В прошлый раз на глазах Рисы погиб один из этой семьи. Но прошёл уже целый год, а это немалый срок...

  Теперь они её тоже выследили. Не случайно же они оказались здесь, со стороны леса, едва только рысь вышла к озеру.

  Нет, не случайно...

  Риса стояла у самого льда на краю отлогого берега, среди мелкого кустарника. Лес был отрезан от неё стаей врагов. Её не испугали жадные их глаза, но она знала, что снова решается её судьба. Волки остановились лишь на мгновение. Быстрым шагом, почти бегом, спускалась волчья семья к озеру. Но Риса уже бежала туда, куда лесные звери не ходили, - к жилищу людей.

  Отставая от рыси на пять-шесть прыжков, неслась стая.

  Вой, высокий и широкогрудый, бежал впереди. В каждом броске разжимаясь, как пружина, и распластываясь в полёте над сугробом, он мчался, распустив длинный хвост по ветру. Серая со светло-рыжим отливом шкура, топорщась на загривке, стремительно перекатывалась по его мускулам. Крупная морда Воя, холодные и острые глаза выражали сосредоточенность, предельную устремлённость к цели. Шерстинки трепетали под напором встречного ветра, и от этого шерсть на спине и загривке шевелилась. Словно каждый волос зверя был живой и помогал волку настигнуть и победить.

  Длинными быстрыми прыжками Риса пересекала залив. Хотя лапы скользили по льду, едва покрытому тонким слоем снега, всё-таки Рисе было легче бежать, чем волкам. Её широкие лапы позволяли сильно отталкиваться, и прыжки получались мощными и длинными.

  Волки не отставали. Злость и упорство позволяли им буквально вплотную гнаться за ней. Они знали, что к жилью человека она не пойдёт, повернёт к лесу, и тут они её перехватят...

  Но волки ошиблись.

  Риса чувствовала, как её настигают. Она слышала шумное дыхание волков, удары их ног о замёрзший берег, на который они уже выскочили за ней. И в утреннем сумраке она хорошо видела дым, уходящий в небо из человеческого жилья. Только там, у человека, было её спасение. И она поняла это.

  Риса бросилась напрямик к дому. Распахнув лапами приотворённую дверь в сени, она в два прыжка взбежала по лестнице, ведущей в жилые комнаты. Бревенчатые дома на севере строят так, что нижние пол-этажа занимает сарай, выше - жилое помещение, куда ведёт широкая лестница из сеней.

  Волки преследовали Рису до самого крыльца, но в дом не вошли. Последние броски их были особенно стремительными, уж очень старались они схватить рысь. Но не успели. Рысь пулей влетела в дом. И старый Вой замер у самых дверей. Никакой азарт погони не мог обмануть его. Слишком опытен, умён и осторожен был старый вожак. Он-то знал, что люди - это верная смерть. Дальше него не ступил никто из его стаи...

  Когда Риса оказалась у входа в самую глубь человеческого жилья, в глаза ей ударила узкая полоса света, пробившаяся через щель в двери, за которой были люди. Стремительно распахнув эту дверь, рысь вбежала в комнату.

  Человека она ожидала увидеть, но всё-таки шарахнулась от него в угол, дальний от двери. Прижалась к стене и затаилась. Человек был один. Собак уже отвезли в город, а он задержался.

  Это был тот самый, бородатый.

  На столе жёлтым глазом горела керосиновая лампа. Топилась печь, и блики огня из раскрытой топки метались по стенам.

  Человек сразу понял, что произошло. Он слышал, как вечером выли волки, днём видел их следы. Значит, именно волки заставили рысь нанести ему этот удивительный визит.

  Человек не стал выходить из дома, чтобы разогнать стаю. Тогда ему пришлось бы взять ружьё, а это могло испугать гостью. И он остался сидеть у стола, задумчиво глядя на крупного красивого зверя.

  Он знал, что волки никогда не войдут в его дом, разглядывал Рису и улыбался. Рысь лежала в углу, чуть подобравшись. Ещё насторожённая, она уже успокаивалась. Она слышала, как волки уходили. Их вой раздавался в отдалении. Они выли от досады, от обиды на свою волчью долю.

  Риса видела, что человек спокоен, он не бросился на неё, не схватил ружьё, он сидел и улыбался.

  Звери понимают улыбку. Они чувствуют её ободряющее тепло. По телу Рисы разливалась приятная волна покоя. Нервная дрожь прошла. Рысь жмурилась, глядя то на огонь в печи, то на человека. Тёплое дерево пола согревало ей лапы, живот, грудь. Удары сердца становились всё ровнее.

  Когда раздался голос человека, чёрные кисточки на ушах Рисы тревожно дрогнули, но голос был спокойным и добрым, и кисточки на её ушах снова замерли.

  - Ну располагайся, раз пришла, - сказал человек.

  Будто поняв его, рысь мягко положила голову на передние лапы. И вздохнула. Этот глубокий вздох показался человеку печальным. Словно зверь хотел сказать ему, человеку, что нелегка одинокая жизнь в лесу, что холод и голод постоянно рядом. Да ещё волки. И что было бы совсем плохо, если бы одинокие в этом мире не могли хоть изредка прийти друг к другу за помощью.